# Всё о Нире Вульфе том 2

Рекс Стаут

МАСКАРАД ДЛЯ УБИЙСТВА

Глава первая

В тот день мне больше всего хотелось выйти прогуляться на свежем воздухе. Но я сделал над собой усилие и всего лишь отправился в кабинет, прикрыл за собой дверь, ведущую в холл, подошел к своему столу, не спеша уселся, закинул ноги повыше, поудобнее устроился в кресле и прикрыл глаза. И стал дышать глубоко и размеренно.

Я совершил сразу две ошибки. Когда Билл Мак-Нэб, садовод и редактор «Газетт», предложил Ниро Вульфу как-нибудь вечером позвать к себе в гости членов Манхэттенского клуба цветоводов, чтобы они имели возможность полюбоваться его орхидеями, мне нужно было твердо держать оборону. Да и потом, когда уже был назначен день и час, когда были разосланы приглашения и Вульф постановил, что Фриц и Сол должны встречать прибывающих у парадной двери, тогда как я останусь в оранжерее вместе с ним и Теодором, развлекая гостей, – тогда мне тоже следовало решительно воспротивиться такому раскладу, имей я хоть каплю мозгов. Но я проявил легкомыслие и в результате был вынужден провести наверху целых полтора часа, усиленно изображая гостеприимного хозяина и улыбаясь всем направо и налево. «Что вы, сэр, это не брассо, а лейлия». «Нет, мадам, мне очень жаль, но боюсь, что вам не удастся вырастить такую мильтонию у себя в гостиной». «Ничего страшного, мадам… вы случайно зацепили эту орхидею рукавом… на следующий год она зацветет опять».

Все было бы не настолько плохо, окажись среди посетителей хоть кто-нибудь, на ком мог отдохнуть глаз. Широко известно, что в Манхэттенский клуб цветоводов попасть не так-то просто, но критерии отбора там, очевидно, принципиально отличались от моих собственных. Мужчины у них, правда, были как мужчины, не хуже и не лучше, чем везде, но женщины! Им чертовски повезло, что они избрали объектом своей привязанности цветы, потому что цветы не обязаны отвечать взаимностью. Эх, до чего же мне хотелось заметить наконец в оранжерее хоть одну женщину, которая хоть чуточку подняла бы мне настроение.

Строго говоря, одна такая там все же была. Я мельком увидел ее в другом конце многолюдного прохода, следуя из холодного помещения оранжереи в прохладное. С расстояния в десять шагов незнакомка выглядела довольно многообещающе, и когда мне удалось подойти к ней достаточно близко – на случай, если бы у нее вдруг возникли вопросы, – у меня пропали всякие сомнения: первый же взгляд искоса, который она на меня бросила, ясно свидетельствовал, что она видела разницу между цветком и мужчиной. Однако она лишь улыбнулась, покачала головой и двинулась дальше со своими компаньонами – пожилой женщиной и двумя джентльменами. Потом я предпринял новую попытку и снова получил отлуп, а еще позднее, намного позднее, чувствуя, что проклятая улыбочка может намертво примерзнуть к лицу, если только я не устрою перерыв, я ушел в самоволку, просочившись сквозь толпу к дальнему концу оранжереи и незаметно выскользнув вон.

Я спустился на три лестничных пролета, и мне навстречу постоянно попадались все новые и новые гости, хотя уже пробило четыре часа. На моей памяти, на которую мне жаловаться не приходится, старый особняк Ниро Вульфа на Западной Тридцать пятой улице еще не видал подобных толп. Спустившись на этаж, я заскочил в свою спальню за пачкой сигарет, а на следующей площадке сделал еще один крюк – проверить, надежно ли заперта дверь спальни моего босса. В холле внизу я задержался на минутку понаблюдать за тем, как Фриц Бреннер справляется с потоками входящих и выходящих посетителей, и успел заметить, как из гостиной, выполнявшей функцию гардероба, появился Сол Пензер с чьей-то шляпой и пальто в руках. Затем, как уже было сказано, я вошел в кабинет, закрыл за собой дверь, направился прямо к своему столу, уселся, задрал ноги, откинулся в кресле и несколько раз глубоко вздохнул.

Я провел там минут восемь или десять, понемногу успокаиваясь и избавляясь от накопившейся горечи, когда дверь открылась и в кабинет вошла та самая незнакомка. Без сопровождающих. К тому моменту, как она притворила за собой дверь и развернулась ко мне, я уже стоял на ногах и дружелюбно улыбался гостье:

– Я тут как раз сидел, размышляя о…

Выражение ее лица не дало мне закончить мысль. Нет, ничего сверхъестественного я не увидел, но ее явно что-то выбило из колеи. Она направилась ко мне, опустилась на один из наших желтых стульев и спросила:

– Найдется что-нибудь выпить?

– Виски? – предложил я. И уточнил: – Какую марку вы предпочитаете?

Вместо ответа она лишь рукой махнула. Я отошел к буфету и налил щедрую порцию бурбона. Рука женщины, когда та брала стакан, заметно дрожала, но она не пролила ни капли и осушила емкость всего двумя глотками, словно пила молоко, – это показалось мне не особенно женственным. Содрогнувшись всем телом, незнакомка прикрыла глаза. Минуту спустя она распахнула их вновь и призналась:

– Именно это и было мне нужно!

– Еще?

Она отказалась. А затем, чуть наклонив голову, смерила меня твердым взглядом. Глаза у нее были карие с искорками, влажные от виски.

– Вы и есть Арчи Гудвин, – констатировала гостья.

Я кивнул.

– А вы, наверное, царица Египта?

– Я говорящая обезьянка, – объявила она. – Хотя не знаю, каким образом мне удалось научиться говорить. – Она поискала глазами, куда бы поставить пустой стакан, и я любезно забрал его.

– Поглядите только, как трясутся у меня руки, – пожаловалась незнакомка. – Нервы просто ни к черту.

Я взял ее ладонь в свои, мягко, по-дружески сжал и заметил:

– Действительно, вы немного расстроены. Сомневаюсь, что ваши руки всегда такие холодные и влажные. Когда я увидел вас наверху…

Она вырвала руку и выпалила:

– Я хочу увидеться с Ниро Вульфом. Мне нужно встретиться с ним сейчас же, пока я не успела передумать. – Она расстреливала меня в упор своими влажными карими глазами. – Боже мой, я угодила в такую ловушку! Бедная обезьянка напугана до смерти! Я решилась на этот разговор, потому что надеюсь уговорить Ниро Вульфа как-нибудь вытащить меня из пропасти… Он ведь все может, правда? А потом, клянусь, я завяжу. Начну честную жизнь! Устроюсь работать официанткой или выйду замуж за водителя грузовика! Мне очень нужно увидеться с Ниро Вульфом!

Я объяснил, что это невозможно, пока не закончится прием.

Она огляделась по сторонам:

– А сюда может кто-нибудь зайти?

Я ответил отрицательно.

– Можно мне еще выпить, пожалуйста?

Я посоветовал ей немного подождать, пока не уляжется первая порция. Незнакомка не стала понапрасну спорить, а взяла стакан, направилась к буфету и обслужила себя самостоятельно. Я же тем временем рассматривал ее. Она очень сильно отличалась от прочих членов Манхэттенского клуба цветоводов и плохо годилась даже на роль дочери кого-то из них. Женщина вернулась обратно, села на стул и спокойно встретила мой взгляд. А что, неплохой способ убить время – играть с ней в гляделки. Жаль только, что думала при этом гостья совсем даже не обо мне.

– Я могла бы рассказать все вам, если можно, – предложила она.

– Мне и прежде приходилось выслушивать людей, – скромно заметил я.

– Тогда я так и сделаю.

– Отлично. Начинайте.

– Боюсь, это не так просто. Видите ли, какое дело: я мошенница.

– Надо же, а по вам не скажешь, – изумился я. – И чем занимаетесь? Передергиваете карты?

– Карты передергивают шулеры. – Она прочистила горло. – А я сказала, что я мошенница. Напомните мне, чтобы я как-нибудь при случае поведала вам историю своей жизни: как моего мужа убили на войне и как мне потом пришлось выживать. Вам интересно?

– Еще как. И на чем специализируетесь – на похищении орхидей?

– Нет. Я не стану размениваться на мелочи и не замараю себя чем-то совсем уж отвратительным, – так я решила когда-то, но, едва начав, остановиться уже сложно. Приходится иметь дело с разными людьми, увязать все глубже. В одиночку ничего не добьешься. Два года тому назад мы вчетвером изъяли больше сотни кусков у одной богатой парочки. Я могу все рассказать о том деле, даже имена назову, потому что они сами предпочитают помалкивать.

Я кивнул:

– Жертвы шантажа редко распространяются о…

– Я не шантажистка! – Глаза ее так и засверкали.

– Простите. Мистер Вульф часто упрекает меня в склонности к поспешным выводам.

– Да уж, тут вы явно поспешили. – Гостья не на шутку обиделась. – Шантаж – не мошенничество, как можно сравнивать меня с этими гнусными типами! Впрочем, неважно. Быть мошенницей тоже не намного лучше. Плохо, что в одиночку не справиться, а партнеры твои играют грязно, нравится это тебе или нет. Словом, я увязла по уши. И, что хуже всего, в душе моей поселился вечный страх… Когда-то у меня была подруга – если только с мошенницами вообще можно дружить, – и потом ее убили. Один тип задушил ее, и его наверняка поймали бы, расскажи я все, что знаю, но я побоялась идти в полицию, и он до сих пор на свободе. А ведь она была моей лучшей подругой! От таких вещей с ума можно сойти! Представляете, в какую ужасную ситуацию я попала?

– Да уж, не позавидуешь, – согласился я, не сводя с нее взгляда. – Конечно, я не настолько хорошо вас знаю. В частности, даже не представляю, как обычно реагирует ваш организм на две порции спиртного. Может, вы имеете склонность душить частных детективов. Если так, не дождетесь ли лучше мистера Вульфа? Надеюсь, вдвоем мы как-нибудь справимся.

Но женщина пропустила мое предложение мимо ушей.

– Я уже давно поняла, – продолжила она, словно читая доклад, – какую ошибку совершила. Я так и не стала той романтичной, беспечной преступницей, какой рассчитывала стать. Да уж, в любом деле следует тщательно выбирать методы, иначе ничего не выйдет. У меня не вышло, во всяком случае. Я самая заурядная мошенница, и знаю это. В общем, примерно год тому назад я решила завязать. Чтобы сделать это, лучше всего было бы поговорить с кем-нибудь начистоту, вот как сейчас с вами, но мне не хватило здравомыслия это осознать. И, кроме того, как я уже говорила, я работала не в одиночку. Всё это очень сложно. Я так запуталась! Вы меня понимаете?

Я кивнул:

– Да, конечно.

– Короче говоря, я постоянно откладывала это на потом. В декабре мы удачно провернули одно дельце, и я отправилась отдохнуть во Флориду. Но там повстречала своего, если так можно выразиться, коллегу. У него была хорошая наводка, мы занялись очередным мошенничеством и всего неделю назад прибыли сюда. Наша авантюра еще до сих пор не закончена. А сегодня я оказалась здесь. Этот человек, мой партнер…

Она вдруг умолкла.

– Да? – подбодрил ее я.

Но лицо женщины вдруг сделалось каменным. Она и прежде говорила серьезно, но теперь…

– Я не собираюсь подставлять его, – заявила гостья. – Я ничего ему не должна и не испытываю к нему симпатии, но говорю сейчас только о себе, и ни о ком больше… Мне просто нужно было объяснить вам, что я тут делаю. И зачем я только вообще сюда пришла! – Я не сомневался, что это последнее восклицание вырвалось у нее от чистого сердца, – или же она очень долго репетировала его перед зеркалом.

– Это подтолкнуло вас к беседе со мной, – напомнил я.

Ее невидящий взгляд был устремлен сквозь меня, куда-то за стены кабинета.

– Если бы я сегодня сюда не пришла, я бы не увидела его! – горячо воскликнула она и всем телом подалась вперед. – Вечно я либо слишком умничаю, либо не вижу очевидных вещей, от этого все мои беды. Мне следовало отвернуться от него, да поскорее! А так он обо всем догадался, все прочитал в моих глазах. Но я была так потрясена, что ничего не могла с собой поделать! Несколько секунд я вообще не могла шелохнуться! Господи, да я дара речи лишилась! Стояла там, разглядывала его и думала, что в жизни бы его не узнала, не будь на нем той шляпы, а потом он взглянул мне в лицо и моментально обо всем догадался. После этого я сообразила, какого дурака сваляла, отвернулась и отошла в сторонку, но было уже слишком поздно. Я вообще-то почти в любой ситуации могу совладать со своим лицом, но эта встреча оказалась слишком сильным потрясением. Даже миссис Орвин заметила, что со мной что-то не так, и спросила, в чем дело. Мне пришлось постараться взять себя в руки… а потом я увидела Ниро Вульфа и подумала, что надо бы с ним поговорить, но, естественно, в такой толпе не могла этого сделать… Ну а потом я увидела, как вы уходите, и спустилась за вами сразу, как только сумела оторваться от остальных.

Женщина попыталась улыбнуться, но получилось не особенно весело.

– Сейчас я вроде бы немного успокоилась, – пояснила она.

Я кивнул:

– Да, бурбон у нас неплох. А кого же именно вы узнали, если не секрет?

– Не секрет. Я все расскажу Ниро Вульфу.

– Вы же решили поговорить со мной.

Она упорно молчала, и я махнул рукой:

– Воля ваша. Скажите, а чего вы ожидаете от Ниро Вульфа?

– Я хочу, чтобы он защитил меня от преступника.

– И каким же образом?

– Ну, пусть Ниро Вульф скажет этому человеку, что я все о нем рассказала. Преступник испугается, потому что будет знать: если со мной что-нибудь случится, мистер Вульф сразу поймет, кто виноват.

– Неужели вы не понимаете, в какой вы опасности? Было бы гораздо благоразумнее немедленно сообщить мне имя и адрес этого человека. – Я сверлил ее испытующим взглядом. – Должно быть, он тот еще субчик, если вы так сильно напугались. И кстати об именах, как вас зовут?

Она издала сдавленный звук, отдаленно напоминавший смешок.

– Вам нравится имя Марджори?

– Не особенно.

– Однажды в Париже я назвалась Эвелин Картер. Может, это вас устроит?

– Уже лучше. Каким именем вы пользуетесь сейчас?

Она заколебалась, наморщив лоб.

– Боже ты мой! – возмутился я. – Вы, между прочим, беседуете с детективом. Да узнать ваше имя легче легкого. На входе имеется список гостей.

– Синтия Браун, – представилась она.

– Мне нравится. Вы пришли сюда вместе с миссис Орвин?

– Да.

– Как я понимаю, она и есть ваша теперешняя мишень? Вы мне рассказывали, что во Флориде…

– Да. Но это уже… – перебила меня она, выставив вперед ладонь. – С этим покончено. Теперь все решено окончательно и бесповоротно, ведь я решила обратиться к Ниро Вульфу. Я начинаю новую жизнь.

– Да, помню. Вы собираетесь сделать карьеру официантки и вступить в брак с водителем грузовика. Все это замечательно, но вы до сих пор так еще и не открыли мне одну маленькую деталь – кого именно вы узнали в толпе наверху?

Она повернулась к двери и некоторое время внимательно изучала ее, а затем тревожно спросила:

– Нас не могут подслушать?

– Исключено. Вон та вторая дверь ведет в гостиную… сегодня она используется в качестве гардеробной. В любом случае, стены в кабинете звуконепроницаемые, да и двери тоже.

Она вновь тревожно оглянулась на дверь, а затем повернулась ко мне и тихо произнесла:

– Я рассказала вам не всю правду.

– Ничего другого я от мошенницы и не ждал. Начните заново.

– Видите ли… – Она закусила губу. – Дело не только в том, что я боюсь за себя. Я напугана, это правда, но Ниро Вульф мне нужен также для того, чтобы… Словом, пусть он расследует убийство, но так, чтобы я при этом осталась в стороне. Не хочу иметь никаких дел с копами… не хочу, и всё! Я завязала. Если мистер Вульф не примет это мое условие… Как вы думаете, он согласится или нет?

Я почувствовал знакомый холодок в спине. Такое происходит со мной только в особых случаях, но этот случай был бесспорно особенным, если только Синтия Браун (она же Эвелин Картер, она же Марджори) не разыгрывала меня, раскручивая на бесплатную выпивку.

Я смерил ее твердым взглядом и ответил не менее твердым голосом:

– Ну что же, он обычно идет навстречу пожеланиям клиентов. А вы можете представить какие-то доказательства? Хоть что-нибудь?

– Я видела этого человека.

– В смысле – сегодня?

– Да нет же, я видела его тогда. – Синтия намертво сцепила пальцы. – Я уже рассказывала вам… У меня была подруга. В тот день я была у нее в гостях и уже как раз уходила – сама Дорис отправилась в ванную, – и когда я подошла к входной двери, то услышала, как в замке поворачивается ключ. Кто-то отпирал его снаружи. Я осталась стоять, дверь открылась, вошел какой-то мужчина. Увидав меня, он застыл как вкопанный и уставился на меня во все глаза. Я прежде никогда не встречалась с дружком Дорис, который и снимал для нее эту квартиру, – уж очень ей не хотелось, чтобы мы пересекались, – но поскольку у парня был ключ, решила, что это, конечно, он и есть. Я на ходу бросила ему, что Дорис сейчас в ванной, а затем протиснулась в дверь и была такова. – Синтия умолкла. Стиснутые пальцы разжались было, но тут же сцепились опять. – Я сжигаю за собой мосты, – призналась она, – но, имейте в виду, в случае чего буду все отрицать. Итак, я отправилась по своим делам, а через некоторое время набрала номер Дорис: хотела уточнить, в силе ли еще наш уговор насчет ужина, имея в виду неожиданный визит этого парня, который ее содержал. Она не брала трубку, так что в конце концов я вернулась обратно и позвонила в дверь квартиры, но мне никто не открыл. В том доме нет ни лифтеров, ни швейцаров или консьержей, так что спросить было не у кого. Служанка нашла труп Дорис только на следующее утро. А в газетах писали, что ее убили накануне. Ясно, что этот самый тип и убил ее. О нем в газетах не было ни слова… никто не видел, как он входил или выходил. Ну а я… я держала свой рот на замке… Такая уж я мерзкая трусиха!

– А сегодня этот человек вдруг как с неба свалился: расхаживает себе по оранжерее и любуется орхидеями?

– Да.

– Неплохо придумано, – признал я. – Вы уверены, что…

– Да ничего я не придумывала! Ну что вы, в самом деле…

– Ладно. Скажите лучше, вы уверены, что этот человек понял, что вы его узнали?

– Да. Когда он посмотрел на меня, у него в глазах…

Она умолкла, потому что зазвонил аппарат внутренней связи. Я поднял трубку и бросил:

– Ну?

До меня донесся весьма недовольный голос Ниро Вульфа:

– Арчи!

– Да, сэр?

– Какого черта ты прохлаждаешься? Немедленно вернись наверх!

– Давайте чуть позже. Я беседую с перспективным клиентом…

– Нет времени на клиентов! Вернись сейчас же! – И он бросил трубку.

Я аккуратно повесил свою и повернулся к «перспективной клиентке»:

– Я срочно нужен мистеру Вульфу наверху. Он и предположить не мог, что среди членов Манхэттенского клуба цветоводов могут оказаться не только мужчины, но и женщины. Подождете меня тут?

– Хорошо.

– А если миссис Орвин спросит о вас?

– Скажите, что я почувствовала недомогание и решила вернуться домой.

– Ладно. Думаю, я ненадолго… в приглашениях говорилось, с половины третьего до пяти. Если захотите еще глоток виски, не стесняйтесь. Может, сообщите мне на прощание, под каким именем этот ваш убийца ходит любоваться орхидеями?

Она глядела на меня непонимающе. И тут мое ангельское терпение лопнуло.

– Черт подери, да говорите же, наконец: как зовут того типа, которого вы узнали?

– Понятия не имею.

– Точно?

– Честное слово.

– Опишите его.

Она некоторое время обдумывала ответ, не сводя с меня глаз, а затем покачала головой.

– Лично мне кажется… – с сомнением протянула она. А потом снова помотала головой, уже куда увереннее: – Не теперь. Сначала я хочу услышать, что мне скажет Ниро Вульф.

Видимо, Синтия уловила что-то такое в моем взгляде, потому что внезапно она вскочила со стула, подошла ко мне вплотную, положила ладонь мне на плечо и с жаром выдохнула:

– Честное слово, мистер Гудвин, дело вовсе не в вас… Вы глубоко мне симпатичны. – Ее пальцы сжались на моем бицепсе. – Я вполне могу признаться в этом… вы в любом случае не захотите иметь со мной ничего общего… Знаете, а ведь я впервые за много лет, даже не знаю, за сколько именно… так откровенно говорю с посторонним человеком, с мужчиной… знаете, просто по-человечески? И совсем не пытаюсь что-то придумать, чтобы себя… Я… – Она умолкла, подыскивая нужное слово, и на ее щеках появился легкий румянец. А затем завершила: – И мне это очень нравится.

– Замечательно. Мне тоже. Зовите меня просто Арчи. А сейчас мне пора уходить, но вы все равно опишите мне этого человека. Хотя бы в самых общих чертах. – Я надеялся, что на этот раз она все-таки пойдет мне навстречу.

Однако этот номер у меня не прошел. Синтия твердо стояла на своем:

– Пока Ниро Вульф не согласится заняться моим делом, я ничего не скажу.

Пришлось на этом с ней и расстаться, поскольку я подозревал, что еще три минуты – и Вульфа хватит удар. Выйдя в холл, я на миг задумался, не попросить ли Сола с Фрицем внимательно приглядываться к уходящих гостям, но отказался от этой идеи, поскольку: а) ни одного из наших помощников не оказалось в холле (по-видимому, оба были заняты в гардеробной); б) убийца мог уже покинуть дом; в) я не был готов принять на веру как весь рассказ Синтии, так и его отдельные детали. Поэтому я направился к лестнице и начал подниматься, грудью рассекая волны спускавшихся гостей.

Впрочем, наверху в оранжерее их оставалось еще немало. Когда я возник в поле зрения Вульфа, тот бросил на меня исполненный холодной ярости взгляд, на который я ответил усмешкой. В любом случае, до пяти оставалось не более четверти часа, и если гости уловили прозрачный намек, который содержался в разосланных им приглашениях, мучениям моего босса все равно скоро придет конец.

Глава вторая

Как выяснилось, гости не истолковали намек буквально, но это меня не особо опечалило, потому что мой мозг был занят другими мыслями. Теперь я испытывал к этим людям неподдельный интерес – к одному из них уж наверняка, если тот еще не успел откланяться и уйти домой.

Для начала требовалось выполнить поручение моей новой знакомой. Я нашел трех гостей, в обществе которых видел Синтию, – женщину и двух мужчин, – в холодном помещении оранжереи, где они рассматривали одонтоглоссумы. Поравнявшись с троицей, я вежливо позвал:

– Миссис Орвин?

Она кивнула мне:

– Да?

Невысокий рост миссис Орвин с лихвой возмещал ее вес, а узкие глазки-щелочки, будь они широко распахнуты, могли бы значительно украсить ее полное, круглое лицо. Я понимал, почему мошенники выбрали своей жертвой именно эту даму. Одни только жемчуга на шее и наброшенная на руку норковая горжетка тянули на приличную сумму.

– Меня зовут Арчи Гудвин, – представился я. – Я здесь работаю.

Здесь произошла маленькая заминка, поскольку я не знал, как следует правильно назвать Синтию: «мисс Браун» или «миссис Браун». К счастью, один из мужчин пришел мне на помощь.

– Что-то с моей сестрой? – с беспокойством спросил он.

Значит, они изображали брата с сестрой. Братец у Синтии, следует признать, был мужчина что надо. Немного постарше меня, высокий, с прекрасной выправкой, волевым лицом, мужественным подбородком и живыми серыми глазами.

– Вас прислала моя сестра? – вновь спросил он.

– Да, похоже на то. Вы у нас…

– Полковник Браун. Перси Браун.

– Ну да. – Я снова развернулся к миссис Орвин. – Мисс Браун попросила меня передать вам, что она возвращается домой, поскольку неважно себя почувствовала. Я дал ей немного выпить, и это, кажется, помогло, но она все-таки решила уйти. Попросила меня извиниться за нее.

– Как же так? – обеспокоилась миссис Орвин. – Она вроде бы не выглядела больной.

– У Синтии прекрасное здоровье, – заверил нас полковник. Мне показалось, что он был немало раздосадован.

– Одной порции спиртного ей мало, – вставил второй мужчина. – Вам следовало налить сразу три стакана доверху. Или просто вручить ей бутылку.

Ну и мерзкий это был тип: мало того, что он открыто говорил гадости о даме, так еще и показывал всем своим видом, что не видит ни малейшего смысла в беседах с обслуживающим персоналом, к каковому, несомненно, причислял и меня. Он был значительно моложе полковника Брауна, но так сильно смахивал на миссис Орвин, в частности разрезом глаз, что можно было без труда догадаться: эти двое – мать и сын. Я окончательно уверился в правильности своего предположения, когда она велела ему:

– Помолчи, Юджин! – А затем повернулась к полковнику: – Быть может, вам стоит пойти и проведать Синтию?

Он покачал головой, нежно, но вместе с тем мужественно ей улыбаясь:

– Право же, Мими. Это вовсе не обязательно.

– Мисс Браун в полном порядке, – заверил я их и поспешил прочь, размышляя о том, как часто форма не соответствует содержанию. Согласитесь, что имя «Мими» совершенно не подходило этой тучной, одутловатой и узкоглазой владелице жемчугов и норок.

Я внимательно изучал гостей, проявляя при этом чудеса изворотливости. К сожалению, я не имел под рукой приборчика, который бы громко запикал, оказавшись в непосредственной близости от душителя. Однако у меня самого изредка случаются вспышки озарения, и я лелеял в душе надежду, что сейчас по наитию вычислю убийцу Дорис Хаттен, а впоследствии Вульф подтвердит мою правоту. В этом случае я бы прославился на всю страну.

Синтия Браун не называла мне фамилию Хаттен, ограничившись лишь именем своей подруги, но догадаться не составило труда. История эта случилась пять месяцев тому назад, в самом начале октября, и газеты тогда, естественно, подняли много шуму. Дорис Хаттен задушили ее собственным шарфом из белого шелка, с отпечатанным на нем текстом Декларации независимости, в уютной съемной квартирке где-то в районе Западных Семидесятых улиц. Копы и на милю близко не подошли к разгадке и так никому и не предъявили обвинение. Сержант Пэрли Стеббинс из убойного отдела признался мне, что им не удалось даже выяснить, кто оплачивал съемную квартиру. Впрочем, Пэрли тот еще тип и вполне мог скрыть от нас что-нибудь существенное.

Я бродил по оранжерее, отчаянно напрягая свою интуицию. Кое-кого из кандидатов я отмел сразу, но со всеми прочими постарался найти предлог перекинуться парой слов. Это потребовало немало времени и не принесло пока абсолютно никакого результата, однако я не особенно огорчался. Если Синтия сказала мне правду и если она не передумает прежде, чем я приведу к ней Вульфа, вскоре мы получим точные приметы убийцы. Я бы вполне мог на время забыть об этом деле, да вот только пресловутый холодок в спине не давал мне покоя.

Поскольку уже давно пробило пять, толпа гостей начала помаленьку рассасываться. А ближе к половине шестого всем оставшимся в оранжерее, похоже, вдруг одновременно пришла в голову мысль, что пора и честь знать, так что все они сгрудились у выхода на лестницу. Когда это случилось, я находился в прохладном помещении оранжереи, и внезапно осознал, что остался там наедине с каким-то типом, сосредоточенно изучавшим клумбу с довианами. Он меня не интересовал, поскольку совершенно не вписывался в типаж душителя. Однако, бросив мимолетный взгляд в сторону этого персонажа, я заметил, что тот вдруг стремительно наклонился вперед, схватил с земли горшок с цветущим растением и сомкнул на нем большие пальцы с такой силой, словно мечтал придушить его. Ну и дела!

Я не спеша подошел. Мужчина поднял горшок повыше, поднес его поближе к глазам и теперь внимательно рассматривал цветы.

– Красивые, правда? – доброжелательно поинтересовался я.

Он кивнул, прищурился и наклонился, чтобы поставить горшок на место. Я покрутил головой. Единственными людьми в обозримых пределах, насколько я сумел разглядеть сквозь мутное стекло разделявшей нас перегородки, были Ниро Вульф и четверо его гостей: мать и сын Орвины, полковник Браун и Билл Мак-Нэб из «Газетт». Когда я вновь повернулся к своему собеседнику, тот уже успел выпрямиться. Он развернулся на каблуках и зашагал прочь, не проронив ни слова. Уж не знаю, был ли он виновен в каком-нибудь преступлении или нет, но хорошими манерами явно не отличался.

Я двинулся за ним. Гость прошел сквозь теплое помещение оранжереи к лестнице, а затем спустился на три пролета вниз. Оказавшись в холле, я из вежливости не стал наступать ему на пятки, но легко сумел бы исполнить этот трюк, попросту сделав шаг пошире. Холл был почти безлюден. Я увидел лишь женщину в каракулевой шубке, полностью готовую к выходу, да еще рядом с дверью откровенно скучал на своем посту Сол Пензер. Я последовал за подозреваемым в гостиную, где временно разместился гардероб. Фриц Бреннер как раз подавал пальто очередному гостю. Поскольку вешалки уже практически опустели, мой подопечный, окинув их быстрым взглядом, сразу углядел свое имущество и подошел забрать его. Я хотел было любезно ему помочь, но этот тип проигнорировал меня, не потрудившись даже вежливо покачать головой. Я уже чувствовал себя оскорбленным. Назад в холл мы вышли вместе, и когда он направился к выходу, я заговорил:

– Прошу прощения, но мы ведем учет гостей как на входе, так и на выходе. Ваше имя, пожалуйста?

– Бред какой-то, – коротко обронил он, открыл дверь и шагнул за порог.

Сол, догадавшись, что я не просто так заинтересовался именем гостя, бесшумно возник рядом, и мы вместе глядели в спину мужчине, пока тот спускался по семи ступеням крыльца.

– Проследить? – шепнул мне Сол.

Я покачал головой и уже приоткрыл было рот, чтобы шепотом кое-что пояснить ему, но как раз в этот момент за нашими спинами раздался резкий звук, заставивший нас обоих развернуться: женский визг, не особенно громкий, но полный чувства. Тем временем из гостиной выскочили Фриц и гость, которому он помогал облачаться, так что мы уже вчетвером наблюдали, как женщина в каракулевой шубке, хромая и несвязно что-то бормоча, выбежала из кабинета в холл. Наш гость, издав какой-то трубный звук, словно потревоженный самец, бросился ей навстречу. Однако я двигался быстрее: мне потребовалось всего восемь прыжков, чтобы достичь двери кабинета, и еще два – чтобы оказаться внутри. Там я остановился.

Конечно, я сразу понял, что распростертая на полу фигура была Синтией, – ведь я сам ее здесь оставил. Однако определить это можно было исключительно по костюму. Это посиневшее перекошенное лицо с высунутым наружу языком и выпученными глазами могло принадлежать кому угодно. Встав на колени, я сунул руку за ворот ее платья и нашел шейную артерию, однако пульса не было.

Сзади раздался голос Сола:

– Я здесь.

Я бросился к стоявшему на столе телефону и начал набирать номер, одновременно отдавая Солу распоряжения:

– Никого не выпускать. Ни единого человека. Дверь откроешь только доктору Волмеру.

Трубку сняла санитарка, и, когда она позвала Волмера, я не стал ходить вокруг да около.

– Док, это Арчи Гудвин. Приезжайте немедленно! Задушена женщина. Да, задушена.

Я оттолкнул телефон, потянулся к аппарату внутренней связи, соединился с оранжереей и после недолгого ожидания услышал раздраженный донельзя голос Вульфа:

– Да?

– Я в кабинете. Вам лучше поскорее спуститься. Эта «перспективная клиентка», о которой я уже говорил, лежит тут на полу. Ее задушили. Я уверен, что она мертва, но на всякий случай послал за Волмером.

– Опять твои шуточки, Арчи?

– Нет, сэр. Спуститесь сюда, и сами всё увидите.

Связь оборвалась: он швырнул трубку на рычаг. Я достал из ящика стола салфетку и аккуратно прикрыл ею рот и нос Синтии. За десять секунд бумажка даже не шелохнулась.

Из холла донесся какой-то шум, но никто не спешил входить в кабинет. Как выяснилось, один из голосов принадлежал тому самому гостю, которому Фриц помогал одеваться в гардеробе, когда раздался оглушительный женский визг. Он был коренастый и широкоплечий, с деспотичным взглядом темных глаз и ручищами как у гориллы. Направляясь ко мне от входной двери, он громко чем-то возмущался, но умолк, когда подошел достаточно близко, чтобы как следует рассмотреть тело на полу.

– Какой ужас, – внезапно севшим голосом произнес он.

– Совершенно с вами согласен, сэр, – кивнул я.

– Как это случилось?

– Не знаю.

– А кто она?

– Не знаю.

Он с трудом оторвался от страшной картины и встретился взглядом со мной. Я поставил ему оценку «отлично» за самообладание. Зрелище и вправду было жуткое.

– Тот парень у двери отказывается нас выпустить, – заявил он.

– Увы, сэр. Вы сами видите почему.

– Еще бы не видеть. – Он в упор смотрел на меня. – Но мы с женой ничего не знаем об этом происшествии. Меня зовут Карлайл, Гомер Н. Карлайл. Я заместитель председателя правления «Норт Америкэн фудс компани». Моя жена действовала, поддавшись импульсу: ей захотелось увидеть кабинет Ниро Вульфа, она открыла дверь и вошла. Она очень сожалеет, что так поступила, и я тоже. Полагаю, нет никаких причин нас задерживать. Тем более, что у нас назначена встреча.

– Мне тоже страшно жаль, – сказал я ему. – Но одна причина не отпускать вас все-таки имеется: это ведь ваша супруга обнаружила тело. Поверьте, нам с мистером Вульфом гораздо хуже: как-никак убийство-то произошло в нашем доме. Поэтому, как мне кажется… Привет, док.

Волмер кивнул мне от двери, поставил на пол свой черный чемоданчик, опустился рядом на колени и теперь, тяжело дыша, что-то там искал. Волмер жил на этой же улице, так что ему пришлось пробежать рысцой не более двух сотен ярдов, но он за последнее время сильно располнел. Гомер Карлайл наблюдал за происходящим, плотно сжав губы. Я услышал шум лифта: сейчас Вульф будет здесь. Выйдя из кабинета в холл, я обозрел окрестности. Возле парадной двери Сол и Фриц наперебой успокаивали даму в каракулевой шубке, теперь известную мне как миссис Карлайл. Ниро Вульф и миссис Мими Орвин как раз выбирались из лифта. Остальные гости: Юджин Орвин, полковник Перси Браун, Билл Мак-Нэб и еще какой-то лохматый черноволосый мужчина средних лет – предпочли спуститься по лестнице.

Я занял позицию у двери в кабинет, намереваясь не впускать туда никого из этой четверки. Увидев Вульфа, миссис Карлайл метнулась к нему и вцепилась ему в руку.

– Я только хотела взглянуть на ваш кабинет! А теперь хочу уйти! Я не…

Пока она тянула его за руку, бессвязно лепеча, я подметил интересную деталь. Каракулевая шубка была расстегнута, и кончики шелкового шарфа веселенькой расцветки порхали под ней туда-сюда. Поскольку по меньшей мере половина наших сегодняшних посетительниц могла бы похвастаться подобным аксессуаром, я упоминаю о шарфе лишь объективности ради. Вообще-то, готов признать, данный предмет гардероба стал для меня в некотором роде навязчивой идеей.

Вульф, уже и без того успевший сегодня пообщаться со слишком многими дамами, пытался вырваться, но миссис Карлайл вцепилась в него крепко. Она была типичная спортсменка, мускулистая и плоскогрудая, и за схваткой этих двоих было очень любопытно понаблюдать: Вульф весил вдвое больше ее и четырехкратно превосходил в обхвате. К счастью, положение спас Сол: проскользнув между ними, он не без труда разжал пальцы дамы. Правда, она по-прежнему продолжала фонтанировать словами, но Вульф не стал ее слушать и направился прямиком ко мне.

– Доктор Волмер уже прибыл?

– Да, сэр.

Тут из двери кабинета показался заместитель председателя правления:

– Мистер Вульф, меня зовут Гомер Н. Карлайл, и я настаиваю…

– Помолчите! – прорычал Вульф. На пороге своего кабинета он повернулся, обозревая собравшихся, и с горечью произнес: – Тоже мне, цветоводы-любители. Вы уверяли меня, мистер Мак-Нэб, что приведете сюда достойных, интеллигентных людей… – Он махнул рукой. – Сол!

– Да, сэр?

– Оружие при тебе?

– Да, сэр.

– Собери всех в столовой и не выпускай. Пусть никто не прикасается к этой двери и ничего тут не трогает, особенно ручку. Арчи, за мной.

Вульф повернулся и вошел в кабинет. Следуя за ним, я подтолкнул дверь носком ноги, и мне удалось прикрыть ее таким образом, что щели не осталось, но и замок не защелкнулся. Когда я повернулся, довольный результатом, Вульф уже беседовал с Волмером.

– Ну, что скажете, доктор?

– Женщина мертва, – ответил тот. – Иногда жертву душителя можно откачать, но в данном случае даже и пытаться не стоило.

– Когда наступила смерть?

– Не скажу точно, но не более одного-двух часов назад. Я называю время с запасом.

Вульф уставился на лежавшую на полу женщину, и на лице его даже не дрогнул ни один мускул. Он снова повернулся к врачу:

– Говорите, ее задушили? Имеются следы от пальцев?

– Нет. Шею ниже подъязычной кости чем-то перетянули. Орудие преступления не особенно жесткое и не узкое: скорее всего, полоска ткани… возможно, шарф.

Вульф переключился на меня:

– Ты не вызвал полицию?

– Нет, сэр, – я бросил взгляд на Волмера и снова уставился на Вульфа. – Нам нужно поговорить.

– Похоже на то.

Он повернулся к доктору:

– Вас не затруднит оставить нас на минутку? Скажем, подождать в гостиной?

Волмер смущенно замялся:

– Как врач, вызванный на место насильственной смерти, я обязан… э-э-э…

– Тогда ступайте в угол и заткните уши.

Так док и сделал. Он отошел в темный дальний угол, образованный выступом ванной, встал там лицом к нам и закрыл уши ладонями.

Понизив голос, я обратился к Вульфу:

– Я сидел здесь, когда она вошла. Одно из двух: эта женщина либо была вне себя от страха, либо очень ловко притворялась. Похоже, это все-таки была не игра, и теперь я понимаю, что следовало предупредить Сола и Фрица, но, как говорится, после драки кулаками не машут. Излагаю вкратце суть дела. В октябре прошлого года в своей квартире была убита некая Дорис Хаттен… задушена. Никого так и не поймали. Помните эту историю?

– Да.

– Так вот, наша гостья уверяла, что Дорис была ее подругой, а сама она находилась в тот день в квартире и видела душителя, и что этот тип был здесь сегодня. По ее словам, он понял, что его узнали. Она хотела обратиться к вам за помощью: попросить припугнуть убийцу и объявить ему, что мы берем ее под свою защиту. Честно говоря, я не поверил ей на слово, да и вообще мне вся эта история показалась какой-то подозрительной. Я знаю, что вы терпеть не можете все усложнять, а потому, возможно, захотите выбросить все это из головы. Но под конец нашей беседы эта дама затронула мое слабое место, сказав, что ей по сердцу мое общество, и потому я предпочел бы все рассказать копам.

– Тогда займись этим. Проклятье!

Я отошел к телефону и начал набирать номер: Уоткинс 9–8241. Волмер покинул свой угол и подошел, чтобы поднять с пола черный чемоданчик и поставить его на стул. Бедный Вульф просто места себе не находил. Он втиснулся за свой рабочий стол и опустился в сделанное на заказ гигантское кресло – то есть оказался в единственной точке Земли, где мог чувствовать себя абсолютно комфортно, – но увидел прямо перед собой, на полу, такую ужасную картину, что невольно поморщился, опять поднялся на ноги, издал рык, напоминающий медвежий, прошествовал к книжным полкам в дальнем конце комнаты и уставился на корешки.

Но даже эту его жалкую попытку отвлечься бесцеремонно прервали. Едва я успел закончить телефонный разговор и повесить трубку, как из холла донеслись звуки какой-то возни. Метнувшись к двери и осторожно толкнув ее край кончиками ногтей, я выскочил наружу узнать, что там происходит. На пороге столовой, находившейся по другую сторону холла, собралась шумная группа гостей. Мимо меня скачками пронесся Сол Пензер, спешивший к парадной двери. Полковник Перси Браун одной рукой отпихивал Фрица Бреннера, а второй пытался нащупать дверную ручку. В обязанности Фрица, нашего повара и дворецкого, не входит исполнять роль охранника, но он отлично справился. Рухнув на пол, он сжал щиколотки полковника и одним рывком лишил того твердой почвы под ногами. Тут подоспели и мы с Солом, уже доставшим свой пистолет; не отстал и лохматый черноволосый гость.

– Ну что за глупости, – сказал я пытавшемуся сесть полковнику. – Ведь если бы вы выскочили за дверь, Солу пришлось бы ранить вас.

– Вполне естественная реакция организма, – авторитетно заявил черноволосый. – Давление на психику стало невыносимым, и он сорвался. Я, видите ли, психиатр.

– С чем вас и поздравляю, – сказал я, взял психиатра под руку и развернул в другую сторону. – Вернитесь туда и внимательно наблюдайте за всеми присутствующими. На стене висит зеркало, так что не забудьте и себя самого.

– Это произвол, – заявил полковник Браун, который поднялся на ноги и теперь пытался отдышаться.

Сол велел всем отойти назад. Фриц подергал меня за рукав:

– Арчи, я хотел бы услышать распоряжения мистера Вульфа насчет ужина и уточнить меню.

– Да ты сдурел, братец! – разозлился я. – До этого ли нам теперь!

– Но мистеру Вульфу обязательно нужно покушать, уж ты-то это знаешь. Утку пора ставить в духовку. Если мне придется и дальше торчать возле двери, не позволяя гостям выйти, он останется голодным. Ну что, разве я не прав?

– Разумеется, прав, – сказал я. И похлопал его по плечу: – Ладно, Фриц, не обижайся, я сильно расстроен. Только что задушил молодую женщину и с непривычки перенервничал.

– Что за чушь, – с негодованием фыркнул он.

– Между прочим, тебя тоже нельзя исключить из списка подозреваемых, – объявил я.

И тут тренькнул дверной колокольчик. Я потянулся, чтобы включить фонарь над крыльцом, и обнаружил, что прибыла первая партия бравых копов.

Глава третья

На мой взгляд, инспектор Кремер совершил досадный промах. Думаю, и вы тоже со мной согласитесь. Вполне естественно, что на месте происшествия, в особенности если случилось убийство, всегда околачивается целая куча полицейских экспертов: они что-то там замеряют, фотографируют, ищут отпечатки пальцев и всё в таком духе. Но, за редким исключением, они не должны работать там целую неделю, и уж в нашем конкретном случае их труды вполне можно было свернуть уже через пару часов. Вообще-то так оно и было: к восьми часам вечера эксперты закончили свою возню. Но Кремер, олух этакий, отдал приказ опечатать кабинет вплоть до дальнейшего его распоряжения. Представляете, как это понравилось моему боссу! А ведь инспектор распрекрасно знал, что Вульф проводит там по меньшей мере триста вечеров в году – в единственном кресле и при единственном освещении, которые его по-настоящему устраивают, – подозреваю, что именно поэтому Кремер и отдал подобное распоряжение. Это было роковой ошибкой. Не поступи он так, Вульф наверняка привлек бы его внимание к некоему факту, едва заметив его сам, и тогда Кремер смог бы избежать массы неприятностей.

Оба услышали этот факт одновременно, поскольку он содержался в моем отчете. Мы устроились в столовой – это было вскоре после того, как эксперты оккупировали кабинет, а гости, под вооруженной охраной, переместились в гостиную, – и я пересказал свой разговор с Синтией Браун. Они хотели услышать его целиком, особенно Кремер, настаивавший, чтобы я не упустил ни одной детали, – и получили желаемое. За годы, проведенные на посту помощника Вульфа, я, помимо всего прочего, превратился почти в магнитофон, так что изложил беседу с Синтией не просто близко к тексту, но практически слово в слово. В тот вечер мне, прямо скажем, скучать не пришлось. Когда я закончил пересказ, Кремер буквально закидал меня вопросами (тогда как Вульф, заметим в скобках, не задал ни единого). Быть может, он уже тогда сфокусировался на упомянутом выше факте, но ни я, ни Кремер ничего не заметили. Владевший навыками стенографии сержант, примостившийся в дальнем конце обеденного стола, тоже получил этот факт и занес его в блокнот вместе со всем прочим, но никаких выводов не сделал, да этого от него и не требовалось.

Узнав всё, что его интересовало, Кремер приступил к действиям. Инспектор вовсю раздавал приказы подчиненным. Полковника Брауна нужно было сфотографировать и подвергнуть дактилоскопии, затем следовало прошерстить полицейские архивы в поисках информации о нем и о Синтии. Кремер также приказал немедленно доставить ему материалы дела об убийстве Дорис Хаттен. Затем он велел поторопить экспертов и привести в столовую Сола Пензера и Фрица Бреннера.

Они явились. Фриц стоял навытяжку, как солдат на плацу, с серьезным и даже мрачным видом. Сол, бывший ростом всего пять футов семь дюймов, но обладавший при этом самым цепким взглядом и самым длинным носом, какие мне только доводилось видеть, в своем измятом коричневом костюме и съехавшем набок галстуке, – ну, Сол стоял так же, как и всегда: не горбясь, но и не вытягиваясь в струнку. Он бы стоял точно так же и на церемонии награждения его орденом, и перед строем расстрельной команды.

Разумеется, Кремер прекрасно знал их обоих. И первым делом набросился на Сола.

– Итак, вы с Фрицем провели весь день в холле?

Сол кивнул:

– Да, верно. В холле и в гостиной.

– Кого вы видели входящим в кабинет или выходящим из него?

– Примерно в четыре часа я видел, как туда направился Арчи… я как раз выходил из гостиной с чьими-то пальто и шляпой. Видел, как миссис Карлайл выскочила оттуда с громким воплем. Между этими двумя эпизодами я не видел никого, кто входил бы туда или выходил оттуда. Бо́льшую часть времени мы были заняты – либо в холле, либо в гостиной.

Кремер хмыкнул.

– Ну а ты что скажешь? – обратился он к повару.

– Я вообще никого не видел, – отрапортовал Фриц; он говорил чуть громче обычного. – Даже как туда входил Арчи. – Он сделал шаг вперед, продемонстрировав военную выправку, и добавил: – Я бы хотел сделать заявление.

– Валяй.

– Лично я считаю, что вся эта суматоха ни к чему. Мои обязанности исчерпываются ведением домашнего хозяйства, так что непосредственного отношения к профессиональной деятельности мистера Вульфа я не имею. Однако порой я, сами понимаете, кое-что слышу и вижу. А потому знаю, что мистеру Вульфу сплошь и рядом удавалось разрешить проблемы, которые ставили вас в тупик. Ну а поскольку несчастье случилось здесь, в его собственном доме, то мне кажется, следствием должен заниматься он, и только он.

Я восхищенно присвистнул:

– Фриц! Ну ты силен!

Кремер изумленно выпучил глаза:

– Проклятье! Наверняка Вульф подучил тебя сказать это, да?

– Еще чего не хватало! – Вульф был исполнен презрения. – Ничего не поделаешь, Фриц. У нас достаточно ветчины?

– Да, сэр.

– А осетрины?

– Да, сэр.

– Подашь попозже. Тем беднягам, которых не выпускают из гостиной, но ни в коем случае не полицейским. Вы закончили с ними, мистер Кремер?

– Нет. – Инспектор вновь повернулся к Солу. – Вы отмечали гостей при входе?

– Да.

– Каким образом?

– У меня имелся список членов Манхэттенского клуба цветоводов. Они показывали мне свои членские билеты. Я ставил галочку в списке. Если они приводили жену, мужа или еще кого-нибудь, я записывал и их имена тоже.

– Значит, все имена у вас записаны?

– Да.

– И вы уверены, что никого не пропустили?

– Абсолютно уверен.

– Сколько всего было приблизительно гостей?

– Двести девятнадцать.

– В этот дом столько народу не влезет.

Сол кивнул:

– Они приходили и уходили. Одновременно здесь находилось не более сотни человек.

– Это радует. – Кремер скривился, и я вполне его понимал: слишком уж велик был круг подозреваемых. – Гудвин утверждает, что был рядом с тобой у двери, когда та женщина с воплями выбежала из кабинета, но ни один из вас при этом не видел, как она туда вошла. Как это получилось?

– Мы стояли спиной к холлу. Наблюдали за мужчиной, который только что покинул дом и спускался по ступенькам крыльца. Арчи попросил его назвать себя, но тот отказался, заявив, что это чушь. Если хотите знать, его имя – Малькольм Веддер.

– А ты, интересно, откуда это знаешь?

– Я отметил его имя в списке на входе.

Кремер вытаращил глаза.

– Хочешь сказать, запомнил всех гостей в лицо и по фамилиям?

Сол чуть заметно пожал плечами:

– Ну, возможно, я и ошибусь раз-другой, но не больше. А чему вы удивляетесь: я всего лишь добросовестно выполнял свои обязанности.

– Неужели вы до сих пор не поняли, – проворчал Вульф, – что мистер Пензер – исключительный человек?

Кремер обратился к копу, стоявшему у порога:

– Ты слышал, Леви? Малькольм Веддер. Скажи Стеббинсу, пусть найдет его в списке и пошлет за ним кого-нибудь.

Коп удалился, и Кремер снова уставился на Сола.

– Ладно, допустим, я возьму полный список гостей, а затем сюда приведут какого-нибудь мужчину или женщину…

– Я абсолютно точно скажу вам, побывал ли этот человек здесь сегодня или нет. Особенно если он будет одет в ту же одежду и не изменит внешности.

– Я тебе не верю.

– Зато мистер Вульф верит, – самодовольно сказал Сол. – И Арчи тоже. Я в этом деле здорово поднаторел.

– Ну-ну. Хорошо, пока это все. Будьте поблизости.

Сол с Фрицем вышли. Вульф, сидевший в собственном кресле в торце обеденного стола, где он в это время обыкновенно устраивался совершенно с другой целью, испустил тяжкий вздох и прикрыл глаза. Да, похоже, мы столкнулись с серьезной проблемой: вот уж, не было печали…

Инспектор мельком взглянул на меня и повернулся к Вульфу:

– Эта история Гудвина, в смысле то, что он нам рассказал, – что вы об этом думаете?

Веки Вульфа дрогнули, приоткрыв щелочки глаз.

– Случившееся затем, по-видимому, подтверждает историю Синтии Браун. Сомневаюсь, чтобы она подстроила всё это, – он махнул рукой в сторону кабинета, – только чтобы подтвердить свой рассказ. Я верю ей. История, на мой взгляд, довольно убедительная.

– Согласен. Полагаю, нет необходимости напоминать, что я хорошо знаю вас обоих – и вас самого, и Гудвина. Вот я и гадаю, какова вероятность того, что через денек-другой вы вдруг вспомните, что эта дамочка бывала здесь и прежде, или не она, а какой-нибудь другой связанный с ней клиент, – словом, что-нибудь в этом духе.

– Вздор, – сухо ответил Вульф. – Даже если бы дело обстояло именно так, – а уверяю вас, вы ошибаетесь, – вы бы все равно лишь напрасно теряли время. Поскольку вы хорошо знаете нас обоих, инспектор, вам прекрасно известно, что мы ни о чем не вспомним, пока не наступит нужный момент.

Кремер помрачнел. Пришли двое экспертов с отчетом. Затем Стеббинс доложил, что прибыл помощник окружного прокурора. Еще один коп явился с известием, что Гомер Карлайл буйствует в гостиной. Все это время Вульф сидел не открывая глаз, но я догадывался о состоянии босса по кружочкам, которые его указательный палец вновь и вновь выписывал на полированной крышке стола.

Кремер посмотрел на него и неожиданно спросил:

– А что вам известно об убийстве этой Дорис Хаттен?

– Только то, что было в газетах, – пробормотал Вульф. – Плюс некоторые детали, которые мистер Гудвин совершенно случайно узнал от мистера Стеббинса.

– Совершенно случайно? Ну-ну… – Кремер достал сигару, засунул ее в рот и принялся жевать. Я еще ни разу не видел, чтобы он выкурил сигару. – В этих чертовых домах с автоматическими лифтами вести расследование еще сложнее, чем в домах вообще без лифта. Никогда не найти свидетелей, которые видели бы, кто входил в подъезд и выходил из него. Если вам это не интересно, скажите, и я не стану попусту сотрясать воздух.

– Мне интересно, – ответил Вульф, по-прежнему не открывая глаз.

– Приятно слышать. Так вот, дело тут даже не в том, есть в доме лифт или нет. Просто тому парню, который снимал квартиру, несказанно повезло. Допустим, он был очень умен и осторожен, но и элемент везения тоже нельзя сбрасывать со счетов. Только подумайте, никто не рассмотрел его достаточно хорошо, чтобы дать описание.

– Возможно, мисс Хаттен сама платила за аренду жилья?

– Ну конечно сама, – согласился Кремер, – а как же иначе. Вот только вопрос: откуда она брала деньги? Никакого постоянного источника существования у нее не имелось. Нет, этот парень точно был невидимкой: трое моих лучших людей целый месяц пытались напасть на его след, а один занят этим до сих пор. Однако результатов – ноль, абсолютно никаких зацепок! Единственное, до чего мы додумались: он с самого начала, когда еще только снимал квартиру, задумал ее убить. Девушка прожила там всего два месяца, и когда мы выяснили, как тщательно шифровался этот ее «благодетель», то сразу решили, что он поселил ее там с определенной целью. Вот и все, что нам удалось узнать. А проклятые газетчики стали намекать, что мы якобы знаем имя убийцы, но предпочитаем помалкивать, поскольку этот тип – большая шишка. – Кремер передвинул сигару на один зуб влево. – Подобные вещи всегда выводили меня из себя, черт бы побрал этих репортеров! Уж не знаю, большая шишка наш убийца или нет, но в нашей помощи этот тип точно не нуждался, поскольку и сам прекрасно справился со своей задачей. А теперь вдруг выясняется, что Синтия Браун – если принять на веру ее рассказ – нос к носу столкнулась с нашим невидимкой целых два раза. Подумать только, что загадочный убийца сегодня целый день находился здесь, в этом доме, однако вы…

– Давайте уточним формулировку, – вмешался я. – Убийца вовсе не находился в этом доме, но случайно здесь оказался! Кроме того, я отнесся к рассказу женщины с изрядной долей скептицизма. Мало того, она намеревалась сообщить приметы убийцы только лично мистеру Вульфу. И еще…

– Ладно, тебя всё равно не переспоришь. Сколько мужчин было в этом списке из двухсот девятнадцати человек?

– Скажем так, чуть больше половины.

– Ничего себе задачка, а?

– Да уж, просто кошмар.

Вульф хмыкнул:

– Судя по вашим замечаниям, мистер Кремер, вы пропустили мимо ушей некую деталь, которая не ускользнула от моего внимания.

– Ну еще бы, вы ведь у нас гений. Позвольте поинтересоваться, что именно?

– Видите ли, в рассказе мистера Гудвина содержалась некая интересная подробность. Я бы хотел немного обдумать ее.

– Может, обдумаем вместе?

– Не сейчас. Люди, которых вы собрали в гостиной, по-прежнему мои гости. Нельзя ли сначала закончить с ними?

– Да уж, гости, – недовольно пробурчал Кремер. – Такие все исключительно милые люди, в особенности один из них. – И приказал копу, торчавшему у двери: – Давай сюда эту женщину… как там ее? Миссис Карлайл.

Глава четвертая

Миссис Карлайл явилась на встречу с инспектором, прихватив все свое имущество: каракулевую шубку, веселенькой расцветки шарф и мужа. Хотя, возможно, было бы правильнее сказать, что это муж привел ее сюда. Едва войдя в дверь, он бодро промаршировал к обеденному столу и произнес горячую, страстную речь. Не думаю, чтобы Кремер слышал подобные речи, с возможными вариациями, больше тысячи раз. Крепкий и широкоплечий мистер Карлайл говорил с должным пафосом, его проницательные темные глаза сверкали, а по-обезьяньи длинные руки отлично годились для убедительных жестов, которыми он сопровождал свое выступление. Когда он на несколько секунд замолчал, чтобы перевести дыхание, Кремер, воспользовавшись паузой, любезно предложил обоим присесть.

Миссис Карлайл так и сделала. Но супруг ее не пожелал идти ни на какие компромиссы.

– Мы и так торчим здесь уже почти два часа, – заявил он. – Я понимаю, инспектор, что вы исполняете свой долг, но, хвала Всевышнему, у граждан в этой стране еще остались кое-какие права. Да будет вам известно, что мы живем в демократическом государстве.

Я бы, пожалуй, зааплодировал, не будь у мистера Карлайла столько времени на подготовку своего спича. Он между тем продолжал:

– Предупреждаю: если мое имя в связи с этим прискорбным происшествием попадет в газеты, я испорчу вам жизнь. Не сомневайтесь, у меня имеются для этого все нужные рычаги. А теперь объясните, с какой стати нас здесь держат? Что было бы, если бы мы ушли на пять или десять минут раньше, как многие другие гости?

– Не вижу логики, – парировал Кремер.

– Это еще почему?

– Другие гости здесь ни при чем. Ведь именно ваша супруга нашла тело.

– По чистой случайности!

– Можно мне сказать, Гомер? – встряла жена.

– Это зависит от того, что ты собираешься сказать.

– Так, – со значением протянул Кремер.

– Вы на что это намекаете? – вскинулся Карлайл. – Что значит это ваше «так»?

– А то и значит, что я посылал за вашей женой, а не за вами, однако вы увязались за ней, и теперь мне ясно почему. Вы хотели удостовериться, что она будет осторожна в своих показаниях.

– Какого черта ей нужно осторожничать?

– Не знаю. Это вы мне сами скажите. Если для осторожности нет повода, то успокойтесь, присядьте и отдохните немного. А я пока задам вашей супруге несколько вопросов. Согласны?

– На вашем месте, сэр, я бы именно так и поступил, – посоветовал Карлайлу Вульф. – Вы вошли сюда, будучи на взводе, и уже наговорили лишнего. Рассерженный человек теряет над собою контроль.

Заместитель председателя правления внял благоразумному совету, хотя это и далось ему нелегко. Когдо он, стиснув зубы, наконец уселся, Кремер повернулся к его жене:

– Вы что-то хотели сказать, миссис Карлайл?

– Я только хотела извиниться. – Она переплела пальцы и положила свои худые руки на стол. – Мне очень жаль, что я причинила вам неудобства, только и всего.

– Я бы не сказал, что вы причинили кому-то неудобства… разве что самой себе и мужу, – сочувственно произнес Кремер. – Поскольку женщина так и так была убита, уже не важно, вошли вы в кабинет или нет. Однако, соблюдая формальности, я должен побеседовать с вами, поскольку именно вы обнаружили тело. После этого я отпущу вас домой. Позвольте вас заверить, что никто не подозревает вас в причастности к убийству.

– Еще бы вы ее в этом подозревали, черт побери! – взорвался Карлайл.

Но Кремер и глазом не моргнул.

– Присутствующий здесь мистер Гудвин видел вас в холле всего за две минуты, или даже того меньше, до того как вы с криком выбежали из кабинета. Как долго вы пробыли внизу?

– Мы едва спустились. Я ждала мужа, который пошел за своими вещами.

– Прежде вы уже бывали на первом этаже?

– Нет… Только когда зашли в дом.

– В котором часу это было?

– Где-то в начале четвертого, наверное…

– В три двадцать, – подал голос ее супруг.

– И все это время вы с мужем были вместе? Постоянно видели друг друга?

– Конечно. Хотя… вы же знаете, как это бывает… Одному хочется что-то рассмотреть, а другой идет чуть дальше…

– Разумеется, мы постоянно видели друг друга, – раздраженно сказал Карлайл. – Теперь вы понимаете, почему я счел необходимым присутствовать при вашей беседе. Моя жена имеет привычку туманно выражаться. А сейчас всё должно быть предельно ясно.

– И вовсе я не выражаюсь туманно, – спокойно возразила она, обращаясь не к мужу, а к Кремеру. – Просто иной раз всё переплетается самым причудливым образом. Кто бы мог подумать, что вполне невинное желание увидеть кабинет Ниро Вульфа свяжет меня с ужасным преступлением?

– Бог ты мой! – снова взорвался Карлайл. – Нет, вы слышали, что она говорит? Это свяжет ее с преступлением!

– А зачем вы хотели попасть в кабинет Ниро Вульфа? – поинтересовался Кремер.

– Ну, как же… разумеется, чтобы увидеть глобус.

Я изумленно вытаращил глаза. Я не сомневался, что она ответит, будто испытывала естественное любопытство: как же, кабинет великого, знаменитого детектива. Похоже, Кремер испытал такое же потрясение.

– Глобус?! – поразился он.

– Да, я читала про этот глобус и очень хотела на него посмотреть. Мне казалось, что глобус таких размеров – три фута в диаметре – будет просто фантастически смотреться в обычной комнате… Ой!

– Что такое?

– Я ведь его так и не увидела!

Кремер кивнул:

– Зато вы увидели кое-что другое. Кстати, я забыл спросить: вы были с ней знакомы? Видели ее раньше?

– Вы имеете в виду убитую женщину?

– Ну да. Кстати, ее звали Синтия Браун.

– Мы не были с ней знакомы, никогда не видели ее и не слышали ее имени! – объявил муж.

– Это так, миссис Карлайл?

– Да.

– Ну что же, ничего удивительного. Ведь Синтия Браун всего лишь сопровождала сегодня миссис Орвин, не будучи сама членом этого вашего цветочного клуба. А вы?

– Мой муж состоит в клубе.

– Мы оба там состоим, – поправил Карлайл. – Вот, опять напускает туман. У нас совместное членство. У нас есть за городом оранжерея, в которой произрастает более четырех тысяч декоративных растений, включая и несколько сотен орхидей. – Сказав это, он демонстративно уставился на наручные часы. – Может, уже достаточно? Вы удовлетворены?

– Вполне, – кивнул Кремер. – Большое спасибо вам обоим. Мы не побеспокоим вас снова, если только не возникнет крайняя необходимость. Леви, выпусти этих двоих.

Миссис Карлайл встала и направилась к двери, но на полпути обернулась:

– Я полагаю, это вряд ли возможно, но тем не менее… Нельзя ли мне все-таки взглянуть на тот глобус? Хоть краешком глаза?

– Ради всего святого! – Муж вцепился ей в руку. – Мы уходим! Уходим!

Когда за супругами закрылась дверь, Кремер посмотрел сначала на меня, затем на Вульфа и угрюмо сказал:

– Да уж, дельце хоть куда. Зацепок никаких, но начинать с чего-то надо. Допустим, убийца мистер Карлайл: а почему бы и нет, кандидатура ничуть не хуже прочих. Хорошо, начнем разрабатывать эту версию. Мы выясним, чем он занимался последние полгода, причем постараемся проделать это незаметно, ни к чему понапрасну злить такого солидного человека. Впрочем, это можно устроить… за две-три недели, задействовав трех-четырех человек. Так, прекрасно, теперь умножаем… на сколько? Сколько мужчин побывало здесь сегодня?

– Около ста двадцати, – сказал я ему. – Но по разным причинам приблизительно половину можно сразу исключить. Уверяю вас, я тщательно присмотрелся сегодня ко многим из гостей.

– Отлично, умножаем на шестьдесят. Ну что, реально, по-вашему, проделать такую работу?

– Вряд ли.

– Вот и я тоже так думаю. – Кремер вынул изо рта сигару. – Разумеется, – ядовито заметил он, – когда Синтия Браун сидела в кабинете, беседуя с мистером Гудвином, расклад был совсем иной. Однако он не потрудился протянуть руку к телефону и сказать нам, что судьба свела его с мошенницей, которая способна опознать убийцу. Нет, Арчи, черт побери, даже в голову не пришло попросить нас немедленно приехать и взять всё в свои руки! Он решил придержать клиентку для Вульфа, в надежде получить гонорар! Небось сидел тут и любовался ее ножками!

– Не будьте так вульгарны, – сказал я сурово.

– А потом он и вовсе бросил беззащитную женщину и отправился наверх, чтобы сделать кое-какие прикидки! И не придумал ничего лучше, чем… Ну, что там еще?

Дверь открылась, и на пороге показался лейтенант Роуклифф. В полиции Нью-Йорка служат несколько человек, которым я симпатизирую, и еще несколько, кого я уважаю, есть и такие, к которым я не испытываю вообще никаких чувств, а также те, без кого я с легкостью мог бы обойтись… Однако среди всех многочисленных служителей правопорядка есть только один, кому я мечтаю когда-нибудь надрать уши. Этот самый Роуклифф: высокий, красивый, сильный – и в придачу жуткий зануда.

– Мы полностью закончили осмотр, сэр, – важно доложил он. – Ничего не упустили. Все на месте и в полном порядке. Мы были особенно осторожны с содержимым ящиков стола мистера Вульфа, и еще…

– Вы трогали мой стол? – взревел Вульф.

– Так точно, – отчеканил Роуклифф и мерзко так ухмыльнулся.

Кровь бросилась Вульфу в лицо.

– В вашем кабинете убили женщину, – резко сказал Кремер. – Ее чем-то задушили, а убийцы нередко прячут орудия преступления. Нашли хоть что-нибудь?

– Боюсь, что нет, сэр, – признался Роуклифф. – Конечно, еще предстоит проверить отпечатки пальцев, да и отчеты экспертов пока не готовы. Помещение опечатывать?

– Опечатайте пока, а завтра посмотрим. Пожалуйста, задержитесь сами и попросите задержаться фотографа. Остальные свободны. Да, скажите Стеббинсу, чтобы прислал сюда ту женщину… миссис Ирвин.

– Орвин, сэр.

– Я хочу поговорить с ней.

– Да, сэр. – Роуклифф повернулся, чтобы уйти.

– Минуточку! – вмешался я. – Что это вы там собрались опечатывать? Не наш ли кабинет?

– Именно, – фыркнул Роуклифф.

Проигнорировав его, я обратился к Кремеру и твердо заявил:

– Вы не можете этого сделать. Мы там работаем. Мы там живем. Там находятся все наши вещи.

– Выполняйте, лейтенант, – велел Кремер Роуклиффу. Тот развернулся и вышел.

Я скрипнул зубами. Меня переполняли разнообразные чувства и слова, но я понимал, что выпускать их наружу не стоит. Такой подлости я от Кремера никак не ожидал. Самому мне в этой ситуации никак не справиться, вся надежда была только на Вульфа. Я поглядел на босса. Кровь уже успела отхлынуть от его лица; теперь он побелел от ярости, и так плотно сжал губы, что их вообще не было видно.

– Это делается в интересах следствия, – вызывающе произнес Кремер.

– Ложь, – ледяным тоном возразил Вульф. – Интересы следствия тут совершенно ни при чем. Вы не имеете права опечатывать мой кабинет.

– Попрошу вас мне не указывать. Ваш кабинет – не просто кабинет, а место преступления. К тому же я помню, сколько хитроумных фокусов вы здесь в разное время провернули. И теперь, когда тут убили женщину, причем сразу после разговора с Гудвином, о котором мы знаем только с его собственных слов, я, согласно инструкции, должен опечатать помещение. Повторяю: это делается в интересах следствия.

Вульф слегка выпятил вперед подбородок:

– А я повторяю, мистер Кремер: интересы следствия тут совершенно ни при чем. Сказать, что вами двигало? Извольте. Пагубная злоба мелочной душонки и ограниченного завистливого ума. Эта инфантильная мстительность, эти жалкие увертки…

Дверь отворилась, впуская миссис Орвин.

Глава пятая

Если миссис Карлайл сопровождал муж, то спутником миссис Орвин был ее сын. При этом выражение лица и манеры молодого человека настолько отличались от прежних, что я с трудом его узнал. Наверху он говорил мерзким таким голосом, гадко ухмыляясь. Теперь его глазки-щелочки усиленно изображали честность и приветливость, и вообще он очень старался всех к себе расположить.

– Инспектор Кремер? – Он перегнулся через стол, протянув Кремеру руку. – Как же, как же, я о вас наслышан! Меня зовут Юджин Орвин. – Он перевел взгляд направо. – Я уже имел удовольствие познакомиться с мистером Вульфом и мистером Гудвином… сегодня днем, прежде чем произошла эта чудовищная история. Настоящая трагедия, иначе не скажешь.

– Да уж, – согласно кивнул Кремер. – Присядьте, пожалуйста.

– Одну минуту. Видите ли, мне проще говорить стоя. Я бы хотел сделать заявление от имени нас обоих, меня и моей матушки. Надеюсь, вы позволите? Я член коллегии адвокатов. Моя матушка плохо себя чувствует. По просьбе ваших сотрудников мы вместе ходили в кабинет, чтобы опознать тело мисс Браун, и это стало для нее сильным потрясением. Да еще вдобавок нас держат тут уже более двух часов.

Всем своим обликом мать подтверждала его слова. Она сидела, подперев голову ладонью и закрыв глаза, в отличие от сына явно не заботясь о том, какое впечатление они оба производят на инспектора. Возможно, она даже вообще не слушала, что говорил Юджин.

– Ну что же, – сказал Кремер, – если ваше заявление имеет непосредственное отношение к делу, то я не возражаю.

– Так я и думал, – обрадовался Юджин. – К сожалению, столько людей имеет совершенно превратное представление о методах работы полиции! Вам известно, конечно, что мисс Браун пришла сюда сегодня в качестве сопровождающей моей матушки, из чего можно сделать вывод, будто моя матушка хорошо ее знала. Но на самом деле это не так. Вот что мне хотелось бы прояснить.

– Продолжайте.

Юджин покосился на копа, который всё стенографировал.

– Если мои слова записывают, я бы хотел потом просмотреть свои показания – верно ли там всё зафиксировано.

– Вам дадут такую возможность.

– Тогда я перехожу к фактам. Итак, в январе моя матушка ездила во Флориду. А там, как известно, кого только не встретишь. Она познакомилась с неким человеком, который назвался полковником Перси Брауном – британским полковником в отставке, как он сказал. Позднее он представил ей свою сестру Синтию. Матушка вступила с ними в деловые отношения. Мой отец уже умер, и она имеет право полностью распоряжаться нашим имуществом, довольно значительным. Она одолжила Браунам некую сумму… немного, но это было только начало. Неделю тому назад…

Миссис Орвин вскинула голову:

– Всего-то пять тысяч долларов, и я ничего ему не обещала, – устало произнесла она и снова опустила голову на руку.

– Спокойно, мама. – Юджин похлопал ее по плечу. – Неделю тому назад она вернулась в Нью-Йорк, и братец с сестричкой увязались за ней. С первого же взгляда я распознал в них самозванцев. Выговор у полковника явно не английский, а уж у Синтии – тем более. Они предпочитали не распространяться о своей семье, но полученных от этой парочки сведений – через матушку, в основном, – мне оказалось достаточно, чтобы навести справки и отправить в Лондон запросы. В субботу я получил первый ответ, а этим утром – второй; мои подозрения, в общем, подтвердились, однако все же было недостаточно фактов, чтобы серьезно поговорить с матушкой. Понимаете, когда ей кто-то по душе, ее очень сложно переубедить. Надо было все хорошенько обдумать, и я решил, что пока по возможности не стоит лишний раз оставлять матушку наедине с этой парочкой… Как видите, я говорю с вами совершенно откровенно. Вот почему я пришел сегодня вместе с ними – хотя, в отличие от матушки, не состою в клубе и не интересуюсь всякими там орхидеями. – Юджин произнес конец фразы с видимым пренебрежением, что было весьма опрометчиво с его стороны, поскольку таким образом он сразу настроил против себя Ниро Вульфа. – Так я оказался здесь. Матушка хотела посмотреть на орхидеи, а Брауна с сестрицей привела с собой просто по доброте душевной. На самом же деле она знать их не знает, понятия не имеет, кто они на самом деле, – ведь эти двое, похоже, не сказали ей о себе ни слова правды.

Юджин оперся ладонями о крышку стола и грудью навалился на них, подавшись к Кремеру.

– Не буду ходить вокруг да около, инспектор. В данных обстоятельствах я не вижу, какую пользу можно извлечь, раструбив повсюду о том, что эта женщина явилась сюда с моей матушкой. Чем это поможет свершению правосудия? Только, пожалуйста, не поймите меня превратно: мы вовсе не против того, чтобы исполнить свой гражданский долг. Но, честно говоря, мне бы очень не хотелось, чтобы имя матушки мелькало в газетных заголовках. – Юджин выпрямился, сделал шаг назад и нежно посмотрел на свою родительницу.

– Я не поставляю новости журналистам, – ответил ему Кремер, – и не издаю газет. Если писаки что-нибудь разнюхают, остановить их не в моих силах. Однако я весьма признателен вам за откровенность. Стало быть, вы познакомились с мисс Браун всего неделю тому назад. Сколько раз вы вообще ее видели?

– Три, – ответил Юджин.

У Кремера возникла масса вопросов к матери и к сыну. Допрос был в самом разгаре, когда Вульф перекинул мне клочок бумаги, на котором значилось:

Попроси Фрица принести сэндвичи и кофе нам с тобой, а также тем, кого держат в гостиной. Но больше никому (за исключением, разумеется, Сола и Теодора).

Я вышел из столовой, отыскал на кухне Фрица, передал ему распоряжение Вульфа и вернулся назад.

Юджин всячески демонстрировал готовность сотрудничать с полицией, да и миссис Орвин подробно отвечала на все вопросы инспектора, хоть это и давалось ей с трудом. Они сказали, что все время держались вместе, чему лично я не поверил, поскольку по крайней мере дважды за сегодняшний день видел мать и сына порознь… Да и Кремер тоже знал об этом с моих слов. Эти двое еще много чего наговорили, например: они не покидали оранжерею с момента своего прибытия и вплоть до ухода в обществе хозяина дома; они остались, когда остальные потянулись на выход, потому что миссис Орвин надеялась уговорить мистера Вульфа продать ей несколько растений; полковник Браун раз или два отходил от них, чтобы побродить в одиночестве; отсутствие Синтии не сильно их обеспокоило, поскольку я заверил их, что ничего страшного не произошло; и так далее, и тому подобное. Перед уходом Юджин предпринял новую попытку заручиться обещанием, что имя его матери не появится в прессе, и Кремер был настолько растроган его прямотой, что пообещал сделать все от него зависящее. И Кремера можно понять: люди такого типа запросто могут оказаться чьими угодно закадычными друзьями, включая комиссара полиции или же мэра Нью-Йорка.

Фриц принес нам с Вульфом по подносу, и мы заметно преуспели, очищая их от снеди. В тишине, наступившей после ухода Орвинов, явственно слышался хруст, производимый Вульфом, который набил полный рот овощного салата.

Кремер, нахмурившись, смотрел на нас. А потом заговорил, но обратился не к Вульфу, а ко мне:

– Это импортная ветчина?

Прежде чем ответить, я помотал головой и проглотил то, что было во рту.

– Нет, она из Джорджии. Свинки, взращенные на арахисе и желудях. Посол по собственному рецепту мистера Вульфа. Она аппетитно пахнет, а на вкус – просто объедение. Я спишу вам рецепт… ох нет, проклятье, никак не получится, ведь пишущая машинка осталась в кабинете. Вы уж простите. – Я отложил один сэндвич и взял другой. – Мне нравится их чередовать: сначала откушу кусочек ветчины, потом – осетрины, потом – опять ветчины, потом – снова осетрины…

Я видел, что бедняга инспектор сдерживается из последних сил. Он повернул голову и рявкнул:

– Леви! Тащи сюда этого полковника Брауна.

– Да, сэр. Тот человек, за которым вы посылали… Веддер… Он уже здесь.

– Тогда я сначала побеседую с ним.

Глава шестая

В оранжерее Малькольм Веддер привлек мое внимание тем, как странно он держал в руках цветочный горшок. Когда он уселся по другую сторону обеденного стола от Кремера, я все еще думал, что к этому человеку стоит приглядеться, но уже после ответа на третий вопрос инспектора расслабился и вплотную занялся сэндвичами. Этот парень был актером, играл в трех спектаклях на Бродвее. Разумеется, это все объясняло. Ни один актер не возьмет цветок в руки просто так, как вы или я. Ему нужно как-нибудь драматизировать это действие, и Веддер, к несчастью, избрал способ, который напомнил мне о пальцах, смыкавшихся на шее жертвы.

Теперь он разыгрывал перед нами очередной этюд, изображая негодование и возмущение тем, что копы вздумали вовлечь его в идущее полным ходом расследование сенсационного убийства. Он то и дело грациозным жестом взбивал себе волосы, и я вдруг вспомнил, что годом ранее видел его на сцене.

– Полиция в своем репертуаре! – с чувством объявил он Кремеру, сверкая очами. – Это надо же! Втянуть меня в такую историю! Эти чертовы газетчики на крыльце, конечно же, сразу узнали меня и принялись щелкать камерами!

– Да уж, – посочувствовал Кремер. – Настоящая трагедия для актера: очередная фотография в газетах. Так или иначе, я вынужден задать вам несколько вопросов, поскольку вы сегодня присутствовали здесь. Вы член Манхэттенского клуба цветоводов?

Веддер ответил, что нет. Он пришел сюда вместе со своей подругой, миссис Бюшем; она ушла пораньше, потому что торопилась на встречу, а он остался еще немного полюбоваться орхидеями. Тут актер не преминул заметить, что уйди он вместе с ней – и ему удалось бы избежать навязчивого внимания прессы. Как выяснилось, они со спутницей прибыли сюда около половины четвертого, и все это время Веддер безвылазно торчал в оранжерее, а когда удалился, я преследовал его по пятам. Нет, он не встретил тут никого, кого бы знал или хотя бы видел прежде, не считая, разумеется миссис Бюшем. Он ничего не знает ни о Синтии Браун, ни о полковнике Перси Брауне – сроду не слышал об этих людях. Кремер задал все положенные в таких случаях вопросы и получил на них вполне ожидаемые отрицательные ответы, а затем вдруг спросил:

– Вы были знакомы с Дорис Хаттен?

Веддер насупился:

– С кем?

– С Дорис Хаттен. Она также была…

– А! – вскричал Веддер. – Ее тоже задушили! Помню, как же!

– Совершенно верно.

Веддер сжал пальцы в кулаки, положил руки на стол и резко подался вперед. Его глаза заблестели.

– Вы же знаете, – возбужденно заговорил он, – нет более отвратительного преступления, чем задушить человека… особенно женщину. – Актер разжал кулаки, растопырил пальцы и, не моргая, уставился на свои руки. – Только вообразите, каково это: задушить красивую женщину!

– Так вы были знакомы с Дорис Хаттен?

– Шекспир, «Отелло», – с чувством произнес Веддер хорошо поставленным голосом. А затем поднял глаза на Кремера. – Нет, я не знал эту женщину, а только читал о ней в газетах. – Тут по телу актера вдруг пробежала дрожь, он стремительно вскочил с кресла, выпрямился во весь рост и пронзительно вскричал: – Черт побери! Я всего-то зашел посмотреть на орхидеи! Вот каковы превратности судьбы!

Веддер еще раз взбил пальцами волосы, развернулся и направился к двери. Леви посмотрел на Кремера, подняв брови, но тот лишь раздраженно покачал головой.

– Вам не кажется, что он переигрывает? – шепнул я Вульфу.

Но тот не удосужился мне ответить.

Следующим номером программы был Билл Мак-Нэб из «Газетт». Его я знал не особенно хорошо: у меня есть дружки-газетчики, но ни один из них не редактирует статьи о растительном мире. Билл подошел к столу, за которым сидел Вульф. Мне показалось, что он расстроен гораздо сильнее всех прочих, включая даже миссис Орвин.

– Не могу выразить, как сильно я сожалею обо всем, что случилось, мистер Вульф, – промямлил он.

– Тогда и не пытайтесь, – проворчал Вульф.

– Нет, право, мне так жаль. Ужас, просто ужас! Я и вообразить не мог, что может случиться нечто подобное… Правда, эта несчастная не была членом Манхэттенского клуба цветоводов, но это отчасти даже усугубляет ситуацию. – Мак-Нэб повернулся к Кремеру: – Я несу полную ответственность за произошедшее.

– Серьезно?

– Да. Это была моя затея. Именно я убедил мистера Вульфа устроить этот прием. Он разрешил мне разослать приглашения. И я уже поздравлял себя с небывалым успехом! Всего в клубе состоит сто восемьдесят девять человек, а здесь побывало более двухсот. И потом такое! Что мне делать? – Он повернулся назад. – Я хочу, чтобы вы знали, мистер Вульф. В «Газетт» хотят, чтобы я написал для них статью на первую полосу, но я отказался наотрез. Даже если меня уволят… ни за что не стану этого делать.

– Присядьте, пожалуйста, – предложил ему Кремер.

Ответы Мак-Нэба, по крайней мере, внесли хоть какое-то разнообразие в монотонную картину. Он признал, что за день трижды покидал оранжерею: проводил уходящего гостя до холла и два раза спустился проверить списки – уточнить, кто пришел, а кто нет. В остальном ответы его оказались такими же типичными. Он никогда не слыхал о Синтии Браун и ее брате. К этому моменту мне уже казалось не просто бесполезным, но и глупым тратить время на оставшихся семерых или восьмерых человек только потому, что они надумали уходить позже остальных и в результате застряли у нас. Да и вдобавок подобного рода допросы были для меня в новинку с чисто технической точки зрения. Любому копу в участке известно, что все задаваемые вопросы должны быть направлены на выяснение трех основных моментов: мотив, средства и возможность. В данном случае все ответы уже были известны. Мотив: поняв, что Синтия узнала его, убийца спустился за ней по лестнице, увидел, как она входит в кабинет Вульфа, и догадался, что она намерена все рассказать знаменитому сыщику. Тогда он решил помешать ей сделать это самым быстрым и надежным способом из всех ему известных. Средства: любой обрывок ткани. Сгодился бы даже носовой платок из кармана убийцы. Возможность: он был здесь… как и все, кого Сол занес в свой список.

Стало быть, если мы хотим узнать, кто задушил Синтию Браун, нам следует сначала выяснить, кто задушил Дорис Хаттен, – а копы уже пять месяцев бьются над этой загадкой.

Едва Билл Мак-Нэб удалился, его место за столом занял полковник Перси Браун.

Держался он вполне достойно, хоть и явно чувствовал себя не в своей тарелке. На мой взгляд, этот мужественный человек меньше всего походил на ловкача-мошенника. Устроившись за столом напротив Кремера, новый свидетель сразу устремил цепкий взгляд своих серых глаз на инспектора. Ни Вульф, ни я его не интересовали. Он представился как полковник Перси Браун, и Кремер сразу поинтересовался, каких именно войск он полковник.

– Мне кажется, – совершенно спокойно сказал Браун, что я смогу сэкономить вам время и силы, если сразу изложу свою позицию. Я готов честно и подробно ответить на все вопросы относительно того, что я видел, слышал или делал с тех пор, как переступил порог этого дома. Тут я готов всячески вам помогать. Ответы же на все прочие вопросы вы услышите лишь в присутствии моего адвоката.

Кремер кивнул:

– Я ждал чего-то подобного. Проблема в том, что мне вообще-то наплевать на то, что вы видели и слышали сегодня днем. Ладно, к этому мы еще вернемся. А сейчас у меня встречное предложение. Обратите внимание, я даже не спрашиваю, почему вы попытались слинять незадолго до нашего прибытия.

– Я только хотел позвонить…

– Забудем об этом. – Кремер сунул то, что осталось от второй сигары, в пепельницу: огрызок размером с дюйм, не более. – Мне кое-что известно, поэтому расклад такой. Убитая женщина, называвшая себя Синтией Браун, не приходилась вам сестрой. Вы познакомились с ней во Флориде, приблизительно полтора или два месяца тому назад. Вы совместно разработали некий план мошенничества, избрав своей жертвой миссис Орвин. Вы двое приехали с ней в Нью-Йорк и находились здесь уже неделю, разрабатывая детали своего плана. Честно признаюсь, что ваши грязные махинации меня совершенно не волнуют. Моя специализация – убийства, одно из них я и расследую сейчас. – Он выжидательно посмотрел на собеседника, но тот не воспользовался возникшей паузой. – Меня лично, – продолжал Кремер, – интересует тот довольно долгий период времени, когда вы были тесно связаны с этой мисс Браун, вместе… э-э-э… работая. Думаю, вы не раз беседовали по душам. Вы представили всем эту даму как свою сестру, а теперь она убита. Представляете, какой у нас есть прекрасный повод основательно испортить вам жизнь? Ну, что скажете?

Браун и теперь не пустил в ход язык. На лице его ясно было написано: «Без комментариев».

– Испортить вам жизнь никогда не поздно, – заверил его инспектор, – но сначала я хочу дать вам один-единственный шанс. Итак, на протяжении двух месяцев вы тесно общались с Синтией Браун. Она наверняка упоминала о том, что случилось с ней в октябре прошлого года. Ее подругу по имени Дорис Хаттен убили – задушили. Синтия Браун случайно видела и могла бы его описать, но решила помалкивать; между прочим, напрасно: исполни она свой гражданский долг, была бы сейчас жива и здорова. Я уверен: она рассказывала вам обо всем; в жизни не поверю, что не рассказывала. Синтия должна была поделиться с вами всем, что знала. А теперь я послушаю вас. Расскажете все – и тогда мы вместе подумаем, как вам помочь выбраться из неприятной ситуации. Итак?

Браун сжал губы и почесал щеку. А затем снова разжал их:

– Мне очень жаль, инспектор, но я ничем не могу вам помочь.

– Вы думаете, что я поверю, будто за все эти недели она ни разу не завела речь про убийство своей подруги Дорис Хаттен?

– Мне очень жаль, но именно так и было, – твердо сказал Браун, подводя черту.

– О’кей. Поговорим о сегодняшнем дне. Вы обещали честно и подробно ответить на все вопросы. Помните ли вы момент, когда нечто в облике Синтии Браун – какое-то движение или выражение ее лица – заставило миссис Орвин поинтересоваться, что с ней происходит?

Браун наморщил лоб.

– Боюсь, что я ничего такого не припоминаю, – сказал он.

– Я прошу вас напрячь память. Попытайтесь вспомнить.

Молчание. Браун разлепил губы, и морщинка на его лбу стала глубже. Наконец он заговорил:

– В тот самый момент меня могло не оказаться поблизости. Не думаете же вы, будто мы всё время были рядом в такой толпе.

– Но вы помните, как она извинилась и вышла, сказав, что почувствовала недомогание?

– Да, конечно.

– Так вот, то, о чем я вас спрашиваю, произошло незадолго до этого. Она обменялась взглядом с каким-то мужчиной, стоявшим поблизости, и это ее так сильно напугало, что миссис Орвин спросила, в чем дело. Пожалуйста, подумайте хорошенько. Обещаю, что, если вы видели того человека и сможете его описать, я отпущу вас, даже имея доказательства, что вы обчистили до нитки миссис Орвин и еще десяток богатых вдовушек до нее.

– Сожалею, но я ничего не видел.

– Уверены?

– Абсолютно.

– А если как следует подумать?

– Тут и думать нечего.

– Проклятье! – Кремер с такой силой хлопнул кулаком по столу, что подносы подпрыгнули. – Леви! Уведи его и скажи Стеббинсу, пусть арестует этого типа как ключевого свидетеля и отправит в участок. Возьми людей, покопайтесь в его прошлом. У него наверняка уже есть судимость. Ищите хорошенько, носом землю ройте!

– Я хочу позвонить своему адвокату, – тихо, но выразительно проговорил Браун.

– Там, куда вас везут, найдется и телефон, – заверил его Леви. – Если только он не сломан. Прошу вас, полковник.

Когда за ними закрылась дверь, Кремер уставился на меня так, словно прикидывал, не арестовать ли и меня тоже. Изобразив на лице полнейшее равнодушие, я мимоходом заметил:

– Будь мне позволено войти в кабинет, я показал бы вам толстенную книгу, где содержится информация о людях, живших под чужой личиной, – забыл, как называется. Мировой рекорд – шестнадцать лет. Один парень в Италии целых шестнадцать лет дурачил окружающих, и…

Кремер продемонстрировал явный недостаток, бесцеремонно отвернувшись от меня, чтобы бросить стенографисту:

– Собирайся, Мерфи. Мы уходим.

Он рывком отодвинул стул, поднялся на ноги и потряс ими, чтобы спустить задравшиеся штанины. Леви заглянул снова, и Кремер обратился к нему:

– Уходим. Все на выход. Сбор у меня в кабинете. Скажи Стеббинсу, одного человека у крыльца будет достаточно… впрочем, я сам скажу…

– Но, сэр, там остался еще один свидетель.

– Кто именно?

– Некий Николсон Морли. Он психиатр.

– Этого нам еще не хватало. Отпусти его.

– Да, сэр.

Леви ушел. Коп-стенографист складывал свои манатки в видавший виды портфель. Кремер уставился на Вульфа. Тот спокойно выдержал его взгляд.

– Помнится, недавно, – скрипучим голосом произнес инспектор, – вы упомянули, что некий факт в рассказе Гудвина показался вам любопытным.

– Разве? – холодно переспросил Вульф.

Их глаза снова встретились, и оба некоторое время продолжали играть в гляделки. Ну, честное слово, прямо как дети малые. Нет бы Кремеру пойти и сломать печать на двери кабинета, а Вульфу поделиться с инспектором своими соображениями. Оба от этого бы только выиграли. Однако ни один из них не хотел сделать первый шаг. Наконец Кремер не выдержал, отвернулся и встал, чтобы уйти.

Он уже обошел стол и направлялся к выходу, когда Леви вновь появился на пороге, чтобы доложить:

– Этот Морли, он непременно хочет с вами побеседовать. Говорит, вопрос жизни и смерти.

– Небось какой-нибудь чокнутый? – раздраженно бросил инспектор.

– Не могу знать, сэр. Вполне вероятно.

– Ладно, так веди его сюда. – И Кремер вновь обогнул стол, возвращаясь на свое место.

Глава седьмая

Теперь я мог как следует рассмотреть этого средних лет мужчину с копной черных волос. Его бегающие глаза были такие же черные, как и волосы, а на подбородке вовсю пробивалась темная щетина. Войдя, он сразу уселся и с места в карьер принялся объяснять инспектору, кто он такой и чем занимается.

Кремер нетерпеливо покивал:

– Я знаю. Вы хотели сообщить мне нечто важное, доктор Морли?

– Да, это вопрос жизни и смерти.

– Слушаю вас.

Морли поерзал, поудобнее устраиваясь на стуле.

– Сначала позвольте один вопрос: мне кажется, что пока еще никто не арестован. Я прав?

– Да… если вы имеете в виду арест по обвинению в убийстве.

– А вы подозреваете кого-то конкретно? Есть у вас какие-нибудь улики?

– Если вы спрашиваете, готов ли я назвать убийцу, то пока я этого сделать не могу.

– А я могу.

У Кремера просто челюсть отвисла:

– Что? Вы можете сказать мне, кто задушил эту женщину?

Доктор Морли улыбнулся:

– Не так быстро. Предположение, которое я могу вам представить, имеет вес только при наличии определенных предпосылок. – Он соединил пальцы рук. – Во-первых: вы не имеете понятия, кто совершил убийство. Очевидно, так и есть. – Он кивнул. – Во-вторых: вы имеете дело не с обычным убийством, где мотив тривиален и легко вычисляется. – Еще один кивок. – В-третьих: ничто не противоречит гипотезе, что эту даму… как я узнал от миссис Орвин, ее звали Синтия Браун… что ее задушил тот же человек, который задушил и Дорис Хаттен седьмого октября прошлого года. Могу я опираться на эти предпосылки?

– Попытайтесь. Правда, я не очень понимаю, зачем вам это нужно?

Морли покачал головой:

– Лично мне это не нужно. Просто я хотел вам помочь. Сразу скажу, что отношусь к полиции с глубочайшим уважением и не сомневаюсь в вашем профессионализме. Если бы человек, убивший Дорис Хаттен, был уязвим для привычных полицейских методов и процедур, его наверняка бы уже поймали. Но он еще на свободе. Полиция в данном случае бессильна. Почему? Да потому, что он действует за пределами вашей компетентности. Потому что при поисках мотива вы ограничены своими же собственными стандартными схемами. – Черные глаза Морли возбужденно блеснули. – Вы не специалист, так что я не стану перегружать свою речь научными терминами. Самые мощные мотивы из всех – личностные побуждения, которые нельзя выявить объективным путем. Если личность искажена, если имеет место какой-либо перекос, как это бывает у психически больных, тогда и побудительные мотивы также искажены. Как психиатра меня очень заинтересовали публикации, посвященные убийству Дорис Хаттен, – особенно примечательна та деталь, что она была задушена собственным шарфом. Увы, попытки полиции найти виновного – я ни на минуту не сомневаюсь, что вы сделали всё возможное, – не принесли плодов. Я с радостью подключился бы к расследованию уже тогда, но на тот момент вряд ли мог вам хоть чем-то помочь.

– Пожалуйста, ближе к делу, – процедил Кремер.

– Хорошо. – Морли поставил на стол локти и сцепил пальцы. – Перехожу к сегодняшним событиям. На основании соображений, которые я изложил ранее, гипотеза о том, что Синтию Браун и Дорис Хаттен убил один и тот же человек, выглядит довольно правдоподобной. Она стоит того, чтобы ею заняться. Если это предположение верно, преступник совершил ошибку. Ведь имена всех, кто побывал сегодня в этом доме, занесены в список: человек, стоявший у входа, работал на совесть. Значит, искать его предстоит уже не среди тысяч или миллионов; круг поиска сузился до сотни подозреваемых, и я готов предложить вам свои профессиональные услуги. Скажу без ложной скромности, что во всем Нью-Йорке, кроме меня, найдется не больше двух-трех специалистов, которые справились бы с подобной задачей. И клянусь, если вы привлечете меня к сотрудничеству, то не пожалеете об этом. – Черные глаза его вспыхнули еще ярче. – Я не стану уверять вас, будто мое предложение абсолютно бескорыстно. Готов признать, психиатру такая уникальная возможность представляется крайне редко. Что может быть драматичнее психоза, перерастающего в убийство? Все, что от вас потребуется, – это привести подозреваемых ко мне на прием. Поочередно, разумеется. На кого-то из них у меня уйдет не более десяти минут, а с другими процесс может занять часы. Когда я…

– Подождите, – перебил его Кремер. – Вы предлагаете, чтобы мы притащили к вам в кабинет всех, кто побывал здесь сегодня? И хотите покопаться у них в головах?

– Нет-нет, не всех, а только мужчин. Когда я закончу, мы не получим никаких твердых доказательств, но шансы, что я смогу указать вам на душителя, очень велики. Как только вы узнаете, что…

– Прошу прощения, – сказал полицейский. Он уже поднялся на ноги. – Жаль обрывать вас на полуслове, доктор, но меня ждут в управлении. – Инспектор уже шагал к выходу. – Боюсь, нам это вряд ли подойдет. Я дам вам знать, если… – И Кремер скрылся за дверью, вместе с Леви и Мерфи.

Доктор Морли некоторое время наблюдал за их уходом, а затем обернулся к нам. Он был разочарован, но не сломлен. Черные глаза, не задержавшись на моем лице, впились в Вульфа.

– Вы, – сказал Морли, – разумный и начитанный человек. Пожалуй, вы обладаете более цепким умом, чем эти люди. Могу ли я попросить вас объяснить этому полицейскому, почему мое предложение – его единственная надежда раскрыть эти убийства?

– Нет, – отрезал Вульф.

– У мистера Вульфа выдался тяжелый день, – объяснил я Морли. – У меня, кстати, тоже. Вас не затруднит, уходя, захлопнуть дверь?

И, не без оснований опасаясь, что психиатр уцепится за меня, словно утопающий за соломинку, я поспешно встал, обогнул стол и прошествовал к двери, которая осталась открыта, на ходу бросив ему:

– Сюда, пожалуйста.

Морли поднялся и вышел в холл, не проронив более ни слова. Я прикрыл дверь, от души потянулся и зевнул, а затем распахнул окно и высунул голову, чтобы глотнуть свежего воздуха. Закрыв окно, посмотрел на запястье и объявил:

– Без двадцати десять.

Вульф проворчал в ответ:

– Сходи посмотри, действительно ли они опечатали кабинет.

– Да, я только что видел печать на двери, когда выпускал Морли. Вот мерзкий завистник этот Кремер.

– Проследи, чтобы все ушли, и запри дверь. Отправь Сола домой и попроси его вернуться завтра, в девять утра. Скажи Фрицу, чтобы принес пиво.

Я немедленно отправился исполнять его распоряжения. Холл и гостиная пустовали. Сол, которого я обнаружил на кухне в обществе Фрица, доложил, что проверил все верхние помещения: там полный порядок. Мы с ним немного поболтали, а Фриц тем временем отправился в столовую с подносом. Когда, распрощавшись с Солом, я вернулся к Вульфу, тот как раз орудовал открывашкой, которую Фриц положил на поднос. На лице моего босса застыла гримаса отвращения, и я сразу догадался, в чем дело. Открывашка, которой он обычно пользовался, – штуковина из чистого золота, которую много лет назад подарил ему благодарный клиент, – лежала в ящике рабочего стола, в опечатанном полицией кабинете. Я уселся и, наблюдая, как он наливает себе пиво, жизнерадостно заметил:

– А здесь довольно уютно.

– Да уж! Я хочу кое о чем тебя спросить.

– Слушаю.

– Мне нужно узнать твое мнение, Арчи. Предположим, мы готовы целиком проглотить историю, которой попотчевала тебя мисс Браун. Ты сам-то ей веришь, кстати?

– Учитывая, что случилось потом, – да.

– Хорошо. Предположим также, что человек, которого мисс Браун узнала, заметив это, последовал за ней вниз и видел, как она входит в кабинет. Допустим, он догадался, что она вознамерилась обратиться ко мне за помощью, а также, что злоумышленник предпочел выждать время и не стал заходить в кабинет вслед за ней (поскольку знал, что ты уже там, либо же по какой-то иной причине). Предположим, что он видел, как ты вышел оттуда и направился вверх по лестнице; что он воспользовался случаем войти в кабинет незамеченным, застал жертву врасплох, убил ее, также незамеченным вышел и вернулся наверх. Все эти предположения, по-видимому, укладываются в рамки нашей гипотезы. Ты со мной согласен?

– Согласен.

– Очень хорошо. Тогда мы можем составить определенное представление о характере преступника. Посуди сам. Он убил мисс Браун и после этого вернулся наверх, зная, что она провела какое-то время в кабинете, беседуя с тобой. Естественно, преступнику очень важно знать, о чем вы говорили. Рассказала ли она тебе о нем – и, если да, то что именно? Успела ли она назвать его имя, указать на него или описать его нынешний облик? Ответа на эти вопросы у нашего злоумышленника нет. Теперь спросим себя: как поступил бы человек, обладающий известным нам характером? Покинул бы он дом сразу? Или предпочел бы бросить вызов судьбе, рискнуть и остаться, пока тело не будет обнаружено, дабы посмотреть, что ты предпримешь? Ну и я тоже, разумеется, после того как ты пообщаешься со мной и с полицейскими.

– Да-а… – Я пожевал губами. Последовало продолжительное молчание. – Что ж, ваш ход мыслей мне понятен. А теперь позвольте мне тоже высказать догадку?

– Лично я, Арчи, предпочитаю догадкам обоснованные выводы. У нас есть прекрасная отправная точка. Мы знаем, как развивались события, и приблизительно представляем себе характер убийцы.

– О’кей, – сдался я. – Уговорили, займемся обоснованными выводами. По всему выходит, преступник должен был слоняться по дому, пока кто-нибудь не найдет тело… Значит, убийцей должен быть кто-то из тех, кого допрашивал Кремер. Именно к такому заключению вы и пришли, да?

– Не совсем. Похоже, я знаю, кто убийца. Но мне нужно кое-что уточнить.

Я уставился на него в недоумении. Иногда я не могу определить, шутит Вульф или нет. Однако на этот раз он, похоже, говорил серьезно. Поскольку инспектор Кремер, этот злобный завистник, опечатал наш кабинет, босс едва ли испытывал желание немного поразвлечься.

– Это очень интересно! – восхитился я. – Если вы хотите, чтобы я немедленно позвонил Кремеру, мне придется воспользоваться аппаратом в кухне.

– Я хочу сначала проверить свои теоретические выкладки на практике.

– Мне тоже не терпится посмотреть, что получится.

– Но есть одна сложность. Видишь ли, Арчи, проверка, которую я задумал… Дело в том, что я могу рассчитывать только на тебя. Однако участие в подобном эксперименте чревато огромным риском.

– Ну и ну! – ахнул я. – Это что-то новенькое! Вспомните-ка, сколько раз вы отправляли меня на опасные задания! С каких это пор вас смущает то обстоятельство, что я подвергнусь риску?

– Но в данном случае, Арчи, риск крайне велик.

– Как велики и неудобства, которые вам приходится терпеть, лишившись своего кабинета. Ладно, рассказывайте, что за испытание вы для меня приготовили. Хочу прикинуть, какова вероятность того, что останусь жив.

– Хорошо. Скажи, а старая печатная машинка, что стоит в твоей комнате, исправна?

– Более и менее.

– Тащи ее сюда и захвати пару листов писчей бумаги… любого качества. Мне также понадобится чистый конверт.

– У меня есть небольшой запас.

– Принеси один. И возьми в моей комнате телефонный справочник Манхэттена.

Когда я, отыскав все необходимое, возвратился в столовую и прикидывал, куда лучше поставить машинку, Вульф велел:

– Неси ее сюда. Я сам буду печатать.

Я приподнял бровь:

– Но вы провозитесь с одной страницей не меньше часа.

– Я не собираюсь печатать целую страницу. Заправь бумагу в машинку.

Так я и сделал, после чего поднял машинку и поставил ее прямо перед Вульфом. Он целую минуту хмуро разглядывал ее, но затем принялся долбить по клавишам. Я повернулся к боссу спиной, так было легче воздержаться от критических замечаний – он печатал двумя пальцами, – и коротал время, прикидывая, какова у Вульфа производительность труда. Однако точно определить это не представлялось возможным. Затем я услышал характерный звук: Вульф вынимал бумагу из каретки. Я уже было решил, что он испортил лист и собирается начать все заново, но тут он протянул мне готовое письмо:

– Посмотри, вроде бы неплохо получилось.

Вот что напечатал Вульф:

Сегодня она рассказала мне достаточно, чтобы я знал, кому адресовать это письмо, и не только это. Я пока что держу информацию при себе, поскольку еще не решил, что мне с ней делать. Сначала я хотел бы поговорить с Вами, и если Вы позвоните мне завтра утром, во вторник, от девяти утра до полудня, мы сможем договориться о встрече; в противном случае я буду вынужден принять решение самостоятельно.

Я трижды перечел это послание. И посмотрел на Вульфа. Тот уже засунул в машинку конверт и теперь изучал телефонный справочник.

– В целом неплохо, – оценил я, – разве что я не поставил бы точку с запятой после слов «о встрече». Вместо этого я поставил бы точку и начал новое предложение.

Вульф молча стучал по клавишам, печатая адрес на конверте. Когда он закончил, я решил кое-что уточнить:

– А что, письмо будет без подписи? Ни имени, ни инициалов?

– Угу.

– Ну что же, это остроумно, – признал я. – Слушайте, а давайте мы забудем про свои выводы и разошлем такие же письма всем, кто значится в списке. А потом посмотрим, кто перезвонит.

– Нет, Арчи, выслушав твой отчет о разговоре с мисс Браун, я наметил кандидатуру и теперь хочу проверить правильность своих выводов. Поэтому мы отправим письмо только одному-единственному человеку.

– Ладно, заодно и сэкономим на почтовых марках. – Я еще раз взглянул на письмо. – Полагаю, говоря, что риск крайне велик, вы подразумевали, что меня могут задушить. Хотя, разумеется, убийца может прибегнуть и к другой тактике. Как говорится, возможны варианты.

– Я не хочу, чтобы ты пострадал, Арчи.

– Я и сам этого не хочу. Мне придется позаимствовать пистолет у Сола: наше оружие осталось в кабинете. Можно взять конверт? Хочу прогуляться до Таймс-сквер, чтобы бросить письмо в ящик.

– Хорошо. Но на всякий случай сначала сделай копию. Пусть Сол завтра утром придет сюда. И если убийца позвонит, постарайся назначить встречу на самых выгодных условиях.

– Ясно. Конверт, пожалуйста.

Он протянул его мне.

Глава восьмая

Вульфу было абсолютно безразлично, опечатан кабинет или нет: каждый день с девяти и до одиннадцати часов утра он неизменно торчал в оранжерее. А вот мне было не все равно: в число моих любимых занятий входит разбор утренней почты сразу после завтрака. И я предпочитаю делать это в кабинете.

Однако в тот вторник я уже с восьми часов буквально разрывался между телефонными и дверными звонками. В девять мне на выручку пришел Сол, но телефон всё равно остался на мне, поскольку предполагалось, что я буду отвечать на все звонки самостоятельно. Звонили, по большей части, газетчики, но пару раз побеспокоили и из убойного отдела – сначала Роуклифф, потом Пэрли Стеббинс, – я уж не считаю множества всяких случайных и второстепенных звонков (например, от председателя Манхэттенского клуба цветоводов). Помимо всего прочего мне пришлось довольно долго пререкаться с каким-то болваном из окружной прокуратуры: он непонятно почему настаивал, чтобы я явился к нему на допрос ровно в одиннадцать тридцать и ни минутой позже. В конце концов мы пришли к компромиссу: я пообещал перезвонить ему позже, чтобы договориться на время, удобное для нас обоих. Я сидел на кухне, и всякий раз, когда я подносил трубку к уху и говорил: «Кабинет Ниро Вульфа, Арчи Гудвин слушает», – сердце мое начинало колотиться как ненормальное. Но тревога опять оказывалась ложной.

Незадолго до одиннадцати Сол, которому я все рассказал, следуя полученной от Вульфа инструкции, присоединился ко мне на кухне и предложил сделать ставки. Я считал, что звонок с равной долей вероятности может раздаться как до полудня, так и после. Сол заявил, что со мной не согласен, и начал было излагать свои условия, и тут аппарат в очередной раз ожил.

– Мистер Гудвин?

– Совершенно верно.

– Вы прислали мне письмо.

Мне хотелось стиснуть трубку так же, как Веддер тот злополучный цветочный горшок, но я взял себя в руки.

– Правда? Насчет чего?

– Вы предложили договориться о личной встрече. Вам сейчас удобно это обсуждать?

– Да, разумеется. Я здесь один, параллельных аппаратов нет. Но я не узнаю ваш голос. Кто говорит?

Надежды на успех было мало, но попробовать стоило; к тому же я хотел выиграть время: Сол, по моему сигналу, помчался наверх, чтобы снять параллельную трубку в комнате Вульфа. Да и к тому же этот тип на другом конце линии мог оказаться просто каким-нибудь психом. Но нет.

– У меня два голоса. Сейчас вы слышите второй. Вы еще не приняли окончательное решение?

– Нет. Я надеялся сначала узнать, что вы сами об этом думаете.

– Весьма разумно с вашей стороны. Я же хочу обсудить это с вами. Сегодняшний вечер у вас свободен?

– Я могу освободить его.

– Вы на машине?

– Да, автомобиль в моем распоряжении.

– Подъезжайте к закусочной на перекрестке Пятьдесят первой улицы и Одиннадцатой авеню. Будьте там в восемь часов. Машину поставьте на Пятьдесят первой улице, но подальше от перекрестка. Это понятно?

– Да.

– И разумеется, вы должны быть один. Войдете в закусочную и закажете что-нибудь. Меня там не будет, но вам передадут послание. Вы сможете быть там в восемь часов?

– Да. Но я по-прежнему не узнаю ваш голос. Сомневаюсь, что вы – тот самый человек, кому я отправил свою записку.

– Не сомневайтесь, это я. Всего доброго. – И мой собеседник дал отбой.

Я тоже повесил трубку, сказал Фрицу, что с этого момента он сам должен подходить к телефону, и помчался наверх. Сол ждал меня на площадке.

– Чей это был голос? – взмолился я.

– Ума не приложу. – Он пожал плечами.

– Так или иначе, – сказал я, – встреча назначена. Пойдем наверх и расскажем все нашему гению. Должен признать, он неплохо сэкономил на марках.

Мы одолели еще три лестничных пролета и нашли Вульфа в холодном помещении оранжереи: он осматривал ряды дендробиумов и прикидывал, насколько велик ущерб, причиненный вчерашним вторжением. В ответ на мое сообщение он лишь кивнул, не потрудившись даже хмыкнуть.

– Этот телефонный разговор, – заметил Вульф, – подтверждает правоту наших предположений и прочность наших выводов, но не более того. Ладно, посмотрим, что будет дальше. Кто-нибудь уже приходил снять пломбы с двери?

– Нет, – сказал я. – Но я намекнул Стеббинсу, и тот обещал спросить у Кремера.

– Больше никаких намеков! – рявкнул Вульф. – Спустимся в мою комнату.

Побывай душитель в тот день в нашем доме, он наверняка был бы польщен. Даже вновь отправившись в оранжерею к своим любимым орхидеям, где он находился с четырех до шести, Вульф все равно постоянно думал об этом деле: вновь спустившись в кухню, он так и фонтанировал свежими идеями. Я тоже не сидел сложа руки. После поездки на Леонард-стрит, где я битый час отвечал на вопросы заместителя окружного прокурора, Вульф сначала отправил меня к доктору Волмеру за рецептом, а затем – в аптеку. Я сделал всё, как было велено, хотя мне самому на тот момент эта затея показалась пустой тратой времени и денег.

Затем мы с Солом уселись в автомобиль и отправились на разведку. Мы не стали останавливаться на перекрестке Пятьдесят первой улицы и Одиннадцатой авеню, но проехали мимо целых четыре раза. Основной нашей задачей было выбрать для Сола подходящий пункт наблюдения. Они с Вульфом дружно настаивали на том, что Пензер непременно должен быть там, чтобы в случае чего прийти мне на помощь. Я в принципе не возражал, но понимал, что Сола следует надежно спрятать, чтобы он не спугнул того, кто придет на свидание: ведь его большой нос еще издали бросится всякому в глаза. Наконец мы договорились устроить наблюдательный пункт на противоположной от закусочной стороне улицы. Солу предстояло подъехать туда на такси к восьми часам и оставаться на пассажирском сиденье, пока водитель будет усердно чинить карбюратор. Мы подробно обговорили порядок совместных действий, рассмотрев такое количество нештатных ситуаций, что любой другой человек на месте Сола не запомнил бы и половины. Мы условились, что если я выйду из закусочной, сяду в свою машину и уеду прочь, Сол должен следовать за мной только при условии, что я сперва опущу стекло.

Пока мы придумывали всевозможные варианты развития событий, это напоминало игру и было отчасти даже забавно. Но в семь часов, когда мы втроем собрались в столовой, чтобы расправиться с жареной уткой, у меня появилось неприятное ощущение, что мы могли ничуть не хуже провести этот день, просто играя на бильярде. По большому счету, полагаться я мог исключительно на себя самого: ведь мне предстояло играть по правилам, предложенным убийцей. А когда игра идет по чужим правилам, никому, даже гениальному Ниро Вульфу, не по силам предвидеть все возможные повороты и просчитать все комбинации. Так что дай бог, чтобы мне просто повезло.

Сол ушел пораньше, чтобы найти водителя такси с неприметной внешностью. Когда я вышел в холл за шляпой и плащом, Вульф отправился вслед за мной, чем весьма меня растрогал: ведь он еще не допил свой послеобеденный кофе.

– И все-таки ты зря сунул это в карман, – сказал Вульф. – Надо было лучше спрятать в носке.

– Не вижу разницы, – отрезал я, влезая в плащ. – Если меня решат обыскать, носок ничем не лучше кармана.

– Пистолет точно заряжен?

– Боже мой, в жизни не видел вас таким взволнованным. Еще немного, и вы заставите меня надеть галоши.

Вульф даже самолично распахнул передо мной дверь.

Дождь на улице еще только-только накрапывал, однако через пару кварталов мне все же пришлось включить «дворники». Когда я свернул к центру на Десятую авеню, часы на приборном щитке показывали 19.47. И вот я уже на Пятьдесят первой улице. Ну, сколько там у нас натикало? Всего лишь 19.51. В этом районе и в это время суток места для парковки было в избытке. Я отъехал к бордюру, остановился примерно в двадцати ярдах от перекрестка, выключил мотор и потушил свет, а затем опустил стекло, чтобы хорошенько разглядеть наблюдательный пункт Сола на другой стороне улицы. Никакого такси не было и в помине. Глянув на наручные часы, я немного расслабился. В 19.59 показалось такси, которое остановилось у столбиков ограждения. Шофер вышел наружу, поднял капот и призадумался. Я поднял стекла, запер двери и направился в закусочную.

Один официант за стойкой, пятеро одиноких посетителей врассыпную по всему помещению. Я выбрал место, уселся и попросил принести мороженое и кофе. Пожалуй, на общем фоне столь скромный заказ выглядел несколько подозрительно, но Фриц так меня избаловал своей стряпней, что я в принципе не мог обедать в какой-то забегаловке. В 20.12 мороженое закончилось, а чашка с кофе опустела; пришлось повторить заказ. Я почти прикончил вторую порцию, когда в закусочную вошел какой-то парнишка, огляделся по сторонам, направился ко мне и поинтересовался, как меня зовут. Я ответил, он протянул мне сложенный лист бумаги и развернулся, чтобы уйти.

Парнишка с виду был очень молоденький, только-только со школьной скамьи, и я не стал его удерживать, решив, что тип, с которым мне предстояло встретиться, никак не может оказаться полным кретином. Развернув листок, я увидел аккуратно выведенные карандашом буквы:

Возвращайтесь к машине и возьмите записку под «дворниками» на лобовом стекле. Сядьте в машину и прочтите ее.

Я расплатился по счету, вернулся к автомобилю, нашел записку там, где и было указано, снова залез в машину, включил свет и прочел текст, написанный тем же почерком:

Не подавайте никаких сигналов. Действуйте точно по инструкции. Сверните направо на 11 ав. и медленно поднимайтесь по ней до перекрестка с 56 ул. Сверните направо на 9 ав. Снова направо на 45 ул. Налево на 11 ав. Налево на 38 ул. Направо на 7 ав. Направо на 27 ул. Остановите машину на 27 ул., между 9 и 10 ав. Дом 814. Постучите пять раз. Отдайте человеку, который откроет дверь, обе записки. Он скажет вам, что делать дальше.

Мне все это не слишком понравилось, но стоило признать: инструкции были составлены довольно умно. Одно из двух: или я приеду на встречу без всякого «хвоста», или никакой встречи не будет. Дождь между тем уже лил вовсю. Включив мотор, я сквозь мокрое стекло смутно различил, что водитель Сола все еще ковыряется в карбюраторе, но мне пришлось, конечно, воздержаться от того, чтобы опустить стекло и помахать им обоим на прощание. Сжимая инструкцию в левой руке, я подъехал к перекрестку, подождал, пока светофор не сменит сигнал, и повернул направо, на Одиннадцатую авеню. Поскольку мне не запрещалось держать глаза открытыми, я смотрел по сторонам, и, тормозя на Пятьдесят второй у очередного перекрестка, заметил черный или темно-синий седан, который отъехал от обочины позади меня и медленно покатил в мою сторону. Я принял как данность, что в седане сидит соглядатай, и продолжал послушно следовать указаниям, стараясь не гнать, пока не достиг Пятьдесят шестой улицы и не повернул направо.

Хотя нам обоим постоянно приходилось тормозить на светофорах, я никак не мог разглядеть номера на черном седане – вплоть до остановки на перекрестке Тридцать восьмой улицы и Седьмой авеню, когда я понял, что номеров этих просто-напросто не было. На том же углу, завидев копа-патрульного, я призадумался: может, стоит выпрыгнуть из машины, позвать его и вместе наброситься на водителя седана? Если там сидел душитель, неплохо было бы отправить его в Четырнадцатый участок для беседы по душам. Но, хорошенько обдумав такую возможность, я отверг ее, и, как выяснилось чуть позже, правильно сделал.

Парень в седане вовсе не был душителем, и вскоре я это понял. На Двадцать седьмой улице отыскалось отличное местечко для парковки прямо перед домом 814, и я не видел причин не воспользоваться подвернувшейся мне возможностью. Седан прижался к тротуару прямо позади. Заперев свою машину, я подождал немного, но мой сопровождающий проявил терпение, так что я сделал все по инструкции: поднялся на крыльцо обветшалого кирпичного дома и пять раз постучал в дверь. Слабо освещенный холл по ту сторону пыльной стеклянной панели выглядел пустынным. Пока я всматривался в полутьму за дверью, раздумывая, как быть: постучать снова или, наплевав на инструкции, нажать кнопку звонка, – позади послышались чьи-то шаги, заставившие меня повернуться. На пороге стоял мой соглядатай.

– Что ж, мы на месте, – бодро заметил я.

– Черт, я чуть-чуть не отстал на одном из перекрестков, – с обидой сказал он. – Давай сюда записки.

Я передал ему оба листка – все улики, какие имелись в моем распоряжении. Пока он разворачивал их, чтобы взглянуть, я рассматривал его самого. Это был мужчина примерно моего возраста и роста, худой, но мускулистый, лопоухий, с багровой бородавкой справа на подбородке.

– Все в порядке, – наконец объявил он и сунул записки в карман. Из другого выудил ключ, отпер дверь и толчком распахнул ее. – Иди за мной.

Я подчинился. Мы дошли до лестницы и начали подъем: он впереди, я – по пятам за ним. Пока мы одолевали два пролета, мне не составило бы труда протянуть руку и завладеть пистолетом из кобуры на его бедре, – вот только ничего подобного там не было. Возможно, он предпочитал наплечную кобуру, как и я сам. Лестница была сделана из некрашеных досок, а стены не знали штукатурки по меньшей мере со времен Перл-Харбора; царящий там запах представлял собой сложную смесь, которую я предпочел не подвергать анализу. На второй по счету площадке мой спутник прошествовал к двери в дальнем углу, открыл ее и кивком головы пригласил меня войти.

Внутри нас ждал еще один человек, но и он не был тем, с кем мы условились о встрече, – по крайней мере, я на это надеялся. Было бы преувеличением сказать, что комната была хорошо обставлена, но кое-какая мебель там все-таки имелась: стол, кровать и три стула, один даже с мягким сиденьем. Под потолком сияла лампочка без абажура. Человек, о котором я упомянул, лежал на кровати и сел на ней при нашем появлении, причем подошвы его едва коснулись пола. Ну и ну: плечи и торс – как у борца-тяжеловеса, а ноги – как у недоедающего жокея. Припухшие глазки часто моргали, словно он только что проснулся.

– Этот, что ли? – спросил он, зевая.

Худой ответил утвердительно. Борец-жокей (для краткости будем называть его Б.-Ж.) встал и отошел к столу, взял с него моток толстой веревки, подошел ко мне и заговорил снова:

– Снимай шляпу и плащ и садись вот сюда. – Он махнул рукой на один из стульев.

– Погоди, – скомандовал ему Худой. – Надо сперва ему все объяснить.

Он повернулся ко мне:

– Сложного тут ничего нет. В общем, так: человеку, который явится на встречу, лишние проблемы не нужны. Он просто хочет с тобой поговорить. Мы привяжем тебя к стулу и оставим здесь, потом он придет и вы с ним побеседуете, а когда он уйдет, мы вернемся, снимем веревки и иди гуляй. Все понятно?

Я усмехнулся в ответ:

– Еще бы не понятно, братец. Все ясно как божий день. А что, если я не сяду на стул? Что, если я буду брыкаться, пока вы меня привязываете?

– Тогда он не придет, и никакого разговора не будет.

– А можно мне просто уйти?

– Да на здоровье. Нам в любом случае заплатят. Но учти, если хочешь увидеть того парня, способ только один: мы привяжем тебя к стулу.

– Нам заплатят больше, если мы его привяжем, – не согласился Б.-Ж. – Дай-ка я попробую его уломать.

– Лучше не суйся, – рявкнул на него Худой.

– Слушайте, мне тоже не нужны проблемы, – заявил я. – Как вам другой вариант? Я сажусь в кресло, вы обматываете меня веревкой так, чтобы казалось, будто я связан, но оставляете мне свободу движений на случай пожара. У меня в нагрудном кармане лежит бумажник, в нем – сотня баксов. Я не стану возражать, если вы перед уходом заберете деньги.

– Всего лишь какую-то паршивую сотню? – фыркнул Б.-Ж. – Заткнись уже и сядь на стул.

– У него есть выбор, – с упреком возразил Худой.

Да какой уж там выбор! А теперь судите сами, стоит ли понапрасну тратить время, просчитывая все возможные варианты развития событий. Ведь мы трое целый день только об этом и толковали, однако никому из нас даже в голову не пришло задаться вопросом, что следует делать в случае, если парочка мордоворотов (а неплохо бы выяснить, кто они такие) поставит меня перед выбором: быть привязанным к стулу или вернуться домой и лечь спать. Я рассудил, что отправляться домой в любом случае еще рановато.

– Ладно, – сказал я им, – валяйте привязывайте. Только, ради бога, не перестарайтесь. Я в этом городе не последний человек и легко найду вас обоих, стоит только захотеть. Не воображайте, будто мне это не по силам.

Они принялись за работу. Б.-Ж. привязал мое левое запястье к задней левой ножке стула, Худой взял на себя правый фланг. Оба неплохо знали свое дело, но, к моему удивлению, Худой оказался более сильным. Я пожаловался, что веревка слишком тугая, и он чуть-чуть ослабил ее. Сообразив, что эта сладкая парочка намеревается привязать мои щиколотки к передним ножкам стула, я выразил протест, заявив, что в такой позе меня сведет судорогой, и выдвинул встречное предложение: просто связать мои ноги вместе. Они посовещались и пошли мне навстречу. Напоследок Худой еще раз осмотрел узлы и наскоро обыскал меня. Достав пистолет из кобуры, он бросил его на кровать, убедился, что больше оружия у меня нет, и вышел из комнаты.

Б.-Ж. подобрал пистолет и злобно пробормотал:

– От этих чертовых штучек только вред один. – После чего бережно, словно боялся сломать дорогую и хрупкую вещь, положил пистолет на стол, а сам вновь улегся на кровать.

– И долго нам придется ждать? – спросил я.

– Нет, не долго. Просто я вчера поздно лег, – ответил он и сомкнул веки.

Однако бедняге так и не удалось выспаться. Бочкообразная грудь вряд ли успела подняться и опуститься больше дюжины раз, когда дверь отворилась, впуская Худого. С ним вместе в комнату вошел мужчина в темно-серой фетровой шляпе, сером костюме в полоску и с перекинутым через руку серым пальто. На руках у него были перчатки. Б.-Ж. мигом вскочил с кровати на свои зубочистки. Худой встал у открытой двери. Мужчина положил шляпу и пальто на кровать, подошел ко мне, внимательно оглядел веревки и бросил Худому:

– Все в порядке, я вас потом позову.

Бродяги вышли, прикрыв за собой дверь. Мужчина с интересом разглядывал меня. Я тоже смотрел на него снизу вверх.

Он улыбнулся:

– Ну что, мистер Гудвин? Узнаете меня?

– Впервые вас вижу, – сказал я, нисколько не покривив душой.

Глава девятая

Я бы не хотел преувеличивать собственную храбрость. Я вовсе не настолько бесстрашен, чтобы не прочувствовать ситуацию: я сижу, крепко связанный, а передо мной стоит, усмехаясь, убийца-душитель. Но изумление перевесило все прочие чувства. Вот это маскарад! Сегодня у нашего преступника были кустистые брови и длинные густые ресницы, тогда как вчера он не мог похвастаться ни тем, ни другим. Волосы, разумеется, тоже преобразились: теперь они были зачесаны на косой пробор и тщательно приглажены. Да и улыбка вполне соответствовала новому образу.

Душитель подтянул к себе еще один стул и уселся. Манера двигаться тоже меня восхитила. Одни лишь жесты могли выдать злоумышленника с потрохами, но, нельзя не признать, движения идеально соответствовали его наряду. Обнаружив, что свет бьет ему в глаза, убийца немного передвинул свой стул.

– Значит, она рассказала обо мне? – Это было не столько утверждение, сколько вопрос.

Теперь я узнал голос, именно его я и слышал по телефону. Голос тоже сильно отличался от настоящего: звучал ниже и глубже, но, главное, прекрасно вписывался в новый образ.

Я сказал:

– Да. – И непринужденно добавил: – А почему вы не последовали за ней, увидев, что она зашла в кабинет? Почему выжидали?

– Я не знал наверняка: просто еще наверху заметил, что вы уходите, и заподозрил, что вы побывали в кабинете.

– Почему она не кричала? Почему не сопротивлялась?

Вместо ответа мой собеседник лишь слегка дернул головой, словно бы его беспокоила надоедливая муха, а руки были заняты, чтобы отогнать ее. И в свою очередь поинтересовался:

– Что именно она вам рассказала?

– Она сообщила, что видела вас в тот день в квартире Дорис Хаттен… Вы как раз зашли, когда она уходила. И разумеется, о том, что вчера она узнала вас в толпе гостей.

– Она мертва, и никаких улик нет. Вы ничего не докажете.

Я осклабился:

– Тогда зачем вы зря тратите время и силы? Позвольте сделать вам комплимент: ваш маскарадный костюм выше всяких похвал, в жизни не видел ничего подобного! Так, спрашивается: почему вы просто не выбросили мое письмо в корзину для бумаг? Сдается мне, что вы элементарно испугались. Говорите, нет никаких улик? Когда точно знаешь, кто и когда совершил преступление, добыть доказательства не так-то трудно. Тем более профессионалу вроде меня. А вы прекрасно знаете, что мне известна вся правда.

– И вы не сообщили ничего полиции?

– Нет.

– И Ниро Вульфу?

– Нет.

– Отчего же?

Я пожал плечами, насколько это было возможно в моем положении.

– Заранее извиняюсь, если изложу свои соображения не слишком складно, – сказал я, – потому что впервые в жизни беседую с кем-то, будучи связан по рукам и ногам, и, боюсь, это не способствует полету мысли. На мой взгляд, мы можем воспользоваться сложившейся ситуацией с обоюдной выгодой. Видите ли, какое дело: я сыт по горло карьерой частного детектива и хочу уйти на покой. Я предлагаю вам купить у меня… э-э… некоторую информацию за… ну, скажем, за пятьдесят тысяч долларов. Согласен, это недешево, но я гарантирую вам качественный товар и полнейшую конфиденциальность. Есть важное условие: мы должны решить вопрос как можно скорее. Сами понимаете, если вы откажетесь от сделки, мне будет довольно сложно объяснить полиции, почему я сразу не вспомнил все то, о чем мне рассказала убитая. В общем, даю вам двадцать четыре часа – и ни минутой больше. Я просто не смогу тянуть время.

– Боюсь, у меня нет выбора. – Он улыбнулся или, во всяком случае, решил, что улыбается. – Полагаю, мне придется заплатить. – И убийца зловеще улыбнулся. Внезапно он вскочил со стула как ошпаренный. – Вы пытаетесь освободить руку! – просипел он и шагнул ко мне.

Вся кровь разом бросилась ему в голову, а взгляд вдруг замер и словно бы остекленел. Очевидно, он изначально явился сюда, рассчитывая расправиться со мной, но только теперь настроился на убийство. Вопреки здравому смыслу я не испугался, а, напротив, развеселился. Ну и чем, интересно, он собрался меня удавить?

– Стойте! – заорал я на него.

Он замер, снова пробормотал:

– Вы пытаетесь освободить руку. – И сделал еще один шаг, намереваясь зайти мне за спину.

Уперев связанные ноги в пол, я дернулся всем телом, и стул, исполнив дикий прыжок в сторону, снова развернул меня лицом к убийце.

– У меня для вас припасен еще один сюрприз, – сказал я ему. – Записка от Ниро Вульфа – она здесь, в нагрудном кармане. Можете достать ее, только не пытайтесь зайти мне за спину.

Его остекленевшие глаза смотрели на меня в упор.

– Вам что, не интересно, о чем там говорится? – возмутился я. – Достаньте записку!

Он стоял всего в двух шагах от меня, но чтобы преодолеть это расстояние, сделал четыре маленьких шажка. Его рука в перчатке скользнула в мой нагрудный карман и достала оттуда сложенный вдвое листок желтой бумаги. Судя по тому, как убийца смотрел на записку, я бы усомнился, что он способен сейчас ее прочесть, но ему это все-таки удалось. Я наблюдал за его лицом, пока он впитывал каждое слово, выписанное прямым и ясным почерком Вульфа:

Если мистер Гудвин не вернется домой к полуночи, вся информация, полученная им от Синтии Браун, будет доведена до сведения полиции, и я лично прослежу за тем, чтобы власти немедленно предприняли самые решительные действия.

Убийца перевел взгляд на меня, и его глаза мало-помалу ожили, перестав быть остекленевшими. Теперь в них пылала горячая ненависть.

Я ощутил себя на коне.

– Хотели меня убить, да? Увы, у вас ничего не выйдет. Вульф специально это подстроил: ведь знай вы, что я все ему рассказал, даже и не стали бы со мной говорить. Так вот, вернемся к нашей сделке. Ниро Вульф хочет получить пятьдесят тысяч долларов завтра, не позже шести часов вечера. Вы напрасно думаете, будто у нас нет улик. Мы раздобудем и предъявим полиции убедительные доказательства, даже не сомневайтесь. Что же касается ваших планов избавиться от меня, то с ними придется распрощаться. Если хоть волосок упадет с моей головы, Вульф будет считать вас своим личным врагом. А сейчас, поймите, он вам вовсе не враг, а просто хочет получить пятьдесят тысяч баксов.

Убийцу била дрожь, и он отчаянно пытался успокоиться.

– Возможно, – уступил я, – вам не удастся раздобыть такую крупную сумму за столь короткое время. В этом случае нас вполне устроит долговая расписка. Можете набросать ее на обороте его записки. Возьмите ручку у меня в кармане. И не пытайтесь торговаться: Вульф разумный человек и никогда не требует лишнего.

– Я не дурак, – хрипло выдавил душитель.

– Кто называл вас дураком? – Мой голос звучал взволнованно и убедительно; мне начало казаться, что я сумел сбить убийцу с толку. – Я всего-навсего призываю вас хорошенько подумать. Одно из двух: мы либо загнали вас в угол, либо нет. Если нет, тогда что вы здесь делаете? Если загнали, то я предлагаю вам оптимальный выход. Ну же, возьмите мою ручку из кармана.

Теперь я не сомневался, что мне удалось сломить противника. Об этом свидетельствовали растерянность в глазах убийцы и его сгорбленная спина. Будь мои руки свободны, я сам достал бы ручку, отвинтил колпачок и вложил ему в пальцы – и он не стал бы противиться. Он был уже готов составить и подписать долговую расписку, но… Похоже, я все-таки недооценил этого человека. Миг растерянности прошел. Он встряхнул головой, расправил плечи и спокойно произнес:

– Двадцать четыре часа, вы сказали? Стало быть, у меня есть время до завтра. Я постараюсь хорошенько всё обдумать и непременно дам знать Ниро Вульфу о своем решении. – И с этими словами он двинулся к выходу.

Уходя, душитель снова прикрыл дверь, – и вскоре я услышал шаги, удалявшиеся вниз по лестнице. Однако он не забрал с собой шляпу и пальто, и я просто голову сломал, пытаясь сообразить, что бы это значило, но так ничего и не придумал. Вскоре шаги на лестнице раздались снова, и они вошли, все трое. Б.-Ж. опять моргал: видимо, успел прикорнуть, пока мы тут беседовали. Убийца обратился к Худому:

– Сколько сейчас на твоих часах?

Тот опустил взгляд на запястье:

– Девять тридцать две.

– В половине одиннадцатого, не раньше, отвяжете ему левую руку. Оставите его в этом состоянии, а сами уходите. Ему понадобится не меньше пяти минут, чтобы освободить вторую руку и развязать ноги. Все понятно?

– А чего же тут непонятного? Не сомневайтесь, всё исполним в лучшем виде.

Душитель вытащил из кармана сверток банкнот и, не слишком ловко управляясь из-за перчаток, отделил две двадцатки, отошел с ними к столу и, хорошенько протерев купюры с обеих сторон носовым платком, протянул их Худому.

– Я уже заплатил, как договаривались. А это вам в качестве бонуса, чтобы не так скучно было ждать до половины одиннадцатого.

– Не бери деньги! – крикнул я.

Худой обернулся ко мне с купюрами в руке:

– В чем дело, чумные они, что ли?

– Нет, но это жалкие гроши, олух ты этакий! Этот парень должен вам десять штук!

– Что за чушь, – презрительно фыркнул душитель и двинулся к кровати за шляпой и пальто.

– Дай сюда мою двадцатку, – потребовал Б.-Ж. у подельника.

Худой стоял, склонив голову набок, и присматривался ко мне. Он явно заинтересовался, но одних слов в данном случае было мало. Когда душитель взял пальто и шляпу и повернулся, чтобы уйти, я всем телом дернулся влево и рухнул на пол вместе со стулом. И сам не пойму, как мне удалось добраться до самой двери. Однако каким-то чудом мне все-таки удалось совершить этот маневр. Только представьте картину: я лежу на полу на правом боку, прижав дверь стулом, чтобы никто не мог выйти из помещения.

– Не упусти свой шанс, приятель, – обратился я к Худому. – Знаешь, кто перед тобой? Миссис Карлайл – миссис Гомер Н. Карлайл! А теперь запоминай адрес!

Душитель, вернее, душительница, сделавшая было шаг ко мне, застыла, словно превратившись в соляной столб, и сверлила меня ненавидящим взглядом из-под длинных накладных ресниц.

– Миссис? – с недоверием переспросил Худой. – Ты сказал «миссис»?

– Да, это женщина. Какова штучка, а? Смело требуйте с нее десять штук, только ее забудьте потом со мной поделиться. Эй, держите ее, а то уйдет!

Б.-Ж., уже начавший поднимать меня, обернулся, чтобы посмотреть, и резко отпустил мою руку. Падая, я сильно ударился головой. Тем временем Худой подступил к миссис Карлайл, сдернул с нее пальто и шагнул назад.

– Черт его знает, – задумчиво протянул он. – Может, и правда баба.

– Ну это просто выяснить, – вмешался Б.-Ж. – Тут большого ума не надо.

– Давай-давай! – подзадоривал его я. – Проверь-ка! Убедись собственными глазами, что я не вру!

Б.-Ж. решительно направился к миссис Карлайл и протянул руку. Она отшатнулась от него и завизжала:

– Не прикасайся ко мне!

– Чтоб меня!.. – озадаченно сказал Б.-Ж.

– А что это ты там говорил, – полюбопытствовал Худой, – насчет десяти штук? Неужели она и впрямь отвалит нам такие бабки? С какой стати?

– Это длинная история, – ответил я, – но деньги, если возьмете меня в долю, получим без труда. Делим на троих. Но имей в виду – если она выйдет отсюда и доберется до дома – пиши пропало. Уже не дотянемся. Нам нужно только доказать, что женщина в этом тряпье и есть миссис Гомер Н. Карлайл. Если мы это провернем, она в наших руках. Прямо сейчас, при полном маскараде, она стоит целое состояние. Но как только вернется домой и переоденется – все, она даже на порог нас не пустит.

Мне не оставалось ничего иного, кроме как разыгрывать этот спектакль. Я не рискнул посоветовать Худому вызвать полицию: вряд ли забулдыга вроде него доверял копам.

– Но как же нам быть? – занервничал Худой. – Фотоаппарата-то у нас нету.

– У меня есть кое-что получше. Развяжи меня.

Худой заколебался и отвернулся посмотреть, что делают остальные. Миссис Карлайл пятилась, пока не уперлась в кровать, а Б.-Ж. стоял, уперев кулаки в бедра и внимательно ее разглядывал. Худой снова повернулся ко мне:

– Предположим, я это сделаю. Что дальше?

– Черт побери, – огрызнулся я, – хотя бы поставь этот стул на ножки. Проклятые веревки впиваются мне в запястья.

Подойдя, он одной рукой ухватился за спинку стула, а другой взял меня за локоть, а я уперся обеими ногами в пол, чтобы хоть как-то помочь ему. Худой оказался сильнее, чем на первый взгляд. Вновь оказавшись на стуле, я по-прежнему закрывал собой выход из комнаты.

– Достань склянку, – велел я ему, – из правого кармана… нет же, не из пальто, а из пиджака. Надеюсь, она не разбилась.

Худой вытащил бутылочку. Слава богу, она была цела и невредима. Поднес ее к свету, чтобы прочесть этикетку.

– Что за штука?

– Нитрат серебра. Оставляет несмываемые черные пятна на всем, включая и кожу человека. Задери ей штанину и пометь этой жидкостью.

– И что потом?

– Отпусти ее. Пусть уходит. Она будет в наших руках. Мы трое сможем объяснить, как и когда эта женщина получила свою метку, так что ее дело швах.

– Откуда у тебя эта дрянь?

– Специально прихватил, поскольку надеялся, что мне самому подвернется возможность пометить ее.

– А ей не будет больно?

– Нисколько. Капни на меня – куда хочешь, только чтоб не на виду.

Худой снова уставился на этикетку. Я пристально всматривался ему в лицо, надеясь, что он не спросит, останется ли метка навсегда, потому что не мог угадать, какой ответ его устроит, а действовать нужно было наверняка.

– Баба… – прошептал он. – Ну надо же, кто бы мог подумать! Ох, и ловкая, видно, штучка!

– Вот-вот, – с сочувствием поддакнул я. – Здорово она обвела вас вокруг пальца.

Худой резко мотнул головой и скомандовал своему товарищу:

– Эй! Держи ее, чтоб не дергалась. Но смотри, не сделай ей больно.

Б.-Ж. потянулся к душительнице. Однако стоило ему протянуть руку, как она вдруг резко дернулась и отпрыгнула в сторону. Б.-Ж. и оглянуться не успел, как женщина оказалась у стола и завладела пистолетом Сола. Он рванулся было к преступнице, но она нажала на курок, и Б.-Ж. рухнул как подкошенный. Худой ринулся на помощь товарищу, но она развернулась и пальнула снова. Промахнулась и нажала на курок в третий раз, но Худой уже крепко схватил миссис Карлайл за запястье.

– Она стреляла в меня! – возмущенно орал Б.-Ж. – Она ранила меня в ногу!

А Худой тем временем поставил душительницу на колени.

– Да развяжи уже, наконец, меня! – воззвал я к нему. – Отдай мне пистолет и срочно найди телефон!

Несмотря ни на что, я чувствовал себя просто превосходно.

Глава десятая

– Надеюсь, вы довольны, – кисло сказал инспектор Кремер. – Ваши с Гудвином фотографии снова попали в газеты. Вы остались без гонорара, но с лихвой компенсировали это бесплатной рекламой. В очередной раз утерли мне нос.

Вульф довольно хмыкнул.

На следующий день в семь часов вечера мы втроем собрались в нашем кабинете: я устроился за своим столом, с рукой на перевязи; Кремер – в красном кожаном кресле; Вульф же восседал на собственном троне у рабочего стола, со стаканом пива в руке и второй, еще не откупоренной, бутылкой на подносе поблизости. Печати сняли незадолго до полудня, Стеббинс специально заскочил к нам, найдя время в своем плотном графике. Да уж, работы у полицейских было выше крыши: они допрашивали Б.-Ж. в больнице, а миссис Карлайл и ее супруга – в прокуратуре, занимались сбором косвенных улик, подтверждающих, что мистер Карлайл оплачивал проживание Дорис Хаттен на съемной квартире, и много чего еще делали. Между прочим, в правом кармане пальто миссис Карлайл обнаружилась петля-удавка из крепкой веревки. Вот, значит, что было у нее на уме, когда она пыталась зайти мне за спину. Когда-нибудь, когда суд останется в прошлом, а Кремер окончательно остынет, я постараюсь заполучить эту удавку в качестве сувенира на память.

Вульф как гостеприимный хозяин любезно предложил инспектору пива, но тот отказался.

– Послушайте, – заявил он, – ну разве можно так себя вести! Думаете, я не понимаю, что Синтия Браун описала убийцу Гудвину и, скорее всего, даже назвала ему имя. А вы самым бессовестным образом утаили от полиции важные сведения. – Он развел руками. – Разумеется, вы станете это отрицать, а я ничем не смогу доказать свою правоту. Как, впрочем, и вы свою.

Вульф сделал глоток, вытер губы, поставил стакан на стол и промурлыкал:

– Не знаю, как вы, инспектор, а я, если не возражаете, попробую доказать, что ваши обвинения в наш адрес несправедливы. На начальном этапе следствия мы знали об убийце ничуть не больше вашего.

Кремер подался вперед:

– Да неужели? А почему же, в таком случае, вы отправили письмо именно миссис Карлайл?

Вульф пожал плечами:

– Это был всего лишь логический вывод из имеющихся у нас предпосылок. Я предположил, что убийца захотел задержаться в доме до тех пор, пока тело не обнаружат. Эту гипотезу стоило проверить. Если бы письмо Гудвина осталось без ответа, тогда бы я понял, что ошибся, и…

– Да, тут все понятно, но вы выбрали именно ее?

– Среди оставшихся гостей были всего две женщины. Миссис Орвин сразу отпадала: с такой фигурой практически невозможно выдавать себя за мужчину. И потом, она вдова, тогда как разумно было предположить, что Дорис Хаттен была убита ревнивой женой, которая…

– Но почему же все-таки женщина? Отчего не мужчина?

– Ах, это… – Вульф поднял стакан и осушил его, смакуя пиво дольше обычного, а затем с особой тщательностью вытер губы и аккуратно поставил опустевший стакан на поднос. Он наслаждался каждым мгновением. – Я же говорил вам еще тогда, когда мы сидели в столовой… – он указал пальцем за стену, – что вы пропустили мимо ушей некий факт, который я собирался обдумать. Позже я с удовольствием рассказал бы вам о нем, если бы вы не поступили столь безответственно и недоброжелательно, опечатав кабинет. Это заставило меня усомниться в том, что вы сможете предпринять нужные шаги, заинтересовала меня любые мои советы, а потому я решил действовать самостоятельно. Но вернемся к детали, которая сразу заинтересовала меня: если помните, мисс Браун призналась мистеру Гудвину, что в жизни не узнала бы «его», не будь на «нем» шляпы. На протяжении всего разговора она использовала местоимение мужского рода, и это вполне естественно, потому что в тот октябрьский день в квартиру Дорис Хаттен нанес неожиданный визит именно мужчина, и этот образ запечатлелся в ее сознании. И вот сейчас она снова встретила убийцу в моей оранжерее, где не было ни одного представителя сильного пола в шляпе. Мужчины оставляли свои головные уборы внизу. Дамы же, в отличие от них, почти все были в шляпах! – Вульф поднял руку и заключил: – Значит, убийца – женщина!

Кремер не сводил с него взгляда.

– И все равно я вам не верю, – категорически заявил он.

– У вас сохранилась стенограмма отчета мистера Гудвина о том разговоре. Сверьтесь с ней.

– И все равно это не укладывается у меня в голове.

– Были и другие детали, – невозмутимо продолжал Вульф. – Например: у человека, задушившего Дорис Хаттен, имелся ключ от ее квартиры. Но, разумеется, ее «благодетель», измысливший столько предосторожностей, чтобы никому не попасться на глаза, не стал бы врываться в квартиру в неурочный час, рискуя застать там посторонних. А кто еще имел возможность изготовить дубликат ключа, как не ревнивая жена этого самого «благодетеля»?

– Говорите хоть весь день. Я ни единому вашему слову не верю.

Ну что же, подумал я, заметив на лице Вульфа самодовольную улыбку, у Кремера Опечатывателя Кабинетов есть выбор: верить в эти россказни или нет.

Лично у меня никакого выбора не было.

В ЛУЧШИХ СЕМЕЙСТВАХ

1

В том, что миссис Рэкхем договаривалась о встрече, плотно прижав палец к губам, не было ничего удивительного. Что необычного может быть в этом жесте, если люди попадают в такой переплет, когда им не остается ничего другого, как обратиться за помощью к Ниро Вульфу?

Впрочем, в данном случае я несколько преувеличил насчёт пальца, поскольку мы беседовали с миссис Барри Рэкхем по телефону. Все дело было в её голосе, приглушенном и нервозном, к тому же она без конца повторяла, что вопрос у неё совершенно, ну совершенно конфиденциальный — даже после того, как я клятвенно заверил, что мы вовсе не всякий раз спешим известить прессу о том, что уговорились с кем-то о деловом свидании. Заканчивая разговор, она ещё раз не поленилась напомнить, что предпочитает переговорить с мистером Вульфом с глазу на глаз, так что, повесив трубку, я решил, что не лишним будет позвонить в банк мистеру Митчеллу, а также в «Газетт» Лону Коэну, чтобы аккуратно навести справки о возможном клиенте. Естественно, главным образом меня интересовало, насколько она платежеспособна. Что ж, сведения оказались утешительными: стоила она добрых четыре миллиона, а то и все пять. Ладно, пусть четыре, и пусть даже Вульф выставит счёт лишь на половину этой суммы, все равно этого хватит, чтобы оплачивать моё жалованье (а я являюсь помощником и доверенным секретарем Вульфа, а также по совместительству назойливым кусакой-оводом, который не дает ему бить баклуши) в течение ближайших ста шестидесяти семи лет; добавлю к тому же, что, постоянно проживая в доме Вульфа, я имею ещё и стол и крышу над головой. Так что, как ни крути, я буду обеспечен по гроб жизни, если, конечно, она оценит оказанные ей сыскные услуги в два миллиона.

А она вполне могла позволить себе такое, судя по её виду и поведению на следующее утро, в пятницу, в 11:05, когда раздался звонок и я открыл ей дверь. Рядом с ней на крыльце стоял какой-то мужчина, а она, метнув рысий взгляд на восток, потом на запад, оттеснила его плечом, резво проскочила в дом, уцепила меня за рукав и заявила громким шепотом:

— Вы не Ниро Вульф!

В тот же миг она отпустила меня, схватила за локоть своего провожатого, перетащила его через порог и громогласно повелела:

— Зайди и закрой дверь!

Ну точь-в-точь как герцогиня в лавке ростовщика.

Я, правда, всегда считал, что герцогиня должна выглядеть более привлекательной. Я успел как следует разглядеть эту парочку, пока развешивал взятые из рук мужчины пальто и шляпу. Выглядела миссис Рэкхем парадоксально: все, что выше шеи, было худым и костлявым, а ниже — наоборот, пышным и даже чересчур. На щеках, скулах и подбородке кожа была гладкая, туго натянутая, а вот вокруг рта и носа разбегались сеточки морщин.

Помогая ей снять меховое манто, я сказал:

— Послушайте, миссис Рэкхем, вы ведь пришли посоветоваться с Ниро Вульфом, не так ли?

— Да, — прошептала она. Потом кивнула и громко добавила: — Естественно.

— Тогда перестаньте дрожать, если можете, конечно. Мистеру Вульфу крайне неприятно, когда женщина дрожит: он может даже вбить себе в голову, что вы собираетесь закатить истерику, и тогда никто на свете не заставит его выслушать вас. Так что глубоко вдохните и постарайтесь взять себя в руки.

— Ты в машине всю дорогу дрожала, — добавил её спутник приятным баритоном.

— Ничего подобного! — отрезала миссис Рэкхем. Не дождавшись возражений, она повернулась ко мне. — Это мой кузен, Кэлвин Лидс. Он не хотел, чтобы я приезжала к вам, но я тем не менее захватила его с собой. Где мистер Вульф?

Я указал на дверь, ведущую в кабинет, пошёл, распахнул её и провел их внутрь.

Мне до сих пор так и не удалось понять, чем руководствуется Вульф, решая, вставать ли ему на ноги или нет, когда в его кабинет входит женщина. Если причины у него на то объективны, то они слишком сложны для моего разумения, если же они личные, тогда их столько, что я даже не знаю, с какой начинать. На сей раз Вульф не счёл нужным даже слегка привстать из-за стола в углу возле окна, а довольствовался сухим кивком и каким-то невнятным бормотанием в ответ на представления. В первый миг мне показалось, что миссис Рэкхем смотрит на него с укоризной за его дурные манеры, но потом я сообразил, что она попросту остолбенела, не в силах воспринять, что он такой необъятный и толстый. Я-то уже настолько привык к размерам его туши, что стал потихоньку забывать о том, как это зрелище поражает людей, которые видят Вульфа впервые.

Он ткнул большим пальцем в направлении красного кожаного кресла перед столом и буркнул:

— Садитесь, мадам.

Она приблизилась и села. Я тоже уселся за свой стол, стоявший под углом к столу Вульфа. Кэлвин Лидс, кузен, присаживался дважды, сначала на кушетку у двери, а потом на стул, который я к нему придвинул. На первый взгляд я бы рискнул предположить, что и он, и миссис Рэкхем появились на свет одновременно с двадцатым веком, хотя кузен, возможно, был чуть-чуть постарше. Кожа на его грубоватом лице казалась задубевшей, волосы, некогда тёмные, изрядно поседели, но при своём среднем росте и весе он сохранял вполне приличную резвость и живость. Он уже успел оглядеться по сторонам и теперь выжидательно смотрел на кузину.

Миссис Рэкхем обратилась к Вульфу:

— Пожалуй, вам не просто гоняться за преступниками, не так ли?

— Не знаю, — учтиво ответил он. — Я уже много лет этим не занимался, да и не собираюсь. За меня это делают другие. — Он указал на меня. — Мистер Гудвин, конечно, и ещё кое-кто, когда требуется. А что, вам надо за кем-то гоняться?

— Да. — Она замолчала. Уголки её рта подергивались. — Думаю, что да. Если, конечно, это можно делать без огласки, скрытно… Я имею в виду, чтобы никто об этом не знал. — Губы её опять дернулись. — Мне страшно стыдно… в моем возрасте, впервые в жизни… обратиться к частному детективу по личному делу.

— Тогда тебе не следовало приходить, — мягко сказал Лидс.

— Тогда вы пришли слишком рано, — поправил Вульф.

— Слишком рано? Почему?

— Нужно было дождаться, пока дело не примет для вас такой срочный оборот или не сделается настолько серьезным, что вы больше не будете испытывать стыд, обращаясь ко мне, тем более, что я ценю свои услуги весьма дорого. — Он покачал головой. — Слишком рано. Возвращайтесь тогда и в том случае, когда поймете, что иначе нельзя.

— Ты слышишь, Сара? — спросил Лидс, не слишком, впрочем, настойчиво.

Не замечая его, она наклонилась и выпалила:

— Нет, нет, я уже пришла. Я должна знать! Я должна знать о моем муже!

Голова Вульфа резко дернулась, и он ожег меня испепеляющим взглядом. Я не отвёл глаза и с достоинством ответил:

— Нет, сэр, это не так. В противном случае она солгала. Я предупредил, что мы не беремся за дела о супружеской неверности и не занимаемся слежкой за мужем и женой, но она заявила, что её вопрос совсем в другом.

Отвернувшись от меня, он воззрился на неё:

— Желаете ли вы, чтобы мы установили слежку за вашим мужем?

— Я… я не знаю. Не думаю, что…

— Вы подозреваете его в измене?

— Нет! Ни в коем случае!

Вульф хрюкнул, откинулся на спинку кресла, поерзал, устраиваясь поудобнее, и буркнул:

— Расскажите обо всем по порядку.

Подбородок миссис Рэкхем мелко задрожал. Она взглянула на Лидса. Тот вскинул брови и потряс головой, но не отрицательно, а как бы представляя дело на усмотрение кузины. Вульф снова хрюкнул. Она посмотрела на него и уныло пролепетала:

— Я неврастеничка.

— А я не психиатр, — огрызнулся Вульф. — И я сомневаюсь, что…

Она оборвала его.

— Я всю жизнь была неврастеничкой. Я росла в одиночку, без братьев и сестер, моя мать умерла, когда мне было три года, а отец не уделял мне времени из-за моей отталкивающей внешности. Когда он умер — мне было двадцать, — я плакала на похоронах… не потому, что он умер, а потому, что он воспротивился бы тому, чтобы я стояла в такой близости от него — при отпевании, по дороге на кладбище или возле могилы.

Губы её опять затряслись, но она уняла дрожь и взяла себя в руки.

— То, что я рассказываю, тайны ни для кого не составляет, но я хочу, чтобы вы поняли, зачем мне понадобилась помощь. Я так до сих пор и не знаю, почему мой первый муж женился на мне, так как он был вполне обеспечен и хорошо стоял на ногах, но прошло совсем немного времени, и он уже не выносил одного лишь моего вида, так же, как и мой отец. Поэтому я…

— Это вовсе не так, Сара, — вмешался Кэлвин Лидс. — Ты просто себе внушаешь…

— Вздор! — отмахнулась она. — Уж не такая я психопатка! Поэтому я подала на развод, который он, по-моему, воспринял с радостью, хотя был слишком хорошо воспитан, чтобы в том признаться, и я спешила покончить со всеми формальностями, чтобы скрыть от него свою беременность. Вскоре после развода у меня родился сын, и это, конечно, кое-что осложнило, но я воспитывала ребенка одна… и он был мой, только мой, до тех пор, пока не пошёл на войну. Он никогда не проявлял ко мне неприязни, даже чисто внешне, в отличие от моего отца или мужа. Он не стыдился, что его мать такая уродина. Ему было хорошо со мной. Не так ли, Кэлвин?

— Конечно, — заверил Лидс и, кажется, вполне искренне.

Она согласно кивнула и умолкла, отрешенно глядя прямо перед собой. Потом вдруг вздрогнула, словно вспомнила про Вульфа:

— Да, перед тем, как отправиться на войну, он женился, причём на очень пригожей девушке. Это неправда, будто я хотела, чтобы его избранница походила на меня, но, естественно, я не могла не заметить, что он выбрал мою противоположность. Аннабель просто писаная красавица. Я гордилась, что она вышла за моего сына — это уравняло мои счеты с другими красивыми женщинами, которых я встречала и знала. Она думает, что я её ненавижу, но это неправда. Таких нервозных людей, как я, нельзя судить по обычным меркам. Поймите меня правильно — я вовсе не виню Аннабель, так как прекрасно знаю, что когда из Германии пришла весть о гибели моего мальчика, её потеря была более велика, чем моя. Тогда он был уже не мой, он принадлежал ей.

— Прошу прощения, — вежливо, но решительно вмешался Вульф. — Вы хотели посоветоваться со мной о вашем муже. Из ваших слов явствует, что вы разведены, верно?

— Нет, конечно! Я… — Она спохватилась. — Ох! Это же мой второй муж. Я просто хотела, чтобы вы все поняли.

— Попытаюсь. Давайте поговорим о нём.

— Его зовут Барри Рэкхем, — она произнесла имя так, словно владела на него авторским правом или, по меньшей мере, получила его в пожизненную аренду. — Он играл в регби в Йельском университете, потом получил место на Уолл-стрит и оставался на бирже до самой войны. В конце войны он дослужился до майора, хотя за четыре года мог достичь и большего. Поженились мы в 1946 году — три года и семь месяцев тому назад. Он на десять лет моложе меня.

Миссис Барри Рэкхем замолчала, не сводя глаз с лица Вульфа, словно ожидая комментария, но его не последовало. Вульф лишь сделал попытку подстегнуть её, глухо произнеся:

— И потом?

— Я думаю, — сказала она, словно сдаваясь, — во всем Нью-Йорке не сыскать человека, который не был бы уверен, что Барри женился на мне только из-за денег. Все знают больше меня, потому что я никогда не задавала ему лишних вопросов, а он единственный, кому это доподлинно известно. В одном я убеждена: он не испытывает неловкости, глядя на меня. Это я точно знаю, поскольку я очень ранима и очень страдаю из-за этого, а он с самого начала не питал ко мне неприязни. Конечно, он понимает, как я выгляжу, насколько я безобразна, но он же в этом не виноват и его это не раздражает, даже…

Она прервалась, и щёки её вспыхнули. Кэлвин Лидс кашлянул и заерзал на стуле. Вульф прикрыл глаза и через мгновение снова раскрыл их. Я не отводил от неё глаз, чтобы она не подумала, что меня смутил её девичий румянец.

Впрочем, ей было не до меня.

— В любом случае, — продолжала миссис Рэкхем, когда её щёки приобрели прежний оттенок, — я все держу в своих руках. Дом записан на моё имя, я оплачиваю все счета и содержание машины и все прочее, но я не выделяю ему никаких средств — это мы нигде не оговаривали. Хотя порой мне кажется, что это не совсем справедливо. Когда ему требовались деньги, я никогда не отказывала и не задавала никаких вопросов. Во всяком случае, почти никогда. Но на второй год совместной жизни запросы его увеличились, а на третий — возросли ещё больше, и мне показалось, что это уже чересчур. Три раза я давала ему меньше денег, чем он просил, существенно меньше, а однажды вообще наотрез отказала — я по-прежнему ни о чем его не расспрашивала, но он сам объяснил, зачем ему деньги и попытался уговорить меня, достаточно, впрочем, тактично, но я настояла на своём. Я чувствовала, что надо как-то положить этому конец. Хотите знать, сколько он запросил?

— Не особенно, — пробурчал Вульф себе под нос.

— В последний раз, когда я ему отказала, он просил пятнадцать тысяч. — Она нагнулась вперёд. — Больше он ко мне с такими просьбами не обращался. Это случилось семь месяцев назад, второго октября, и с тех пор он ни разу не просил денег, ни единого разу! А тратит он много, больше прежнего. Причём, на что он только не тратит — на прошлой неделе, например, закатил дорогой ужин на тридцать восемь мужчин в Университетском клубе. Я хочу знать, откуда у него деньги. Я уже давно об этом размышляю, месяца два, но я не знала, что мне предпринять. Я не могла довериться своему юристу или банкиру, никому, но и сама я была бессильна, поэтому я обратилась к своему кузену, Кэлвину Лидсу. — Она метнула на него взгляд. — Он сказал, что попробует что-нибудь выяснить, но так ничего и не узнал.

Все посмотрели на Лидса. Он поднял руку ладонью вверх.

— Ну, — начал он, не то оправдываясь, не то протестуя, — я же не профессиональный детектив. Я спросил его прямо в лоб, а он просто расхохотался. Ты же не хотела, чтобы кто-нибудь об этом узнал, поэтому я даже не пытался наводить справки. Я сделал все, что было в моих силах, Сара, сама знаешь.

— Мне кажется, — сказал Вульф, — что мистер Лидс поступил вполне здраво — не мудрствуя лукаво, взял и спросил самого мистера Рэкхема. А вам такое в голову не приходило?

— Конечно, приходило. Ещё давно. И он ответил, что вложение капитала, которое он сделал, превосходно окупается.

— Может, так оно и есть. Почему бы и нет, в самом деле?

— О нет, только не у моего мужа. — В голосе не было и тени сомнения. — Уж я-то знаю, каков он с деньгами. Ему ни за что на свете не сделать удачного вложения. И ещё: он стал реже бывать дома. Теперь я уже не всегда знаю, где он находится. Не хочу сказать, что он пропадает неделями или даже сутками, нет — иногда его нет днём, а порой вечером… и ещё у него несколько раз случались встречи, которые он ни за что не хотел отложить, несмотря даже на то, что я просила, чтобы он…

Вульф хрюкнул, и она напустилась на него:

— Я знаю! По-вашему, я считаю, что я купила его с потрохами и он — моя собственность! Ничего подобного! Я хочу только быть как все жены, как обычная жена — не красивая и не безобразная, не богатая или бедная — просто жена! А разве жена не имеет права знать, откуда берутся деньги у её мужа — разве она не должна знать? Будь вы женаты, неужели вы не хотели бы, чтобы она знала?

Вульф поморщился.

— Позвольте вам сказать, мадам, чего я не хочу. Я не хочу приниматься за это дело. Мне кажется, что вы сознательно водите меня за нос. Вы подозреваете, что ваш муж вас обманывает либо в семейной жизни, либо в финансовых вопросах, и вы хотите, чтобы я уличил его. — Он повернулся ко мне. — Арчи, придётся тебе изменить формулировку. Отныне, когда будут просить о встрече, не говори, что мы не беремся только за дела о супружеской неверности и не занимаемся слежкой за мужем или женой. Сразу предупреждай, что мы ни за какие коврижки не возьмемся за то, чтобы изобличать мужа или жену, под каким бы соусом это не преподносили. Могу я спросить, что вы делаете, миссис Рэкхем?

Раскрыв сумочку коричневой кожи, она извлекла из неё чековую книжку и изящную золотую ручку. Затем положила чековую книжку на сумочку и принялась писать. Вопрос Вульфа так и остался висеть в воздухе, пока она не кончила писать. Потом вырвала чек, сунула книжечку и ручку в сумочку, защелкнула её и посмотрела на Вульфа.

— Я вовсе не хочу, чтобы вы изобличали моего мужа, мистер Вульф. — Она держала чек кончиками пальцев, словно боясь обжечься. — Богом клянусь, что не хочу! Но я должна знать. Я безобразная, закомплексованная и вдобавок неврастеничка, а вы такой крупный, красивый, отважный, и вам сопутствует успех… Когда я осознала, что мне нужна помощь, а мой кузен не в состоянии мне помочь и обратиться мне некуда, я все тщательно взвесила. Я тайком навела о вас справки, так, чтобы никто про это не прознал, или, во всяком случае, не догадался, зачем мне это понадобилось. Конечно, если мой муж замыслил против меня что-то дурное, я с ним порву; но я вовсе не хочу, чтобы вы пытались вывести его на чистую воду, я хочу лишь знать правду. Вы величайший сыщик в мире, и вы честный человек. Я хочу заплатить вам только за то, чтобы вы выяснили, где и как мой муж зарабатывает деньги, и все. Вы не вправе отказать мне в этом. Просто не вправе.

Она встала с кресла, подошла и положила чек на стол.

— Здесь указана сумма в десять тысяч долларов, но я вовсе не считаю, что этого достаточно. Как вы скажете, столько я и заплачу. Но не вздумайте говорить, что я прошу вас изобличить его! Боже мой — изобличить его…

Я ей даже немного посочувствовал, хотя она относилась к той породе людей, которые искренне убеждены, что богачам все дозволено, стоит лишь потрясти мошной. Простые служащие, вроде частного детектива, например, таких обычно на дух не переносят. В некотором здравом смысле этим богатеям, конечно, не откажешь, но вот одного они никак не способны уразуметь — что нельзя всех мерить одной меркой.

Данный случай, впрочем, к таковым не относился, и я надеялся, что Вульф тоже это поймет. Он понял. Его банковский счёт ещё не оправился от кошмарного потрясения, случившегося пятнадцатого марта1, каких-то три недели назад, не то бы он, конечно, заупрямился. Вульф нагнулся вперёд, чтобы взглянуть на чек, перехватил мой взгляд, прочитал мои мысли, тяжело вздохнул и сказал:

— Блокнот, Арчи. Проклятье.


2

На следующее утро, в субботу, я сидел в кабинете и печатал итоговый отчёт о деле, рассказывать о котором, извините, не стану, поскольку получил строжайший запрет упоминать о нём даже в миле от ближайшего газетчика или микрофона. Мы уже ввязались в дело миссис Рэкхем, благо я депонировал её чек днём в пятницу, но пока ещё ничего не предприняли, даже не позвонили ни по одному из телефонов, что она нам оставила, так как Вульф решил, что прежде всего мы должны познакомиться с её мужем. Поскольку у Вульфа есть железное правило никогда не покидать дом по деловым вопросам, а у нас не было приличного предлога зазвать Барри Рэкхема к нам, завязать знакомство он поручил мне, и я уже придумал, как это устроить.

Миссис Рэкхем настаивала на том, что её муж не должен ни знать, ни даже подозревать, что за ним ведут слежку, да и вообще никто не должен об этом знать, что, конечно, усложняло мою задачу. Она также решительно отвергла моё предложение пригласить меня на уик-энд в её загородный дом в Вестчестере, где должна была собраться небольшая компания, под предлогом, что кто-то может опознать Арчи Гудвина как подручного Ниро Вульфа. И тогда Кэлвин Лидс внес предложение, которое было принято. В одном из уголков владений миссис Рэкхем ему принадлежал небольшой клочок земли, Хиллсайд Кеннелз2, где он разводил породистых собак. Месяц назад кто-то отравил одну из собак ценной породы, и мы решили, что в субботу днём я отправлюсь туда под собственным именем — детектива Арчи Гудвина, который занимается расследованием отравления. А потом кузина пригласит Лидса в своё имение, Берчвейл, на ужин, и Лидс прихватит меня с собой.

И вот ясным субботним утром я сидел в кабинете (Вульф, как обычно, с девяти до одиннадцати торчал наверху, в оранжерее), заканчивая печатать отчёт без особых помех, за исключением пары телефонных звонков, с которыми я справился сам, и одного, из-за которого мне пришлось побеспокоить Вульфа: некто из ресторана «Муммиани» на Фултон-стрит сообщил, что им только что завезли восемь фунтов свежей колбасы от Билла Дарста из Хэкеттстауна, и они готовы поделиться с Вульфом. Поскольку Вульф почитает Дарста за лучшего колбасника к западу от Шербура, он потребовал, чтобы колбасу немедленно доставили с посыльным, только ни в коем случае не в сухом льду.

Когда в одну минуту двенадцатого послышался шум спускающегося лифта, я положил перед собой на столе большой словарь, раскрыл его на букве «К» и уткнулся в него, не обращая внимания на Вульфа, который вошёл в кабинет, прошествовал к изготовленному по специальному заказу креслу и сел. Он не сразу заметил, чем я занимаюсь, поскольку мысли его витали где-то далеко. Прежде чем позвонить Фрицу, чтобы тот принес пиво, он спросил:

— Колбасу доставили?

Не поднимая головы, я ответил, что нет.

Он дважды придавил кнопку — сигнал Фрицу о пиве, — откинулся на спинку кресла и хмуро воззрился на меня. Выражения его лица я видеть, конечно, не мог, так как был полностью поглощен чтением словаря, но оно легко угадывалось по тону.

— Что ты там разглядываешь? — спросил он.

— Да так, смотрю одно слово, — небрежно бросил я. — Проверяю вашу клиентку. Мне подумалось, что она невежда, коль назвала вас крупным — помните? Ан нет — оказалось, что она просто вам польстила. Вот, смотрите, чёрным по белому: «Крупный — большой, значительный, рослый, внушительных размеров». Например: «крупная сумма денег». Так что, выходит, вы и впрямь крупный детектив, то есть «внушительных размеров». — Я захлопнул словарь и водрузил его на место, жизнерадостно присовокупив:

— Век живи — век учись!

Увы, я зря старался. По всем правилам мне полагалось получить нахлобучку и ещё долго выслушивать нравоучения, но, видно, сейчас он был слишком поглощен своими мыслями. Возможно, он даже не слышал меня. Когда Фриц принес пиво из кухни, Вульф достал из ящика стола золотую открывалку, которую преподнес ему благодарный клиент, и изрек:

— Хорошие новости, Фриц. Нам доставят колбасу от мистера Дарста — целых четыре фунта.

Глаза Фрица засияли.

— Вот это да! Сегодня?

— С минуты на минуту. — Вульф налил пива. — И это вынуждает меня вновь вернуться к вопросу о гвоздике. Твоё мнение?

— Я против, — твёрдо отрезал Фриц.

Вульф кивнул.

— Возможно, ты и прав. Подчеркиваю — возможно. Кстати, помнишь, что говорил на сей счёт Марко Вукчич в прошлом году? Надо пригласить его на пиршество. В понедельник к обеду?

— Пожалуй, да, — согласился Фриц, — хотя мы договорились о том, что в понедельник нам доставят плоды ирги с икрой…

— Да, да, помню. — Вульф осушил стакан и вытер платком губы. Он всегда считал, что мужские платки должны пахнуть только пивом. — Значит, послезавтра за обедом Марко сначала полакомится колбасками, а потом отведает утку по-мондорски. — Он наклонился вперёд и погрозил пальцем. — Теперь о луке-шалоте и свежем тимьяне: на твоём месте я не стал бы полагаться на мистера Колсона. Нас могут опять подвести. Арчи придётся съездить к…

На этом месте Арчи пришлось идти отпирать дверь, что я сделал с превеликим удовольствием. Я высоко ценю, причём почти всегда, результаты глубокомысленных кулинарных бесед Фрица и Вульфа, когда блюда подают на стол, но сама болтовня действует мне на нервы. Так что, когда в дверь позвонили, я охотно оторвался от стула и заспешил в прихожую. На крыльце стоял моложавый субъект с приплюснутым носом и свертком в руках, в шапочке, на которой было написано «Служба доставки Флита». Я расписался на квитанции, закрыл дверь и двинулся к кабинету, перед которым меня ждал уже не только Фриц, но и сам Вульф, который проявляет недюжинное проворство в тех случаях, когда, как ему кажется, дело того стоит. Он принял сверток из моих рук и торжественно направился на кухню, сопровождаемый по пятам Фрицем и мною.

Небольшая картонка была заклеена липкой лентой. Вульф установил её на длинном столе, достал со стойки нож, перерезал ленту и приподнял края крышки. Я всегда гордился своей реакцией, и в тот миг, когда послышалось шипение, я рванул Вульфа за руку и крикнул Фрицу:

— Ложись! Бомба!

Вульф, как я уже упоминал, когда захочет, способен передвигаться с поразительной быстротой для человека его габаритов. В мгновение ока мы очутились с ним в прихожей, Фриц пулей вылетел следом и даже успел захлопнуть за собой дверь, а взрыв ещё не раздался. Не замедляя хода, мы пересекли прихожую и ворвались в кабинет, где притормозили, чтобы перевести дух. Взрыва по-прежнему не было.

— Эта штука все ещё шипит, — заметил я и начал подкрадываться к двери.

— Назад, Арчи! — проревел Вульф.

— Тише, — отмахнулся я и, опустившись на четвереньки, выбрался в прихожую. Там я повёл носом по сторонам, втягивая воздух, подполз на один ярд к щели под кухонной дверью и снова принюхался.

Секунду спустя я принял вертикальное положение, отряхнулся, вернулся в кабинет и снисходительно поведал:

— Пустяки. Слезоточивый газ. И шипение прекратилось.

Вульф возмущенно засопел.

— Значит, колбасы не будет, — мрачно промолвил Фриц.

— Окажись в этой картонке настоящая бомба, колбасы было бы предостаточно, — заверил я. — Только не для нас, а из нас. Тем не менее хлопот нам все равно задали. Так что посидите пока здесь и почешите языки.

Я решительно протопал в прихожую, прикрыв за собой дверь, отомкнул парадную дверь и оставил её раскрытой настежь, подошёл к кухонной двери, постоял перед ней, потом, набрав в лёгкие воздуха, вошёл на кухню, пробежал через неё к чёрному ходу, распахнул дверь, выходящую во двор, и бегом вернулся в прихожую. Там стоял удушливый запах газа, так что я ретировался на крыльцо. Не прошло и минуты, как меня окликнули:

— Арчи!

Я повернулся. Голова Вульфа с мясистым, немного удлиненным лицом торчала из окна гостиной.

— Да, сэр, — радостно осклабился я.

— Кто принес картонку?

Я не стал выгораживать Службу доставки Флита.

Посчитав, что сквозняк уже достаточно очистил воздух, я воротился на кухню, где ко мне присоединился Фриц. Внимательно изучив внутренность картонки, мы пришли к выводу, что устройство было довольно нехитрое: металлический цилиндр с клапаном, который приоткрывался, как только кто-то пытался раскрыть картонку. Вблизи картонки ещё ощущался резкий запах газа, и Фриц отнес её в подвал. Я же прошел в кабинет, где застал Вульфа, который сидел за столом и оживленно беседовал по телефону.

Я плюхнулся на свой стул и промокнул носовым платком слезящиеся глаза.

— Ну что, разоблачили этих лицемеров? — поинтересовался я, когда он положил трубку.

— Я с самого начала знал, что Флит здесь ни при чем, — проворчал Вульф.

— Конечно. Позвать полицейского?

— Нет.

Я согласно кивнул.

— Вопрос был чисто риторический. — Я снова протер глаза и высморкался. — Ниро Вульф не обращается в полицию. Ниро Вульф сам вскрывает все посылки с колбасой и оставляет своих врагов в дураках. — Я ещё раз высморкался. — Правда, в один прекрасный день Ниро Вульф вскроет не ту картонку и тогда то, что от него останется…

— Твой вопрос был не риторический, — грубо оборвал меня Вульф. — Слово «риторический» имеет другой смысл.

— Вот как? Но вопрос-то задал я. И я хотел, чтобы он звучал риторически. Кстати, как вы докажете, что я не знаю значения слова «риторический»? Всякий раз, когда вы задаете мне вопрос, а Бог тому свидетель — это случается сплошь и рядом, должен ли я предполагать, что…

Зазвонил телефон. В миллион моих обязанностей, за которые мне платят жалованье, входят и секретарские функции, так что я снял трубку. И тут случилось нечто из ряда вон выходящее. Нечего и говорить о том, что этот голос потряс меня, так как я вдруг ощутил, что под ложечкой у меня предательски засосало. Сила шока во многом определяется его внезапностью, но я никак не могу сказать, что голос, прозвучавший в телефонной трубке, оказался для меня сюрпризом. Напротив, я думаю, что мы оба, Вульф и я, сидели и переливали из пустого в порожнее в ожидании, пока раздастся именно этот голос.

Все, что он произнес, было:

— Могу я переговорить с мистером Вульфом?

В желудке у меня что-то оборвалось, но я охотнее сгорел бы в геенне огненной, чем проявил свою слабость. Я ответил, не слишком, впрочем, учтиво:

— А, приветик. Если это вы, конечно. Кажется, вас когда-то звали Дункан?

— Да. Мне мистера Вульфа, пожалуйста.

— Минутку. — Я прикрыл трубку рукой и сказал Вульфу:

— Это он.

— Кто? — рявкнул Вульф.

— Вы уже догадались по выражению моего лица. Мистер Икс. Мистер Зек. Он.

Стиснув зубы, Вульф потянулся к телефону.

— Ниро Вульф слушает.

— Здравствуйте, мистер Вульф. — Я продолжал держать у уха параллельную трубку, и резкий, холодный, педантичный голос звучал точно так же, как и четыре предыдущих раза за последние три года, когда мне доводилось его слышать. Он отчетливо произнес, чеканя каждое слово:

— Вы узнали меня?

— Да, — отрывисто сказал Вульф. — Что вам угодно?

— Хотел напомнить вам, что я умею быть великодушным. Сами понимаете, что в картоночке могло оказаться нечто большее, чем безобидный газ, но я решил ограничиться предупреждением. К тому же, год назад я говорил вам, что без вас наш мир во многом утратит свою привлекательность.

— Согласен, — сухо бросил Вульф.

— Несомненно. Кстати, я не забыл, как вы блестяще изобличили убийцу Луиса Роуни. Впрочем, тогда ваши интересы совпали с моими. Теперь же, когда вы занялись делом миссис Барри Рэкхем, они не совпадают, так что я не могу с этим примириться. Из уважения к вам я не хочу, чтобы вы лишились гонорара. Возвратите задаток, откажитесь от дела, и через два месяца, начиная с сегодняшнего дня, я вручу вам десять тысяч наличными. В прошлом вы дважды пренебрегли аналогичным предложением с моей стороны, но обстоятельства спасали вас. Больше не советую вам рисковать. Придётся вам понять, что…

Вульф отнял трубку от уха и аккуратно поместил её на рычажки. Буквально тут же я последовал его примеру, чтобы наш собеседник не заблуждался насчёт того, что произошло.

— Дьявольщина, опять началось, — простонал я. — Что за невезение…

— Замолчи, — прорычал Вульф.

Я повиновался. Вульф оперся локтями о подлокотники кресла, сплел пальцы над самым выпуклым местом необъятного живота и уставился в уголок бювара. Собственно, сказать-то мне было нечего, кроме того, что наше дело — дрянь, а это было и так ясно. Однажды Вульф приказал мне навсегда выбросить из головы имя Арнольда Зека, но называй я его даже Зек, или Он, или хотя бы Икс, все равно он оставался той личностью, которая месяцев десять тому назад наслала на нас пару головорезов, вооруженных автоматом и пулеметом Томпсона. Эти субъекты, расположившись на крыше дома на противоположной стороне улицы, открыли огонь по нашей оранжерее, перебили стекла и оборудования на добрых десять тысяч долларов и превратили восемь тысяч драгоценных орхидей в сырье для компоста. Это тоже задумывалось как предупреждение.

И вот теперь он хотел, чтобы мы расторгли контракт и не связывались с Барри Рэкхемом. Вероятно, это означало одно: не шевельнув и пальцем, мы нашли ответ на вопрос миссис Рэкхем — откуда у её мужа карманные деньги? Очевидно, он принимал участие в операциях Арнольда Зека, которые Вульф как-то назвал незаконными, а некоторые — отвратительными. Ничего удивительного, что Зек не хотел, чтобы мы занялись одним из его людей. Все это было ясно как божий день, но вот беда — мы опять нарвались на Зека, что, по большому счету, было не лучше, чем заполучить цилиндр со слезоточивым газом вместо изрядной порции дарстовской колбасы.

— А ведь он точно все рассчитал, чёрт его побери, — пожаловался я. — Прямо как по нотам. Кто-то наблюдал за домом и видел, что я взял сверток, а потом распахнул дверь и вышел подышать на крыльцо — они поняли, что картонку вскрыли, сообщили Зеку, и он тут же позвонил. Чёрт возьми, он мог даже…

Я умолк, так как заметил, что разговариваю сам с собой. Вульф меня не слышал. Он сидел в прежней позе, вперив взгляд в уголок бювара. Я заткнулся, сел поудобнее и запасся терпением. Прошло добрых пять минут, прежде чем он заговорил.

— Арчи, — сказал Вульф, взглянув на меня.

— Да, сэр?

— Сколько у нас было дел, начиная с прошлого июля?

— Любых дел? Считая всякую мелочь? Э-э-э, сорок.

— Мне казалось — больше. Хорошо, скажем, сорок. В первый раз мы случайно стали ему поперек пути два года назад, а во второй — в прошлом году. Мы оба, он и я, занимаемся преступлениями, а его сети раскинуты настолько широко, что совершенно логично ожидать: один раз в год или в одном из сорока дел, за которые мы беремся, мы будем натыкаться на него. И все начнется сначала. — Он ткнул пальцем в сторону телефонного аппарата. — Эта штуковина зазвонит, и этот гнусный голос станет диктовать мне условия. Если мы уступим, то сможем здесь жить и зарабатывать средства к существованию лишь с его благословения. Если же откажемся повиноваться, то будем жить в состоянии трепетной бдительности и одного из нас или даже обоих, возможно, убьют. Твоё мнение?

Я покачал головой.

— Вы все разложили по полочкам. Мне не нравится ни то, ни другое.

— Мне тоже.

— Если вы погибнете, то я потеряю работу, а если убьют меня, вам останется только уйти на покой. — Я посмотрел на циферблат наручных часов. — Самое неприятное, что у нас даже нет недели на размышление. Сейчас двадцать минут первого, а к трем часам я должен быть в Хиллсайд Кеннелз, и мне ещё надо пообедать, побриться и переодеться. В том случае, если я поеду, конечно. Я поеду?

— Увы, — вздохнул Вульф. — Здесь-то собака и зарыта. Два года назад, когда мы занимались делом Орчарда, я взял ответственность на себя и проигнорировал угрозы этого человека. В прошлом году, во время дела Кейна, я поступил так же. На сей раз я не хочу и не стану повторять прежние ошибки. Я отдаю себе отчёт, что обычно выбираю нужную стратегию действий, но я не стану говорить тебе о том, что для того, чтобы заработать своё жалованье, ты должен отправиться туда и познакомиться с мистером Рэкхемом. Если хочешь, можешь позвонить и отложить поездку до лучших времен.

Я уставился на него:

— Вот, значит, как? Чёрт побери, неужели вы решили взвалить всю ответственность на меня?

— Да. Я его боюсь. Если должностные лица и другие законопослушные граждане подчиняются приказаниям этого человека, почему я должен стать исключением?

— Ну и притворщик же вы, — терпеливо сказал я. — Хватит вешать мне лапшу на уши. Вы прекрасно знаете, что я скорее слопаю кусок мыла, чем позволю этому сукину сыну наступить себе на хвост, и я прекрасно знаю, что вы скорее намажете хреном устрицы, чем уступите ему. Работай мы поодиночке — другое дело, но коль скоро мы повязаны здесь вдвоём, другого выхода нет.

Вульф испустил душераздирающий вздох.

— Что ж, надо понимать, что ты едешь?

— Да. Но при одном условии — «трепетная бдительность» начинается немедленно. Вы призовете Фрица и Теодора, объясните им, что нам угрожает, обе двери постоянно будут на засове, вы обещаете держаться подальше от окон, и ещё: ничто и никто не должны пересекать порог нашего дома без моего ведома.

— Боже всемогущий, — он мрачно покачал головой, — да это же тюремный режим!

— Сперва испробуйте, потом говорите. Кто знает, может быть, десять лет спустя вы будете испытывать наслаждение от такого образа жизни.

Я позвонил по внутреннему телефону в оранжерею, чтобы позвать Теодора.

Вульф, набычившись, следил за мной.

3

Когда я повернул с шоссе Тейконик-стейт на дорогу номер сто, часы на щитке показывали только 2:40, и я решил сделать маленький крюк. На пару миль, не больше. Поэтому в Пайнсбридж сразу за мостом я взял не налево, а направо. Я бы мало что выиграл, если бы направился прямиком к въезду в имение, помеченному здоровенным каменным столбом с высеченной надписью «ИСТКРЕСТ», поскольку оттуда увидел бы только подъездную аллею, которая змейкой извивалась вверх по косогору и исчезала в лесу. Вместо этого я, не доезжая примерно милю, свернул на ухабистый проселок, подымающийся в гору. На вершине дорога тянулась прямо, между лугами, и я съехал на траву, остановился, вынул бинокль и нацелил линзы на верхушку ближайшего холма, чуть возвышавшегося над окружающими, где над кронами деревьев виднелись крыша и стены каменного особняка. Сейчас, в начале апреля, когда листья ещё не распустились, особняк, дворы и хозяйственные постройки лежали передо мной как на ладони, я даже разглядел сновавшие человеческие фигурки.

Так вот, значит, каков он, Исткрест, законная резиденция незаконного Арнольда Зека. Вы понимаете, конечно, что есть масса способов преступить закон. Можно, например, проскочить на красный свет. Или же нанять подставных лиц, сорвать свой куш и ловко замести следы, не забывая, конечно, щедро вознаграждать помощников, поскольку попытка купить подобные услуги задешево может закончиться крахом. Как раз такими махинациями наш Зек и занимался уже более двадцати лет, и вот теперь моему взору открывался Исткрест.

В мои планы входило только одно — глянуть на него одним глазком с вершины холма. Самого Зека я никогда прежде не видел и, насколько мне известно, Вульф тоже. Но сейчас, когда наши пути в третий раз скрестились и, возможно, надолго, я решил, что имею право хотя бы полюбоваться его крышей и пересчитать трубы. И только. Уж слишком этот Зек таинственный и неуловимый. И вот теперь я хотя бы узнал, что на его крыше четыре трубы и у одной из них, в южном крыле, отвалились два кирпича.

Я развернул машину и пустился в обратный путь и, вы не поверите, то и дело поглядывал в зеркальце, проверяя, не сели ли мне на хвост. Вот насколько серьезно я относился к Зеку. Хотя, честно говоря, самолюбие моё от этого сильно страдало, так что всю дорогу я нервничал, бесился и в итоге даже утомился.

До Берчвейла, резиденции миссис Рэкхем, отсюда было рукой подать, миль пять вокруг Маунт Киско, но я ухитрился перепутать развилку и поэтому прибыл на место лишь в четверть четвертого. Въезд во владения нашей аристократки был вполне респектабельный, хотя и ничуть не броский. Я преспокойно ехал, и вдруг, откуда ни возьмись, с левой стороны возникла аккуратная маленькая табличка:


ХИЛЛСАЙД КЕННЕЛЗ

Доберманы-пинчеры


Протиснувшись в узкие воротца и прокатившись по узкой же аллее, я миновал дом, въехал на прямоугольную, посыпанную гравием площадку и поставил машину в углу возле какого-то деревянного строения. Когда я вылезал, откуда-то раздался возглас и вдруг из-за куста выпрыгнул свирепый дикий зверюга и молнией метнулся ко мне. Я застыл на месте — весь, кроме правой руки, которая автоматически взлетела к левой подмышке, к кобуре.

— Назад! — женский голос, отдавший команду, прозвучал, как удар хлыста.

Зверь, уже в каких-то десяти шагах от меня, мигом развернулся, потрусил к женщине, которая появилась на краю площадки, опять развернулся и замер в изящной позе, не спуская с меня глаз — прекрасный и смертельно опасный. С удовольствием всадил бы в него пулю. Терпеть не могу предубежденных псов, которые заранее видят в вас врага и заставляют лезть вон из кожи, чтобы доказать своё алиби. Нет, порядочный пес должен быть по убеждениям демократом.

К женщине присоединился мужчина. Они приблизились ко мне.

— Мистер Гудвин? — заговорила женщина. — Мистер Лидс был вынужден уехать по делам, но скоро вернётся. Меня зовут Аннабель Фрей. — Она шагнула вперёд с протянутой рукой, и мы поздоровались.

Я получил первую возможность проверить хоть что-то из того, что сообщила мне миссис Рэкхем, и я поставил ей пятерку за честность. Если помните, она сказала, что её невестка — писаная красавица. Возможно, нашелся бы чудак, попытавшийся это оспорить, такой, например, которому не по душе широко расставленные глаза или такой, который предпочитает розовые щечки смуглой коже, но, что касается меня, я никогда не придираюсь к мелочам. Нужно быть щедрее. Она представила мне своего спутника, которого звали Хэммонд, и мы пожали друг другу руки. Он был плотно сбитый, средних лет, в ярко-синей рубашке, рыжевато-коричневой куртке и серых брюках — потрясающее сочетание! Иное дело я — в безукоризненном твидовом костюме от Фрэдика, молочно-белой рубашке и бордовом галстуке.

— Пожалуй, я дождусь Лидса в машине, — сообщил я им. — Слишком рискованно, когда такой хищник разгуливает на воле.

Аннабель рассмеялась.

— Дюк вовсе не на воле, он со мной. Да он и не собирался нападать на вас. Он остановился бы в трёх шагах от вас, на расстоянии прыжка, и подождал бы моей команды. Вы не любите собак?

— Смотря каких. Если вы имеете в виду четвероногого друга, для которого разделяющее нас пространство — только лишь расстояние для прыжка, то по отношению к нему я пребываю в состоянии трепетной бдительности. Да, да, именно трепетной бдительности.

— Господи помилуй, — длинные пушистые ресницы взлетели над темно-синими глазами. — Вы всегда так странно выражаетесь? — Она перевела взгляд на Хэммонда. — Ты слышал, Дейна?

— Да, и полностью с ним согласен, — ответил тот, — что для тебя, впрочем, не тайна. Не боюсь признаться, так как, возможно, хоть тогда ты поймешь, на какие жертвы я иду, чтобы только быть с тобой. Когда ты открыла клетку и он выскочил наружу, я почувствовал, что волосы у меня на голове встали дыбом.

— Знаю, — презрительно фыркнула Аннабель Фрей. — И Дюк тоже знает. Пожалуй, пойду запру его. — С этими словами она повернулась и зашагала прочь, обронив что-то псу, который послушно засеменил следом, и они скрылись из вида, завернув за угол строения. Чем-то они были похожи, молодая женщина и пес, возможно, движениями — упругими и грациозными, или походкой — быстрой и немного нервной.

— Теперь мы вздохнем свободнее, — поздравил я Хэммонда, проводив парочку взглядом.

— Ничего не могу с собой поделать, — пожаловался Хэммонд чуть раздражённо, как мне показалось. — Я и так не питаю симпатий к собакам, а эти твари… — Он передернул плечами. — Я бы охотнее водил дружбу с саблезубыми тиграми.

Вскоре Аннабель вновь присоединилась к нам, съязвив что-то по поводу прически Хэммонда. Я заметил, что если у них есть свои дела, то я могу преспокойно дождаться Лидса и сам, но она не согласилась.

— Мы хотели на вас посмотреть, — ни с того ни с сего брякнула она. — Во всяком случае я, а мистер Хэммонд просто пришёл за компанию. Поверьте, хоть вы и Арчи Гудвин, я не стала бы сломя голову нестись на другую сторону улицы, чтобы поглазеть на вас, но, признаюсь, мне любопытно понаблюдать, как вы работаете. Сами знаете, как легко создать дутую репутацию, и мне интересно, насколько соответствует своей славе знаменитый сыщик. Откровенно говоря, я уже настроена скептически. Вы выглядите слишком молодо, одеваетесь слишком элегантно, к тому же, если вы и впрямь опасались, что пес вас укусит, вам следовало принять какие-то меры… Ой, откуда взялась эта штука? Что вы делаете!

Порой случается, что я выхватываю пистолет без свойственной мне ловкости, но на сей раз он прыгнул в руку, как чертик из коробки. Я держал его дулом кверху. Хэммонд издал какой-то сдавленный звук и отшатнулся.

Я ухмыльнулся.

— Пустяки, решил пустить пыль в глаза. Понравилось? Хотите попробовать ещё разок? Науськайте его на меня из-за того же куста, и готов биться об заклад на любую сумму до двадцати пяти центов, что ему до меня не добраться. — Я засунул пистолет в кобуру. — Вы готовы?

Она заморгала.

— Вы и в самом деле способны на такое?

Хэммонд вдруг хихикнул. Такой представительный, солидный, похожий даже на банкира, и надо же — такой конфуз; но что случилось, то случилось: он хихикнул.

— Не шути с ним, Аннабель, — сказал он. — Он может.

— Конечно, — присовокупил я, — при этом вы окажетесь на одной линии, а мне не доводилось прежде стрелять по нападающим псам, так что мы оба с вами рискуем. Мне только не по нутру ваш скептицизм. Ну да ладно, сейчас проверим.

Ошибка! А все мой дурацкий характер. Я готов был лягнуть себя за эту промашку. Просто для человека моего возраста совершенно естественно и приятно наслаждаться общением с женщиной её возраста независимо от того, девица ли она, жена или вдова, но у меня должно было хватить здравого смысла, чтобы понять, во что я могу вляпаться. Стоило ей только ввернуть, что она хотела понаблюдать за моей работой, как я уже разинул варежку и заглотал наживку целиком, вместе с крючком. В итоге я битый час строил из себя умника и притворялся, что мне позарез надо раскрыть, кто отравил собаку Лидса, когда на самом деле мне было глубоко на это наплевать. Не подумайте, что я заступаюсь за отравителей собак, просто мне было не до них.

Вскоре появился Лидс, который прикатил в видавшем виды фургончике с кузовом, переоборудованном под большую проволочную клетку, и мы вчетвером отправились смотреть псарню и округу. Лидс вводил меня в курс дела, а я задавал умные вопросы и делал пометки в блокноте. Потом мы перекочевали в дом, где принялись обсуждать использованный яд, способ отравления, возможных подозреваемых и так далее. Я даже притомился. Мне ведь приходилось играть роль, и не только из-за того, чтобы ни у кого не возникло подозрений по поводу истинной цели моего приезда, но ещё и потому, что Аннабель была слишком хорошенькая, чтобы я мог стерпеть её скептический настрой. Самое смешное, что отравленный пес даже не издох. Он жил и здравствовал. Я же так пыхтел и старался, словно для нас с Ниро Вульфом это было самое крупное дело за весь год, так что Лидс просто так, за здорово живешь, заполучил детективной работы на добрых полсотни долларов. Никого мы, естественно, на чистую воду не вывели, но вы бы только послушали, какие меткие вопросы я задавал!

Когда Аннабель и Хэммонд оставили нас, чтобы вернуться в Берчвейл, я расспросил Кэлвина Лидса о Хэммонде, который, вообразите себе, и в самом деле оказался банкиром. Да ещё каким — вице-президентом Кредитной компании Метрополитен, который занимался всеми финансовыми делами миссис Рэкхем после смерти её первого мужа. Когда я съехидничал, что, похоже, Хэммонд собирается заняться также, и всерьез, и невесткой миссис Рэкхем, Лидс пробурчал, что ничего такого не замечал. Я спросил, кто ещё ожидается за ужином.

— Вы и я, — ответил Лидс. Он не спеша потягивал виски из высокого стакана. Мы сидели в небольшой гостиной в его домике, в которой не было ничего примечательного, кроме бесчисленных фотографий собак на стенах. На улице Лидс передвигался с живостью и энергией, которые составили бы честь многим людям вдвое моложе его; теперь же он расслабленно возлежал на кушетке. Он напомнил мне одну из собак, которую мы видели во время экскурсии: та псина нежилась на солнышке у дверцы своей клетки.

— Вы и я, — сказал Лидс, — а также моя кузина, её муж, миссис Фрей, с которой вы уже познакомились, Хэммонд и ещё один политический деятель, всего семеро…

— Что за политический деятель?

— Оливер А. Пирс.

— Я на короткой ноге с целой кучей политиканов, но о таком не слыхал.

— Только не говорите ему об этом, — буркнул Лидс. — Хотя в свои тридцать четыре он добрался лишь до законодательного собрания, но все же он потерял несколько лет из-за войны, как и многие другие молодые люди. Дайте ему шанс. Один, больше не надо.

— А кто он, друг семьи?

— Нет, и это очко в его пользу. — Лидс отхлебнул из стакана. — Когда он впервые появился здесь прошлым летом, он приехал как гость миссис Фрей, во всяком случае, она его пригласила, но очень скоро один из них, видно, поднадоел другому. Однако Пирс не терял времени зря: успел познакомиться с Линой Дарроу и втюрился в неё по уши.

— Кто такая Лина Дарроу?

— Секретарша моей кузины… Кстати, она тоже будет за ужином, так что выходит восемь. Не знаю, кто позвал его… возможно, кузина… но приехал он, такой занятый деятель, только ради Лины Дарроу. — Лидс хмыкнул. — В свои годы мог бы быть поосмотрительнее.

— Вы невысокого мнения о женщинах, не так ли?

— Они мне безразличны. — Лидс прикончил виски. — А с кем бы вы на моем месте предпочли жить — с такими изумительными животными или с женщиной?

— С женщиной, — убежденно ответил я. — Правда, я её ещё не выбрал, ведь их так много, но даже если она вдруг окажется сукой, то я искренне надеюсь, что не одной из ваших. Мне нужна такая, которую можно без опаски спускать с поводка. — Я махнул рукой. — Впрочем, оставим это. Вам больше по душе собаки, и на здоровье. А миссис Фрей тоже считается членом семьи?

— Да, — лаконично ответил он.

— Миссис Рэкхем держит её как память о погибшем сыне? Или это помогает её неврозу?

— Не знаю. Спросите её сами. — Лидс выпрямился и встал на ноги. — Вы, конечно, знаете, что я был против её визита к Ниро Вульфу. Я поехал с ней только потому, что она настаивала. Не представляю, на что она надеется, но вред её затея принесет наверняка, это как пить дать. По-моему, вам не стоило приезжать сюда, но коль скоро вы здесь, то мы с таким же успехом можем пойти к ним и распивать их виски, а не моё. Пойду умоюсь.

И вышел.

4

Лидс предоставил мне на выбор либо ехать на автомобиле — что заняло бы три минуты, — либо пройти по лесной тропинке, и я проголосовал за пешую прогулку. До опушки леса было рукой подать, около сотни ярдов от угла псарни. Денек выдался довольно теплым для начала апреля, но стоило солнцу скрыться за вершиной холма, как воздух заметно посвежел, и я невольно ускорил шаг, что, впрочем, было вполне оправданным, так как я едва поспевал за Лидсом. А Лидс несся, закусив удила. Когда я выразил недоумение по поводу того, что ни в лесу, ни на открытом месте нам не попалась ни одна изгородь, он пояснил, что его земля это всего лишь уголок поместья миссис Рэкхем, который она отвела ему под застройку уже довольно давно.

Заключительную часть пути мы проделали по извилистой, посыпанной гравием дорожке, которая змеилась между лужайками, кустами, деревьями и клочками голой земли. Вообще провинциальная жизнь стала бы куда краше, если бы удалось отменить закон, запрещающий прокладывать между примыкающими владениями прямые дорожки. А то получается, что чем крупнее и богаче имение, тем сильнее вьются меж угодьями дорожки, и тем труднее соседям навещать друг друга. Как бы то ни было, в конце концов мы с Лидсом, успешно преодолев замысловатый лабиринт, достигли усадьбы миссис Рэкхем и вошли без звонка или стука, из чего я заключил, что Лидс тоже считался своим.

Все шестеро присутствующих собрались в комнате, или скорее зале (она была длиннее и шире, чем весь дом Лидса), устланной двумя десятками ковров, так и норовивших выскользнуть у меня из-под ног, и уставленной тремя дюжинами предметов, пригодных для сидения. Несмотря на ломящийся от напитков бар на колесиках, мне показалось, что долженствующее веселье ещё не воцарилось, потому что встретили нас с Лидсом так, словно такого замечательного события не случалось целую вечность. Лидс представил меня гостям и хозяйке, поскольку считалось, что я не знаком с миссис Рэкхем, а затем, когда мой бокал наполнили, Аннабель Фрей прочитала лекцию о том, как я работаю. Оливер А. Пирс, государственный муж, тут же загорелся и потребовал, чтобы я продемонстрировал своё искусство, учинив каждому из них допрос с пристрастием как подозреваемому в отравлении собаки. Я отбрыкивался, но они настаивали, и мне пришлось уступить. Увы, на сей раз я выступил без привычного блеска.

Пирс оказался ловким малым. Его поведение подчинялось закону природы, который определяет особую неповторимую манеру общения народного избранника со всеми, кто уже достиг возраста выборщика; впрочем, природное чутье и отменная реакция позволяли ему легко маскировать этот недостаток, хотя он был примерно одних лет со мной. Впрочем, фигурой он мне тоже не уступал: высокий, широкоплечий, с располагающим честным лицом и улыбкой, которая в долю секунды зажигалась, как лампа-вспышка. Я завязал узелок на память, чтобы проверить, не живу ли я в его избирательном округе. Карьера ему, конечно, обеспечена, вопрос лишь в том, как высоко и как скоро он взлетит.

Если вдобавок к собственным талантам и достоинствам Пирс сумеет заполучить себе в упряжку ещё и Лину Дарроу, то взлетит он очень высоко и очень скоро. На первый взгляд, она была помоложе Аннабель Фрей, лет двадцати шести, и я никогда не видел более прелестных глаз. Она их явно недооценивала или излишне скромничала. Когда я её допрашивал, она прикинулась, что я припер её к стенке, но глаза выдали, что она в два счета могла оставить меня в дураках. Не знаю, водила она меня за нос или практиковалась, либо же просто пыталась сойти за простушку.

Барри Рэкхем не только озадачил меня, но ещё ухитрился посеять в моей душе смуту. Не знаю, то ли я глупее, чем считает Ниро Вульф, и дважды глупее, чем считаю я сам, то ли мистер Рэкхем был умнее, чем выглядел. В Нью-Йорке таких как он хоть пруд пруди, а из него нью-йоркское так и лезло. Зайдите в любой бар на Мэдисон-авеню от пяти до половины седьмого и увидите там шестерых, а то и восьмерых барри рэкхемов: не юнцов, конечно, но и отнюдь не убеленных сединами; мужественной наружности (если не считать длинных отполированных ногтей), утомленных и, напротив, свежих и рвущихся в бой, в зависимости от состояния; и всех с немного отечными глазами. Я знал его как облупленного, во всяком случае так думал, однако никак не мог решить, известна ли ему подлинная причина моего приезда; впрочем, как раз это я и собирался выяснить. Если известна, то считайте, что ответ на вопрос, состоит ли он на жалованья у Зека, уже получен; если же нет, то вопрос оставался открытым.

Однако, когда покончив с десертом, мы встали из-за стола, чтобы перейти в гостиную пить кофе, я так и не справился с этой головоломкой. Сперва я подумал, что он просто не может быть таким умным, что он везучий недотепа, который по счастливому стечению обстоятельств попался на глаза миссис Рэкхем и сумел подобрать к ней ключик, но при дальнейшем наблюдении я пересмотрел эту точку зрения. С женой он держался вполне достойно, без малейших признаков заискивания и раболепства. А за ужином затеял спор с Пирсом по поводу налогообложения доходов с недвижимости и без малейших усилий загнал сего достойного политика в угол и посадил в лужу. Потом весело посмеялся, встал на позицию поверженного противника и торжествовал новую победу, выставив на посмешище Дейну Хэммонда.

Я решил, что правильнее будет начать все сначала.

По дороге в гостиную ко мне пришвартовалась Лина Дарроу.

— Почему вы так на меня напустились? — без обиняков выпалила она.

Я заметил, что ничего подобного.

— Нет, нет, ещё как напустились! Вы очень старались доказать, что собаку отравила я. С другими вы держали себя более пристойно. — При этих словах она легонько коснулась пальцами тыльной стороны моей руки.

— Ещё бы, — признался я. — Но ведь для вас подобное не в новинку? Когда мужчины держат себя с вами менее пристойно, чем с другими?

— Благодарю вас. Но я вполне серьезно. Вы же знаете, что я скромная служащая девушка.

— О да. Потому я решил на вас отыграться. Ещё, впрочем, потому, что вы явно строили из себя простушку.

Мы пересекли порог гостиной, и тут же подлетел законодатель Пирс, который умыкнул Лину Дарроу; первым моим побуждением было вызвать его на дуэль, но потом я решил не связываться. Мы все сгрудились у камина, попивали кофе и толкли воду в ступе, пока кто-то не предложил включить телевизор, что Барри Рэкхем и сделал. Потом они с Аннабель повыключали свет. Когда все удобно устроились вокруг экрана, миссис Рэкхем куда-то вышла. Немного позже, когда я, сидя в полумраке, уныло пялился на рекламу какой-то косметики, неясное чувство поведало, мне, что приближается опасность, и я резко обернулся. И точно: у самого моего локтя восседал здоровеннейший (в темноте у страха глаза велики) доберман-пинчер и таращился на экран.

Сидевшая чуть позади чудовища миссис Рэкхем, по-видимому, неверно истолковала мой жест и поспешно затараторила, пытаясь перекричать голос диктора:

— Не надо его гладить!

— Не буду, — заверил я с выражением.

— Не беспокойтесь, он умеет себя вести, — добавила она. — Он обожает смотреть телевизор.

Она продвинулась вперёд, увлекая за собой четвероногого телелюбителя. Когда они миновали Кэлвина Лидса, преданное создание приостановилось, чтобы обнюхать его и удостоилось поглаживания по голове. Никто другой проявить подобную фамильярность не рискнул.

Так мы сидели и бессмысленно глазели на экран добрых девяносто минут, до половины одиннадцатого. Я так и не сумел составить определенного мнения о Барри Рэкхеме. К сожалению, телевидение подрубает сыскной бизнес на корню. Раньше, бывало, собравшись в подобном обществе в чьем-нибудь доме или на квартире, вы получали превосходную возможность раздобыть ценные сведения, толкаясь среди гостей, наблюдая, разговаривая и держа ушки на макушке; теперь же, когда включают телевизор, вы можете с таким же успехом остаться дома в постели. Лиц в темноте не разглядеть, брошенных кем-то реплик не расслышать, если это не истошный визг, и даже глубоко личное расследование (например, чтобы выяснить, насколько изменилось скептическое отношение к вам молоденькой вдовушки) предпринять вам не удастся. В кинотеатре можно, по крайней мере, держаться за руки.

Тем не менее, в конце концов, рыбка вроде бы клюнула. Когда, наконец, выключили телевизор и мы поднялись поразмять затекшие конечности, Аннабель предложила подбросить нас с Лидсом до его дома, но Лидс сказал, что мы лучше пройдемся пешком, и тогда Барри Рэкхем, который словно ненароком приблизился ко мне, осведомился, не слишком ли утомила меня телетрансляция. Я ответил, что нет, могло быть и хуже.

— Думаете, вам удастся изобличить отравителя? — поинтересовался он, потряхивая стаканом, так что льдинки тихонько звякали.

Я передернул плечами.

— Не знаю. Как-никак прошел целый месяц.

Он кивнул.

— Вот именно потому так трудно в это поверить.

— Да? Во что же?

— Что он ждал целый месяц, а потом вдруг решил раскошелиться на Ниро Вульфа. О гонорарах Вульфа все наслышаны. Лидсу он не по карману. — Рэкхем растянул губы в улыбку. — Возвращаетесь в город сегодня?

— Нет, я остаюсь переночевать здесь.

— Разумно. Ночью ехать небезопасно. А в воскресенье в это время года движение здесь не слишком оживленное, если вы, конечно, выедете рано. — Он ткнул меня в грудь указательным пальцем. — Вот, вот, если вы выедете рано.

И отчалил.

Аннабель зевала, а Дейна Хэммонд смотрел на неё во все глаза, словно приехал в Берчвейл только для того, чтобы понаслаждаться её зевками. Лина Дарроу посматривала то на меня, то на Барри Рэкхема, делая вид, что на самом деле её лучезарные взгляды предназначаются вовсе не мне. Доберман-пинчер стоял настороже, а Пирс футах в десяти от него — на целый фут больше, чем длина прыжка, — почитая себя в безопасности, разглядывал пса с таким выражением на лице, что я невольно ему посочувствовал, хотя прежде особого сочувствия к политическим деятелям не питал.

Кэлвин Лидс и миссис Рэкхем тоже рассматривали пса, но выражения их лиц были совсем другие.

— Как минимум, на два фунта тяжелее, чем надо, — проронил Лидс. — Ты перекармливаешь его.

Миссис Рэкхем запротестовала.

— Значит, мало выгуливаешь.

— Да, — вздохнула она. — Ничего, теперь я буду здесь почаще и займусь им как следует. Сегодня я была занята. Пожалуй, я его сейчас выведу. Замечательная ночь для прогулки… Барри, ты не составишь мне компанию?

Тот отказался. Очень мило, впрочем. Миссис Рэкхем обратилась с тем же предложением к остальным, но желающих не нашлось. Тогда она предложила проводить н

ас с Лидсом до дома, но Лидс сказал, что она ходит слишком медленно, а ему уже давно надо лежать в постели, поскольку он встает в шесть. И двинулся к выходу, велев мне следовать за ним, если я и вправду иду с ним.

Мы пожелали всем доброй ночи и откланялись.

Ночь стояла довольно студеная. По небу рассыпалось несколько звезд, но луны не было, так что в одиночку, да ещё без фонаря, я наверняка сбился бы с лесной дорожки и блуждал до утра. Лидсу же фонарик был бы только помехой. Он уверенно вышагивал с той же скоростью, что и днём, а я, чертыхаясь, поспешал за ним, то и дело спотыкаясь о корни и поскальзываясь на камешках, а однажды даже потерял равновесие и плюхнулся оземь. Представляете, какой охотник на оленей получился бы из меня? Когда мы приблизились к псарне, Лидс подал голос и до моих ушей донесся шорох множества лап, но ни одна из этих тварей даже не тявкнула. Ну, скажите сами, кому нужна собака, не говоря уж о тридцати и сорока, у которой не хватает сердечности даже для того, чтобы залиться радостным лаем по поводу возвращения хозяина?

Лидс сказал, что после покушения на собаку он теперь всегда обходит свои владения, прежде чем отправиться на боковую, а я вошёл в дом и поднялся в крохотную комнатенку, где оставил свою сумку. Когда Лидс вернулся, поднялся наверх и зашёл спросить, все ли у меня в порядке, я сидел на кровати в пижаме, почесывая шею и ломая голову над прощальными репликами Барри Рэкхема. Я рассеянно ответил, что все замечательно, Лидс пожелал мне спокойной ночи и ушёл спать в свою комнату, расположенную напротив моей через маленький коридор.

Я открыл окно, выключил свет и забрался в постель; однако три минуты спустя понял, что не тут-то было. Обычно я изгоняю любые мысли в тот миг, когда опускаю голову на подушку. Если какая-то мысль все же застревает в лабиринте моих извилин, я даю себе три минуты и ни секунды больше, чтобы извлечь её оттуда. Потом я отключаюсь. На сей раз, ясное дело, в моем мозгу угнездился Барри Рэкхем. Я должен был со всей определенностью решить, знал он или нет истинную причину моего появления; либо как альтернативный вариант я должен был принять твёрдое решение, что отложу эти мысли до утра. Так размышляя, я вылез из постели и уселся на стул.

Прошло минут пять, а может и пятнадцать, не знаю. Единственное, чего я добился, так это того, что сумел выкинуть Барри Рэкхема из головы, убедив себя, что утро вечера мудренее. Парень оказался слишком крепким орешком. Приняв решение, я с удовольствием нырнул в постель, потратил десять секунд на то, чтобы удобно расположиться на непривычном матрасе и на сей раз, кажется, успешно…

Или почти успешно. Стоило мне чуть-чуть задремать, как заскрипел ставень или нечто в этом роде. Но в первый миг я подумал, что ставень, и вдруг весь сон как рукой сняло: никаких ставней на окнах не было! Я уже достаточно проснулся, чтобы это утверждать. Звук повторялся с небольшим интервалом. Мало того, что не ставень, это был вовсе не скрип. Похоже на всхлипывание или хныканье младенца; нет, чепуха, звук раздавался за распахнутым окном, а младенцев снаружи не было. Ладно, ну его к черту. Я перевернулся на другой бок, спиной к окну, но звук повторился снова. Я был неправ. Не хныканье, а слабое поскуливание. Наваждение какое-то!

Я кубарем скатился с кровати, зажёг свет, пересек холл, подошёл к двери Лидса, постучался и вошёл.

— Что такое? — громко спросил Лидс.

— У вас есть пес, который скулит по ночам?

— Скулит? Нет.

— Тогда, если вы не возражаете, я выйду и посмотрю. Он скулит под моим окном.

— Может быть, это… Включите свет, пожалуйста.

Я нашарил на стене выключатель и щелкнул им. Лидс сидел на кровати в зелёной пижаме с тонкими белыми полосками. Одарив меня взглядом, из которого я уяснил, что к списку причин, по которым Лидс был против моего пребывания здесь, прибавилась ещё одна, он прошлепал мимо меня в холл и в мою клетушку, а я шёл за ним по пятам. Несколько секунд он стоял, прислушиваясь, потом подошёл к окну, высунул голову наружу, затем, втянув её назад и ни слова не говоря, быстро вышел, на сей раз даже не взглянув на меня. Я спустился по лестнице следом за ним к боковой двери. Там он одной рукой повернул выключатель, а другой открыл дверь и вышел на крыльцо.

— Боже мой, — выдавил он. — Ничего, Нобби, все будет в порядке.

Он присел на корточки.

Я не собираюсь брать назад свои слова о доберманах-пинчерах, но в тот миг я не стал бы развивать эту тему. Пес лежал на боку на каменной плите, лапы его подергивались, но он пытался приподнять голову, чтобы посмотреть на Лидса; между ребрами, ближе к животу, почти вертикально торчала резная серебряная рукоятка кинжала. Шерсть вокруг слиплась от крови.

Пес перестал скулить. Внезапно он ощерился и еле слышно зарычал.

— Все в порядке, Нобби, — сказал Лидс и приложил ладонь к телу собаки в области сердца.

— Боюсь, что ему уже не помочь, — промолвил он.

— Может, вытащить нож? — предложил я. — Тогда…

— Нет, это его добьет. Хотя он и так уже при последнем издыхании.

Лидс был прав. Пес издох, когда Лидс сидел рядом на корточках, а я стоял, стараясь не дрожать на пронизывающем ветру. Вдруг стройные мускулистые лапы напряглись, дернулись и тут же расслабились, а несколько мгновений спустя Лидс убрал руку и встал на ноги.

— Вы не могли бы попридержать дверь? — попросил он. — Она немного перекосилась и сама не держится.

Я распахнул дверь и подержал её, пропуская его. Лидс с бездыханным Нобби на руках вошёл в прихожую и опустил тело на деревянную лавку у стены. Потом повернулся ко мне.

— Я хочу одеться и выйти осмотреть округу. Можете пойти со мной или оставайтесь дома, как вам удобно.

— Я пойду с вами. Это одна из ваших собак, или…

Он уже шагнул к лестнице, но остановился.

— Нет. Это пес Сары, моей кузины. Вы его видели сегодня вечером. — Его лицо исказилось. — Боже всемогущий, только посмотрите на него! Приполз сюда с ножом в груди! Я подарил его Саре два года назад; два года он служил ей верой и правдой, но приполз умирать ко мне. Ну и дела!

Он зашагал наверх по ступенькам, а я последовал за ним.

За годы работы у Ниро Вульфа мне нередко доводилось проявлять своё умение быстро одеваться, и я был убежден, что в этом деле я дока, но когда Лидс вышел из своей комнаты, я ещё сидел и завязывал последний шнурок. Лидс сказал:

— Подождите внизу. Я вернусь через минуту.

Я ответил, что уже иду, но он не стал ждать. К тому времени, как я спустился, его и след простыл, и входная дверь была закрыта. Я отворил её, вышел на крыльцо и крикнул:

— Эй, Лидс!

— Я же сказал — подождите! — донесся его голос из темноты.

Даже если он решил не брать меня с собой, в таком кромешном мраке мне было за ним не угнаться, так что я посчитал самым разумным обогнуть дом и попытаться разыскать площадку, где стояла моя машина. Найдя её и отомкнув дверцу, я забрался внутрь и извлек из бардачка фонарик. Я надеялся, что он хоть чуть-чуть уравняет меня с Лидсом при ночных странствиях по окрестностям. Я запер дверцу, посветил вокруг, потом выключил фонарик и вернулся к входной двери.

Послышались шаги, сперва вдалеке, потом ближе, и вскоре Лидс возник в квадрате света, падающего из проема окна прихожей. Он был не один. Впереди, натягивая поводок, бежала собака. Когда они поравнялись со мной, я учтиво отступил в сторону, но пес не обратил на меня ровным счетом никакого внимания. Лидс открыл дверь, впустил собаку и вошёл следом; я замыкал шествие.

— Встаньте перед ней, — приказал Лидс, — примерно в ярде, и не шевелитесь.

Я повиновался.

— Знакомься, Геба!

Тут только зверюга признала, что заметила моё присутствие. Она задрала морду, приблизилась и не спеша обнюхала мои ноги. Когда она покончила со мной, Лидс шагнул к лавке, на которой лежал труп Нобби, и жестом подозвал собаку.

— Нюхай, Геба! — велел он, легонько погладив шерсть на животе мертвого пса.

Она вытянула жилистую шею, принюхалась, отступила и посмотрела на хозяина.

— Не будь такой самоуверенной, — сказал Лидс и ткнул пальцем в направлении тела. — Нюхай ещё.

Собака послушалась, обнюхала труп Нобби ещё раз и снова посмотрела на Лидса.

— Я и не знал, что они ищейки, — заметил я.

— Они обучены всему, чему можно. — Видимо, Лидс подал какой-то сигнал, хотя я ничего не заметил, так как собака вдруг устремилась к двери, увлекая за собой хозяина. — У них у всех превосходное чутье, а у Гебы оно просто потрясающее. Кстати, она мать Нобби.

Снаружи, на каменной плите, на которой мы обнаружили Нобби, Лидс сказал:

— Бери след, Геба, — и после того, как она, издав низкий горловой звук, натянула поводок, добавил: — Тихо. Говорить буду я.

Собака увлекла нас за угол дома, через стоянку для машин, вдоль стены хозяйственной постройки к самому концу псарни. И вдруг остановилась и задрала голову.

Лидс выждал полминуты, потом заговорил:

— В чем дело? Запуталась? Бери след!

Я включил фонарик, но после сердитого замечания Лидса выключил его. Геба опять издала горлом тот же странный звук, опустила нос к земле и устремилась вперёд. Мы пересекли луг по тропинке, добрались до опушки и углубились в лес. Хотя шли мы достаточно быстро, для меня это казалось лёгкой прогулкой по сравнению с гонкой, которую задал мне Лидс давеча. Несмотря на то, что деревья ещё стояли голые, в лесу было темно, хоть глаз выколи, но если я ещё не полностью утратил способность ориентироваться, то мы продвигались вдоль той самой дорожки, по которой я проходил уже дважды, если можно назвать ходьбой мои неуклюжие попытки поспевать за Лидсом.

— Мы ведь направляемся к усадьбе вашей кузины, не так ли? — решил удостовериться я.

В ответ Лидс только невнятно буркнул.

Углубившись в лес, мы прошли ярдов двести вверх по косогору, потом примерно столько же тропинка тянулась ровно, а затем, как я припоминал, начинался долгий пологий спуск прямо до ухоженных угодий Берчвейла. И вот примерно посредине ровного участка Геба вдруг сошла с ума. Она внезапно резко рванулась в сторону, так дернув Лидса, что он заплясал, пытаясь удержаться на ногах, потом круто развернулась, прижалась к его ногам и стала тоненько и протяжно подвывать — совсем не так, как прежде.

Лидс резко сказал ей что-то, но я не разобрал его слов. К тому времени мои глаза уже достаточно свыклись с окружающим мраком. Но я вовсе не утверждаю, что уже тогда, в темноте среди деревьев, с расстояния двадцать футов распознал то пятно на земле. Тем не менее я настаиваю, что в тот миг, когда я включил фонарик, я понял, что передо мной лежит тело миссис Барри Рэкхем.

На сей раз меня не стали отчитывать. Мы с Лидсом сошли с тропинки и преодолели эти двадцать футов. Она лежала на боку, точь-в-точь, как Нобби, шея была неестественно вывернута, так что лицо смотрело в небо, и я даже на мгновение подумал было, что у неё сломана шея, но потом разглядел, что белый свитер спереди обагрен кровью. Я наклонился и наложил пальцы на её запястье. Лидс, подобрав сухой лист, опустил его на её рот и ноздри и попросил меня стать рядом с ним на колени, чтобы заслонить листок от ветра.

Посмотрев на неподвижный лист секунд двадцать, Лидс сказал:

— Она мертва.

— Да. — Я встал на ноги. — Даже если и нет, она все равно не дотянула бы до дома. Я пойду…

— Её убили, да?

— Безусловно. Я пойду и…

— Господи. — Он резко вскочил и выпрямился. — Сначала Нобби, потом она… Оставайтесь здесь… — Он быстро шагнул вперёд, но я успел схватить его за руку. Он резко вырвался.

— Успокойтесь, — быстро заговорил я. Я снова держал его за руку и чувствовал, как он дрожит. — Если вы сейчас ворветесь туда, одному Богу известно, что вы можете натворить. Побудьте здесь, а я пойду…

Он опять вырвался и быстро зашагал прочь.

— Подождите! — скомандовал я, и он замер как вкопанный. — Сперва вызовите доктора и позвоните в полицию. Сразу же. Я вернусь в ваш дом. Мы оставили нож в теле собаки, а кое-кому этот нож может понадобиться. Вы можете приказать Гебе охранять миссис Рэкхем?

Он заговорил, обращаясь не ко мне, а к собаке. Та в два прыжка очутилась рядом. Лидс наклонился, прикоснулся к трупу кузины и сказал:

— Сторожи её, Геба.

Собака послушно уселась, а Лидс, ни слова не говоря, повернулся и сгинул. Не прыгнул, не побежал, а просто растворился в темноте. Я крикнул вдогонку:

— Позвоните в полицию до того, как убьете кого-нибудь!

Потом разыскал тропинку и направился назад, к Хиллсайд Кеннелз.

Благодаря фонарику, добрался я без приключений. На сей раз, услышав моё приближение, собаки подняли истошный лай, так что, искренне надеясь, что все двери на запоре, я все же достал пистолет и держал его наготове, пока не миновал псарню. Слава Богу, никто на меня не набросился, а оглушительный лай, словно по волшебству, прекратился в тот миг, как я переступил порог дома и закрыл за собой дверь. Видимо, когда враг проникал в дом, доберманы предоставляли его на растерзание хозяину.

Нобби лежал на лавке, и нож по-прежнему торчал из раны в боку. Я сразу прошел в маленькую гостиную, где давеча приметил телефонный аппарат, включил свет, подошёл к столику, вызвал телефонистку и сказал ей нужный номер. Наручные часы показывали пять минут первого. Я надеялся, что Вульф не забыл подключить внутренний телефон, прежде чем улечься спать. К счастью, он не забыл. На пятый звонок трубку сняли, и послышался недовольный голос:

— Ниро Вульф у телефона.

— Арчи. Извините, что разбудил, но мне требуются указания. Мы лишились клиента. Я имею в виду миссис Рэкхем. Похоже, что кто-то заколол её, а потом всадил тот же нож в её пса. Как бы то ни было, она мертва. Я только что…

— Что ты плетешь? — раздался громовой рык. — Что за околесица?

— Вовсе нет, сэр. Я только что вернулся из леса, с того самого места, где она лежит. Мы нашли её вместе с Лидсом. Пес тоже издох, его труп здесь рядышком, на лавке. Я не хочу…

— Арчи!

— Да, сэр?

— Это недопустимо. В данных обстоятельствах.

— Да, сэр, полностью с вами согласен.

— Мистер Рэкхем не замешан в этом деле?

— Пока не знаю. Я же сказал — мы только что нашли её.

— Где ты?

— В доме мистера Лидса, один. Стерегу нож в теле пса. Лидс отправился в Берчвейл, чтобы вызвать врача и полицию, а может, заодно и прикончить кого-нибудь. Помешать я ему не в состоянии. У меня уйма времени. Что вам рассказать?

— Все, что может нам пригодиться.

— Ладно, но на случай, если мне помешают, хочу сперва спросить. С учетом того, что я, во-первых, работаю на вас, а во-вторых, помог найти тело миссис Рэкхем, полицейские, конечно же, проявят нездоровое любопытство. Что я могу им разболтать? Не бойтесь, линия свободна, если телефонистка не подслушивает.

Сопение, потом молчание. Наконец:

— Теперь, после случившегося, можешь рассказать про нашу встречу с миссис Рэкхем и про цель твоей поездки. А также всю подноготную про миссис Рэкхем, мистера Лидса и про все, что ты там видел и слышал, без исключения. Но, конечно, тебе следует ограничиться только этим.

— Ни слова про колбасу?

— Ни звука. Дурацкий вопрос.

— Угу, я просто так, поразмяться. Ладно. Итак, я приехал и перезнакомился с массой доберман-пинчеров и людей. Дом Лидса расположен в самом углу владений миссис Рэкхем. Мы с Лидсом прогулялись в Берчвейл через лес. За ужином было восемь человек, считая меня…

Я довольно неплохо гоняю биллиардные шары, и только один Сол Пензер превосходит меня в умении вести слежку в Нью-Йорке, но зато в мастерстве скрупулезно и доходчиво изложить любые, самые запутанные факты Ниро Вульфу я дам сто очков вперёд любому. Рассчитав, что на подробное изложение мне потребуется минут десять, я управился за восемь, оставив ему две минуты на расспросы. Чем он, естественно, не преминул воспользоваться. Пожалуй, он уже прилично владел материалом, когда я, заметив через окно огни фар приближающейся машины, пожелал ему доброй ночи и повесил трубку. Войдя в тесную прихожую, я отпер дверь и, когда по узкой подъездной аллее подкатила и остановилась машина с надписью «ПОЛИЦИЯ ШТАТА» на борту, я уже стоял снаружи на каменном крыльце. Двое полицейских в мундирах вылезли из машины и двинулись ко мне. Я затаил дыхание, надеясь, что среди них не окажется моего обожаемого вестчестерского врага, лейтенанта Кона Нунана, и, по счастью, мои надежды оправдались. Оба были низшими чинами.

Один из них открыл рот:

— Ваша фамилия Гудвин?

Я признал это. Собаки залаяли.

— Обнаружив тело, вы решили вернуться сюда только для того, чтобы размять ноги?

— Тело обнаружил не я, а доберман-пинчер. А что касается вопроса о ногах — может, вы всё-таки зайдёте внутрь?

Я распахнул и услужливо придержал дверь, и они вошли. Я ткнул большим пальцем в сторону трупа Нобби.

— Это не тот доберман. Он приполз сюда, чтобы умереть вон там, на пороге. А мне пришло в голову, что миссис Рэкхем могли прикончить тем же самым ножом, что и пса, и вам, ребята, захочется взглянуть на этот ножик, прежде чем кто-то попытается нарезать им хлеб. Поэтому Лидс пошёл в усадьбу звонить, а я вернулся сюда.

Один из них подошёл к лавке и начал разглядывать Нобби.

— Вы не трогали нож?

— Нет.

— Лидс был здесь с вами?

— Да.

— Он прикасался к ножу?

— Не думаю. Если да, то я не обратил внимания.

Полицейский повернулся к напарнику.

— Оставим пока труп на месте. Посторожишь здесь, ладно?

— Да.

— Потом тебе скажут, что делать дальше. Идемте со мной, Гудвин.

Он протопал к двери, открыл её и пропустил меня вперёд. Подойдя к машине, он устроился за рулем и позвал меня:

— Запрыгивайте.

Я не шелохнулся.

— А куда мы едем?

— Куда надо.

— Извините, — с видимым сожалением сказал я, — но я должен знать, куда именно. Если в Уайт-Плейнз или в участок, то нужно иметь приглашение, составленное по особой форме. В противном случае вам придётся тащить меня силой.

— О, вы адвокат?

— Нет, но я знаю адвоката.

— Очень рад за вас. — Он наклонился в мою сторону и прогнусавил:

— Мистер Гудвин, я еду в Берчвейл, имение миссис Рэкхем. Не окажете ли любезность составить мне компанию?

— С превеликим удовольствием, премного благодарен, — задушевно проворковал я и залез в машину.

5

Остаток ночи от половины первого до самого рассвета я провел настолько бездарно, что уж лучше бы оставался дома в постели. Я сумел выяснить лишь то, что девятого апреля солнце встает в 5:39, хотя и здесь я не готов присягнуть, поскольку не уверен, что наблюдал настоящий горизонт.

Лейтенант Кон Нунан нагрянул в Берчвейл среди прочих, но явно ощущал себя не в своей тарелке.

Потому что даже после прибытия самого окружного прокурора Кливленда Арчера сказать, что расследование шло полным ходом, я бы не решился. Не то, чтобы блюстители порядка позабыли о служении Фемиде, вовсе нет, просто очень трудно возложить жертву на алтарь правосудия, когда убивают такую известную и богатую налогоплательщицу, как миссис Барри Рэкхем, а ваш краткий список подозреваемых включает: а) её мужа, теперь вдовца, который только что тоже сделался известным и богатым налогоплательщиком, б) многообещающего молодого политического деятеля, избранного в законодательное собрание штата, в) невестку убитой женщины, которая, возможно, станет ещё более известной и богатой налогоплательщицей, чем вдовец и г) вице-президента одного из крупнейших нью-йоркских банков. Любой из них потенциально может оказаться преступником, чего полиции любой ценой хотелось бы избежать, чтобы целиком сосредоточиться на остальных трёх подозреваемых: д) кузене убитой, который занимался разведением крайне недружелюбных доберманов, е) секретарше убитой, простой служащей и ж) частном сыщике из Нью-Йорка, который уже давно напрашивался на хорошую нахлобучку, ясно, что при такой раскладке нельзя просто увезти подозреваемых всем скопом в Уайт-Плейнз и начать обрабатывать по-свойски.

Кроме пятнадцати минут, что я провел наедине с Коном Нунаном, я битых два часа проторчал в огромной гостиной, где мы тупо смотрели телевизор вместе с членами семьи, гостями, прислугой и полицейскими. Нельзя сказать, что было очень весело. Две служанки, не переставая, плакали. Барри Рэкхем бесцельно слонялся по комнате, иногда присаживался, потом вскакивал и не раскрывал рта. Оливер Пирс сидел на кушетке с Линой Дарроу, переговариваясь вполголоса, причём Лина Дарроу в основном слушала. Дейна Хэммонд, банкир, явно нервничал. Он сидел, ссутулившись, закрыв глаза и повесив голову, но время от времени привставал с мучительным трудом, словно у него что-то болело, и подходил к одному из окружающих, обычно к Аннабель или к Лидсу. Когда меня запустили в гостиную, Лидс разводил огонь в камине, и это с тех пор оставалось его главнейшей заботой. Огонь был такой жаркий, что Аннабель передвинулась в дальний угол гостиной. Она держалась спокойнее всех, хотя стиснутые зубы выдавали, что случившееся потрясло её не меньше, чем остальных.

То одного, то другого поочередно вызывали и после беседы с глазу на глаз приводили обратно. Лишь когда подошёл мой черед, я обнаружил, что нелегкая принесла лейтенанта Нунана. Мой любимец расположился за столом в комнате несколько меньших размеров дальше по коридору, и вид у него был превзъерошенный. Несомненно, жизнь не казалась ему пряником — с его-то повадками Гитлера или Сталина в стране, где граждане привыкли сами решать, за кого голосовать. Приведший меня детектив указал на стул по другую сторону стола.

— Опять вы, — прошипел Нунан.

Я кивнул:

— Я подумал точно так же. Не имел чести лицезреть вас с тех самых пор, как не я задавил насмерть Луиса Роуни.

Он не перекосился, хотя я особенно на это и не рассчитывал.

— Вы тут, кажется, расследуете дело об отравлении пса в Хиллсайд Кеннелз?

Я воздержался от комментариев.

— Да или нет? — рявкнул он. — Или вы не отвечаете на вопросы?

— Ох, простите великодушно. Я и не знал, что это вопрос. Мне показалось, что вы просто констатировали факт.

— Вы расследуете дело об отравлении пса?

— Да, только приступил. Примерно час провел у Лидса, а потом мы отправились сюда на ужин.

— Так и он сказал. Ну и что вы успели выяснить?

— Да ничего особенного. К тому же там толкались зеваки, что мало способствовало следствию. Я имею в виду миссис Фрей и мистера Хэммонда.

— Вы прибыли сюда все вместе?

— Нет. Мы вышли из дома через час после отъезда миссис Фрей и мистера Хэммонда.

— Вы ехали на машине?

— Шли пешком. Точнее, Лидс шёл, а я бежал.

— Бежали? Почему?

— Чтобы не отставать.

Нунан улыбнулся. Более зловещей улыбки я не видывал, разве что у Бориса Карлоффа3.

— Где вы выучились зубоскалить, Гудвин, — в цирке?

— Да, сэр.

— Тогда поведайте нам про ужин и про все, что было потом. Со свойственным вам остроумием, конечно.

Это заняло у меня десять минут, столько же, сколько изложение фактов Вульфу, хотя меня то и дело прерывали вопросами. Я подробно и без утайки описал все, чему был свидетелем. Когда я закончил рассказ, мы вернулись к самому началу, и Нунан принялся настойчиво выяснять, все ли слышали, как миссис Рэкхем сказала, что собирается выгулять собаку, хотя это было совершенно очевидно, так как она приглашала каждого. Потом меня отвели назад, в гостиную, а на допрос вызвали Лину Дарроу. Я спросил себя, станет ли она разыгрывать из себя простушку с лейтенантом так же, как со мной?

Даже не припомню, когда я настолько никчемно проводил время в последний раз. С таким же успехом я мог быть бездомным псом: никому не было до меня ровным счетом никакого дела, а я даже не имел права намекнуть, насколько они заблуждаются. Один раз я всерьез попытался завязать разговор, обходя всех подряд и бросая реплики, но тщетно. Дейна Хэммонд едва удостоил меня взглядом и не удосужился даже пасть раскрыть. Оливер Пирс вообще не посмотрел на меня. Лина Дарроу пробормотала нечто нечленораздельное и отвернулась. Кэлвин Лидс спросил, что сделали с останками Нобби, а выслушав мой ответ, кивнул, нахмурился и подбросил в пламя очередное полено. Аннабель Фрей поинтересовалась, не хочу ли я ещё кофе, я сказал, что хочу, но она пропустила мои слова мимо ушей. Барри Рэкхем, которого я выловил в углу комнаты, оказался самым разговорчивым. Сначала он пожелал знать, есть ли здесь кто-нибудь из конторы окружного прокурора. Я сказал, что не знаю. Тогда он спросил, как зовут лейтенанта полиции, который задает вопросы. Эта беседа оказалась рекордной: целых два вопроса и столько же ответов.

Впрочем, немного позже, когда на сцене появился окружной прокурор Кливленд Арчер, я кое-чего добился. Едва он вошёл в гостиную и представился, и все поднялись на ноги, чтобы подойти к нему, я кинул взгляд на его ботинки и сразу догадался, что он побывал в лесу, на месте убийства миссис Рэкхем. Оттуда же явно прибыл и Бен Дайкс, предводитель сыщиков округа Вестчестер, который сопровождал Арчера. Моё настроение немного поднялось. Не мог же Арчи Гудвин проторчать здесь целую ночь и не сделать ни единого мало-мальски ценного умозаключения!

После нескольких ничего не значащих реплик, обращенных к отдельным лицам, Арчер произнес речь:

— Это кошмарное, жуткое злодеяние. Мы установили, что миссис Рэкхем и её собаку закололи насмерть в лесу. Вы знаете, что орудие убийства мы нашли — вам его предъявляли — это один из столовых ножей, что держат в ящике здесь, в гостиной, и вы пользовались такими ножами во время ужина. У нас есть также протоколы допроса каждого из вас, но, конечно, мне придётся ещё побеседовать с вами. Сейчас я это делать не стану, в столь неурочное время. Уже четвертый час, так что я вернусь утром. Хочу спросить только, не желает ли кто из вас поделиться со мной какими-то соображениями, которые не терпят отлагательства? Нет? — Он обвел глазами присутствующих.

Все словно воды в рот набрали. Болтливая подобралась компания, нечего сказать. Все, включая меня, просто стояли и смотрели на него. Меня так и подмывало разрядить обстановку, задав вопрос или ввернув меткое словцо, но я предпочёл лишний раз не напоминать о своём присутствии.

Впрочем, напоминать и не потребовалось. После того, как все, включая прислугу, покинули гостиную, и мы с Лидсом начали продвигаться к выходу, послышался голос Бена Дайкса:

— Гудвин!

Лидс продолжал идти. Я обернулся.

Дайкс приблизился ко мне.

— Мы хотели задать вам пару вопросов.

— Валяйте.

К нам присоединился окружной прокурор Арчер со словами:

— Там, у Нунана, Бен.

— Они с Нунаном как кошка с собакой, — возразил Дайкс. — Помните сцену у Сперлинга в прошлом году?

— Ничего, я сам им займусь, — заявил Арчер и прошествовал через коридор в комнату, где Нунан сидел за столом и переговаривался с коллегой — тем самым, что доставил меня из Хиллсайд Кеннелз. При нашем появлении коллега встал и остался подпирать стенку. Нунан же привстал было и вновь уселся, как только Арчер, Дайкс и я расселись по стульям.

Арчер, немного округлившийся за прошедший год, с припухшим одутловатым лицом и красными от бессонницы глазами, упёрся локтями в стол и обратился ко мне:

— Гудвин, я хочу поговорить с вами начистоту, — голос его был серьезным и вовсе не оскорбительным.

— Я целиком к вашим услугам, мистер Арчер, — заверил я. — Тем более, что никогда ещё прежде со мной не обращались, как с пустым местом.

— Нам было некогда. Лейтенант Нунан, конечно, доложил о том, что вы ему рассказали. Откровенно говоря, мне трудно этому поверить. Всем известно, что Ниро Вульф отклоняет дела дюжинами каждый месяц и берётся только за те, которые его по-настоящему интересуют, и что самый простой и быстрый способ заинтересовать его — это предложить ему заманчивый гонорар. Так вот теперь…

— Это не единственный способ, — возразил я.

— А я и не говорил, что единственный. Я знаю, что у него свои мерки и он щепетилен до привередливости. Вот потому-то я и не могу поверить, что он заинтересовался отравлением собаки — тем более настолько, что послал вас сюда на уик-энд. И я крайне сомневаюсь, что Кэлвин Лидс, судя по тому, что я о нём слышал, в состоянии предложить Вульфу достаточно привлекательный гонорар. Его кузина, миссис Рэкхем, — иное дело, но она никогда не любила сорить деньгами, скорее наоборот. Конечно, мы собираемся расспросить и самого мистера Вульфа, но я думал, что сэкономлю время, если сначала задам эти вопросы вам. Я призываю вас сотрудничать с нами, чтобы раскрыть это трусливое и подлое убийство. Как вам известно, я имею право настаивать на этом; однако, зная Вульфа и вас, я предпочитаю воззвать к вам как к законопослушному гражданину, а также частному детективу с лицензией на право работы в нашем штате. Повторяю, я не верю и никогда не поверю, что вас послали сюда только для того, чтобы вы расследовали дело об отравлении пса.

И они принялись пожирать меня глазами.

— Не только, — спокойно ответил я.

— Ха, вот, значит, как!

— Да, чёрт возьми. Как вы сами изволили подметить, мистера Вульфа это не заинтересовало бы.

— Опять наврал, каналья, — злорадно ощерился Нунан.

— Вы, как всегда, заблуждаетесь, — сказал я с наилюбезнейшей улыбкой. — Вы же не спросили, зачем меня сюда послали, и даже не намекнули, что вам это было бы интересно. Вы всего лишь спросили, расследую ли я дело об отравлении пса, и я ответил, что потратил на него всего час, что было сущей правдой. Вы также спросили, что я успел выяснить, и я чистосердечно признался, что ничего особенного. Потом вы захотели узнать, что я видел и слышал за ужином и после ужина, и я выложил все начистоту. Конечно, это был самый дурацкий и нелепый допрос, что мне приходилось слышать, но ничего, со временем научитесь. Прежде всего надо…

— Ах ты, чёртов… — вырвалось у Нунана.

— Не сметь! — цыкнул на него Арчер. И обратился ко мне: — Могли бы и сами сказать, Гудвин.

— Нет уж, дудки, только не ему, — отрезал я. — Однажды я сглупил и поступил именно так, но он остался недоволен. К тому же, я сомневаюсь, что у него хватило бы мозгов понять.

— Что ж, посмотрим, пойму ли я.

— Да, сэр. Миссис Рэкхем позвонила в четверг днём и договорилась о встрече с мистером Вульфом. Она приехала вчера утром, в пятницу, в одиннадцать, и с ней был Лидс. По её словом, когда она вышла замуж за Рэкхема три года и семь месяцев назад, у них повелось, что всякий раз, как он просил, она давала ему денег на карманные расходы, но аппетиты его постепенно возрастали, и она стала давать меньше и меньше, пока, наконец, второго октября прошлого года он не попросил пятнадцать тысяч и она отказала совсем. Дала ему шиш. С тех пор за последние семь месяцев он ничего не просил и не получал, но тем не менее продолжал много тратить, а это её сильно мучило. Она наняла мистера Вульфа для того, чтобы выяснить, как и откуда её муж добывает деньги, а меня послали сюда взглянуть на мужа и, по возможности, разнюхать, что к чему. Мне требовался только предлог, чтобы приехать, так что отравление пса подвернулось кстати, хотя, согласен, предлог несолидный. — Я махнул рукой. — Вот и все.

— Вы говорите, Лидс был с ней? — резко спросил Нунан.

— Вот что я имел в виду, — повернулся я к Бену Дайксу, — когда говорил о манере Нунана вести допрос. А ведь он прекрасно слышал, как я сказал, что Лидс был с ней.

— Да, — сухо согласился Дайкс. — Но не стоит так язвить по этому поводу. Здесь не пикник. — Он перевёл взгляд на Нунана. — А сам Лидс упоминал об этом?

— Нет. Впрочем, я не спрашивал.

Дайкс встал и обратился к Арчеру:

— Может, стоит послать за ним? Он ушёл домой.

Арчер кивнул, и Дайкс вышел.

— О, Господи, — с чувством и расстановкой произнес Арчер, адресуя эти слова гражданам Нью-Йорка, поскольку на нас он не глядел. Какое-то время он сидел, кусая губы, потом спросил меня:

— Это все, чего хотела миссис Рэкхем?

— Это все, о чем она просила.

— Ссорились ли они с мужем? Угрожал ли он ей?

— Она не говорила.

— Что в точности она говорила?

Это заняло полчаса. Для меня — пара пустяков извлекать из памяти нужные сведения, не забывая, впрочем, про наказ Вульфа не упоминать о колбасе. Арчер не подозревал, на что способна моя память, поэтому я не стал утруждаться дословным изложением разговора с миссис Рэкхем, хотя мне это было раз плюнуть, правда, он все равно не поверил бы, решив, что я приукрашиваю. Тем не менее, когда я закончил, он знал всю подноготную.

Потом меня оставили для очной ставки с Лидсом, которого привезли, когда я только начинал рассказ, но продержали в гостиной, пока я не закончил. Так что, хотя меня, наконец, и допустили к праздничному столу, это случилось слишком поздно, чтобы я успел услышать что-то новое. У Лидса, который практически считался членом семьи, им надо было выяснить не только подробности посещения Ниро Вульфа, но и обстоятельства, тому предшествовавшие, так что на это ушло ещё полчаса и даже больше. Сам Лидс, по его словам, понятия не имел, откуда у Рэкхема деньги. Личное расследование, которое он предпринял по настоянию кузины, не принесло плодов. Он никогда не был свидетелем ссор и не слышал о ссорах между кузиной и мужем. И так далее. Что касается того, почему он не сказал Нунану о визите к Вульфу и о настоящей причине моего приезда в Берчвейл, так ведь Нунан об этом и не спрашивал, а он предпочёл подождать, пока его спросят.

Наконец окружной прокурор Арчер решил, что на сегодня достаточно, встал, потянулся, потер покрасневшие глаза, задал Дайксу и Нунану несколько вопросов, отдал распоряжения и обратился ко мне:

— Вы остановились у Лидса?

Я ответил, что пока особо там не задерживался, но моя сумка и в самом деле там.

— Хорошо. Тогда продолжим завтра… Вернее — сегодня.

Я сказал, что да, непременно, и вышел вместе с Лидсом. Бен Дайкс предложил подбросить нас, но мы отказались.

Вместе с Лидсом, не переговариваясь, мы срезали угол и двинулись прямиком к лесной тропинке, не петляя по извилистым дорожкам. Забрезжил рассвет; вот-вот должно вынырнуть солнце. Ветерок стих, о чем радостно поведали ранние птахи. Темп, который задал Лидс, поднимаясь вверх по пологому склону и по ровному участку, уступал его привычному галопу, что меня вполне устраивало. Не то у меня было настроение, чтобы затевать гонку даже ради того, чтобы побыстрее добраться до постели.

Внезапно Лидс замер как вкопанный, так что я чуть не налетел на него. Впереди нас на тропинке, ярдах в тридцати, маячила фигура мужчины, стоявшего на четвереньках. Заприметь нас, он поднялся и крикнул:

— Стойте! Кто вы такие?

Мы представились.

— Что ж, — сказал он, — придётся вам изменить маршрут. Пройдите кругом. Мы здесь только начали. Ни свет ни заря, ха-ха!

Мы полюбопытствовали, какова протяженность запретной зоны, и он сообщил, что ярдов триста и что на противоположном конце уже работает его напарник. Мы покинули тропу и направились вправо, в обход, что замедлило продвижение, хотя лес был не такой уж густой. Через пару минут я спросил Лидса, сможет ли он узнать то злополучное место, и он утвердительно кивнул.

Вскоре он остановился, и я поравнялся с ним. Я и сам узнал это место, поскольку его отгородили веревками, натянув их полукругом между деревьями. Мы приблизились вплотную к веревкам и молча остановились.

— А где Геба? — спросил наконец я.

— Им пришлось послать за мной, чтобы увести её. Сейчас она в клетке Нобби. Ему она больше не понадобится. Полиция забрала его.

Мы пришли к безмолвному согласию, что больше нас там ничего не интересует, и возобновили путь, не приближаясь к тропинке, пока не поравнялись с напарником, отмечавшим конец запретной зоны. Напарник не только остановил нас грозным окриком, но ещё долго и придирчиво выяснял, как это таким кровопийцам и лжецам удается столь успешно прикидываться добропорядочными гражданами. Наконец он смилостивился и отпустил нас.

Я был рад, что Нобби увезли, поскольку при мысли, что мне придётся опять войти в крохотную прихожую и увидеть его труп на лавке, на душе стало муторно. В остальном дом был такой же, каким мы его оставили. Лидс задержался у псарни, а я поднялся в свою комнатенку и уже стаскивал брюки, которые в суматохе натянул поверх пижамы, как вдруг ослепительная вспышка за окном заставила меня вздрогнуть. Я подошёл к окну и высунул голову наружу: оказывается, солнце решило надо мной подшутить, возвестив таким образом о своём пробуждении. Я взглянул на наручные часы, убедился, что они показывают 5:39, но, как я уже говорил, у меня не было уверенности в том, что я наблюдал настоящий горизонт. Не опуская гардину, я лег на кровать, вытянулся и сладко зевнул, едва не вывихнув челюсть.

Входная дверь приоткрылась, потом захлопнулась, и на лестнице послышались шаги. Лидс появился в проеме моей распахнутой двери, постоял, словно колеблясь, потом зашёл и сказал:

— Через час мне уже надо вставать и заниматься собаками, так что я закрою вашу дверь.

Я поблагодарил. Он не двинулся с места.

— Моя кузина уплатила Вульфу десять тысяч. Что он теперь будет делать?

— Не знаю, ещё не спрашивал. А что?

— Мне пришло в голову, что он может захотеть потратить эти деньги, или хотя бы их часть, в её интересах. Если полиция не найдет убийцу, например.

— Не исключено, — согласился я. — Я ему предложу.

Он продолжал стоять, словно его заботило ещё что-то. Наконец выдавил:

— Так случается в лучших семействах.

И попятился, прикрывая за собой дверь.

Я закрыл глаза, но даже не попытался очистить голову от мыслей. Если я засну, то одному Богу известно, когда я проснусь, а я твёрдо настроился позвонить Вульфу в восемь утра, за пятнадцать минут до того, как Фриц войдёт в его комнату с завтраком на подносе. А покамест, решил я, придумаю-ка что-нибудь выдающееся для детективного бизнеса. После нескольких минут напряженнейшей умственной работы я сообразил, что мне даже не с кем поделиться её плодами. Лидс не в счёт — менее благодарного и словоохотливого слушателя и вообразить нельзя.

Есть у меня привычка вдруг подмечать, что я уже неосознанно принял какое-то вполне определенное решение некоторое время назад. Так случилось и тем утром в 6:25. Взглянув в очередной раз на часы и отметив, что стрелки показывают именно это время, я внезапно осознал, что бодрствую и, следовательно, могу не только позвонить Вульфу в восемь, но и смыться домой, чтобы доложить ему лично, как только буду уверен, что Лидс уснул; а в ту минуту я как раз был в этом уверен.

Я встал, сбросил пижаму, оделся, не стараясь установить рекорд, но и не слишком копаясь и, держа в одной руке сумку, а в другой туфли, на цыпочках выбрался в коридор, спустился по ступенькам и вышел на каменное крыльцо. Я удирал вовсе не от Кэлвина Лидса, но мне казалось вполне благоразумным исчезнуть из вестчестерского округа, прежде чем кто-нибудь обнаружит, что я вовсе не почиваю в мягкой постели наверху. Однако не тут-то было. Я сидел на крыльце, завязывая шнурок на второй туфле, когда залаяла собака и это послужило сигналом для всех остальных. Я кое-как вскарабкался на ноги, схватил сумку, вихрем промчался к машине, подгоняемый заливистым лаем и адскими завываниями, открыл дверцу, залез внутрь, запустил мотор, развернулся и уже почти миновал дом, когда в дверном проеме появился Лидс. Я нажал на тормоз, высунул голову и с криком: «Я по срочному делу, до скорого!» лихо проскочил воротца и выбрался на дорогу.

В столь раннее воскресное утро дорога была пустынна и яркое свежее солнце весело светило слева, так что путешествие было бы вполне приятным, будь у меня соответствующее настроение. Но его не было. Положение складывалось совсем иное, чем в обоих предыдущих случаях, когда мы пересекали дорогу Арнольду Зеку и кто-то при этом погибал. Тогда трупы принадлежали подручным самого Зека, а он сам, Вульф и интересы общества располагались по одну сторону баррикад. На сей же раз главным подозреваемым был Барри Рэкхем, человек Зека, и Вульф должен был либо возвратить полученные от мертвого клиента десять тысяч, либо оставить их, не предпринимая попыток их отработать, или же столкнуться с Зеком лоб в лоб. Зная Вульфа, как знаю его только я, я гнал машину со скоростью восемьдесят пять миль в час в южном направлении по шоссе Сомилл-Ривер.

Часы на щитке показывали 7:18, когда я свернул с шоссе Вестсайд на Сорок шестую улицу. Мне надо было проехать по ней до Девятой авеню и потом повернуть к югу. Улица была такая же пустынная, как и загородное шоссе. Повернув направо на Тридцать пятую улицу, я пересек Десятую авеню и, чуть-чуть не доезжая Одиннадцатой, заглушил мотор перед старым каменным особняком Вульфа.

Двигатель чихал и кашлял, когда я заметил нечто, отчего глаза мои едва не вылезли из орбит — такое зрелище мне не приходилось прежде видеть за тысячи раз, что я останавливал машину в этом месте.

Входная дверь была распахнута настежь.

6

Душа моя ушла в пятки. Вытряхнув её оттуда, я тигром выпрыгнул из машины, пересек тротуар, взлетел на семь ступенек и ворвался внутрь. Фриц и Теодор уже встречали меня в прихожей. Одного взгляда на их лица было достаточно, чтобы на сердце заскребли кошки.

— Проветриваетесь, что ли? — с наигранной веселостью осведомился я.

— Он ушёл, — убитым голосом сказал Фриц.

— Куда ушёл?

— Не знаю. Сегодня ночью. Когда я увидел, что дверь открыта…

— Что ты держишь в руке?

— Он оставил их на столе в кабинете… для Теодора, для меня… и для тебя.

Я выхватил из его дрожащих пальцев записки и впился в верхнюю. Почерк Вульфа я узнал сразу.


Дорогой Фриц!

Марко Вукчич возьмет тебя к себе. Он должен платить тебе не менее двух тысяч в месяц.

Всего самого доброго.

Ниро Вульф.


Я пробежал глазами следующую.


Милый Теодор!

Все растения заберёт мистер Хьюитт, который выразил желание, чтобы ты ухаживал за ними. Он будет платить тебе около двухсот долларов в неделю.

Всего доброго.

Ниро Вульф.


И, наконец, последняя.


А.Г.!

Не разыскивай меня.

Всего доброго и с наилучшими пожеланиями.

Н.В.


Я ещё раз перечёл записки, внимательно всматриваясь в каждое слово, потом, отрывисто бросив Фрицу и Теодору: «Сядьте в кресла и подождите», отправился в кабинет и уселся за своим столом. Они придвинули кресла и сели лицом ко мне.

— Он ушёл, — глухо повторил Фриц, словно пытаясь убедить себя.

— Ты очень наблюдательный, — огрызнулся я.

— Тебе известно, где он, — в голосе Теодора прозвучало обвинение. — Некоторые орхидеи нельзя перевезти, не повредив их. Я вовсе не хочу работать на Лонг-Айленде, даже за двести долларов в неделю. А когда он вернётся?

— Послушай, Теодор, — взорвался я. — Мне совершенно наплевать, что ты там хочешь или не хочешь. Мистер Вульф избаловал тебя, поскольку никто не вынянчивает его цветы лучше тебя. Но мне ты сейчас напоминаешь только одно — кислое молоко. Я имею в виду твою постную рожу. Я не знаю, ни где находится мистер Вульф, ни когда он вернётся, если он вообще вернётся. Тебе он приписал «всего доброго», а мне «всего доброго и с наилучшими пожеланиями». Уловил разницу? Тогда заткнись и не мешай.

Я переключился на Фрица.

— Мистер Вульф считает, что Марко Вукчич станет платить тебе вдвое больше, чем он сам. Очень на него похоже, да? Сам видишь, я зол как чёрт из-за его выходки, хотя и вовсе не удивлён. Теперь, чтобы вы поняли, насколько хорошо я его знаю, расскажу вам, как было дело: вскоре после моего звонка он нацарапал эти записки и покинул дом, оставив дверь распахнутой — ты же сам сказал, что дверь была открыта, — чтобы любой праздношатающийся убедился, что в доме больше нет никого и ничего, стоящего внимания. Ты встал, как всегда, в шесть тридцать, увидел открытую дверь, поднялся в его спальню, убедился, что кровать пуста, и нашёл на столе записки. Потом поднялся в оранжерею, позвал Теодора, вы спустились с ним в спальню, устроили обыск и обнаружили, что все вещи на месте. А потом сидели и глазели друг на друга до самого моего приезда. Можешь что-нибудь добавить?

— Я не хочу работать на Лонг-Айленде, — заявил Теодор.

А Фриц добавил только:

— Разыщи его, Арчи.

— Он запретил.

— Да, но ты… все равно найди его! Где он будет спать? А что будет есть? — Фриц всплеснул руками.

Я встал, подошёл к сейфу, открыл его и заглянул в ящичек, где мы всегда хранили наличные на случай непредвиденных расходов. Там должно было быть чуть больше четырёх тысяч; осталось же в наличии чуть больше тысячи. Я закрыл дверцу сейфа, крутанул ручку и заявил Фрицу:

— Ему хватит и на ночлег, и на питание. Так, я точно изложил факты?

— Не совсем. Мы недосчитались одной сумки, пижамы, зубной щетки, бритвы, трёх рубашек и десяти пар носков.

— А трость он захватил?

— Нет. Только старое серое пальто и старую серую шляпу.

— Посетители у него были?

— Нет.

— А телефонные звонки, кроме моего?

— Я даже не знаю, что ты звонил. Мой параллельный аппарат тоже подключен к сети, как и у него, но сам знаешь, что в твоё отсутствие я отвечаю на звонки лишь тогда, когда он сам меня просит. Звонок был всего один, в двенадцать минут первого.

— Проверь свои часы. Звонил я. В пять минут первого. — Я подошёл и потрепал его по плечу. — Ладно. Надеюсь, работа на новом месте тебе понравится. А как насчёт завтрака?

— Но, Арчи! Его завтрак…

— Ничего, я готов его съесть. Я сорок миль проделал на пустой желудок. — Я снова похлопал его по плечу. — Послушай, Фриц. Я, конечно, зол на него, чертовски зол. Но после того как я проглочу дюжину гренок с жареной ветчиной и восемь-десять яиц под твоим фирменным соусом, а также кварту кофе, возможно, я и подобрею. Скорее всего, разозлюсь ещё сильнее, а может и нет. Кстати, как насчёт его любимого мёда, который ты мне уже давненько не давал? Тимьянового, кажется?

— Его осталось… немного. Четыре банки.

— Отлично. Тогда на десерт подай мне его вместе с горячими оладьями. Может, тогда я и сменю гнев на милость.

— Ни за что бы не подумал… — голос Фрица предательски дрогнул, и он умолк, а потом начал заново: — Ни за что бы не подумал, что такое может случиться. В чем дело, Арчи? — Он буквально скулил. — Что произошло? У него был такой прекрасный аппетит в последнее время…

— А мы сегодня собирались пересадить несколько мильтоний, — упавшим голосом добавил Теодор.

Я досадливо крякнул.

— Так иди и пересаживай. От него все равно толку как с козла молока. И вообще убирайся и оставь меня в покое! Я должен пораскинуть мозгами. К тому же я голоден как волк. Поди прочь!

Теодор, бурча под нос, зашаркал вон из комнаты. Фриц направился следом за ним, но в дверях притормозил.

— Правильно, Арчи. Пораскинь, пожалуйста, мозгами. Очень прошу. А я пока приготовлю тебе завтрак.

Он вышел, а я остался, чтобы напряженно мыслить, но шарики упорно отказывались шевелиться. Я был слишком выбит из колеи, чтобы спокойно думать. «Не разыскивай меня». Абсолютно в духе Вульфа, который прекрасно знал, что, случись мне заявиться домой и обнаружить, что он исчез, я тут же приступлю к поискам. Вот и сделал так, что мне даже подступиться нельзя. Не могу сказать, правда, что он застал меня врасплох, нет. Не зря я покинул дом Лидса без предупреждения и по дороге жал на все педали: у меня было предчувствие. Два года минуло с тех пор, как Вульф наказал мне: «Арчи, ты должен забыть, что знаешь имя этого человека. Если когда-либо, во время одного из моих дел окажется, что я столкнулся с ним и должен его уничтожить, я покину свой дом, найду место, где могу работать — а также спать и есть, если хватит времени, — и останусь там, пока все не закончится».

Так что насчёт Вульфа я не беспокоился, но вот как быть со мной? С другой стороны, год спустя он заявил пятерым членам семейства Сперлинг в моем присутствии: «В этом случае он поймет, что мы схлестнулись не на живот, а на смерть, но это буду знать и я, поэтому заблаговременно перемещусь в оперативный штаб, местонахождение которого будет известно лишь мистеру Гудвину и, возможно, ещё двоим». Ладно. Никто не собирался вступать с ним в пререкания по поводу оперативного штаба или перемещения. Но я был тем самым упомянутым мистером Гудвином, и этот мистер Гудвин сейчас тупо пялился в записку. «Не разыскивай меня». Что мне делать, скажите на милость? Естественно, что теми двумя, которых он имел в виду, были Сол Пензер и Марко Вукчич, но я был даже не вправе позвонить Солу и задать пару закамуфлированных вопросов; правда, если он посвятил в свою тайну Сола и не посвятил меня, то и чёрт с ним. С другой стороны, что мне говорить людям — таким, например, как окружной прокурор Вестчестерского округа?

На этот вопрос ответ я получил, по меньшей мере, частично, из совершенно неожиданного источника. Расправившись с гренками, оладьями, ветчиной, яйцами, тимьяновым медом и кофе, я вернулся в кабинет, чтобы проверить, сумею ли я совладать с эмоциями и начать шевелить мозгами, и усердно этим занимался, когда вдруг заметил, что сижу в кресле Вульфа за его столом. Меня словно пружиной подбросило. Кроме самого Вульфа ещё никто, не исключая и меня, никогда не сиживал в этом кресле, а я тут расположился в нём, будто так и положено. Значит, дело плохо, подумалось мне. Видно, я уже подсознательно решил, что Вульф расстался со своим креслом раз и навсегда, а такие мысли совершенно непростительны, даже в моем обозленном состоянии. Я выдвинул ящик стола, чтобы просмотреть его содержимое, и сделал вид, что именно с этой целью и занял кресло шефа; я уже начал копаться в бумагах, когда в дверь позвонили.

Я не помчался сломя голову открывать, поскольку за недостатком времени не успел обмозговать линию поведения. Сквозь одностороннее стекло в парадной двери я разглядел, что на крыльце стоит незнакомец в штатском, и решил было позволить ему натешиться вдоволь и звонить до упаду, но любопытство взяло верх и я отпер дверь. Передо мной стоял невзрачный субъект с оттопыренными ушами, в стареньком замызганном пальтишке, который пожелал видеть Ниро Вульфа. Я ответил, что по воскресеньям мистер Вульф не принимает, но я его доверенный помощник и, возможно, могу чем-нибудь помочь. Лопоухий согласился, достал из кармана конверт, извлек из него лист бумаги и развернул.

— Я из «Газетт», — заявил он. — Вот копия объявления, которое мы получили утром с почтой — мы хотим удостовериться, что оно подлинное.

Я забрал у него бумагу и пробежал глазами текст. Почерк Ниро Вульфа на нашем фирменном бланке я узнал мгновенно. Наверху было написано:

«Поместите это объявление в „Газетт“ в понедельник, в первой секции, шириной в два столбца, длиной, как потребуется. Шрифт тонкий, неброский. Счёт пришлите по указанному адресу».

Ниже печатными буквами было выведено:


МИСТЕР НИРО ВУЛЬФ ОБЪЯВЛЯЕТ О СВОЕМ ВЫХОДЕ ИЗ ДЕТЕКТИВНОГО БИЗНЕСА С СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ, 10 АПРЕЛЯ 1950 г.

Отныне мистер Вульф клиентов не принимает.

По всем незавершенным делам просьба обращаться к мистеру Арчи Гудвину.

Лиц, не являющихся клиентами, прошу не беспокоить.


Под объявлением стояла подпись Вульфа. В её подлинности сомневаться не приходилось.

Заучив текст наизусть, я возвратил объявление ушастому.

— Да, все в порядке. Нормально. Поместите его на видное место.

— Оно подлинное?

— Абсолютно.

— Послушайте, я хотел бы поговорить с ним. Помогите мне! Чёрт побери, это же настоящая сенсация, если мне удастся взять у него интервью!

— Вы что, собственным объявлениям уже не верите? Тут написано чёрным по белому, что отныне мистер Вульф не принимает. — Я притворил дверь, оставив лишь тонкую щель. — Вас я прежде не встречал, но Лон Коэн — мой старый приятель. Он приходит в полдень, кажется?

— Да, но…

— Передайте, чтобы он не терял времени зря и не звонил по этому поводу. Мистер Вульф не принимает, а я занимаюсь только клиентами, как гласит объявление. Не прищемите ножку, дверь закрывается.

Я затворил её и задвинул засов. Не успел я сделать и двух шагов, как из кухни появился Фриц и выпалил:

— Кто это был?

Я смерил его взглядом.

— Чёрт побери, а ведь при мистере Вульфе ты никогда не отваживался даже мечтать о том, чтобы задавать такой вопрос ему или мне. И теперь не мечтай, во всяком случае, пока я в таком премерзком настроении.

— Я только хотел…

— Прекрати. И вообще советую не попадаться мне под горячую руку, пока я всё не обдумаю.

Я возвратился в кабинет и уселся — теперь уже в собственное кресло. Хоть какие-то инструкции от Вульфа я, наконец, получил, пусть даже таким окольным путем. Объявление означало, что я не должен ломать голову, как скрыть его отсутствие; как раз наоборот. И — ещё важнее: мне вменялось не заниматься больше Рэкхемом. Я должен был только встречаться с клиентами по незавершенным делам, исключительно с клиентами; миссис Рэкхем же, которая была мертва, встретиться со мной не могла, следовательно, этот вопрос был исчерпан. И ещё — в отличие от Фрица и Теодора — моё место, похоже, сохранялось за мной. Но я не мог подписывать чеки и не мог… и тут я кое-что вспомнил. Можете теперь представить себе моё тогдашнее состояние, если мне это не пришло в голову раньше. Как-то раз, описывая одно из дел Вульфа, я упомянул, что Вульф, предвидя, как в один прекрасный день столкновение с Арнольдом Зеком вынудит его уйти в подполье, проинструктировал меня поместить пятьдесят тысяч долларов наличными в ячейку платного сейфа в Джерси, что я и сделал. Смысл заключался в том, чтобы иметь заначку для подпольного существования; впрочем, как бы то ни было, денежки надежно покоились в сейфе под тем именем, что я придумал специально для этой цели. И вот я как раз сидел и размышлял о том, насколько расстроенным я был, коль не вспомнил такую деталь, и тут зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Контора Ниро Вульфа, у телефона Арчи Гудвин.

Я решил, что правильнее представиться так, поскольку в объявлении говорилось, что Вульф уходит от дел, начиная с завтрашнего дня.

— Арчи? — Голос, который я хорошо знал, казался удивленным. — Это ты, Арчи?

— Угу. Привет, Марко. Не рановато для воскресенья?

— Я думал, что ты в отъезде! Я хотел оставить Фрицу весточку для тебя. От Ниро.

Марко Вукчич, владелец и распорядитель ресторана «Рустерман», единственного места, где, кроме своего дома, Вульф мог получить пищу по душе, был единственным человеком в Нью-Йорке, который звал Вульфа по имени. Я сказал ему, что готов принять весточку сам.

— Она, правда, не от самого Ниро, — поправился он. — Скорее от меня. Я должен срочно увидеться с тобой. Ты можешь приехать?

Я сказал, что могу. Я не спросил, куда приезжать, поскольку он всегда находился в ресторане, либо в залах для посетителей на первых двух этажах, либо на кухне, либо наверху, в своих личных апартаментах.

Я сообщил Фрицу, что ухожу, но когда-нибудь вернусь.

По пути через город до Пятьдесят четвертой улицы я процентов на восемьдесят уверился, что несколько минут спустя буду беседовать с Вульфом. Лучшего убежища для него было не сыскать — место, где готовили и подавали самую изысканную пищу во всей Америке, да ещё со спальней, которую готов предоставить его лучший друг. Даже тогда, когда я вошёл через чёрный ход, как было условлено, поднялся на третий этаж, увидел выражение лица поздоровавшегося со мной Марко, ощутил крепкое пожатие его руки и услышал сказанные проникновенным голосом слова: «О, мой друг, мой бедный юный дружок!» — даже тогда я ещё думал, что он просто играет, чтобы театрально возвестить Вульфу о моем появлении.

Увы, я жестоко просчитался. О моем появлении стало известно лишь стулу у окна, на который посадил меня Марко. Сам он уселся напротив лицом ко мне, уперев ладони в колени и немного склонив голову набок — его излюбленная поза.

— Друг мой, Арчи, — начал он сочувственным тоном. — Я должен сказать тебе то, что мне поручено. Но сначала скажу кое-что от себя лично. Хочу напомнить тебе, что я знаю Ниро куда дольше, чем ты. Мы с ним дружим с детства, когда мы жили в другой стране и были куда моложе, чем ты в тот день, когда впервые познакомился с ним и стал на него работать. Мы с ним старые и закадычные друзья. Поэтому вполне естественно, что он пришёл ночью ко мне.

— Конечно, — согласился я. — Почему бы и нет?

— Ты не должен иметь зуб на него. Не серчай.

— Ладно, я переборю себя. А в котором часу он пришёл?

— В два часа ночи. Он провел у меня час, а потом ушёл. Это я и хотел тебе сказать, а потом передать инструкции. Ты будешь записывать?

— Постараюсь запомнить, раз даже вам это удалось. Выкладывайте.

Марко кивнул.

— Я знаю, что у тебя феноменальная память. Ниро не раз говорил об этом. — Он на мгновение прикрыл глаза, потом снова открыл их. — Всего пять пунктов. Первое — растения. Он позвонил ночью мистеру Хьюитту, и они условились, что завтра мистер Хьюитт договорится о том, чтобы орхидеи перевезли к нему, а также о том, что Теодор станет за ними ухаживать. Второе…

— Должен ли я переписать все растения? Или он забирает нашу картотеку?

— Не знаю. Я передаю только то, что мне было сказано. Это все, что касается орхидей. Может, мистер Хьюитт сам тебе скажет. Второе — Фриц. Я беру его к себе и буду хорошо платить ему. Сегодня мы с ним встретимся и обговорим все детали. Он, наверное, расстроен?

— Он боится, что мистер Вульф умрет от голода.

— Ну, конечно. Или от чего другого. Я всегда считал, что он поступил безрассудно, став детективом. Третье… третье — это я. Он оставил мне генеральную доверенность. Хочешь взглянуть?

— Нет, спасибо, я поверю вам на слово.

— Она заперта в том сейфе. Ниро сказал, что все это законно, а уж он-то знает. Я могу подписывать для тебя чеки. И все другие бумаги. Иными совами, я могу заменить его во всем.

— С некоторыми ограничениями. Вы не можете… — Я махнул рукой. — Ладно, не будем об этом. Четвертое?

— Четвертое — это дом. Я должен выставить дом со всем его содержимым на продажу. У меня есть на то конфиденциальные указания.

У меня отвисла челюсть.

— Продать дом со всем содержимым?

— Да. Я получил указания о цене и особых условиях.

— Не могу поверить.

Он пожал плечами.

— Я сказал Ниро, что ты подумаешь, что я лгу.

— Я не думаю, что вы лжете. Я просто не могу поверить. К тому же кровать и другие предметы в моей комнате — мои собственные. Должен ли я вывезти их сегодня или могу подождать до завтра?

Марко сочувственно вздохнул.

— Бедный мой дружок, — сказал он, словно извиняясь, — не стоит торопиться. Продать дом — не то же самое, что продать телячью отбивную. Мне кажется, что тебе стоит пока продолжать жить там.

— Он так сказал?

— Нет. А почему тебе переезжать? Так я думаю, и это тесно связано с последним пунктом — с инструкциями, которые оставил для тебя Ниро.

— О, вот как! Очень предусмотрительно с его стороны. И что это за инструкции?

— Ты должен действовать, руководствуясь собственным опытом и интеллектом.

Он замолк. Я кивнул.

— Это запросто. Я всегда так действую. А конкретно?

— Это все. Других инструкций нет. — Марко развел руки в стороны ладонями кверху. — Я все передал.

— И вы называете это инструкциями?

— Я — нет. Он назвал. — Марко пригнулся ко мне. — Я сказал ему, Арчи, что он ведёт себя непростительно. Он уже собрался уходить, изложив мне эти пять пунктов. Он меня выслушал, потом молча повернулся и ушёл. И больше я ничего не знаю, совсем ничего.

— А куда он ушёл? Где он? Он ничего мне не передал?

— Ни слова. Кроме того, что я сказал.

— Проклятье, всё-таки он наконец спятил, как большинство гениев, — провозгласил я и поднялся на ноги.

7

Два часа кряду я разъезжал на машине, в основном по Центральному парку. Время от времени, для смены декораций, я прокатывался по прилегающим авеню.

Будучи в доме, я не сумел запустить свой мыслительный процесс и надеялся, что езда прочистит мои мозги. К тому же мне до смерти не хотелось видеть Фрица с Теодором, да и вообще общаться с кем-то, кроме себя самого. Вот поэтому, руководствуясь собственным опытом и интеллектом, я и колесил по Центральному парку. По пути меня наконец осенило, в чем причина моих затруднений: впервые за много лет я остался без поручений. Как мне решать, что делать, если делать мне нечего? Теперь я убежден, что ни разу не заехал севернее 110-й улицы или южнее 14-й улицы за те два часа, поскольку подсознательно надеялся, что Вульф находится где-то в указанных пределах, и не хотел покидать их.

Когда же я всё-таки их покинул, случилось это не по моей вине. Следуя по Второй авеню в районе 70-х улиц, я притормозил на красный свет одновременно с полицейской машиной, по правую сторону от неё. Сигнал светофора уже менялся на зелёный, когда полицейский высунул из окна голову и крикнул мне:

— Остановитесь у тротуара!

Польщенный вниманием, как и любой другой водитель на моем месте, я повиновался. Патрульная машина стала рядом, полицейский вылез и с ходу изобрел ещё более оригинальную фразу:

— Предъявите ваши права.

Я достал водительское удостоверение.

— Да, мне сразу показалось, что я узнал вас. — Он вернул мне удостоверение, обошел вокруг капота моей машины, открыл дверцу с противоположной от меня стороны, устроился на соседнем сиденье и выпалил:

— Поехали в Девятнадцатый участок. Шестьдесят седьмая улица восточнее Лексингтон-авеню.

— Можно и туда, — согласился я. — Хотя лично я предпочитаю Бруклинский ботанический сад, особенно сейчас, на пасху. Давайте бросим жребий.

Он и ухом не повёл.

— Ладно, Гудвин, не старайтесь. Я знаю, что вы за словом в карман не лезете, да и вообще наслышан, что вы за штучка. Поехали!

— Приведите любой довод — хороший или плохой. Если вы не против, конечно?

— Какой ещё довод! Час назад по радио передали, что вас следует найти и задержать. Почем я знаю, может, по случаю пасхи, вы подбросили младенца к церковным ступенькам?

— Да, вы правы, — согласился я. — Поедем, заберем его.

Я тронул машину с места, сопровождаемый почетным эскортом. Место назначения, отделение полиции 19-го участка, было мне уже знакомо. Именно там мне однажды выпало счастье провести изрядный кусок ночи в оживленной беседе с лейтенантом Роуклиффом, нью-йоркским Коном Нунаном.

Доставив меня в участок и предъявив сержанту, баловень судьбы, нашедший и задержавший самого Арчи Гудвина, сделал следующее заявление. Оказывается, его звали не Джон Ф.О'Брайен, а Джон Р.О'Брайен. А важно это потому, объяснил он сержанту, что в прошлом году один из его выдающихся подвигов ошибочно приписали Джону Ф., так что с него хватит — он и сам не прочь насладиться лаврами за задержание разыскиваемого беглеца от правосудия. Закончив свою речь, он пожелал мне приятного времяпровождения и отчалил. Тем временем сержант позвонил по телефону. Повесив трубку, он взглянул на меня уже с меньшим равнодушием.

— Вас требует Вестчестер, — возвестил он. — Вы сбежали с места преступления и уклоняетесь от расследования. Хотите исповедоваться?

— Не особенно, хотя не сомневаюсь, что это было бы забавно. А что случится, если я откажусь?

— Человек из Вестчестера уже в городе. Несется сюда на всех парах, чтобы забрать вас.

Я покачал головой.

— Я буду биться, как загнанная крыса. У меня четырнадцать адвокатов, и все предупреждены. Десять против одного, что у него нет ордера. Такие дружеские услуги не в моем вкусе. Похоже, вы влипли, сержант.

— Ой, как напугали! Если у него не окажется ордера, я отошлю вас в городское управление, а там уж разберутся.

— Да, — признал я, — тогда вы выйдете сухим из воды. Но, если желаете, могу избавить вас от лишних хлопот. Свяжитесь по телефону с вестчестерским прокурором и позвольте мне поговорить с ним. Я готов даже заплатить за звонок.

Сначала эта мысль его не вдохновила, но потом чем-то приглянулась. Видно, он передумал после того, как сообразил, что может оказаться причастным к расследованию самого громкого убийства месяца. Конечно, пришлось ещё его поуламывать, но после того как я сообщил, что окружной прокурор сейчас пребывает в рэкхемовской резиденции, и дал номер телефона, сержант сдался. И позвонил. Правда, подстраховался. Сказал, что хотел только предоставить окружному прокурору возможность, если тот пожелает, конечно, переговорить с Арчи Гудвином. Тот пожелал. Я обогнул заграждение, подошёл к столу и взял трубку.

— Мистер Арчер?

— Да! — проревела трубка. — Это совершенно…

— Минуточку! — решительно прервал я. — Как бы вы ни охарактеризовали мой проступок, я берусь удвоить силу ваших выражений. Так вот: это возмутительно! Чудовищно! Ни в какие ворота не лез…

— Вам было приказано оставаться на месте, а вы улизнули! Вы сбежали с места…

— Мне вовсе не приказывали оставаться. Вы спросили, остановился ли я у Лидса, а я ответил, что там моя сумка, и вы сказали, что мы продолжим сегодня, на что я ответил, что да, непременно. Если бы я остался у Лидса, мне позволили бы поспать семь часов. Я же решил использовать эти законные часы по своему усмотрению, и они ещё не истекли. Впрочем, вы мне кое-что напомнили. Выбирайте: либо я сейчас перехвачу что-нибудь на завтрак и, заморив червячка, приеду к вам сам, без сопровождения, либо же упрусь рогом и тогда ваш посланник изрядно попотеет, чтобы вытащить меня за пределы города. Вот, кстати, и он, легок на помине.

— Кто?

— Ваш человек. Входит в дверь. Если надумаете и захотите увидеть меня сегодня, велите ему не таскаться за мной. Я от этого робею.

Молчание. Потом:

— Вам было сказано — не уезжать из округа.

— Ничего подобного.

— Ни вас, ни Вульфа не было дома в одиннадцать часов… или вы уклонялись от встречи с моим человеком.

— Я был на пасхальном шествии.

Опять молчание, теперь более затянувшееся.

— В котором часу вы приедете? Сюда, в Берчвейл.

— Пожалуй, к двум поспею.

— Мой человек там?

— Да.

— Передайте ему трубку.

Что ж, это уже было вполне приемлемо. Пока все шло как по маслу, за одним лишь исключением. После того как вестчестерский сыщик завершил телефонные переговоры, и мы сошлись на том, что я поеду сам, сержант великодушно заявил, что счёт оплатит полицейское управление. Я спросил сыщика, осознал ли он, что я не потерплю слежки за собой, на что он ответил, чтобы я не волновался, поскольку он возвращается на Тридцать пятую улицу, дабы встретиться с Ниро Вульфом. Мне это не понравилось, но я смолчал, поскольку ещё не решил, что говорить. Поэтому, заглянув в забегаловку на Лексингтон-авеню, чтобы проглотить сэндвич и пинту эля, я первым делом зашёл в телефонную будку, позвонил домой и наказал Фрицу не снимать дверную цепочку и говорить посетителям, что Вульф отбыл из города и больше ничего. И ещё — никого не впускать.

Всё-таки то, что я двигался, помогло. Пока я колесил по Центральному парку и по близлежащим авеню, я разобрался с самыми насущными проблемами и теперь, по пути в Берчвейл, составил для себя ясную картину. Учитывая все обстоятельства, например, что дом выставляют на продажу, не оставив мне даже намека, не говоря уж о четком плане действий, я бы не рискнул побиться об заклад, что Вульф попросту затаился. Уж больно искренне Марко кудахтал: «О, мой друг, мой бедный юный дружок…» Вполне могло статься, что Вульф и в самом деле решил умыть руки. Сотню раз, а то и больше, когда что-то или кто-то — частенько я — ему особенно докучали, он начинал разглагольствовать о своём собственном доме в Египте и о том, насколько замечательно было бы пожить там. Я, естественно, пропускал это мимо ушей как досужие бредни. Теперь же я осознал, что человек, настолько эксцентричный, чтобы угрожать переездом на житье в Египет, вполне эксцентричен для того, чтобы претворить свою угрозу в жизнь, особенно после того, как дело заходит так далеко, что он вынужден улепетывать, как заяц, вскрыв коробку с колбасками.

Следовательно, я был бы олухом, полагая, что он просто отсиживается где-то, собираясь с силами и вынашивая планы. Но и обратного полагать я не мог. Я вообще ничего не мог полагать. Исчез ли он навсегда, или замыслил нечто такое, по сравнению с чем его обычные выходки казались бы детскими шалостями? Подразумевалось, видимо, что я одним махом отыщу ответ на этот вопрос, как и на все остальные, руководствуясь, естественно, собственным опытом и интеллектом, однако в моем нынешнем положении комплимент мне не польстил. Если случилось так, что я, наконец, окончательно и бесповоротно предоставлен самому себе, то очень даже хорошо; как-нибудь справлюсь. Но, с другой стороны, с жалованья меня вроде бы пока не сняли… И что из этого следует? Свихнуться можно. В итоге, все для себя прояснив и разложив по полочкам, в Берчвейл я прибыл в более свирепом и презлющем настроении, чем когда бы то ни было.

У въезда в имение меня подстерегал один из коллег Нунана, несший стражу, и на извилистую аллею меня пропустили лишь после того, как я предъявил четыре разных документа. Оставив машину возле дома на площадке, окаймленной вечнозеленым кустарником, я обогнул дом и подошёл к парадному входу. Дверь открыла служанка, бледная и заплаканная. Она не проронила ни слова, только стояла и держала дверь, но тут подвернулся один из подручных шерифа, которого я знал в лицо, но не по имени. Он буркнул: «Сюда» и провел меня направо, в ту самую комнатенку, в которой я уже побывал.

— А, добрались наконец, — проворчал Бен Дайкс, сидевший за столом перед кипой бумаг.

— Я обещал Арчеру, что приеду к двум. Сейчас ещё без двух минут два.

— Угу. Присаживайтесь.

Я присел. Дверь осталась открытой, но до моих ушей не доносилось ни одного звука, кроме шелеста бумаг, которые ворошил Дайкс.

— Раскрыли уже убийство? — вежливо поинтересовался я. — Здесь так тихо. В Нью-Йорке куда шумнее. Если вам…

Я умолк, так как получил ответ. Где-то поблизости застрекотала пишущая машинка. Звук был приглушенный, но, без сомнения, принадлежал пишущей машинке, причём печатал профессионал.

— Полагаю, Арчер знает, что я здесь, — заявил я.

— Не трепыхайтесь, — посоветовал Дайкс, не поднимая головы.

Я пожал плечами, вытянул ноги, скрестил лодыжки и вперил взор в лежащие перед ним бумаги. Я был слишком далеко, чтобы различить отдельные слова, но по разным признакам вскоре заключил, что Дайкс сравнивал отпечатанные показания членов семьи, гостей и прислуги. Не будучи в данный миг занят, я бы с радостью помог ему разобраться в них, но прекрасно понимал, что делать такое предложение — значит просто сотрясать воздух. От напряженного разглядывания бумаг мои утомленные веки смежились, и тут я впервые ощутил, насколько хочу спать. Я решил, что лучше открою глаза, потом подумал, что проявлю силу воли, если сумею бодрствовать с прикрытыми глазами…

Кто-то, видимо, перепутал мою голову с шейкером для коктейлей. Протестуя против такого обращения, я отшатнулся и отмахнулся кулаком, а уж потом открыл глаза и вскочил на ноги. Щуплый малый с гусиной шеей едва успел отпрянуть. Он казался одновременно испуганным и разозленным.

— Простите, — выдавил я. — Кажется, я вздремнул на секундочку.

— Вы вздремнули на сорок минут, — поправил Дайкс. Он по-прежнему сидел за столом и ковырялся в бумагах, а подле него высился окружной прокурор Арчер.

— Все равно я ещё не добрал до семи часов, — напомнил я.

— Нам нужны ваши показания, — нетерпеливо выпалил Арчер.

— Чем скорее, тем лучше, — согласился я и придвинул стул поближе. Арчер уселся у края стола слева от меня, Дайкс восседал напротив, а тщедушный субъект устроился справа с блокнотом и ручкой.

— Сперва, — начал Арчер, — повторите то, что рассказали нам вчера о визите миссис Рэкхем и Лидса к Вульфу.

— Это займет полчаса, — возразил я, — а вы так заняты. Для меня это пара пустяков. Заверяю вас, что мои показания не изменятся ни на йоту.

— Начинайте. Я хочу послушать, и у меня есть вопросы.

Я всласть зевнул, потер ладонями глаза и приступил. В первую минуту я испытывал некоторые затруднения, но потом слова потекли свободно, и я с удовлетворением предложил бы сравнить мой рассказ с моими предыдущими показаниями, если бы сохранился протокол.

Арчер задал несколько вопросов, и Дайкс добавил один или два. В конце концов Арчер спросил:

— Вы согласны подтвердить свои показания под присягой, Гудвин?

— Конечно, с радостью. Если вы оплатите нотариуса.

— Идите и отпечатайте их, Чини.

Щуплый встал на ноги, прихватил блокнот и засеменил из комнаты. Когда дверь закрылась, Арчер заговорил:

— Пожалуй, вам стоит это знать, Гудвин: вам противоречат. Мистер Рэкхем говорит, что вы лжете про разговор его супруги с Вульфом.

— Вот как? А откуда он знает? Его там не было.

— Он говорит, что она никак не могла такого сказать, поскольку это неправда. По его словам, в денежных вопросах никаких трений или недоразумений между ними не было. Кроме того, он показал, что жена говорила о том, что подозревает мистера Хэммонда из Кредитной компании Метрополитен в неверном ведении её финансовых дел и желает проконсультироваться по этому поводу с Ниро Вульфом.

— Что ж, — зевнул я. — Занятно. На моей стороне Лидс. А кто подтверждает его слова?

— Пока никто.

— А Лидсу вы это уже сказали?

— Да. Как вы выразились, он на вашей стороне. Он подписал протокол. Как, впрочем, и мистер Рэкхем.

— А что говорит Хэммонд?

— Я не… — Арчер прервался, задумчиво глядя на меня. — Возможно, не стоит говорить вам. Пусть эти останется между нами. Сами понимаете — щекотливое дело… Он крупная шишка в таком влиятельном банке…

— Верно, — согласился я. — Кстати, обозвать новоиспеченного миллионера гнусным лжецом тоже щекотливое дело, для вас, во всяком случае. Но не для меня. Так вот, я заявляю: он — гнусный лжец! Думаю, он уже миллионер, не так ли?

Арчер и Дайкс переглянулись.

— Если не хотите, не говорите, — великодушно согласился я. — Дайкс мне скажет. Если знает. Он знает?

— Да. Завещание огласили сегодня. Я присутствовал при этом. Слугам и дальним родственникам досталось, конечно, по мелочи. Миссис Фрей унаследовала усадьбу и миллион долларов. Лидс получил полмиллиона. Лина Дарроу — двести тысяч. Остальное досталось мистеру Рэкхему.

— Ясно. Стало быть, он и впрямь миллионер, а дельце и впрямь щекотливое. Все равно он гнусный лжец, к тому же нас двое против одного. Я подпишу свои показания в трёх экземплярах, если хотите. Что я ещё могу сказать?

— Я хочу, чтобы вас стало трое против одного. — Арчер пригнулся ко мне. — Послушайте, Гудвин. Я преклоняюсь перед талантами Ниро Вульфа. Как вам известно, у меня есть для этого основания. Но я не допущу, чтобы из-за его капризов страдало следствие. Мне нужны его показания, подтверждающие ваши слова с Лидсом, и я намереваюсь заполучить их без проволочек. Я послал к Вульфу человека. Сегодня утром, в одиннадцать, ему сказали, что Вульф не принимает, а вас нет дома и где вы находитесь — неизвестно. Тогда-то мы и передали циркуляр о вашем розыске. Час назад мне снова позвонил мой человек. Он опять побывал в доме у Вульфа, и ему сказали, что Вульф отбыл из города. Больше ничего выведать ему не удалось.

Арчер сжал кулак и упер его в стол.

— Я не потерплю этого, Гудвин. Это самое серьезное преступление, которое случилось с тех пор, как я занял свой пост в округе, и я не потерплю вульфовских штучек. Пусть он и гений, но он также жирный и тщеславный павлин, и пора поставить его на место. Позвоните ему с этого телефона. Если через два часа он не прибудет сюда давать показания, я выпишу ордер на его арест как важного свидетеля. Вот телефон.

— Сомневаюсь, что вам удастся пришить ему статус свидетеля. Его и близко здесь не было.

— Чушь! — прорычал Бен Дайкс. — Не будьте простофилей. В пятницу миссис Рэкхем поплакалась ему в жилетку, а в субботу её прикончили.

Я решил вызвать огонь на себя. Что касается меня, я бы с удовольствием позволил им попасть впросак со своим ордером, но, к сожалению, не сумел придумать вразумительного объяснения для завтрашнего дня, когда им на глаза неминуемо попадется объявление в «Газетт». Чёрт с ними, решил я и провозгласил:

— Я не могу ему позвонить, поскольку не знаю, где он.

— Ха-ха, — сказал Дайкс. — Ха-ха-ха!

— Да, — признал я, — это сошло бы за шутку. Но это не шутка. Я даже не знаю, в Нью-Йорке он сейчас или нет. Мне известно лишь, что из дома он ушёл вчера ночью, пока я был здесь, и с тех пор не возвращался… нет, не совсем так. Ещё мне известно, что он зашёл к своему другу по имени Вукчич и договорился о том, что тот организует перевозку орхидей и возьмет на работу нашего повара. Он дал Вукчичу генеральную доверенность. И отправил в «Газетт» объявление, в котором возвестил, что навсегда оставляет сыскной бизнес.

На сей раз «ха-ха» не последовало. Дайкс, насупив брови, смотрел на меня. Арчер, скривив рот, тоже пожирал меня глазами, словно пытаясь прожечь меня взглядом насквозь. Так продолжалось некоторое время, и я заерзал на стуле. Я запросто выдерживаю любой взгляд, но тут меня буравили две пары глаз одновременно спереди и сбоку.

Наконец Дайкс повернул голову и обратился к Арчеру:

— Хорошенькое дело!

Арчер кивнул, не спуская с меня глаз.

— Этому трудно поверить, Гудвин.

— Ещё бы. Чтобы он вышел из дома…

— Нет, нет. Трудно поверить, что вы с Вульфом пойдёте на такой блеф. Видимо, у него не было другого выхода. Ночью вы звонили ему от Лидса, как только вам представилась такая возможность после убийства миссис Рэкхем…

— Извините, — решительно прервал я. — Не как только представилась такая возможность после убийства миссис Рэкхем. Правильнее будет сказать: как только представилась возможность после того, как я узнал, что миссис Рэкхем убили.

— Ладно, ладно. Мы не на суде. — Арчер пригнулся ко мне. — Это случилось чуть позже полуночи. Что вы ему сказали?

— Я рассказал, что произошло. Подробно, как позволяло время, описал все события от моего приезда до той самой минуты. Если телефонистка подслушивала, то она вам подтвердит. Я спросил, должен ли я при допросе рассказывать полицейским лишь о том, что происходило здесь, предоставив остальное ему, но он ответил, что нет, я не должен ничего утаивать, включая даже подробности его беседы с миссис Рэкхем. Вот и все. Как вам известно, все инструкции я выполнил.

— Господи! — вздохнул Дайкс. — Да, сынок, похоже, пришёл твой черед попотеть.

Арчер, не обращая на него внимания, продолжал:

— А потом, велев вам ничего не утаивать от полиции, Вульф вдруг посреди ночи решает, что ему надоел сыскной бизнес, посылает в газету объявление о своём уходе на покой, навещает друга, с которым договаривается об орхидеях, и… Что он сделал потом? Я что-то запамятовал, слишком увлечен был вашим рассказом.

— Я не знаю, что он сделал потом. Ушёл. Исчез.

Представляю, как дико это прозвучало. Бред сумасшедшего. Только полоумный поверил бы, что его не водят занос. И я ещё едва не проболтался про колбасу и слезоточивый газ, собираясь, естественно, умолчать про то, что мы знали, кто прислал нам этот гостинец, но вовремя спохватился, сообразив, к чему могла привести такая неосторожность. Вот уж точно была бы сенсация! Но что-то добавить или сделать мне следовало. Я решил представить доказательства и полез за ними в карман.

— На столе в спальне, — сказал я, — он оставил записки Фрицу, Теодору и мне. Вот моя.

Я протянул её Арчеру. Тот пробежал её глазами и передал Дайксу. Дайкс перечёл её дважды и вернул Арчеру, который упрятал записку в собственный карман.

— Господи! — с чувством повторил Дайкс, взглянув на меня с выражением, которое мне не понравилось. — Ну и наворотили! Я всегда считал, что у Вульфа семь пядей во лбу, да и вам я пальца в рот не положил бы, но тут вы, пожалуй, перестарались. Это как пить дать. — Он повернулся к Арчеру. — Все здесь ясно.

— Несомненно. — Арчер опять сжал кулак. — Гудвин, я даже не прошу, чтобы вы рассказали, что случилось на самом деле. Я сам расскажу вам. Найдя тело миссис Рэкхем, вы сговорились с Лидсом и придумали эту сказку про визит к Вульфу. Лидс пришёл сюда, чтобы сообщить об убийстве. Вы поспешили к его дому, чтобы позвонить Вульфу и доложить как о преступлении, так и о вашем сговоре с Лидсом… или же Вульф уже знал о нём, поскольку вы прикидывались, что расследуете дело об отравлении собаки. В любом случае Вульфу было известно нечто такое, что он не смел бы скрыть и в равной степени не отважился бы выложить вам. А тут ещё убийство, которое подлило масла в огонь. Поэтому он счёл за благо исчезнуть, и нам, возможно, потребуется день, а то и неделя, чтобы разыскать его. Зато вы в наших руках.

Он стукнул кулаком по столу, не слишком, впрочем, сильно.

— Вы знаете, где скрывается Вульф. Вы также знаете, какой именно информацией он располагает и из-за чего вынужден прятаться. Это ценные улики, которые необходимы мне для расследования убийства. Неужто вы сами не понимаете, что приперты к стенке? И двадцать Ниро Вульфов не вытащат вас из такой передряги. Даже если он готовит нам один из своих дурацких сюрпризов, даже если завтра он мне предъявит убийцу вместе с неопровержимыми уликами для суда, мне этого будет недостаточно. Протокола вашего вчерашнего допроса не существует. Я сейчас вызову стенографиста, мы разорвем его блокнот и все, что он напечатал, и вы начнете заново.

— Соглашайся, сынок, — дружелюбно посоветовал Дайкс. — Я сам за преданность патрону, но не тогда, когда он такой сумасброд.

Я зевнул во всю пасть.

— Боже, как мне хочется спать. Я ни секунды не колебался бы, чтобы навесить вам лапшу на уши, но сейчас, когда говорю чистейшую правду, доказать это не в состоянии. Спросите меня завтра, допрашивайте хоть целое лето, но лгать я категорически отказываюсь. И я не знаю, где находится мистер Вульф.

Арчер вскочил на ноги.

— Выпишите ордер на его арест, и пусть отдохнет в нашем тюремном люксе, — голос прокурора сорвался на визг, и он пулей вылетел из комнаты.

8

В уайт-плейнзовской тюрьме ежедневно, не исключая и воскресенья, расходуют добрый галлон преедкого дезинфектанта, естественно, разводя его. Чтобы вы не сочли моё утверждение голословным, могу подкрепить его сведениями, почерпнутыми из двух источников: со слов надзирателя Уилкса, отвечающего за наш блок на втором этаже, а также от моего собственного носа, обладающего нюхом повыше среднего.

За двадцать часов, что я проторчал там в течение воскресной пасхальной ночи и последующего дня, мне не представилось возможности совершить ознакомительную экскурсию, но за исключением мерзкой вони, жаловаться в газету было не на что, особенно если согласиться с тем, что общество должно хоть как-то защищать себя от таких головорезов, как я. Моя камера — вернее, наша камера, так как у меня имелся сосед — оказалась на удивление чистой. Одеяло, правда, внушало подозрение, и я не стал натягивать его на голову, но, возможно, я просто мнителен. Что касается света, то он уступал солнечному, но был достаточно ярок, чтобы читать при нём в течение тридцати суток.

Когда после досмотра меня привели в камеру, я спал на ходу, поэтому с окружающим интерьером и напарником познакомился уже только в понедельник. Тюремщики были дотошными, но зверствовать не стали. Мне позволили звякнуть Фрицу и предупредить, чтобы домой меня не ждали, что было вполне гуманно, так как трудно предугадать, что отколол бы Фриц, если после исчезновения Вульфа пропал бы и я. Я передал также, чтобы он связался с Натаниэлем Паркером, единственным адвокатом, общество которого Вульф иногда мог стерпеть за ужином; однако из этой затеи ничего не вышло, так как Паркер уехал на уик-энд. Добравшись наконец до койки, я уснул мертвым сном через десять секунд после того, как привалился головой к подушке, изготовленной из моих брюк, завернутых в мою же сорочку.

Кстати, именно благодаря брюкам, или вернее — пиджаку и жилету, составлявшими с брюками цельный ансамбль, моё пребывание оказалось более приятным, чем могло бы. Я проспал примерно половину желаемого времени, когда мои барабанные перепонки задрожали от адского грохота. Я приподнял гудящую голову и разлепил глаза. На койке напротив, на таком почтенном удалении, что мне пришлось бы вытянуть руку во всю длину, чтобы дотронуться до него, сидел мой сокамерник — детина с широченными плечищами, примерно моего возраста или чуть старше, с копной взъерошенных чёрных волос. Он только очнулся от сладкого сна и теперь позевывал.

— Что за бардак? — осведомился я. — Побег, что ли?

— Через десять минут завтрак и построение, — ответил он, спуская ступни в носках на пол. — Идиотское правило.

— Придурки, — согласился я и, извернувшись, сел на край койки.

Шагнув к стулу, на котором была развешана его одежда, черноволосый мимоходом взглянул на мой стул и остановился, приметив пиджак с жилетом. Он уважительно потрогал отвороты, полюбовался подкладкой и воздал должное петлицам. Затем, ни слова не говоря, вернулся на свою половину и принялся одеваться. Я последовал его примеру.

— А где мы умываемся? — поинтересовался я.

— После завтрака, — ответил он. — Если будете настаивать.

По другую сторону зарешеченной двери появился надзиратель, крутанул что-то, и дверь открылась.

— Погодите минутку, Уилкс, — попросил мой товарищ и повернулся ко мне: — Вас выпотрошили?

— Естественно. Это современная тюрьма.

— Яичница с беконом вас устроит?

— Как раз то, что надо.

— Гренки пшеничные или ржаные?

— Пшеничные.

— У нас одинаковые вкусы. Удвойте заказ, Уилкс. Все вдвойне.

— Как скажете, — с расстановкой произнес наш тюремщик и вышел. Мой новоиспеченный приятель, заправляя галстук за воротничок рубашки, добавил:

— От проверки и построения отделаться не удастся, но бурду можно не жрать. Позавтракаем в камере, здесь спокойно.

— Воистину человек человеку друг, — с чувством сказал я. — Я расплачусь за наш завтрак, как только заполучу назад свой бумажник.

— Ерунда, — отмахнулся мой благодетель.

На перекличке и построении случая почесать языки не представилось. Всего нас набилось человек сорок — довольно разношерстная публика и отнюдь не ангельского вида. Аромата завтрака в сочетании с дезинфектантом хватило бы с лихвой, чтобы объяснить тоскливое выражение, застывшее на перекошенных рожах, не ставших симпатичнее от заточения, так что мы с напарником облегченно вздохнули, когда возвратились в нашу уютную камеру.

Мы уже сидели с чистыми руками и умытыми физиономиями, а мой приятель также с вычищенными зубами, когда принесли еду на большом свежеотдраенном алюминиевом подносе. По меркам Фрица, то, что нам подали, считалось бы несъедобным, но, по сравнению с местным ассортиментом, запах которого мои ноздри позабудут нескоро, нам устроили настоящий пир. Поскольку сосед заказал все вдвойне, нам досталось два экземпляра «Газетт». Ещё не прикоснувшись к апельсиновому соку, он вцепился в свой номер и, не удостоив передовую даже мимолетным взглядом, сразу погрузился в спортивную хронику. Покончив смаковать предстоящие соревнования, он пригубил сок и спросил:

— Вас не интересует быстрота бега лошадок?

— Не особенно, — признался я. — Но мне нравится, как вы разговариваете. Приятно пообщаться с культурным человеком.

Он метнул на меня взгляд, преисполненный подозрительности, но, увидев моё открытое и честное лицо, успокоился.

— Не мудрено. Судя по вашему гардеробу.

Мы сидели на стульях, разделяемые крохотным деревянным столиком. Особых неудобств мы не испытывали, если не считать того, что некуда было поместить развернутую газету. Мой напарник расстелил свой экземпляр на койке и продолжал штудировать спортивную полосу, усердно перемалывая зубами кусок бекона с гренкой. Я же довольствовался собственным коленом, пристроив газету на нём передовицей кверху. На фотографии миссис Рэкхем смотрелась лучше, чем при жизни — чертовская несправедливость! Имена Вульфа и вашего покорного слуги красовались в заголовках под отчетом об убийстве, занимавшем целых три колонки. Я перевёл взгляд ниже и тут же последовал совету продолжить чтение на четвертой странице, где поместили остальные фотографии. Вульф выглядел, как и полагалось, раздутым мыльным пузырем, моё же изображение просто потрясало. По соседству оказался снимок добермана, застывшего по стойке «смирно». Подпись свидетельствовала, что это Геба, в чем я сильно сомневался. В материале про нас с Вульфом основное внимание уделялось его внезапному исчезновению из города и уходу из бизнеса, а также тому, что я оказался на месте преступления и был арестован как важный свидетель. Имелось также интервью с Марко Вукчичем, данное им только для «Газетт», за подписью Лона Коэна. Готов ставить не меньше десяти против одного, что ловкий прохвост воспользовался моим именем, чтобы проникнуть к Марко.

Расправившись с завтраком, в том числе с кофе, который оказался на удивление приличным, я настолько увлекся чтением, что даже не заметил, как мой товарищ, насытившись спортивными новостями, перекинулся на уголовную хронику. Вдруг у меня появилось неясное ощущение, будто меня пристально разглядывают, что было правдой. Сосед откровенно посматривал то на меня, то на четвертую страницу.

Я ухмыльнулся.

— Потрясающе похожа, да? Хотя я лично не думаю, что это та самая собака. Я, правда, не эксперт, но Геба не такая тощая, как эта тварь.

В его взгляде появилось новое выражение, и отнюдь не самое дружеское.

— Так вы, значит, и есть маленький Арчи Ниро Вульфа.

— Был, — отмахнулся я. — Читайте внимательнее. Кажется, теперь я уже свой собственный маленький Арчи.

— Значит, я заплатил за завтрак легавого!

— Ничего подобного. Разве я не сказал, что расплачусь сам, как только заполучу назад бумажник?

Он потряс головой.

— Ни за что бы не поверил. Такой шикарный костюмчик! Я-то думал, что вас зацапали во время облавы. Проклятые фараоны совсем озверели — хватают всех подряд. Потрясающе: в каталажке встречаю такого разодетого парня, а он, на тебе — фараон!

— Строго говоря, я не фараон, — я был уязвлен до глубины души. — Я частный сыщик. Я говорил, что мне нравится, как вы разговариваете, но вам изменило чувство меры. Я подметил, что вы человек культурный, что должно было сразу насторожить. Образованные люди редко попадают в тюрягу. А вот фараоны в наши дни пошли вполне культурные. Меня сюда засадили, поскольку подозревают в утаивании важных сведений об убийстве, что совсем не так, и хотя этот трюк стар как мир, они на него пошли. Ошибка не в том, что вас ко мне подсадили, им не привыкать попадать впросак, но вы перестарались, когда ни за что ни про что купили мне завтрак. Тогда-то я и начал соображать.

Он вскочил на ноги, набычился и ожег меня свирепым взглядом.

— Ну, держись, трепло! Сейчас я тебя по стенке размажу.

— За что?

— Чтобы проучить тебя. По-твоему, я подсадная утка?

— Чушь собачья! Не строй из себя обиженного. Ты меня обозвал, я — тебя. Мы квиты. Давай начнем заново.

Но он оказался слишком ранимым, чтобы помириться так быстро. Кулак он, правда, разжал, а потом, испепелив меня напоследок взглядом, устроился на койке, прихватив «Газетт». Лежал он лицом к коридору, так что света было вполне достаточно, и я вскоре последовал его примеру, подложив под голову свернутое одеяло вместо подушки, на котором на всякий случай расстелил носовой платок. В течение двух часов и десяти минут обе койки безмолвствовали. Это мне известно доподлинно, так как, приняв горизонтальное положение, я взглянул на часы, чтобы прикинуть, сколько мне ещё ждать, пока заявится Паркер с ломом и вызволит меня отсюда, и тогда было двадцать минут десятого; когда же я в очередной раз прочитал «Газетт» от корки до корки и в двадцатый раз посмотрел на циферблат, стрелки показывали половину двенадцатого. И тут он внезапно заговорил.

— Послушайте, Гудвин, а что вы теперь собираетесь делать?

От неожиданности газета выскользнула из моих рук на пол.

— Не знаю, может, всхрапну чуток.

— Я не имею в виду сию минуту, а вообще. Кто-нибудь позаботится о вас?

— Да, и на его месте я бы поторопился. Весьма дорогой адвокат по фамилии Паркер.

— И что потом?

— Вернусь домой и залезу в ванну.

— А потом?

— Почищу зубы и побреюсь.

— Ну а потом?

Я повернул голову и уставился на него.

— Что-то вы слишком настойчивы. К чему вы клоните?

— Ни к чему я не клоню. Просто я подумал, что раз Ниро Вульф сгинул, то вы остались без работы. Что, разве и подумать ничего нельзя?

— Нет, почему же. Думайте на здоровье.

Кратковременное молчание. Потом:

— Я немного о вас наслышан. Что вы за человек?

— О… я тоже мыслитель и тоже культурный. По алгебре всегда имел пятерки. Сплю как сурок. Честный, честолюбивый, одним словом — славный малый.

— Похоже, в своём деле вы собаку съели.

— Что верно, то верно. В десятимильном радиусе от Тайм-сквер сбросить меня с хвоста можно только, если завязать на глазах повязку. А какие ещё требования предъявляются к соискателю работы, которую вы хотите мне предложить?

Он пропустил мой вопрос мимо ушей и начал с другого конца.

— Моя фамилия Кристи… Макс Кристи. Слышали обо мне?

Если я что и слышал, то помнил крайне смутно, но задевать его самолюбие смысла не было.

— Макс Кристи? — Я изобразил удивление. — Да бросьте вы!

— Я так и думал. Я в Нью-Йорке всего пару лет, но скажу без бахвальства, что известность приобрел довольно быстро. Сколько вам платил Вульф?

— Мне неловко, — вяло запротестовал я. — Не хотелось бы, чтобы это просочилось в газеты. Меня обеспечивали питанием, и я поднакопил ценных бумаг. Я с готовностью…

Шаги в коридоре затихли перед нашей дверью, и послышался голос надзирателя:

— Мистер Кристи! Вас ждут внизу, в конторе.

Мой собеседник и ухом не повёл.

— Зайдите минут через десять, Уилкс, — сказал он. — Я занят.

Я поспешил засвидетельствовать это, крикнув:

— У нас совещание, Уилкс!

— Но мне кажется, вас выпускают.

— Должно быть. Возвращайтесь через десять минут.

Уилкс удалился, бормоча себе под нос. Кристи возобновил беседу:

— Так вы говорили…

— Да. Что с готовностью выслушаю любое ваше предложение, где упоминается оклад свыше пятидесяти тысяч в год.

— Я не шучу, Гудвин.

— Я тоже.

— Чушь. Вам такие деньги в жизни не снились. — Он повернул голову и буравил меня взором. — В любом случае речь идёт не о том, сколько тысяч в год вам положат — не в нашем бизнесе.

— В каком бизнесе?

— Которым я занимаюсь. Как, я сказал, меня зовут?

— Макс Кристи.

— Так что вам ещё надо? Вот, например, почему я здесь? Вчера меня замели по ошибке во время облавы, но я бы и часа здесь не провел, если бы не воскресенье, да к тому же пасхальное. Но сейчас… — он взглянул на часы, — ещё нет и полудня, а меня уже выпускают. Наша организация всесильна. Для такого человека, как вы, у нас найдется подходящая работенка, и, как только начнете, перед вами откроются любые возможности. Конечно, учитывая известные недостатки вашей биографии, на это потребуется время. Придётся повкалывать на совесть. Но оклад вы заломили совершенно нереальный, во всяком случае, пока идёт испытательный срок, зато потом все уже будет в ваших руках. Если вы придетесь ко двору, то перед вами все двери откроются. Я уже не говорю о подоходном налоге.

— А что там с подоходным налогом?

— Судите сами. Допустим, Вульф платит вам тридцать тысяч в год, чего, конечно, и в помине не было, — задумывались ли вы хоть раз о подоходном налоге? Нет. Его извлекали из вашей зарплаты, прежде чем её выплатить. Вы никогда о нём и не вспоминали. В нашем же бизнесе вы сами решаете, как с ним поступить. Например, вы не собираетесь связываться с законом и хотите играть честно, но при этом не желаете, чтобы вас обдирали как липку — так сами решайте, как быть с налогом.

Кристи приподнялся и сел на край койки.

— Послушайте, Гудвин, пользуясь случаем, хочу сделать вам предложение. Я вот лежал тут, читал про вас и вдруг подумал: вот есть парень подходящего возраста, знающий дело, неженатый, толковый, разбирается в людях, знаком с кучей фараонов, много лет был частным сыщиком — что если он откликнется на дельное предложение? Ведь он только что лишился работы, по уши запутался в деле об убийстве в Вестчестере и, возможно, нуждается в помощи. Вот о чем я подумал, а потом решил, почему бы не спросить его самого? Гарантировать я ничего, конечно, не могу, особенно если на вас навесят убийство, но если вам сейчас нужна помощь, или когда-нибудь потом вы захотите испробовать себя в деле, то зовут меня Макс Кристи, и я всегда готов замолвить за вас словечко. Если вы…

Он замолк, прислушиваясь к звуку шагов. От двери донесся голос Уилкса:

— Вас требуют, мистер Кристи. Я сказал им, что вы заняты, но они настаивают. Сейчас за вами пришлют.

— Ладно, Уилкс. Иду. — Мой напарник встал на ноги. — Так что скажете, Гудвин?

— Спасибо за любезное предложение, — улыбнулся я. Уилкс, отомкнув дверь, стоял в проеме, так что я попридержал язык. — Вот выйду отсюда, немного очухаюсь и тогда буду лучше знать, что творится вокруг. — Я поднялся на ноги. — Как с вами связаться?

— Лучше всего по телефону. Черчилль-пять-три-два-три-два. Бываю я там, правда, не часто, но мне быстро передадут. Запишите номер.

— Я запомню. — Я пожал протянутую руку. — Рад был познакомиться. Куда выслать чек за завтрак?

— Бросьте. Мне было приятно. Надеюсь, ещё увидимся.

Вышел он, как президент корпорации на встрече с папой римским. Уилкс почтительно придержал дверь.

Я уселся на койку, размышляя о том, что Макс Кристи сделал Арчи Гудвину чертовски заманчивое предложение. Но куда, чёрт возьми, запропастился Паркер? В тюрьме быстро становишься нетерпеливым.

9

Было уже семь часов вечера и смеркалось, когда я остановил машину перед особняком Вульфа на Западной Тридцать пятой улице и, преодолев семь ступенек, взошел на крыльцо. Паркер, вооруженный бумагами, из которых, помимо прочего, явствовало, что моя постоянная доступность гражданам штата Нью-Йорк оценена в десять тысяч долларов, прибыл в тюрьму чуть позже двух и уже десять минут спустя я был снова отпущен строить козни обществу, но окружной прокурор Арчер возжелал свидеться со мной в присутствии моего адвоката, и мы с Паркером уважили его просьбу. Конца этой встрече не было видно, и тянулась она на редкость занудливо, поскольку мне ни разу не представилась возможность проявить своё остроумие. В отличие от других случаев, когда я общался с подобными крючкотворами, ничто меня не вдохновляло, так как мне все время приходилось говорить правду и ничего, кроме правды… Исключая, конечно, все, что касалось колбасы и телефонного звонка от Арнольда Зека.

Когда они наконец порешили, что на сегодня хватит, и мы с Паркером стояли на тротуаре перед зданием суда, он спросил:

— Могу ли я узнать, где находится Вульф?

— Сомневаюсь. Он приказал не разыскивать его.

— Понятно.

Его тон разозлил меня.

— Все, что я там говорил, — заявил я, — сущая правда. И я не имею ни малейшего представления о том, где он скрывается и что там делает.

Паркер только пожал плечами.

— Я вовсе не жалуюсь. Надеюсь лишь, что он не ввязался в дело, которое ему не по зубам… да и вам тоже.

— Подите к черту, — посоветовал я и ушёл. Вестчестерская шайка, конечно, не виновата, но уж кто-кто, а Паркер достаточно знал меня, чтобы понять, когда я вру, а когда нет. Чертовски досадно, когда ты в кои-то веки говоришь правду, а тебе не верят.

Не меньшую досаду я испытал от приёма, оказанного мне в доме Вульфа. Вместо Фрица меня встретила записка, оставленная на моем столе и прижатая уголком конторской книги.


Дорогой Арчи!

Очень жаль, что ты угодил в тюрьму. Надеюсь — ненадолго. Приехал Марко Вукчич, и я уезжаю с ним — буду у него работать за полторы тысячи в неделю. От мистера Вульфа никаких известий. Молю Бога, чтобы он был жив и здоров, и считаю, что ты должен отыскать его, несмотря на все запреты. Банку с сардинками я выбросил и перестал заказывать молоко.

Всего доброго и с наилучшими пожеланиями. Фриц. 1 час 35 мин. пополудни.


Я с удовлетворением отметил, что он, как было у нас заведено, не забыл поставить время. Меня тронуло также то, что записку ко мне он закончил теми же словами, что и Вульф. Тем не менее, после проведенной в каталажке ночи такой приём обескураживал. Не говоря уж о том, что целых пять часов никто не отвечал на телефонные звонки — подобного за все годы, что я здесь работал и жил, не случалось ни разу. Если только Теодор…

Я метнулся к ступенькам, вихрем взлетел на три пролета и ворвался в оранжерею. Сделав один шаг в теплицу, я остановился и огляделся по сторонам. Увиденное потрясло меня даже больше, чем год назад, когда нашу оранжерею обстреляли из крупнокалиберных пулеметов. Тогда после них оставались хотя бы разгром и беспорядок: теперь же моему взору открывались безжизненно голые скамейки и опустевшие стеллажи. Добрую минуту я простоял, словно громом пораженный. Потом прошел дальше: через центральную комнату, холодильную камеру, питомник, поливочную и комнату Теодора — везде было пусто и голо, хоть шаром покати. Хьюитт должен был прислать целую армию, чтобы вывезти все за один день, подумал я, направляясь вниз.

На кухне меня ждала ещё одна записка от Фрица, подлиннее предыдущей, в которой перечислялись все телефонные звонки и всякие разности. Пошарив в холодильнике, я остановил выбор на баночке с домашним паштетом, вермонтском сыре и молоке. Когда я уселся за стол и приступил к трапезе, одновременно просматривая вечернюю газету, мои уши продолжали прислушиваться — не к чему-нибудь особенному, просто так, по привычке. В нашем доме никогда не было шумно, но подобной тишины я даже припомнить не мог. Кажется, и машины перестали проезжать мимо, а те, что проезжали, должно быть, сбрасывали скорость.

Закончив ужинать и убрав со стола, я обошел столовую, кабинет, прихожую, спустился в подвал, заглянул в комнату Фрица, потом поднялся в покои Вульфа и, наконец, ещё на один этаж — в свою комнату. Раздеваясь, чтобы принять ванну и смыть с себя тюремный запах, я подумал, что самое нелепое в моем дурацком положении не то, что именно я чувствовал, а то, что я даже не знал, что именно я должен чувствовать. Одно дело, если мне и впрямь не суждено вновь увидеть Вульфа — тогда все однозначно печально; но, предположим, что у меня из-за этого застрял комок в горле и я сижу и распускаю нюни, а тут открывается дверь и кто-то входит: показывать ли мне вид, что я скуксился? А вдруг войдёт сам Вульф? Вот ведь где закавыка. Хорош я буду, если раскисну, а он откуда-то возникнет и начнет читать мораль.

После того как я принял ванну, побрился, облачился в свежую пижаму и ответил на пару звонков назойливых репортеров, а потом прошаркал в кабинет и немного поковырялся там, кое-кто и вправду вошёл. Услышав, что парадную дверь открывают, я рванулся в прихожую, как будто рассчитывал на новую партию колбасы, и узнал Фрица. Тот запер за собой дверь, повернулся и, увидев меня, радостно осклабился.

— А! Арчи! Ты сбежал?

— Меня выпустили под залог. — Он выразил желание пожать мне руку, и я его ублажил. — Спасибо за записку. Как твоя новая работа?

— Ужасно. Но я держусь. Как мистер Вульф?

— Мне ничего не известно о мистере Вульфе. Я слопал полбанки паштета.

— Мистер Вукчич собирается продать наш дом. — Фриц уже не улыбался.

— Он собирается выставить его на продажу, а это не одно и то же.

— Возможно. — Фриц тяжело вздохнул. — Устал я. Мистер Вукчич сказал, что не будет возражать, если мне захочется ночевать здесь, но я должен спросить у тебя. Мне бы очень хотелось… Я так привык к своей комнате…

— Бога ради. Я тоже привык к своей. И собираюсь в ней жить, пока меня не выгонят.

— Отлично. — Он шагнул в сторону кухни, потом остановился и повернулся ко мне. — Ты попробуешь найти его?

— Нет! — Выкрикнув это, я почувствовал некоторое облегчение, поэтому заорал снова: — Ни за что!

Потом подошёл к лестнице и устремился вверх.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Арчи.

Я уже преодолел один пролет, когда снизу послышался голос Фрица:

— Я приготовлю тебе завтрак! Мне только в десять уходить!

— Прекрасно! Так мы даже не заметим его отсутствия!

На следующий день, во вторник, времени кукситься у меня не было. Звонили без конца: то из газет, то бывшие клиенты, или друзья, или ещё кто-нибудь. Позвонил и Кэлвин Лидс, который попросил меня приехать, но я сказал, что пока сыт по горло Вестчестером. Однако он настаивал, и я согласился принять его в два часа в кабинете Вульфа. Воспользовавшись звонком Лона Коэна из «Газетт», я спросил его о моем бывшем сокамернике, Максе Кристи. Лон — приличный парень, но ни один репортер на свете не ответит на самый пустяковый вопрос, не задав вам встречный, а то и два.

— Да так, просто любопытно, — ответил я. — Познакомились в тюрьме, на уик-энде, и он мне приглянулся. Вся биография мне ни к чему, а вот несколько фактиков из его личной жизни не помешают.

— Ссылаться будешь?

— Нет.

— Тогда слушай. Всплыл он недавно, но продвигается довольно резво. Акулы, правда, считают его мелкой сошкой. Насколько мне известно, в Нью-Йорке он занимается сейчас только арендованием комнат для временных жильцов. А вообще специализируется на уютных сборищах в предместье по уик-эндам.

— Карты, женщины или ещё что-то?

— Все, на что мужчины готовы поставить деньги. Или просто потратить. Слышал, он завёл дружбу с Малюткой Костиганом. Кстати, насколько тебе это важно знать? Стоит ли твоё любопытство хорошего бифштекса? Либо же оно стоит адреса или телефона, по которому я разыщу Вульфа?

К тому времени я уже распрощался с желанием уверять кого бы то ни было, даже Лона Коэна, в том, что всегда говорю правду, так что я поблагодарил его и повесил трубку.

В утренней почте я обнаружил два чека, в том числе один от бывшего клиента, приславшего очередной взнос за то, что мы избавили его от шантажиста; с ними хлопот у меня не было, благо у нас имелся резиновый штамп для учета, но вот для того, чтобы заплатить по трем счетам, мне пришлось прокатиться на Пятьдесят четвертую улицу и проверить, функционирует ли уже генеральная доверенность, оформленная на Марко Вукчича. Выяснилось, что да (благодаря неусыпным стараниям Паркера), и, к моей радости, Марко подмахнул мне чек, даже не пикнув и не заглядывая в счета. Вздумай он меня проверять, клянусь Богом, я бы съехал и остановился в каком-нибудь отеле.

Кое-что мне ещё предстояло сделать, например, позвонить Хьюитту на Лонг-Айленд и выяснить, благополучно ли добрались орхидеи и Теодор, потом договориться с телефонной компанией, чтобы регистрировали все звонки, обработать рапорт Фреда Дэркина по делу об отравленном письме — одному из оставшихся незаконченными, и так далее. Я едва успел со всем этим покончить, когда время подошло к двум, что означало появление Кэлвина Лидса.

Встретив его и проводив в кабинет, я столкнулся с проблемой. Где мне сидеть — за своим столом или за столом Вульфа? С одной стороны, я не был Вульфом и не имел особого желания им становиться. С другой стороны, когда во время бейсбольного матча происходит замена, свежий игрок сразу становится в круг, а не остается за его пределами. Любопытно к тому же было бы взглянуть, как падает свет на лицо клиента, сидящего в красном кожаном кресле. Вот почему я уселся в кресло Вульфа во второй раз, сейчас уже намеренно.

— Я пришёл, чтобы получить объяснение, — заявил Лидс, — и не уйду, пока не добьюсь своего.

Выглядел он так, что меня так и подмывало предложить ему касторки. Кожа на обветренном лице по-прежнему казалась задубевшей, но под глазами и на щеках висели мешки. Взгляд утратил прежнюю ясность и настороженность, хотя глаза смотрели с той же решимостью. Никому бы и в голову не пришло, что он только что унаследовал полмиллиона зелёных, и не от обожаемой жены или сестры, а от простой кузины.

Несть числа, сколько раз мне приходилось наблюдать, как Вульф после агрессивного выпада клиента откидывался на спинку кресла и прикрывал глаза. Я решил, что стоит последовать его примеру, и попробовал. Не тут-то было: тугие пружины, специально рассчитанные на тяжесть туши Вульфа, не поддались, и мне пришлось изо всех сил давить на них, чтобы удержаться в откинутом положении.

— Человек, проделавший сорок миль, чтобы получить объяснение, — изрек я, не открывая глаз, — имеет на то право. Что нужно объяснить?

— Поведение Ниро Вульфа.

— О, это неудивительно. — Устав сражаться с непослушной спинкой кресла, я выпрямился. — Такое сплошь и рядом случается. Но это не моя епархия.

— Я хочу его видеть.

— Я тоже.

— Вы лжете, Гудвин.

Я покачал головой, плотно сомкнув губы.

— Знаете, — начал я, — я лгу не чаще любых своих сверстников, за исключением психопатов. Но никогда меня ещё не обзывали лжецом так часто, как за последние двадцать четыре часа, когда я с упорством идиоту твердил одну лишь правду. К чертям собачьим! Мистер Вульф отбыл на юг — тренироваться вместе с «Доджерс»4. Будет выступать на месте защитника.

— Это вам не поможет, — сказал Лидс довольно сдержанно, но решительно. — Как и вы, я тоже не люблю, когда меня обзывают лжецом, но, в отличие от вас, я им и не являюсь. Окружной прокурор обвинит меня во лжи из-за внезапного исчезновения Ниро Вульфа, поскольку исчез он якобы из-за того, что не отваживался отвечать на вопросы о посещении этого дома моей кузиной, а это доказывает, что ваши показания на сей счёт ложны, и, следовательно, мои показания, которые совпадают с вашими, тоже ложны. Вот так-то. В логике им не откажешь, хотя в ней имеется существенный изъян. Они исходят из предположения, что исчезновение Ниро Вульфа связано с приходом к нему моей кузины. Я знаю, что этого не может быть, потому что ничто в нашем разговоре не могло привести к подобному результату. Я им так и сказал, но они считают, что я лгу. А пока они думают, что мы с вами водим их за нос, они упустят из виду другие версии и не найдут, кто убил мою кузину… Да и в любом случае мне неприятно, что меня подозревают в неискренности, тем более когда речь идёт об убийстве моей кузины.

Лидс остановился, чтобы перевести дух, потом продолжил:

— Я вижу только один выход: вы должны перестать темнить и сообщить им подлинную причину исчезновения Вульфа. Ещё лучше, если он сделает это сам. Пусть придумает, как выкрутиться, если дело касается его собственной безопасности. Кстати, если это связано с какими-то другими клиентами, то я собственными глазами видел, как он принял от моей кузины чек на десять тысяч долларов, и, следовательно, он обязан защищать её интересы так же, как и интересы других клиентов… А отвлекать подозрения от подлинного преступника, который убил мою кузину, да ещё и её собаку, было бы совсем не в его интересах. — Губы его немного задрожали, но он стиснул зубы и унял дрожь.

— Вы хотите сказать, что сейчас подозревают вас? — осведомился я. — А почему?

— Не в том, что я убийца, вовсе нет, но они подозревают, что я лгу. Хотя кузина и оставила мне столько денег… Нет, я не думаю, что меня арестуют по подозрению в убийстве.

— А кого, по-вашему, следует арестовать?

— Не знаю. — Он махнул рукой. — Вы пытаетесь меня сбить. Дело не в том, что я думаю, а в том, что вы собираетесь предпринять. Насколько я знаю Вульфа, толку от того, что вы изложите ему наш разговор, будет немного; я должен сказать ему сам. Если он что-то скрывает или от кого-то скрывается, сделайте это на ваших условиях. Можете завязать мне глаза и засунуть в машину лицом вниз. Мне необходимо увидеться с ним. Таково было бы желание моей кузины, а он взял от неё аванс.

Я даже порадовался, что не знаю, где находится Вульф. Я не разделял привязанности Лидса к четвероногим, поскольку предпочитал и предпочитаю женское общество доберманам, да и кое в чем другом Лидсу не мешало бы усовершенствоваться, но, отдавая ему должное, следует заметить, что рассуждал он вполне здраво. Так что знай я на самом деле, где прячется Вульф, мне пришлось бы ужесточить сердце, но поскольку я не знал, то довольствовался тем, что ужесточил только голос. Тогда-то мне впервые и пришло в голову, что, быть может, не стоит судить Вульфа слишком строго.

Добрых четверть часа Лидс ещё упорствовал, пытаясь меня уломать, но я стоял на своём, одновременно стараясь выудить у него сведения о том, как продвигается полицейское расследование, но безуспешно. Ушёл он злой как чёрт, обзывая меня лжецом, что ставило его на одну доску с остальными. От меня он не узнал ровным счетом ничего. Я же добился от него лишь того, что похороны миссис Рэкхем состоятся завтрашним утром, в среду. Не слишком, однако, мы с ним преуспели за этот час.

Оставшийся кусок дня я посвятил колбасе. Да, в течение десяти минут, прошедших после вскрытия картонки со слезоточивым газом, в тот злополучный день Вульф позвонил и в «Муммиани», и в Службу доставки Флита, но, как и ожидалось, ничегошеньки не выяснил; тем не менее, в слабой надежде на то, что сумею раздобыть кость, которую будет обгладывать моё изголодавшееся любопытство, я прошвырнулся на Фултон-стрит и в центр. В «Муммиани» никто и ведать ничего не ведал. Поскольку Вульф покупал у них колбасу от Дарста уже не первый год, а за это время персонал их постоянно обновлялся, то знать о гастрономических пристрастиях моего шефа мог кто угодно. В Службе доставки же мне были рады помочь, но, увы, не могли. Картонку, конечно, припомнили, благо сам Вульф звонил и расспрашивал о ней, но все подробности сводились к тому, что оставил её какой-то мальчишка, явно прогулявший урок, чтобы подзаработать, так что я даже не стал тратить времени на то, чтобы установить его приметы.

Поскольку я уже был сыт по горло и опустевшим домом, и телефонным трезвоном, и тем, что меня без конца допекают и обзывают лжецом, то, позвонив из телефонной будки, которая помещалась в аптеке, я заказал себе ужин в ресторане с варьете.

А вот утром в среду пожаловал гость, которого я впустил. Я забыл сказать, что, вернувшись из тюрьмы, взял за правило, заслышав дверной звонок, отправляться в прихожую разглядывать ожидающего на крыльце посетителя сквозь одностороннее стекло, корчить ему гримасу и преспокойно возвращаться в кабинет. Если гость оказывался настырным и продолжал звонить, то я щелкал рычажком и отключал звонок. На сей же раз, около одиннадцати часов, вместо того, чтобы состроить привычную гримасу, я открыл дверь и произнес:

— О, здравствуйте. Хотите заглянуть?

Коренастый субъект примерно моего роста, седовласый, с морщинистым красноватым лицом и проницательными серо-голубыми глазами пробурчал приветствие и перешагнул через порог. Я дружелюбно подметил, что погодка нынче малость холодновата для апреля, и он согласился. Повесив его пальто на вешалку, я напомнил себе, что нужно быть посдержаннее. Даже если я и остался дома один, это ещё не повод создавать у инспектора Кремера из уголовной полиции Манхэттена впечатление, что я счастлив его видеть. Есть Вульф, нет Вульфа, но честь флага превыше всего.

В кабинет он прошествовал сам. На сей раз я занял место за собственным столом. Был, конечно, соблазн забраться в кресло Вульфа, чтобы посмотреть, как отреагирует Кремер, но это поставило бы меня в невыгодное положение, поскольку я привык препираться с ним, сидящим в красном, предназначенном для гостей кожаном кресле, со своего места, где свет падает по-другому.

Он воззрился на меня.

— Стало быть, ты тут дом караулишь, — прорычал он.

— Не совсем, — возразил я. — Я только слежу за порядком. А может, хочу уйти на дно вместе с кораблем. Правда, не все из тех, кто покинул корабль, крысы.

— Где Вульф?

— Понятия не имею. Знаю, знаю, сейчас вы наречете меня лжецом. А я признаюсь: да, мол, вы правы, я и впрямь был им когда-то, но исправился. Тогда вы…

— Чушь собачья! Где он, Арчи?

Это существенно меняло обстановку. За все последние годы он называл меня Арчи в одном случае из каждых пятидесяти, что обращался ко мне как к Гудвину. Я удостаивался чести быть названным по имени лишь тогда, когда ему позарез что-то требовалось, либо же в знак признательности за то, что Вульф выкладывал ему очередного преступника прямо на блюдечке — тогда инспектора обуревала сентиментальность. Что ж, значит, мы собираемся ворковать, как голубь с голубкой.

— Послушайте, — сказал я вкрадчиво, но твёрдо. — Такие методы используют окружные прокуроры, шерифы и газетчики, которые больше ни на что не способны, вам же они не к лицу. Одно из двух: либо я не знаю, где Вульф, либо знаю, но не хочу говорить. Какая разница? Следующий вопрос.

Он вынул из кармана сигару, тщательно осмотрел, растер ладонями и вновь осмотрел.

— Да, это настоящая бомба, — заметил он, без рыка, впрочем. — Я имею в виду объявление в газете. Цветы увезли. Фриц и Теодор уволились. Вукчич выставил дом на продажу. Мне будет недоставать толстяка — не могу даже представить, что никогда сюда больше не наведаюсь и не увижу, как он восседает за столом и почитает себя умнее господа Бога и всех его архангелов. Здорово замыслено! А для чего вы это затеяли?

Я повторил нарочито медленно и устало:

— Либо я не знаю, либо же знаю, но не хочу…

— А как насчёт колбасы, которая обернулась слезоточивым газом? Есть тут связь?

Руководствуясь «собственным опытом и интеллектом», я привык ждать от инспектора Кремера любого подвоха и всегда держу с ним ухо востро. Только поэтому я даже глазом не моргнул, а лишь слегка наклонил голову набок, выдержал его пронизывающий взгляд, проанализировал случившееся и лишь тогда ответил.

— Сомневаюсь, что это Фриц, — констатировал я. — Мистер Вульф слишком хорошо его вышколил. Впрочем, в суматохе воскресного утра, когда мистер Вульф исчез, Фриц, должно быть, проболтался Теодору, а Теодора вы раскололи. — Я кивнул. — Да, именно так.

— Неужто он так испугался слезоточивого газа, что задал стрекача?

— А разве он не самый отъявленный трус?

— Нет! — Кремер зажал сигару зубами, кончиком кверху. — Многое мне в Вульфе не нравится и даже раздражает, но он вовсе не трус. Видно, не простой это был газ, а такой, что напугал бы любого. Так?

— Насколько мне известно, это был самый обыкновенный слезоточивый газ, без всяких примесей. — Я решил побрыкаться. — Вообще я счастлив видеть вас здесь, с вами одно удовольствие почесать зубы и скрасить одиночество, но не слишком ли вы отвлекаетесь? Ваше дело — расследовать убийства, а от газа мы даже не поперхнулись, не то что не отправились к праотцам. Кстати, сфера ваших полномочий ограничена Нью-Йорком, а миссис Рэкхем пришили в Вестчестере. Мне, конечно, приятно тут с вами лясы поточить, но есть ли у вас верительные грамоты?

Он издал звук, похожий на квохтанье курицы, снесшей яйцо.

— Совсем другое дело, — заявил он без тени ехидства. — Ты уже начинаешь походить на себя. Я отвечу. Я здесь по просьбе Бена Дайкса, который бы пожертвовал всеми зубами и одним ухом, чтобы раскрыть дело об убийстве миссис Рэкхем раньше парней из штата. Он считает, что Арчер, возможно, и впрямь верит, что вы с Лидсом сговорились и дружно вводите нас в заблуждение, и обратился ко мне за помощью как к эксперту по Ниро Вульфу, которым, клянусь Богом, я являюсь. Дайкс выложил передо мной все факты и захотел узнать моё мнение.

Он чуть подвинул кресло в сторону.

— Я думаю, следует рассмотреть три возможности. Первая, на которую клюнул Арчер: вы с Лидсом врете, а миссис Рэкхем по приезде сюда сообщила Вульфу нечто чрезвычайно важное. Поэтому, узнав на следующий день, что её убили, Вульф оказался в настолько сложном положении, что спешно смотал удочки, договорившись с тобой о том, как ты будешь его выгораживать. Я сказал Дайксу, что эта версия не годится по многим причинам — прежде всего потому, что ни ты, ни Вульф не стали бы участвовать в заговоре, исход которого зависит от того, сумеете ли вы вовлечь незнакомого человека, вроде Лидса, в эту опасную игру и при этом думать, что он будет лгать так же, как вы. Стоит ли копать глубже?

— Нет, благодарю покорно, вполне достаточно.

— Так я и думал. Дальше — следующая версия: позвонив Вульфу после того, как вы обнаружили труп, ты сообщил ему нечто такое, что подсказало Вульфу, кто может быть убийцей, и ему пришлось уехать, чтобы раздобыть недостающие улики и подготовиться устроить очередную шумную показуху для газетных передовиц. Я сказал Дайксу, что отвергаю и этот вариант. Конечно, от Вульфа всего можно ожидать, но зачем тогда ему понадобилось перевозить орхидеи, ссылать Фрица в ресторан и продавать дом? Вульф — большой оригинал, ничего не скажешь, но не настолько же! Миссис Рэкхем уплатила ему всего каких-то десять тысяч долларов, примерно мой годичный заработок. Зачем тратить их на перевозку орхидей?

Кремер покачал головой:

— Нет, это исключено. Остается третья вероятность: что-то его и в самом деле напугало. Какая-то, должно быть, есть загвоздка в деле миссис Рэкхем, которую Вульф должен раскусить, но не может сделать это здесь, в своём кресле. И он решил исчезнуть. Как ты говоришь: ты либо не знаешь, где он, либо знаешь, но не скажешь… в любом случае это бесполезно. Теперь я хочу обсудить с тобой последнюю версию. У тебя есть время выслушать?

— Хоть целый день, но Фрица нет, так что обедать нам не подадут.

— Ничего, обойдемся. — Он переплел пальцы рук на затылке и переместил центр тяжести. — Знаешь, Арчи, порой я не так уж туп, как ты привык думать.

— Возможно. К тому же порой я иногда и не думаю, что вы так тупы.

— Хорошо. Как бы то ни было, арифметику я проходил. И, помножив два на два, решил, что без сюрприза от Арнольда Зека здесь не обошлось. Так?

— Что?.. Какого Арнольда Зека? Это вы сейчас придумали?

Слова ещё не вылетели из моего рта, когда я уже осознал свою ошибку. Я попробовал не выказывать вида, что заметил её, но без зеркала не мог судить, насколько успешно это получилось — впрочем, было уже поздно.

Кремер казался удовлетворенным.

— Стало быть, хороший ты дока в своём деле, если столько лет, занимаясь сыском, даже не слыхал об Арнольде Зеке?!. Либо я должен этому поверить, либо делаю вывод — я наступил на больную мозоль.

— Нет, конечно же, я наслышан о нём. Просто сразу не вспомнил.

— Брось, не прикидывайся. Очевидно, что без Вульфа ты уже не тот — и немудрено. Я же вовсе не наобум спросил. Помню, пару лет назад сидел я в этом самом кресле. Вульф был напротив, — он кивком указал на кресло Вульфа. — Ты сидел там же, где и сейчас. Тогда убили некоего Орчарда — подсыпали яду в стакан, а затем отравили ещё и женщину по фамилии Пул5. Во время нашей крайне затянувшейся беседы Вульф в подробностях расписал, как изобретательная и жестокая личность может заниматься шантажом, вымогая миллион в год, и при этом не высовываться и не привлекать к себе внимания. Не только может; именно так все и делалось. Вульф отказался назвать имя этого злого гения, а меня дело не касалось, потому что вымогатель не был замешан в совершенных убийствах; тем не менее кое-какие слухи достигли и моих ушей, да ещё случилось нечто такое, что позволило мне воссоздать достаточно четкую картину. И не только мне… имя этого человека передавали шепотом: Арнольд Зек. Возможно, ты это припоминаешь?

— Как же, дело Орчарда я не забыл, — признал я. — Но шепота не слышал.

— Зато я слышал. Может, ты помнишь и то, как год спустя, прошлым летом, оранжерею Вульфа обстреляли с крыши дома, что на противоположной стороне улицы?

— Угу. Я сидел здесь и услышал пальбу.

— Допустим. Поскольку они никого из вас не подстрелили, дело в мой отдел не попало, но рассказали мне предостаточно. Вульф занимался тогда неким Роуни, а род занятий Роуни был таков, что вполне мог находиться в сфере влияния Арнольда Зека, причём я не исключаю, что в результате этого Вульф вышел непосредственно на след самого Зека. В то время я предполагал, что именно Зек или кто-либо из его окружения сделал Вульфу предупреждение оставить дело Роуни, но Вульф ослушался, и с ним поквитались, жестоко расправившись с его драгоценными орхидеями. Потом Роуни прикончили, чем сыграли Вульфу на руку, так как он оказался на одной стороне с Зеком.

— Чёрт возьми, — вставил я, — что-то уж больно лихо закручено для моих мозгов.

— Конечно, конечно. — Кремер передвинул сигару в противоположный уголок рта. — К чему я клоню: я вовсе не забрасываю удочку, да и выдирать из тебя правду клещами не собираюсь. Просто вполне резонно было предположить, что и в деле Орчарда, и в деле Роуни Вульф нарвался на Арнольда Зека, а что теперь? Вскоре после того, как Вульф повидался с миссис Рэкхем и согласился выяснить источник доходов её мужа, кто-то присылает ему картонку со слезоточивым газом — не бомбу, которая разнесла бы его в клочья, а всего лишь слезоточивый газ, а это, безусловно, предупреждение. И в ту же ночь миссис Рэкхем убивают. Ты сообщаешь это Вульфу по телефону, а когда возвращаешься домой, его и след простыл.

Кремер вытащил изжеванную сигару изо рта и ткнул в мою сторону.

— Хочешь знать моё мнение, Арчи? Я думаю, что если бы Вульф остался и занимался этим делом, убийца миссис Рэкхем был бы уже изобличен и сидел под замком. И я считаю, что у Вульфа имелось достаточно оснований подозревать, что в этом случае остаток своих дней ему пришлось бы всячески пытаться избежать возмездия со стороны Арнольда Зека, что вряд ли его прельщало. Думаю, что Вульф пришёл к выводу, что у него есть единственный способ выбраться невредимым из этой передряги — самому расправиться с Зеком. Как ты на это смотришь?

— Воздержусь от комментариев, — вежливо ответил я. — Если вы правы, то вы правы, если же нет, то мне не хотелось бы огорчать вас.

— Премного благодарен. И всё-таки предупреждение от Зека он получил — в виде слезоточивого газа.

— Все равно воздержусь.

— Ничего другого я от тебя и не ожидал. Теперь то, ради чего я пожаловал. Я хочу, чтобы ты передал Вульфу моё личное послание, не как от офицера полиции, а как от друга. Только все это должно остаться между нами с тобой… и им. Добраться до Зека невозможно. Никому. Я отдаю себе отчёт в том, что для блюстителя порядка вести такие речи, пусть даже с глазу на глаз, — преступление, но это правда. Конечно, в данном случае свершилось и убийство, но, слава Богу, вне моей юрисдикции. Я не хочу ничего сказать про Бена Дайкса или тамошнего окружного прокурора, да и вообще про кого-нибудь конкретно, но если окажется, что Барри Рэкхем имеет отношение хоть к одной из многочисленных афер Зека, то даже в том случае, если он ухлопал свою жену, он никогда не попадет на электрический стул. Не знаю, на какой именно стадии Зек вмешается и какие средства он использует, но на стуле Рэкхему даже посидеть не приведется.

Кремер швырнул сигару в мою корзину для бумаг и промахнулся на фут. Поскольку сигара была незажженная, я сделал вид, что не заметил, и весело проорал:

— Да здравствует правосудие!

Кремер издал гортанный рык, но, должно быть, обращался не ко мне.

— Я хочу, чтобы ты передал мои слова Вульфу. Зек вне его досягаемости. К нему не подобраться.

— Но, послушайте, — возразил я, — даже при условии, что для вас тут все ясно как божий день, чего нельзя сказать обо мне, послание это более чем странное. Давайте посмотрим с другой стороны. Вульф-то вовсе не вне досягаемости Зека, особенно, если вернётся домой. Верно, он уезжает нечасто, но даже если бы он вообще вёл жизнь затворника — люди-то приходят, да и вещи новые появляются… типа картонок с колбасой. Не говоря уж о том, что только прямых убытков от прошлогоднего налета мы понесли на тридцать восемь тысяч. Я понял: вы хотите, чтобы Вульф не охотился на Зека, но это только то, что Вульф не должен делать. А что он должен делать?

Кремер кивнул.

— Я понял. Здесь-то собака и зарыта. Он слишком упрям. Я хочу объяснить тебе, Арчи, цель моего прихода. Вульф слишком задиристый и тщеславный. Бахвальства и чванства в нём побольше, чем у тысячи сержантов. Естественно, я знаю его как облупленного; мне ли его не знать. С удовольствием расквасил бы ему нос, не раз уже пытался, но когда-нибудь пробьет мой час, и я добьюсь своего — то-то будет праздник на моей улице! Но мне бы чертовски не хотелось, чтобы он свернул себе шею в этой истории, где у него нет ни одного шанса. Резонно предположить, что за последние годы в нашем городе случались и другие убийства, в той или иной степени связанные с деятельностью Арнольда Зека. Но ни в одном случае не было ни малейшей надежды хоть как-то связать их с Зеком. Он всегда чист как стеклышко; мы тут бессильны.

— Вы снова вернулись к тому, с чего начали, — подытожил я. — Итак, он вне досягаемости. И что дальше?

— Вульф должен вернуться домой, возвратить деньги, которые миссис Рэкхем заплатила ему как задаток, предоставить вестчестерским парням копаться в этом убийстве, тем более, что это их прямая обязанность, и продолжать жить, как прежде. Можешь передать ему мои слова, но Бога ради, не распространяйся. Не я виноват, что такой тип, как Арнольд Зек, вне досягаемости.

— Но ведь вы и пальцем не пошевелили, чтобы к нему подобраться.

— Ерунда. Против лома нет приёма.

— Да, это так же верно, как то, что колбаса — синоним слезоточивого газа. — Я встал, чтобы свысока метнуть на него уничижительный взгляд. — Вот вам две причины, по которым ваше послание никогда не дойдёт до Ниро Вульфа. Во-первых, для меня он, как Зек для него. Вне досягаемости. Не знаю я, где он, понимаете?

— Ладно, ладно, продолжай заливать.

— Непременно. Во-вторых, само послание мне не нравится. Признаю, что Ниро Вульф упоминал Арнольда Зека. Однажды мне довелось услышать, как он рассказывал целой семье о нём, только именовал его мистером Иксом. Вульф описывал трудности, с которыми столкнется, если нарвется на Икса, и присовокупил, что в той или иной степени знаком примерно с тремя тысячами жителей Нью-Йорка, но лишь о пяти из них может с уверенностью сказать, что они не имеют никакого отношения к деятельности Икса. Может, и остальные не имеют к нему ни малейшего отношения, а может, и наоборот. Другой раз мне случилось разузнавать про Зека у одного репортера, который, как выяснилось, обладал обширнейшими сведениями о людях, состоящих у Зека на жалованьи. Среди них политики, завсегдатаи питейных заведений, полицейские, горничные, адвокаты, частные сыщики, мошенники всех родов, наемные убийцы, возможно, даже домохозяйки — многое у меня из головы вылетело. Правда, инспекторов полиции он в отдельности не упоминал.

— Наверное, забыл?!

— Должно быть! И ещё: возвращаясь к пяти исключениям, которые мистер Вульф сделал из трёх тысяч своих знакомых… он не перечислял их по именам, но я уверен, что могу назвать, по меньшей мере, троих из них. До сих пор я полагал, что одним из двух оставшихся можете быть вы, но, видно, я заблуждался. Вы подчеркнули, что чертовски бы не хотелось, чтобы Вульф свернул себе шею именно в этой истории, где у него нет ни одного шанса. Вы не сочли также за труд явиться сюда с личным посланием, но в то же время не желаете, чтобы я распространялся на ваш счёт, а это означает одно — если я упомяну о нашем разговоре кому-нибудь, кроме Вульфа, то вы обзовете меня подлецом, порочащим ваше имя. А что содержит ваше послание? Предостережение, чтобы Вульф не пытался подобраться к Зеку — и все. Если, честно отрабатывая полученный от миссис Рэкхем задаток, он заденет кого-то из тех, кому покровительствует Зек, то он должен вернуть задаток. Похоже, что передавая подобное послание самому лучшему, непревзойденному и неподкупному детективу в мире, вы оказываете Зеку услугу как раз того рода, за которую он должен отвалить кучу монет.

Он размахнулся правой. Я нырнул. Он вскинул левую руку, но я блокировал её локтем. Он опять попробовал справа, но я легко увернулся, отступил и укрылся за столом Вульфа.

— Послушайте, — начал я, — вы в меня и за год не попадете, а вас я бить не могу. Я на двадцать лет моложе, а вы к тому же ещё и инспектор уголовки. Если я неправ, то когда-нибудь извинюсь. Если — неправ!..

Он повернулся и вышел вон. Я не стал его провожать.

10

Прошло три недели.

Сначала, в первую ночь, я ожидал, что весточка от Вульфа придёт вот-вот, ну через какой-то час. Потом я начал ждать её весь следующий день. По мере того, как ползли дни, все во мне кипело, и я уже ждал каждую неделю. Когда минул май, а за ним и изрядный кусок июня, и, если верить календарю и зною, лето стояло в самом разгаре, я уже уверился, что не дождусь её никогда.

Но сперва давайте покончим с апрелем. Делу Рэкхем была уготовлена судьба тех удивительных преступлений, которые так и не завершались тем, чтобы кому бы то ни было предъявили обвинение в предумышленном убийстве. Целую неделю с единодушного согласия материалами об убийстве пестрели передовицы всех газет; затем неделю или дней десять на первой полосе можно было встретить лишь обрывочные упоминания и догадки, после чего газеты опять вернулись к своей обычной галиматье. Ни один репортер не посчитал нужным воспользоваться этим случаем, чтобы объявить новый крестовый поход во имя правосудия, и все шло своим чередом. Не то, чтобы интерес к делу полностью угас — нет, он постоянно подогревался за счёт таких звезд, как Нобби и Геба; даже три месяца спустя и речи не было ни о новом повороте дела, ни о каком-то новом событии, которое бы всколыхнуло общественный интерес. Но, увы, ничего такого не происходило.

Три раза меня вызывали повестками в Уайт-Плейнз, и трижды я мотался туда без малейшей пользы для кого бы то ни было, включая себя самого. Всякий раз я тупо бубнил как попугай, повторяя слово в слово свои собственные показания, а они всякий раз пытались придумать новый способ, как задавать те же самые вопросы. Чтобы хоть как-то размять мои угасающие умственные способности, я попытался было выведать, не поделился ли Кремер своими подозрениями насчёт Арнольда Зека с Арчером и Беном Дайксом, но если и поделился, то, как я и предполагал, держались последние стойко и виду не подавали.

Так что все сведения я черпал исключительно из газет вплоть до того вечера, когда в ресторане «Джейк» наткнулся на сержанта Пэрли Стеббинза и заказал ему омара. От него я узнал две новости, не предназначавшиеся для печати: двух экспертов из ФБР вызывали, чтобы разрешить спор о том, можно ли снять пригодные для опознания отпечатки пальцев с резной серебряной рукоятки ножа, и они проголосовали против; Барри Рэкхема продержали в Уайт-Плейнз целых двадцать часов, пока бушевали страсти по вопросу о том, достаточно ли у полиции оснований для его ареста. И на сей раз аргументы «против» перевесили.

Должен сказать, что за те дни я не слишком переусердствовал. Я решил, что пока не пройдет месяц с момента исчезновения Вульфа, рыть землю и суетиться я не стану; поэтому вплоть до самого девятого мая я наверстывал упущенное, не пропуская ни одного мало-мальски стоящего бейсбольного матча и наслаждаясь другими почти забытыми прелестями личной жизни, о чем, впрочем, умолчу. Кроме того, я помог Фреду Дэркину завершить дело с отравленным письмом, а также расправился с остальными долгами Вульфа — ничего достойного изложения, — прокатился на Лонг-Айленд, чтобы проведать Теодора и орхидеи в их новых хоромах, и ещё поставил одну из машин, новый «седан», на прикол в гараж за ненадобностью.

Однажды, когда я сидел в ресторане «Рустерман» у Марко Вукчича, он, подписывая очередные чеки и счета за телефон, электричество и моё жалованье, поинтересовался состоянием наших финансовых дел. Я сказал, что на нашем счету в банке чуть больше двадцати девяти тысяч, или, точнее, — девятнадцати, поскольку десять тысяч задатка от миссис Рэкхем я рассматривал как нечто эфемерное.

— А можешь принести мне завтра чек на пять тысяч? Выписанный на получение наличными.

— Запросто. Но, поскольку я бухгалтер, то должен знать, на какую статью его отнести?

— Ну… скажем, на текущие расходы.

— Поскольку я также лицо, которому придётся отвечать на расспросы ищейки из налогового управления — какого рода расходы?

— Допустим… на дорожные.

— Чьи, откуда и куда?

Марко поперхнулся и выдавил странный звук иностранного происхождения, явно означавший нетерпение.

— Послушай, Арчи, мне выдана генеральная доверенность безо всяких условий и ограничений. Принеси мне, пожалуйста, чек на пять тысяч долларов в удобное для тебя время, но не мешкай. Я решил украсть эти деньги у моего старого друга, Ниро Вульфа, чтобы потратить их на молоденьких девушек, а может, на оливковое масло, кто знает.

Так что, сказав, что за все прошедшие недели и месяцы я не получил от Ниро Вульфа совсем никакой весточки, я слегка покривил душой, хотя, согласитесь, такую весточку ещё надо было прочитать между строк. Потом одному Богу известно, как далеко и в каком направлении можно уехать на пять тысяч долларов.

В третий день мая, в среду, возвратившись домой после утренней прогулки, я, как всегда, связался с телефонной службой, и выяснил, что звонили три раза, но послание было только одно — позвонить по такому-то номеру в Маунт Киско и спросить невестку миссис Рэкхем Аннабель Фрей. Я взвесил все за и против, сказал себе, что не стоит лезть не в своё дело, но в следующую минуту решил, что, должно быть, оглох, поскольку вдруг обнаружил, что вызвал телефонистку и попросил соединить меня с этим номером. Когда меня соединили, я назвался, прождал минуту, и вдруг в моё ухо ворвался голос миссис Фрей. По крайней мере, голос так назвался, а сам я его ни за что не узнал бы. Уж больно устало и потерянно он звучал.

— Вы на себя не похожи, — сообщил я ей.

— Вы правы, — признала она. — Кажется, миллион лет прошел с тех пор, как вы приезжали к нам и мы наблюдали за методами работы популярного сыщика. Вы так и не нашли, кто отравил собаку?

— Нет, но не казните меня за это. Впрочем, вы, наверное, слышали, что история с собакой была лишь выдумкой для отвода глаз?

— Да, конечно. Ниро Вульф ещё не вернулся?

— Нет.

— А всеми делами в его отсутствие ведаете вы?

— Я бы не сказал, что всеми. Но я здесь.

— Мне нужно с вами встретиться.

— Извините за настойчивость, но вы имеете в виду — по делу?

— Да. — Молчание, потом её голос чуть оживился. — Я хочу, чтобы вы приехали сюда и переговорили с нами. Я не могу и не допущу, чтобы так продолжалось дальше. В глазах людей, что смотрят на меня, я вижу немой вопрос — не я ли убила свою свекровь? По меньшей мере, я читаю это в некоторых взглядах, и потому иногда мне кажется, что так думают все. Прошел почти месяц, а полиция только… впрочем, вы и сами читаете газеты. Она завещала мне усадьбу и кучу денег, так что я хотела бы нанять Ниро Вульфа. Вы должны знать, где он.

— Извините. Не знаю.

— Тогда я хочу нанять вас. Вы же хороший сыщик, да?

— Зависит от вкуса. Сам я считаю себя одним из лучших, но прошу сделать скидку на мою необъективность.

— Вы можете приехать сегодня вечером?

— Нет, сегодня никак не могу. — Мой мозг лихорадочно заработал, впервые, кажется, за последние недели. — Послушайте, миссис Фрей, на вашем месте я не стал бы спешить.

— Ничего себе — не спешить! — Она казалась уязвленной. — Уже почти месяц пролетел!

— Верно, именно поэтому ещё несколько дней погоды не сделают. Срочности и в самом деле нет. Давайте поступим так: я тут немного сам поразнюхаю, а потом дам вам знать. Тогда и решите, нанимать меня или нет.

— Я уже решила.

— А я нет. Не хочу брать ваши деньги, если не смогу их честно отработать.

Поскольку решение она приняла ещё до того, как позвонила мне, предложение моё ей не понравилось, но деваться было некуда, и мои условия были в конце концов приняты.

Повесив трубку, я осознал, что уже принял решение. Это случилось как-то незаметно, само собой, пока я с ней беседовал. Терпению моему пришёл конец — не мог я все так же день за днём присматривать за домом без малейшей уверенности, что это не будет продолжаться вечность. Не мог я также, пока получал жалованье как помощник Ниро Вульфа, отплыть на пароходе в Европу, или выставить свою кандидатуру на выборах мэра Нью-Йорка, или купить себе остров и обзавестись гаремом, либо чем-нибудь ещё из запланированного списка; и уж совсем очевидно, что, получая жалованье, я не имел права вмешаться в дело, от которого Вульф бежал неведомо куда.

Тем не менее ничто не мешало мне воспользоваться благодарностью, которую до сих пор, даже давно уже расплатившись, питали к нам некоторые бывшие клиенты, так что я снова уселся за телефон, связался с президентом крупной фирмы по торговле недвижимостью и с удовлетворением убедился, что не переоценил размеры его благодарности. Не успел я изложить причину своих затруднений, как он тут же пообещал разбиться в лепешку, но помочь мне, не откладывая дела в долгий ящик.

В связи с этим остаток дня я провел в поисках подходящего помещения для конторы в центре города. Запросы у меня были самые скромные: комнатенка с электрическим светом, и все; однако отправленный со мной на розыски помощник президента фирмы оказался более требовательным и дважды или трижды с презрением отверг предложения, на которые я уже было согласился. Наконец на десятом этаже здания по Мэдисон-авеню, в районе сороковых улиц, мы отыскали помещеньице, которое приглянулось нам обоим. Правда, освобождалось оно только на следующий день, но меня это устраивало, поскольку предстояло ещё приобрести мебель и всякую мелочевку. Я подписал договор об аренде с ежемесячным продлением.

Следующие два дня я пытался держать себя в ежовых рукавицах. Прежде я никогда не замечал в себе потаенного желания обзавестись собственной конторой, а тут вдруг мне пришлось выдержать отчаянную борьбу с самим собой, чтобы обуздать порыв отправиться утром в четверг в магазин Макгрудера и пробить в своём бюджете двухтысячедолларовую брешь в обмен на конторское оборудование. Вместо этого я уговорил себя довольствоваться Второй авеню, где приобрел все необходимое за гроши. Решив ничего не вывозить из нашего дома на Тридцать пятой улице, я составил список необходимого примерно из сорока пунктов, от пепельниц до телефонного справочника и, засучив рукава, взялся за дело.

В субботу, ближе к вечеру, я вышел из лифта со свертком под мышкой, пересек вестибюль, приблизился к двери с номером 1019 и остановился полюбоваться вывеской:


АРЧИ ГУДВИН

Частный детектив


Неплохо, совсем неплохо, гордо подумал я, отпирая дверь и входя. Заодно я прикинул, не попросить ли художника приписать ещё снизу «Прием только по предварительной договоренности», чтобы хоть как-то сдержать напор толпы клиентов, но потом решил сэкономить три доллара. Я опустил сверток на стол, распеленал его и воздал должное своим новым бланкам и конвертам. Быть может, шрифт, которым было напечатано моё имя, был чуть-чуть жирноват, но в целом все смотрелось весьма и весьма недурно. Расчехлив новенький «Ундервуд», который обошелся мне в 62 доллара 75 центов, я вставил чистый бланк и напечатал:


Уважаемая миссис Фрей!

Если Вы ещё не передумали после нашего разговора в среду, то я готов приехать к Вам и обсудить дела, при условии Вашего согласия на то, что действовать я буду от своего собственного имени. Адрес моего нового офиса и номер телефона указаны выше. Если желаете, чтобы я приехал, позвоните или напишите.

Искренне Ваш

А.Г., с.п.


Я перечитал и подписал письмо. Я был доволен — тон был вполне деловой, оформление безупречное, особенно смотрелись инициалы перед подписью, где «с.п.» означало «собственной персоной». Моё изобретение. Перед уходом я убрал канцелярские принадлежности в выдвижной ящик и навёл лоск, готовясь к наплыву посетителей в понедельник утром; письмо я по дороге опустил в почтовый ящик. Так я поступил вместо того, чтобы позвонить ей, по трем причинам: в случае, если она передумала, то может просто не отвечать на письмо; на уик-энд я уже назначил свидание, сугубо личное, и, наконец, я выписал себе чек на жалованье в последний раз на эту неделю. По пути домой я свернул на Пятьдесят четвертую улицу, чтобы доложить Марко Вукчичу о своих достижениях, поскольку решил, что он вправе знать первым.

Марко не только выказал, но и всячески, как только мог, подчеркивал своё неодобрение. Но я сказал:

— Собственный опыт подсказывает мне, что штаны быстрее протираешь, когда ерзаешь, сидя на месте, нежели когда носишься как угорелый. Рассудок же подсказывает, что перед тем как начать загнивать, нужно дождаться смерти. Я был бы очень признателен, если в следующий раз, когда будете писать Вульфу или звонить, вы это передадите.

— Ты прекрасно знаешь, Арчи, что…

— Вовсе не прекрасно. Отлично!

— Ты знаешь, что я ничего не говорил такого, из чего ты мог сделать вывод, что я пишу или звоню ему.

— Вам и не надо было говорить. Я понимаю, что это не ваша вина, но мне-то что прикажете делать? Дайте мне знать, как найдете покупателя на дом, и я съеду.

Он пытался спорить, но я ушёл.

Я не питал иллюзий относительно того, что и в самом деле порвал с прошлым, поскольку ещё не перевез свою кровать, но рассуждал я так: ведь имеет же право на комнату смотритель, который не получает жалованья; к тому же Фриц по-прежнему приходил ночевать на привычное место, и мы с ним скидывались, чтобы покупать продукты на завтрак, так что я не хотел обижать ни его, ни свой желудок, обрывая все это.

Теперь мне, пожалуй, самое время объяснить, что я имею в виду, когда произношу слово «контора»… Или лучше вот как: я буду говорить «контора», подразумевая кабинет Ниро Вульфа, а своё новое помещение на Мэдисон-авеню я буду называть «офис» или «1019». Так вот, прибыв в 1019 в понедельник утром, чуть позже десяти, я позвонил в телефонную службу и выяснил, что мне никто не звонил, потом просмотрел утреннюю почту, которая состояла из одного-единственного конверта со счетом за мытье окон. Покончив с почтой, я напечатал на своих фирменных бланках письма нескольким близким друзьям, а также письмо в муниципалитет, в котором уведомлял о том, что профессиональный детектив переменил адрес. Я сидел и ломал голову над тем, кому ещё написать, когда зазвонил телефон… Впервые за мою новую карьеру.

Я снял трубку и четко отрапортовал:

— Офис Арчи Гудвина.

— Могу я поговорить с мистером Гудвином?

— Я проверю, у себя ли он. А кто его спрашивает?

— Миссис Фрей.

— Да, он у себя. Кстати, это как раз я. Вы получили письмо?

— Да, оно пришло утром. Я не поняла, что вы имели в виду, написав, что будете действовать от своего собственного имени?

— Видно, я плохо объяснил. Я хотел сказать, что выступаю не в роли помощника Ниро Вульфа. Теперь я как бы сам по себе.

— О-о-о… Что ж… вполне понятно, коль скоро вам даже неизвестно, где он. Вы сможете приехать сегодня вечером?

— В Берчвейл?

— Да.

— В какое время?

— Скажем, в восемь тридцать.

— Хорошо, буду.

Да, такого парня никому не переплюнуть, подумал я, повесив трубку — с первого же звонка в новый офис подцепить клиента, только что унаследовавшего роскошное загородное поместье, да ещё и миллион монет впридачу! Потом, опасаясь, что если и дальше дела пойдут столь же блестяще, то меня сметет поток клиентов, я запер дверь 1019 до конца дня и направился в магазин «Сулка» купить новый галстук.

11

Во время моего предыдущего посещения Берчвейла у меня создалось впечатление, что Аннабель Фрей — особа вполне здравомыслящая, и её поведение вечером в понедельник подтвердило мои наблюдения. Ну, например, у неё хватило ума не приглашать всю банду на ужин, а собрать их в половине девятого. Учитывая то, какие нежные чувства и благожелательность питали эти шестеро друг к другу, можно было ожидать, что попытка угостить их из одной кормушки привела бы к вспышке бубонной чумы.

Позвонив мне первый раз в среду, она дала понять, что не собирается секретничать со мной с глазу на глаз, так что я ожидал, что она будет не одна, возможно, в обществе вдовца и кузины, но, к моему изумлению, я застал в сборе всю компанию. Когда меня ввели в огромную гостиную, они уже все были там. Аннабель Фрей как хозяйка вышла мне навстречу и удостоила меня царственно протянутой руки. Остальные пятеро не удостоили меня ничем, кроме свирепых взглядов. Я мигом смекнул, что индекс моей популярности слегка упал, поэтому, остановившись посреди гостиной и холодно поприветствовав все сборище, вопросительно посмотрел на хозяйку, изогнув бровь.

— Вы тут ни при чем, Гудвин, — поспешил успокоить меня политик Пирс слегка осипшим голосом. — Просто напряжение из-за этой дикой истории дает о себе знать. Мы ещё ни разу не собирались вместе после тогдашней кошмарной ночи. — Он метнул злобный взгляд на Аннабель. — Не стоило собирать нас здесь.

— Тогда зачем вы пришли? — спросил Барри Рэкхем тоном, не сулящим ничего хорошего. — Вы просто боялись не прийти, как и все остальные. Да, нам всем дьявольски не хотелось возвращаться сюда, но мы боялись уклониться. Шайка трусов — кроме одного, конечно. Уж его-то никак не обвинишь за то, что он пришёл.

— Чушь, — сказал Дейна Хэммонд, банкир. Взгляд, которым он наградил Рэкхема, даже отдаленно не напоминал то выражение, с которым банкиру положено смотреть на миллионера. — Трусость тут ни при чем. Во всяком случае меня никто не обвинит в трусости. К сожалению, обстоятельства, которые я не в силах контролировать, вынуждают меня участвовать в этой гнусной игре.

— А полицейские уже закончили проверять ваш отдел? — вкрадчиво осведомилась Лина Дарроу.

— Ничего они не закончили, — прорычал Кэлвин Лидс, и я даже не понял, за что он так напустился на неё, пока тот не продолжил: — И, кстати, полицейские не закончили удивляться по поводу того, что вы столь внезапно нашли в Барри Рэкхеме… если, конечно, это и в самом деле внезапно.

Рэкхема словно подбросило.

— Либо ты возьмешь свои слова назад, Кэл, — завопил он, надвигаясь на Лидса, — либо я вобью их…

— А ну, прекратите! — Аннабель одернула Рэкхема. Потом, развернувшись, набросилась на всех. — Господи, неужто вам и без того не тошно? — Она воззвала ко мне: — Я даже не подозревала, что может так получиться! — Потом к Рэкхему: — Сядь, Барри!

Рэкхем попятился и вернулся на своё место. Лина Дарроу, вскочившая было на ноги, отошла, растянулась на кушетке и отрешилась от происходящего. Остальные продолжали сидеть, а Аннабель и я стояли. Несть числа, сколько раз мне приходилось иметь дело с людскими компаниями, в которых случалось убийство, но, пожалуй, впервые я столкнулся с ситуацией, где у давно знакомых людей нервы настолько напряжены, что любой готов вцепиться другому в горло.

Аннабель сказала:

— Мне не хотелось, чтобы мистер Гудвин обсуждал это дело только со мной. Я не желала, чтобы кто-то из вас мог подумать… Я должна сказать, что надеялась только найти истину, помочь нам всем. Я думала, что для всех нас будет лучше, если мы соберемся здесь.

— Для всех ли? — многозначительно спросил Пирс. — Или для всех, кроме одного?

— Это была ошибка, Аннабель, — сказал Хэммонд. — Сама видишь.

— А зачем ты позвала Гудвина? — осведомился Рэкхем.

— Я хочу, чтобы он поработал на нас. Мы не можем допустить, чтобы так продолжалось, сами понимаете. Я заплачу ему, чтобы он потрудился ради нашего же блага.

— Всех, кроме одного, — не унимался Пирс.

— Хорошо, ради блага всех, кроме одного! Пока же дело обстоит так, что подозревают не одного, а нас всех!

— А мистер Гудвин гарантирует, что справится? — пропела Лина Дарроу с кушетки.

Я уселся в кресло. Аннабель заняла место напротив меня и спросила:

— Что вы на это скажете? Вы можете что-нибудь сделать?

— Гарантировать я ничего не могу, — заявил я.

— Естественно. Но хоть что-то сделать вы можете?

— Не знаю. Я не уверен, что мне все известно. Хотите послушать, что я думаю об этом деле?

— Да.

— Остановите, если я ошибусь. Случилось так, что я был здесь, когда убили миссис Рэкхем, но за исключением того, что я слышал и наблюдал, толку от этого мало. Все знают, почему я здесь оказался?

— Да, — подтвердила Аннабель.

— Значит, все понимают, почему я особенно не интересовался никем, кроме Рэкхема. Разве что ещё, конечно, вами, миссис Фрей, и мисс Дарроу, но то был интерес не профессионального характера. Мне кажется, перед нами как раз такое преступление, которое никогда не раскрыть с помощью улик или допроса очевидцев. Полиция бросила на это расследование целую кучу людей, и весьма неплохих в своём деле, так что если бы им удалось раскопать хоть что-то ценное среди всех следов, отпечатков пальцев, столовых ножей, алиби, ваших передвижений или туфель, которые обували для прогулок по лесу, кого-то уже давно арестовали бы. И они корпят над этим вот уже целый месяц, поэтому такой подход нам ничего не даст, а львиная часть работы детектива основана как раз на кропотливом исследовании подобных мелочей. Мотив тоже ничего не прояснит, поскольку четверо из вас унаследовали состояние от двухсот тысяч и выше, а двое оставшихся, вполне возможно, рассчитывают связаться брачными узами кое с кем из наследниц. Хотя, воздам вам должное, судя по тому, что здесь творится, навряд ли ухаживания включены в повестку дня.

— Нет, конечно, — промолвила Аннабель.

— В таком случае, — продолжал я, — если, конечно, полицейские не замыслили какую-то сверххитроумную ловушку, то я прав. Впрочем, кто знает. Платить мне или любому другому детективу за то, чтобы повторить путь, уже пройденный полицией, было бы пустой тратой денег. Ниро Вульф, конечно, исключение, но его нет. Пожалуй, есть лишь один способ, как использовать меня, во всяком случае, это даст мне шанс отработать полученный от вас гонорар; он заключается в том, чтобы позволить мне провести часов эдак восемь или десять с каждым из вас шестерых по-отдельности. Много лет я присматривался и прислушивался к тому, как работает Ниро Вульф и, смею вас уверить, способен воссоздать копию, которую не всякий отличит от оригинала. Возможно, окажется так, что овчинка будет стоить выделки для вас всех… кроме одного, как выразился бы мистер Пирс.

Я взмахнул рукой.

— Вот лучшее, что я могу вам предложить. Без всяких гарантий.

— Не надейтесь, что каждый расскажет вам все без утайки, — предупредила Аннабель. — Даже мне пришлось кое-что скрыть от полиции.

— Естественно. Я это прекрасно понимаю. Вполне объяснимо.

— Вы будете работать на меня… на нас. Строго конфиденциально.

— Все новое, что мне удастся выяснить, останется конфиденциальным. А с уже имеющимися уликами скрытничать смысла нет.

Аннабель, сидя в кресле, внимательно смотрела на меня. Пальцы её рук то сжимались, то разжимались.

— Я хочу задать вам один вопрос, мистер Гудвин. Вы считаете, что миссис Рэкхем убил один из нас?

— Сейчас — да. Впрочем, не знаю, что буду думать после того, как переговорю с каждым из вас.

— Вы уже подозреваете кого-то конкретно?

— Нет. Я беспристрастен.

— Хорошо. Можете начать с меня. — Она повернула голову. — Если никто из вас не желает быть первым?

Все сидели молча. Потом Кэлвин Лидс заговорил:

— Я не стану в этом участвовать, Аннабель. Я не верю в Гудвина. Пусть он сперва скажет нам, куда подевался Ниро Вульф и почему.

— Но, Кэл… ты не согласен?

— С Гудвином не согласен.

— А ты, Дейна?

Хэммонд сидел как в воду опущенный. Поднявшись на ноги, он подошёл к ней.

— Это была ошибка, Аннабель. Не стоило затевать это. В чем Гудвин может превзойти полицию? Вряд ли ты сама ясно представляешь, как работает частный детектив.

— Он может попытаться. Ты поможешь, Дейна?

— Нет. Мне тяжело отказываться, но иначе я не могу.

— Оливер, а вы?

— Что ж, — политик нахмурился, в упор глядя на меня, — насколько я понимаю, в такой игре должны участвовать либо все, либо никто. Но я не вижу смысла в том, чтобы…

— Значит, вы тоже отказываетесь?

— В данных обстоятельствах иного выхода у меня нет.

— Ясно. Могли бы просто ответить «нет». Барри?

— Нет, конечно. Гудвин наврал полиции с три короба про визит моей жены к Вульфу. Я и восемь секунд с ним не провел бы, не говоря уж о восьми часах.

Аннабель встала и подошла к кушетке.

— Лина, похоже, остались одни только женщины. Ты и я. Она была так добра к нам, Лина… к нам обеим. Что ты скажешь?

Лина Дарроу вздохнула, принимая сидячее положение.

— Милая Аннабель, ты же терпеть меня не можешь.

— Это неправда, — запротестовала Аннабель. — Только потому, что я…

— Нет, это правда. Ты подозревала, что я пытаюсь тебя обставить. Ты считала, что я увиваюсь за Барри на том лишь основании, что я не скрывала, что вижу в нём человеческие качества. И ещё ты решила, что я хочу отбить у тебя Оливера, тогда как на самом деле…

— Лина, Бога ради! — взмолился Пирс.

Её изумительные тёмные глаза засверкали.

— Именно так, Олли! Тогда как на самом деле ты ей просто наскучил, а тут я подвернулась как нельзя кстати. — Она обвела взглядом всю компанию. — Право, стоит на вас посмотреть и ещё интереснее — послушать! Все вы думаете, что Барри убил её… все, кроме одного, как сказал бы ты, Олли. Но у вас не хватает смелости признаться. А сказала ли ты, милая Аннабель, своему мистеру Гудвину, что жаждешь лишь одного — чтобы он раскопал какое-нибудь доказательство вины Барри? Нет, ты наверняка приберегла это напоследок.

Лина медленно встала на ноги, лицом к лицу с Аннабель, на расстоянии прыжка.

— Я знала, что так и кончится, — обронила она и, обогнув кресло, в котором сидел Лидс, направилась к двери в вестибюль. Все проводили её взглядами, но никто не промолвил и слова; затем, когда она вышла из гостиной, Барри Рэкхем поднялся и, ни на кого не глядя, даже на хозяйку, покинул комнату.

Оставшиеся трое гостей переглянулись. Лидс и Пирс встали с кресел.

— Извини, Аннабель, — выдавил Лидс, — но разве я не предупреждал тебя, что за фрукт этот Гудвин?

Она не ответила. Она стояла молча, и грудь её вздымалась. Лидс ушёл — в походке его не чувствовалось прежней живости, и Пирс, пробормотав слова прощания, тут же последовал за ним. Дейна Хэммонд приблизился к Аннабель и поднес было руку к её плечу, но потом передумал.

— Зря ты это затеяла, дорогая, — миролюбиво произнес он. — Иначе и быть не могло. Если бы ты посоветовалась со мной…

— В следующий раз посоветуюсь, Дейна. Спокойной ночи.

— Я хочу поговорить с тобой, Аннабель. Я хочу…

— Бога ради, оставь меня! Уходи!

Он отступил на шаг и окинул меня испепеляющим взглядом, словно винил в случившемся. Я изогнул правую бровь. Есть у меня такой дар — приподнимать одну бровь, — но обычно я приберегаю его на крайний случай, когда остальные средства исчерпаны.

Ни слова не говоря, он выскочил вон из гостиной.

Аннабель упала в ближайшее к ней кресло, уперла локти в колени и обхватила голову руками.

Я стоял и наблюдал за ней. Потом заговорил, стараясь вложить в голос побольше сочувствия:

— Конечно, триумфом я бы это не назвал, но всё-таки вы попытались. Не собираюсь вас утешать, но на будущее было бы благоразумнее не собирать всю паству, а позволить мне разобраться с каждым в отдельности. И ещё не повезло, что первой жертвенной овечкой вы избрали Лидса, потому что у него на меня зуб. Но, по правде говоря, ваше положение было безнадежно с самого начала. Воздух был настолько наэлектризован, что — взмахни перышком и произошел бы взрыв. Спасибо за приглашение.

Я откланялся. Когда я вышел на стоянку, остальные машины уже разъехались. Выезжая по извилистой аллее, я подумал, что, в конечном итоге, первый звонок в мой новый офис оказался не столь уж и блестящим.

12

Кое-кто из моих друзей пытался уверить меня, что некоторые из моих похождений в то памятное лето вполне достойны описания, но даже если бы я с ними согласился, я не стал бы здесь распространяться на эту тему. Хотя справедливости ради замечу, что вскоре после того, как я поместил в «Газетт» объявление, молва быстро разошлась и отбоя от клиентов у меня не было. Вот краткий перечень моих подвигов по месяцам:

МАЙ. У женщины украли кошку. Вернул её владелице; дебет — пятьдесят долларов плюс компенсация издержек. Клиента грабанули в борделе на Восьмой авеню, а он по понятным причинам не захотел связываться с полицией. Разыскал виновную и запугал, вынудив расстаться с большей частью добычи. Заграбастал пару сотенных. Отец хотел вырвать великовозрастного недоросля-сына из лап хищницы-блондинки. В это дело мне лезть не стоило; потерпел полное фиаско, приобретя расцарапанную физиономию и свою законную сотню поверх расходов. Ресторан с проворовавшейся кассиршей; потратил всего полдня, чтобы вывести её на чистую воду; клиент заартачился было, увидев счёт на шестьдесят пять долларов, но уплатил.

ИЮНЬ. Целых две недели угробил, расследуя мошенничество со страховкой по просьбе Дела Баскома, и едва не расстался с головой. Справился, однако, с присущим мне блеском. У Дела хватило наглости предложить мне три сотни; я затребовал тысячу — и получил. Я решил, что должен зарабатывать в неделю больше, чем платил мне Вульф: не потому, что неравнодушен к деньгам, а из принципа. Отловил жулика-букмекера для одного клиента из Мидвилла, штат Пенсильвания. Ещё сто пятьдесят. Другой хотел, чтобы я разыскал сбежавшую от него жену, но зацепиться было почти не за что, да и платить он мог всего двадцатку в день, так что пришлось отказаться. Девушка, которую, по её словам, несправедливо обвинили в передаче секретных данных конкурирующей фирме и уволили, приставала ко мне с ножом к горлу до тех пор, пока я не согласился взяться за её дело. Доказал её правоту и восстановил в попранных правах, навкалывавшись при этом долларов на пятьсот, но получив в награду каких-то жалких сто двадцать, да ещё в рассрочку. Личиком она, быть может, не совсем вышла, но голос был приятный, да и ножки недурны. Ещё получил предложение поступить на работу в ФБР, девятое предложение подобного рода за шесть недель, но отказался.

ИЮЛЬ. Разнообразия ради согласился на просьбу горстки концессионеров последить за тем, как вершат свои дела управляющие развлекательными заведениями на пляжах Кони-Айленда; поймал одного с поличным, когда он пытался стибрить дневную выручку из игорного автомата; ловкач тщился продырявить меня из пистолета, так что пришлось для острастки сломать ему руку. Когда мне надоело лицезреть тысячи акров обнаженной плоти, в основном, шелушащейся под немилосердным солнцем и вообще малопривлекательной, я взял расчёт. Итог — восемь с половиной сотен за семнадцать дней. Отвертелся от кучи разных мелочей суммарной стоимостью в пару тысчонок. На Лонг-Айленде обчистили дамочку с мозгами набекрень. Взяли незастрахованные драгоценности на изрядную сумму. Сумасбродка почему-то вбила себе в голову, что это дело рук полицейских. Тут, с одной стороны, мне повезло, честно признаюсь, но с другой — сработал я ну совершенно гениально. Проковырялся, правда, до августа. Возвернул все драгоценности, уличил в нечистоплотности ассистента художника по оформлению интерьеров, выставил счёт на три с половиной тысячи и получил их.

АВГУСТ. Начиная с шестого мая я не брал ни цента жалованья от Ниро Вульфа, ни разу не прикоснулся к своим сбережениям и тем не менее моё банковское сальдо не только не пострадало, но, наоборот, заметно поправилось. Мне пришло в голову, что пора устроить себе каникулы. Самый продолжительный отпуск, который мне удавалось выпросить у Вульфа, не превышал двух недель, и я решил, что могу себе позволить по меньшей мере удвоить этот срок. Приятельница, имя которой уже публиковалось в связи с одним из дел Вульфа, высказалась, что нам не мешало бы хоть раз взглянуть на Норвегию, и мысль эта показалась мне вполне здравой.

Медленно, но верно я приучал себя к необходимости научиться жить без Ниро Вульфа. А медленно это проистекало ещё потому, что однажды в начале июля Марко Вукчич попросил, чтобы я принес ему ещё один чек на пять тысяч для получения наличными. Поскольку желающие откушать в его ресторане должны были заказывать столик за сутки вперёд и уплачивать шесть долларов за порцию цесарки, я прекрасно понимал, что деньги предназначались не ему. А кому? И ещё: дом так и не был продан, а проведя кое-какую разведку и забросив удочки тут и там, я выяснил, что просят за него сто двадцать тысяч, что было верхом нелепости. С другой стороны, даже если Марко и передавал деньги Вульфу, это ещё не доказывало, что нам когда-нибудь суждено свидеться снова, тем более с продажей дома можно было и не спешить, пока банковский счёт терпит; не говоря уже о сумме, что хранилась в ячейке платного сейфа Вульфа в Нью-Джерси. Кстати, посещение этого сейфа входило в краткий перечень дел, по которым Вульф соглашался покидать свой дом.

Я не слишком рвался уехать из Нью-Йорка, тем более в такую даль, как Норвегия. У меня было неясное ощущение, что в тот самый миг, когда мой пароход покинет нью-йоркскую гавань, на Тридцать пятую улицу или в 1019 придёт составленное понятным лишь мне кодом послание в виде телеграммы, или звонка, или письма, или с посыльным… а меня там не будет. Мне же чертовски хотелось быть там, чтобы не оказаться вычеркнутым из списка действующих лиц самого грандиозного спектакля, разыгранного Ниро Вульфом. Но время шло, скоро на руках у меня оказались билеты на пароход, который отплывал двадцать шестого августа.

За четверо суток до этого срока, двадцать второго августа, во вторник, я сидел за столом в своём офисе в ожидании прихода клиента, договорившегося о встрече по телефону. Я предупредил его, что собираюсь взять месячный отпуск, а он не назвался, но мне показалось, что голос мне знаком, поэтому я согласился на встречу. Когда он вошёл точно в три пятнадцать, как было условлено, я был рад, что память на голоса не подвела меня. Передо мной стоял мой бывший сокамерник Макс Кристи.

Я поднялся навстречу, и мы обменялись рукопожатием. Он положил панаму на стол и огляделся по сторонам. Копна чёрных волос стала чуть короче, нежели в апреле, кустистые брови по-прежнему не ведали ножниц, а широченные плечи, казалось, стали ещё шире. Я пригласил его присесть, и он не отказался.

— Приношу извинения, — начал я, — что так и не расплатился за тот завтрак. Он спас мне жизнь.

— Пустяки, — отмахнулся Макс Кристи. — Ну, как дела?

— Да так, не жалуюсь. А у тебя?

— Я был чертовски занят. — Он вытащил носовой платок и промокнул лицо и шею. — Ох, и вспотел же я. Порой так надоедает эта бесцельная беготня, снуешь туда-сюда, как челнок.

— Я кое-что о тебе слышал.

— Да? Не удивительно. А ты мне так и не позвонил. Или звонил?

— Номер, — назвал я, — Черчилль-пять-три-два-три-два.

— Но ты так и не удосужился набрать его.

— Да, сэр, — признался я, — вы правы. Сам знаешь: то одно, то другое, а потом мне не слишком нравилось, что если меня возьмут, то сначала подвергнут испытаниям, как ты посулил. Я не фраер какой-нибудь, и чернила на моей лицензии высохли сто лет назад. Или ты по сей день мнишь, что я ещё желторотый?

Он запрокинул голову назад и заржал, потом перестал и сказал серьезным тоном:

— Ты неверно меня понял, Гудвин. Я просто имел в виду, что, учитывая прошлые грешки, мы должны поспешать, не торопясь. — Он утер платком лоб. — Ну и вспотел же я, чёрт побери. С тех пор мы маленько обсуждали сей вопрос и, уверяю, никто не держит тебя за фраера. Мы обратили внимание, что ты не бездельничал с тех пор, как открыл свою контору, хотя занимался ерундой. А почему ты отклонил предложение фэбээровцев?

— У них принято допоздна торчать на службе.

Он кивнул.

— А ты, надо полагать, не привык к узде?

— Никогда её не примерял и не собираюсь.

— А чем сейчас занят? Что-нибудь важное?

— Я же сказал по телефону: собираюсь в отпуск. В субботу отплываю.

Он глянул на меня с неодобрением.

— Отпуск тебе ни к чему. Если кто и нуждается в отпуске, то это я, а мне его не дают. Зато для тебя есть работенка.

Я помотал головой.

— Не сейчас, когда вернусь.

— Тогда будет поздно. Тут нужно кое-кого выследить, а у нас не хватает людей, к тому же это крепкий орешек. Мы приставили к нему двух «хвостов», но он разоблачил обоих. Тебе понадобится пара помощников, а лучше даже трое. Можешь нанять тех, кого знаешь, давать им задания и платить из пяти сотен в день, что тебе положат.

Я присвистнул.

— А в чем дело? Почему такая горячка?

— Ни в чем. И никакой горячки тут нет.

— Тогда кто этот парень? Мэр, что ли?

— Не скажу. А может, даже и не знаю. Речь идёт об облачной слежке, а ты должен обеспечить качество и держать язык за зубами. Будешь запросто богатеть на три сотни в день.

— Нет, пока не намекнешь, кто он, или на кого похож, — запротестовал я. — И вообще, оставим этот разговор. Рад бы услужить бывшему напарнику, но мои каникулы начинаются в субботу.

— Каникулы могут подождать. А работа — нет. Сегодня в десять вечера пойдешь к западу по Шестьдесят седьмой улице между Первой и Второй авеню. Тебя подберёт машина, и сидящий задаст несколько вопросов. Если ответы его удовлетворят, он скажет все, что надо о работе… тебе представляется уникальная возможность, Гудвин. Не упусти её. Ты сможешь нырнуть в самую глубокую и быструю на свете денежную реку и поплескаться в ней в своё удовольствие.

— Нет уж, дудки, — отмахнулся я, — ты предлагаешь мне не работу, а просто некий шанс попытаться за неё взяться, не говоря уж о том, что мне она может не понравиться.

И тогда, и десять минут спустя, когда Макс Кристи ушёл, мне и впрямь не хотелось браться за это дело, но хотелось выяснить, с чем его едят. Не то, чтобы я всерьез надеялся, что незнакомец в машине может оказаться Арнольдом Зеком, но весь разговор и то, как он был обставлен, такую надежду, пусть даже призрачную, оставлял; а такой случай, насколько бы нереальным он ни был, нельзя упускать. В самом деле, разве не интересно потрепаться с Зеком? А вдруг он даст мне повод заехать ему в ухо, и я при этом случайно сверну ему шею? Поэтому я пообещал Кристи, что в десять вечера буду в условленном месте на Шестьдесят седьмой улице. Правда, ради этого мне придётся отменить уже назначенное свидание, но будь у меня даже один шанс из миллиона, я бы им воспользовался.

Ладно, чтобы не затягивать эту историю слишком надолго, сразу скажу: тот, кто жаждал меня расспросить, не был Арнольдом Зеком. Мало того, приехал он даже не в чёрном длинном «кадиллаке», а всего лишь в седане «шевроле» с двумя дверцами, сорок восьмого года выпуска.

Вечер выдался жаркий, и пока я шёл вдоль квартала, я сам вспотел, особенно под мышкой, где была кобура. Вереница машин, гуськом выстроившихся вдоль тротуара без малейшего промежутка, казалась нескончаемой, и когда у притормозившего «шевроле» открылась дверца и меня негромко окликнули, мне пришлось протискиваться между двумя бамперами, чтобы пробраться к машине. Когда же я устроился на сиденье и захлопнул дверцу, человек за рулем одарил меня долгим испытующим взглядом, а потом, ни слова не говоря, включил зажигание и «шевроле» плавно тронулся с места.

Сидевший по соседству со мной на заднем сиденье незнакомец пробормотал:

— Вы, наверное, должны мне кое-что показать.

Я достал пластиковый футляр с водительскими правами и лицензией частного сыщика и предъявил ему. Когда мы остановились на красный сигнал светофора у Второй авеню, он изучил документы при свете уличного фонаря и возвратил мне. Я уже начал сожалеть о потраченном вечере. Мало того, что он был вовсе не Зек; он был одним из тех, кого я прежде не встречал и о ком даже не слышал. Кожи на его лице было куда больше, нежели требовалось; она образовывала гармошку из складок и морщин, что, по-видимому, и побудило его отпустить бороду — уж больно трудно выбривать такие складки.

Когда перекресток остался позади, а «шевроле» продолжал движение на запад, я сказал ему:

— Я пришёл по просьбе Макса Кристи… Готов вас выслушать. Хотя пробуду в городе всего до субботы.

Он буркнул:

— Меня зовут Редер.

Я поблагодарил его за доверие. Тогда он расщедрился ещё пуще.

— Я с Западного побережья — это на тот случай, если вы гадаете, как я котируюсь. Сюда меня привёл след, и я уже нашёл, куда он тянется. Я мог бы предоставить местным талантам завершить эту операцию, но все нити в моих руках, и я должен проследить, чтобы её довели до конца. — Либо у него была привычка гнусавить, либо он по-другому не умел. — Кристи сказал, что нам надо приделать «хвост» к одному человеку?

— Да. Но я объяснил, что сейчас занят.

— Вам надо выкроить для этого время. Слишком много поставлено на карту. — Он развернулся лицом ко мне. — Теперь придётся изрядно попотеть, потому что он уже настороже. Болваны, что поработали до вас, чуть не испортили всю малину. Говорят, только вам теперь под силу спасти положение, особенно с помощью парочки, что работала на Ниро Вульфа. Вы можете с ними договориться?

— С ними — да. Но со мной ничего не выйдет. Меня здесь не будет.

— Пока-то вы здесь. Приступите к делу завтра. Как Кристи говорил: пятьсот в день! Кроме обычной слежки, от вас ничего не требуется, и работаете вы на человека по имени Редер из Лос-Анджелеса. Свяжись вы с местными, вроде Уилкса или Малютки Костигана, полиции это пришлось бы не по вкусу, а со мной разве могут быть неприятности? Обо мне вы не слышали. Вы частный детектив. Я хочу нанять вас за приличную сумму, чтобы вы следили за человеком по имени Рэкхем и докладывали мне обо всех его передвижениях. Вот и все, ничего противозаконного.

Мы пересекли Парк-авеню. Сумерки уже достаточно сгустились, и я мог не волноваться, что моё лицо выдаст чувства, которые всколыхнуло во мне имя Рэкхем. А уж что творилось у меня внутри — это моё личное дело.

— Сколько это может продлиться?

— Не знаю. День или неделю, может — две.

— А если случится что-то непредвиденное? Детектив не берётся кого-то выслеживать, если не знает, о чем речь идёт. Вы должны были хотя бы объяснить, чем вам так важен этот Рэкхем?

Редер улыбнулся. И догадался я об этом по натянувшимся складкам лица.

— У меня есть подозрения в отношении своего компаньона, который приехал сюда, на Восток, заключить с Рэкхемом сделку и вытеснить меня из бизнеса.

— Что ж, это сойдёт, если вы добавите кое-какие подробности. Но к чему такая секретность? Почему вы не могли прийти ко мне в офис вместо того, чтобы договариваться о встрече на улице ночью?

— Не хочу мелькать в дневное время. Не хочу, чтобы мой компаньон узнал, что я здесь. — Редер снова улыбнулся. — Кстати, это сущая правда, что я не желаю мелькать в дневное время… во всяком случае, лишний раз.

— Охотно верю. Ладно, шутки в сторону — Рэкхемов не так уж много. А в телефонном справочнике Манхэттена — ни одного. Имеете в виду того Барри Рэкхема, жену которого весной убили?

— Да.

Я хмыкнул.

— Бывают же совпадения! Я был неподалеку, когда её убили, а теперь мне предлагают следить за её бывшим мужем. А вдруг его тоже ухлопают? Вот это будет совпадение! Мне бы это радости не доставило. Я чёрт знает сколько усилий потратил, чтобы выпутаться из тогдашней передряги и наконец устроить себе каникулы. Если же его убьют…

— А с какой стати?

— Не знаю. Как не знаю, почему убили миссис Рэкхем. Однако нашу встречу устроил Макс Кристи, который сам, правда, не забавляется стрельбой по живым мишеням, но вращается в кругах, где не слишком разборчивы в выборе средств. — Я махнул рукой. — Оставим эту тему. Если я прав, то вы все равно мне не признаетесь. Важно другое: Рэкхем знает меня. А следить за объектом, которому ты известен, трудно вдвойне. К чему такие сложности? Почему бы вам не нанять…

Я умолк, так как «шевроле» остановился на красный свет на перекрестке Пятой авеню и одной из Семидесятых улиц, а наша машина с опущенными стеклами находилась на расстоянии вытянутой руки от соседней машины, где стекла были также опущены.

Когда зажегся зелёный и «шевроле» снялся с места, Редер заговорил:

— Вы правы, Гудвин, дело довольно деликатное. В нём замешаны люди, доверяющие друг другу лишь до определенной степени. Пока их интересы совпадают, они будут действовать рука об руку. Но если подвернется нечто выгодное лишь одному из них, и это позволит устранить остальных, то может запахнуть жареным. Тогда каждый станет рассчитывать только на себя либо высматривать — на чьей стороне сила и примыкать к ней. Вот я, например, сейчас там, где сила. Но я вовсе не пытаюсь вас завербовать; при всем желании я не буду этого делать. Разве можем мы вам доверять? Вы чужак. Все, что нам требуется, так это квалифицированная слежка. Докладывать будете мне, и только мне. Куда ты свернул, Билл?

Водитель повернул голову вполоборота:

— Здесь, в парке, попрохладнее.

— Сейчас везде одинаково. Я предпочитаю прямые улицы. Давай-ка возвращайся.

Водитель сказал «хорошо» обиженным тоном. Редер снова обратился ко мне:

— Есть трое — Пензер, Кэтер и Дэркин, которые время от времени работали на Ниро Вульфа. Правильно?

Я сказал, что да.

— Они согласятся работать с вами?

Я ответил, что, по моему мнению, — согласятся.

— Тогда наймите их, и вам не придётся высовываться. Мне известно, что они мастера своего дела.

— Сол Пензер — безусловно, лучший в детективном ремесле. Кэтер и Дэркин — выше среднего уровня.

— Большего вам и не надо. Теперь хочу задать вам вопрос, но сперва одно замечание. Водить клиента за нос дурно, вы это сами знаете, но, в данном случае, это может быть куда хуже, чем дурно. Вы понимаете, к чему я клоню?

— Да, но вы опережаете события. У меня нет клиента.

— О нет, вы заблуждаетесь. — Редер улыбнулся. — В противном случае я не стал бы терять времени. Вы были там, когда убили миссис Рэкхем, вы позвонили Ниро Вульфу, и шесть часов спустя он пропал, а вас задержали как важного свидетеля. И вот теперь я хочу, чтобы вы сели на хвост Рэкхему, а вы даже не знаете, почему. Можете ли вы отказаться в таких обстоятельствах? При вашем-то любопытстве. Немыслимо!

— А вдруг, — предположил я, — я уже сыт по горло этой историей?

— Постоянство, характерное для вас — важное качество для мужчины, но это заставляет меня вернуться к вопросу, о котором я упоминал. В настоящее время вы вроде бы сами себе хозяин, но ведь вы очень долго проработали у Ниро Вульфа. Вы до сих пор живете в его доме. Конечно, вы продолжаете с ним общаться — нет, нет, не отрицайте, — но нас это не касается, если он не станет вмешиваться. Только зарубите себе на носу, что в этом деле вы работаете на того, кто вам платит. Если вам удастся узнать что-нибудь про Рэкхема и вздумается кому-то продать эти сведения, пусть даже Ниро Вульфу, вы об этом горько пожалеете. Не стоит объяснять, насколько?

— Нет. Если бы я стоял, у меня бы коленки затряслись. Для вашего сведения: я вовсе не знаю, где находится Ниро Вульф, не общаюсь с ним и совершенно не настроен снабжать его сведениями. А если я и возьмусь за это дело, то только из врожденного любопытства.

Борода заходила ходуном — это означало, что Редер потряс головой.

— Не переусердствуйте, Гудвин.

— Ни в коем случае. С какой стати?

— Вы по-прежнему преданы Ниро Вульфу.

— Ничего подобного.

— Я бы уплатил целое состояние, чтобы узнать, где он скрывается… При условии, что вам это известно, конечно.

— Не известно, — честно признался я. — Одно дело — не выдавать его, и совсем другое — таскать с собой фотографию, которую вы, очевидно, заметили, когда я доставал футляр с водительскими правами. Я не скрываю, что у Вульфа есть положительные черты, о которых я не раз упоминал и восхищался ими, но теперь, когда прошло столько месяцев, на память приходит лишь одно качество: Вульф невыносимый зануда.

Водитель дернул головой и взглянул на меня, видимо, для того, чтобы запомнить. Мы выехали из парка и вернулись на Пятую авеню, двигаясь к северу в районе Восьмидесятых улиц. Слова про Ниро Вульфа вылетели из моих уст невзначай, поскольку мои мысли были в этот миг далеко. Кому понадобился Рэкхем и почему? Если Зеку или кому-нибудь из его сподручных, значит, с того памятного апрельского дня, когда Зек прислал Вульфу картонку с колбасой и потом позвонил с просьбой оставить Рэкхема в покое, случилось нечто из ряда вон выходящее. А если не Зеку? Тогда Макс Кристи и Редер выступают на стороне враждебных Зеку сил, что делает игру в одной команде с ними такой же безопасной, как курение в пороховом погребе. Но как бы то ни было, разве могу я отказаться? К тому же меня поразила внутренняя логика. Почти пять месяцев назад миссис Рэкхем наняла нас следить за своим мужем и уплатила задаток, на чем все и закончилось. Теперь же я мог продолжать на том же самом месте, где мы прервались. Если Редер и его коллеги, кто бы они ни были, желали ещё и заплатить мне за это, не было смысла обижать их отказом.

Так что, пока «шевроле» катил в северном направлении, мы с Редером порешили, что в принципе договоренность достигнута, и перешли к сути дела. Поскольку Рэкхем уже держал ухо востро, круглосуточное наблюдение установить мы не могли, так как для него требуется не меньше дюжины людей, а я мог положиться лишь на троих. А вдруг нет? Ведь и Сол, и Фред, и Орри могли быть заняты в настоящую минуту. Не было смысла обсуждать детали предстоящей операции, пока я не знал, кто окажется в моем распоряжении. Поскольку номера телефонов у меня всегда в голове, я предложил остановиться у аптеки и воспользоваться телефонной будкой, но Редеру это не понравилось. Он сказал, что лучше будет позвонить из моего офиса и, поскольку я не возражал, велел водителю ехать на Мэдисон-авеню.

В это время, около одиннадцати, Мэдисон-авеню была уже довольно пустынна, и места для машин перед зданием, где размещался мой офис, было хоть отбавляй. Редер сообщил водителю, что мы вернемся через час или больше, и мы ушли, оставив его в машине. В лифте, при более ярком освещении, складки на лице Редера были не столь заметны, и, хотя он казался несколько моложе, чем в машине, в бороде я разглядел седые волоски. Он стоял, прикрыв глаза и ссутулившись в углу кабины, пока лифт не остановился на десятом этаже, а потом вышел и последовал за мной к двери с номером 1019. Я отомкнул дверь, впустил Редера, включил свет, указал ему на кресло, уселся за стол, придвинул к себе телефонный аппарат и начал набирать номер.

— Подождите минуту, — пробурчал Редер.

Я опустил трубку на рычажки, посмотрел на него, впервые разглядев глаза, и вдруг явственно ощутил, как по спине у меня пробежал холодок. Непонятно почему.

— Нельзя, чтобы нас подслушали, — сказал он. — Насколько я могу быть уверен в этом?

— Вы имеете в виду микрофоны?

— Да.

— О, с этим — полный порядок.

— Лучше проверьте ещё раз.

Я повиновался. Особых трудов мне это не составило, поскольку комнатка была небольшая, а стены в основном голые, тем не менее я тщательно облазил все углы и даже не поленился отодвинуть стол и посмотреть за ним. Когда я выпрямился, подняв с пола закатившийся со стола карандаш, за спиной прозвучал голос Редера:

— Я вижу, ты прихватил мой словарь.

Уже совсем не гнусавый. Я развернулся и, остолбенев, уставился на него. Глаза, конечно же, глаза… а если присмотреться, то и лоб, и уши… Я имел полное право таращиться на него хоть целый час, но не имел права ронять своё достоинство. Поэтому усилием воли я заставил себя перестать на него глазеть, обогнул стол, занял своё место, откинулся на спинку стула и заговорил, вложив в голос максимум безразличия:

— Я узнал вас сразу же…

— Не говори так громко.

— Хорошо. Я узнал вас с первого взгляда, но из-за дурацкого водителя не мог…

— Фу. У тебя даже ни малейшего подозрения не возникло.

Я пожал плечами.

— С вами бесполезно спорить. Что касается словаря, он из моей комнаты; вы подарили его мне на Рождество одиннадцать лет назад. Сколько вы теперь весите?

— Я похудел на сто семнадцать фунтов.

— Хотите знать, на кого вы похожи?

Он скорчил гримасу. С его-то усами и морщинами для этого можно было и не предпринимать усилий, но старые привычки бесследно не проходят, даже если их и подавлять в течение нескольких месяцев.

— Я знаю, — ответил он. — На Филиберта, принца Савойского, который жил в шестнадцатом веке. — Он нетерпеливо махнул рукой. — Но это все может подождать, пока мы вернемся домой.

— Конечно, — поддакнул я. — Что такое ещё один год или два? Правда, теперь, когда я уже знаю, чего ждать, это будет не так занятно. Чем меня это привлекало, так это напряжением. Думать и гадать: живы вы ещё или померли? Пикник, да и только.

Он хмыкнул.

— Ничего другого я от тебя и не ожидал. Ты весь в этом, но поскольку я давно решил, что не буду обращать внимания на твои выходки, то мне твоё паясничанье даже по душе. Впрочем, ты тоже давно решил, что не будешь обижаться на мои выходки. Пожмем мы наконец друг другу руки или нет?

Я встал из-за стола и шагнул к нему навстречу. Он тоже поднялся на ноги и ступил вперёд. Когда мы подали друг другу руки, наши глаза встретились и я постарался подольше не отводить взгляда, поскольку в противном случае пожимал бы руку незнакомцу, да ещё и премерзкой наружности. Каждый из нас вернулся на своё место.

Усаживаясь на стул, я обратился к нему со всей учтивостью, на которую был способен:

— Вы уж извините, но время от времени я буду закрывать глаза или смотреть в сторону. Нужно время, чтобы к такому привыкнуть.

13

— Другого выхода у меня не было, — сказал Вульф. — Я взял задаток у миссис Рэкхем, а её убили. Я уже представлял её интересы и, следовательно, выступал против Арнольда Зека, хотя силы были неравными. Мне нужно было устроить ему ловушку. Как бы ты стал действовать в моё отсутствие? Ты должен был вести себя так, словно я исчез, а тебе ничего не известно. Ты, конечно, умеешь замечательно притворяться, это верно, но стоило ли подвергать тебя столь тяжкому испытанию?

— Ладно, хватит, — прервал я. — Приберегите на лучшие времена. Как обстоят дела сейчас, и есть ли у нас шансы? Хоть какие.

— Думаю, что да. Если вся загвоздка была бы в том, чтобы разоблачить махинации Зека и вывести его на чистую воду, мне это было бы раз плюнуть. — Он щелкнул пальцами. — Но поскольку Зек должен быть уничтожен… скажу лишь то, что достиг стадии, где может понадобиться твоя помощь. Мне удалось уже трижды поговорить с ним.

— Кто вы всё-таки сейчас и чем занимаетесь?

— Я из Лос-Анджелеса. Покинув дом девятого апреля, я уехал на юг Техаса, к побережью Мексиканского залива, где провел самый трудный месяц в своей жизни… кроме, пожалуй, одного, много лет назад. К концу месяца узнать меня было уже нельзя. — Он содрогнулся. — Потом я отправился в Лос-Анджелес, где одно весьма значительное лицо почитает себя даже большим моим должником, чем следовало бы. Влияние у него огромное, но вот репутация не слишком блестящая. К сожалению, одно не заменяет другое.

— Я и не спорю.

— Он свёл меня с нужными людьми и занялся деятельностью несколько для себя непривычной. Выглядел я ужасно, но в той среде мою щетину воспринимали как желание изменить внешность, что было сущей правдой, а на людях я старался появляться как можно реже. У меня было два бесценных преимущества — мой ум и мой высокопоставленный должник, и, пожертвовав на время принципами, я в кратчайшие сроки сумел зарекомендовать себя выше всяких похвал, особенно после того, как разработал хитроумный способ без особого риска выкачивать крупные суммы денег одновременно из десяти человек. Конечно, мне сопутствовала удача, но без удачи с такой личностью, как Зек, не выжить и уж тем более — не торжествовать победу.

— Значит, в Лос-Анджелесе вам уже было оставаться небезопасно?

— Вовсе нет. Но я уже и физически, и психологически подготовился к возвращению на Восточное побережье, так как знал, что тот, кто захочет навести обо мне в Лос-Анджелесе справки, будет более чем удовлетворен. Я вернулся двенадцатого июля. Помнишь, я однажды рассказывал об Арнольде Зеке, именуя его Иксом, семейству Сперлингов?

— Да.

— Я вкратце обрисовал иерархию преступления. В самом низу её — преступник или банда. Ему крайне редко удается избежать связей с другими преступниками из-за необходимости избавляться от добычи или обеспечивать защиту от разоблачения и обвинения. Ему требуется укрыватель краденого, адвокат, свидетели для алиби, свой человек в полиции или политических кругах, словом, ему всегда нужен кто-то ещё. Он обращается к тому, кого знает или о ком слышал, — назовем его А. В случае каких-то затруднений А советуется с Б. Возможно, Б может помочь; если же нет, то он просит В. Как правило, В в состоянии найти выход, если же нет, то он вынужден связаться с Г. Уже становится теплее. Г имеет доступ к Арнольду Зеку не только в описанных случаях, но и в связи с одной или несколькими операциями, которыми руководит Зек.

Вульф постучал себя по груди указательным пальцем — жест, которого я прежде не видел; должно быть, Вульф обзавелся им одновременно с кожными складками и усами.

— Так вот, Арчи, я — как раз Г.

— Поздравляю.

— Спасибо. Тем более, что я и впрямь заслужил поздравления. Посмотри на меня.

— Угу, я глаз не отвожу. Подождите, пока вас увидит Фриц.

— Да, если ему доведётся меня увидеть, — мрачно произнес Вульф. — Пока у нас есть только надежда. Если бы от нас требовалось только найти доказательства причастности Зека к разного рода преступлениям, проблем бы не было; мне ничего не стоит добыть их. Но у него всегда найдется столько защитников, что осудить его практически невозможно. Бессмысленно надеяться, что правосудие восторжествует, но даже случись невероятное, он продолжал бы жить, так что все это бесполезно. Теперь же, когда я объявил Зеку войну, и ему это известно, возможны лишь два исхода…

— Откуда ему известно?

— Он меня знает. И поэтому понимает, что я твёрдо намерен разоблачить убийцу миссис Рэкхем. Он рассчитывает помешать мне. Однако…

— Минутку. Допустим, ему известны намерения Ниро Вульфа, но как насчёт Редера? Вы говорите, что вы Г. Значит, вы состоите у Зека на жалованьи?

— Нет. Мне поручили внедрить здесь ту систему безнаказанного выкачивания денег, что я разработал в Лос-Анджелесе. Мои способности настолько поразили Зека, что он возложил на меня и другие обязанности.

— А Макс Кристи и водитель «шевроле» — они тоже люди Зека?

— Да… но они мелкие сошки.

— Тогда зачем понадобилась слежка за Барри Рэкхемом? Разве не Зек ему платит?

Вульф вздохнул.

— Арчи, будь у нас время, я бы тебе многое порассказал. Я бы прикрыл глаза и представил, что я дома. — Он резко качнул головой. — Но мы должны вернуться к делу. Я сказал, что водитель — мелкая сошка, но это лишь догадка. Поскольку я человек новый и недостаточно проверенный, за мной наверняка наблюдают, и я даже допускаю, что водитель может лично докладывать Зеку о моем поведении. Вот почему я продлил наш разговор в машине, прежде чем предложил поехать сюда. Нам не следует оставаться здесь больше часа, поэтому…

Он замолк, так как я нажал на ручку двери и приоткрыл её. Я подкрался к двери на цыпочках, пока он разглагольствовал. Убедившись, что вестибюль пуст, я закрыл дверь и вернулся на место.

— Я задал простой вопрос, — запротестовал я, — зачем приставлять «хвост» к Рэкхему?

— Сколько времени, — в свою очередь спросил Вульф, — уходило у нас с тобой на обсуждение такого пустяка, как подделки чеков?

— О, да сколько угодно, от четырёх минут до четырёх часов.

— Тогда сколько мы тратим сейчас? Кстати, со следующей недели можешь опять выписывать себе чеки. Сколько ты взял из ячейки сейфа в Нью-Джерси?

— Нисколько. Ни единого цента.

— Зря. Деньги были положены туда именно на случай срочной необходимости, если таковая возникнет. Ты расходовал собственные сбережения?

— Только чтобы обзавестись вот этими пустячками, — я обвел комнату рукой. — Но я уже давно вернул их с лихвой. Кстати, я не слишком загружал себя работой, так что мой доход от частного сыска превысил моё жалованье у вас лишь в два с небольшим раза.

— Не верю.

— Я и не рассчитывал, что вы поверите, поэтому возьму аудиторную справку… — Я прервался. — Проклятье! Мои каникулы!

Вульф фыркнул.

— Если мы покончим с Зеком, ты сможешь взять целый месяц. Если же он покончит со мной… — Он задумался. — А так и получится, чёрт возьми, если мы не приступим к делу. Ты спросил про Рэкхема; да, источником его доходов, который просила установить его супруга, и впрямь оказался Зек. Их познакомил Кэлвин Лидс.

— Лидс? — я приподнял брови.

— Не пори горячку. Лидс продавал Зеку собак для охраны дома; продал двух и провел неделю в доме Зека, натаскивая их. Зек своего не упустил. Рэкхема он использовал в самых безобидных операциях — в организации азартных игр для толстосумов. Потом, когда Рэкхем унаследовал большую часть состояния супруги, дело приняло новый оборот; как раз тогда я и приехал, шесть недель назад. Мне удалось раздобыть нужные сведения. Конечно, приходилось действовать с удвоенной осторожностью, ведь я был для них человеком новым, но, с другой стороны, в том таилось и преимущество. Я готовил список возможных кандидатур для внедрения своей системы, а для неё совершенно идеально подходит лицо в должности, которую как раз занимал Рэкхем, так что вполне естественно, что мне следовало навести о нём тщательные справки. О большем и мечтать не приходилось, ведь у меня, как и ожидалось, возникли определенные сомнения и даже подозрения на его счёт, вплоть до того, что показалось не лишенным смысла организовать за ним наблюдение. К счастью, мне не пришлось предлагать для этой цели тебя; твоя кандидатура уже обсуждалась по рекомендации Макса Кристи. Тут, конечно, нужно возблагодарить случай, потому что сам я не рискнул бы назвать твоё имя. Я даже планировал провести операцию без твоего участия, но с тобой мне будет несравненно легче.

— Так что — приступать? Звонить Солу, Орри и Фреду? Следить за Рэкхемом?

Вульф бросил взгляд на часы. Благодаря этому маскараду он приобрел массу новых привычек. За все годы, что я его знал, у него никогда не было наручных часов, теперь же он так естественно посмотрел на запястье, будто родился в часах. Правда, в прежние времена ремешок ему пришлось бы делать на заказ.

— Я сказал этому человеку, что мы вернемся через час или больше, — произнес Вульф, — но лучше нам не задерживаться. Один повод для подозрения, — и со мной покончено. Для них нет ничего невозможного; они могут даже выяснить, звонили ли мы по телефону. Проклятье, нам ещё так много надо обсудить.

— Отошлите его, и мы где-нибудь встретимся.

— Невозможно. Мы нигде не будем в безопасности… за исключением лишь одного места. Есть лишь одна-единственная причина, дающая право любому мужчине провести довольно значительное время в спокойной обстановке и не отчитываться за каждую минуту. Нам нужна женщина. Ты знаешь все их разновидности.

— Не все, — возразил я. — Я очень разборчив. Какая разновидность нам требуется?

— Довольно молодая, привлекательная, внешне кокетливая, беззаветно преданная тебе, умеющая держать язык на привязи и не пустоголовая.

— Господи, знай я, где найти такую, я был бы уже давно женат. Я слагал бы о ней оды и пел…

— Арчи, — рявкнул Вульф, — если при всей твоей любви к удовольствиям ты не в состоянии предъявить мне ни одной такой женщины, то я в тебе жестоко ошибся. Конечно, рискованно довериться кому-то, но любой другой путь для нас ещё более рискован.

Я сложил губы трубочкой.

— Рут Брейди?

— Нет. Она — детектив, и её знают. Совершенно неприемлемо.

— Есть ещё одна, которая может на это согласиться в компенсацию за отмененное путешествие в Норвегию. Могу спросить.

— Как её зовут?

— Вы её знаете, Лили Роуэн.

Он скорчил гримасу.

— Она богата, невоздержанна, и у неё дурная репутация.

— Чушь. Конечно, денег у неё и впрямь куры не клюют, но она вовсе не невоздержанная, а игривая. И она нам здорово помогла уличить того провинциального убийцу. Помните?.. А больше у меня никого нет. Позвонить ей?

— Да.

— И что сказать?

Он объяснил: я получил ответы на несколько интересовавших меня вопросов, ещё раз подтвердил, что лучшей кандидатуры у меня нет, после чего, наконец, подтянул к себе телефонный аппарат и набрал её номер. Никого. Я попытал счастья в «Черчилле»; туда она не заглядывала. Третьим в списке любимых мест её времяпрепровождения числился клуб «Фламинго». Здесь мне повезло. В ответ на вопрос, кто её спрашивает, я попросил передать, что Эскамильо, хотя довольно много воды утекло с тех пор, как она в последний раз назвала меня так.

Через несколько минут послышался её голос:

— Арчи? Ты ли это?

— Я предпочитаю Эскамильо, — твёрдо сказал я. — Так надо для конспирации. Ты уже навеселе?

— Приезжай и проверь. Все равно мои провожатые мне уже осточертели. Послушай, я незаметно улизну, мы встретимся перед входом и закатимся в…

— Нет. Я работаю, влип в историю и нуждаюсь в помощи. Ты как раз относишься к той разновидности женщин, которую мы ищем, и я плачу целый доллар в час, если ты справишься с заданием. Предлагаю тебе принять участие в потрясающей новой авантюре. Ты за всю жизнь ни цента не заработала, а это уникальный шанс. В каком ты настроении?

— Я умираю от скуки, но если мы с тобой потанцуем раз шесть, то…

— Только не сегодня, моя козочка. Я же работаю, чёрт побери! Так ты поможешь?

— Когда?

— Прямо сейчас.

— А это хоть забавно?

— Умеренно. Хвастаться нечем.

— Ты за мной заедешь?

— Нет. Я собираюсь… Слушай внимательно. И не перебивай.

— Я как раз об этом подумала. Даже сказала себе: «Лили, милочка, если он начнет говорить, ты должна внимательно слушать, потому что он такой застенчивый и ранимый…» Ты что-то сказал?

— Я сказал — замолчи! Я в своём офисе. Со мной один человек. Мы выходим, как только я повешу трубку. Я поеду к тебе и буду ждать тебя перед входом. Этот человек…

— Тебе не придётся ждать!..

— Не перебивай, пожалуйста. Отсчёт первого часа уже пошёл, так что теперь за твоё время плачу я. Так вот, этого человека внизу ждет машина с шофером. Они подъедут к «Фламинго», а ты уже будешь их ждать перед входом и, как только он откроет дверцу, сядешь в машину, не дожидаясь, пока он вылезет тебе навстречу, как джентльмен, поскольку он не джентльмен. Ты не должна говорить с шофером, который отвезёт вас к тебе домой, где я уже буду вас ждать.

— Если я только не сяду в другую машину, то…

— Я как раз собирался тебе сказать. Это темно-серый седан «шевроле», сорок восьмого года, с двумя дверцами, нью-йоркским номером ОА шесть — семь — один — один — три. Запомнила?

— Да.

— Повышаю твою ставку до доллара и десяти центов в час. Твой спутник будет называть тебя Лили, а ты зови его Пит. Особенно не увлекайся, но постарайся, чтобы у водителя сложилось впечатление, что ты счастлива встрече с Питом и с нетерпением предвкушаешь удовольствие провести с ним несколько часов у себя дома. Но…

— Мы с ним встречаемся после долгой разлуки?

— Молодец. Доллар и двадцать центов. Я как раз хотел сказать, чтобы ты не уточняла, когда вы виделись в последний раз — неделю назад или два месяца. Просто ты рада вашей встрече, потому что ты его любишь, только не думай, что ты Полетт Годдар6, и не переиграй. Расслабься. Представь, что с тобой я. Правда, в этом и есть самая закавыка. Тебе придётся очень несладко. Впрочем, когда ты его увидишь, то сама поймёшь.

— А что с ним такое?

— Не спрашивай. Он достаточно стар, чтобы быть твоим отцом, а при известном воображении — и дедом. У него усы с проседью. Дряблое лицо. Отгоняй прочь ощущение, что это кошмарный сон и…

— Арчи! Это Ниро Вульф!

Чёрт бы побрал эту женщину! Я ведь ни намека, ни повода не давал! Мой мозг лихорадочно заработал.

— Конечно, — восхищенно ответил я. — И как ты догадалась? Будь это он, разве я первым же делом укротил бы свою ревность и позволил вам сидеть вдвоём на заднем сиденье? Ладно, тогда называй его не Пит, а Ниро.

— Кто же он в таком случае?

— Его зовут Пит Редер, и нам с ним предстоит долгий и серьезный разговор, который не попадёт в газеты.

— Мы можем захватить его с собой в Норвегию.

— Возможно. Норвегию мы ещё обсудим.

— Хорошо, хорошо, я буду ждать на тротуаре через десять минут, даже раньше, чтобы побыстрее увидеть моего обожаемого Пита.

— Только никому ни слова.

— Нет, конечно.

— Пока я тобой доволен. Так ты, пожалуй, и на пенсию себе заработаешь. Буду с нетерпением ждать тебя перед дверью.

Я повесил трубку и обратился к Вульфу:

— Все улажено.

В ответ он пробурчал из кресла:

— Ты только слегка перестарался. Насчёт кошмарного сна, например…

— Да, сэр, — согласился я. — Я вошёл в раж.

И уставился на него. А он — на меня.

14

Поскольку я не намерен переводить бумагу на то, чтобы излагать подробности нашей пятичасовой конференции с Ниро Вульфом в гостиной у Лили Роуэн, я мог бы начать сразу со следующего утра, кабы не одно обстоятельство. Дело в том, что мне придётся сперва рассказать о том, как они подошли к дверям роскошных апартаментов с террасой, которые занимала Лили под крышей дома на Восточной Шестьдесят третьей улице. Вульф не раскрывал рта и даже не смотрел на меня. Лили же радостно поздоровалась со мной за руку (я даже не припомню, когда такое случалось), отомкнула дверь, и мы вошли. Оставив на вешалке её накидку и шляпу Вульфа, мы прошествовали в гостиную, где Лили с ходу перешла к активным действиям.

— Арчи, — заявила она, — я давно знала, что в один прекрасный день случится нечто такое, что вознаградит меня за все потраченное на тебя время. Просто печенкой чуяла.

Я кивнул.

— Естественно. Кстати, ты не останешься без барыша, даже если угостишь нас бутербродами, тем более, что Пит — едок никудышный. Он на диете.

— Я вовсе не деньги имела в виду, хотя бутербродов тоже не пожалею. Я имела в виду славу, которую приобрету благодаря тебе. Я единственная женщина в Америке, которой посчастливилось пообниматься с Ниро Вульфом. Кошмарный сон — ха! Да он просто душка!

Вульф, который уже уселся, наклонил голову и насупился на неё — лицемер несчастный.

Я старательно улыбнулся.

— Я передал Питу твои слова о том, что он — Ниро Вульф, и он был польщен. Так-то, знаменитость в юбке.

Она помотала головой.

— Не старайся, Эскамильо. Я вас раскусила. — Она придвинулась к Вульфу, глядя на него сверху вниз. — Не расстраивайтесь, Пит. Я бы никогда вас не узнала — вас никто не сможет узнать; и вы не виноваты. Это все мой герой. Арчи — ужасный сноб. Трудно сосчитать, сколько раз его жизнь была в опасности, и ни разу — ни разу! — он не обратился ко мне за помощью. Гордец несчастный! И вдруг ни с того ни с сего он срывает меня с пирушки, когда веселье в самом разгаре, и понуждает тискаться на заднем сиденье с каким-то подозрительным субъектом. Есть один человек в мире, ради которого он устроил бы такое — это вы. Так что ласки в машине я вам расточала вовсе не из послушания, я знала, что делаю. И не волнуйтесь на мой счёт: что бы вы ни замыслили, мой рот на замке. А для меня вы навек останетесь Питом. О Господи, единственная женщина в Америке, которая миловалась с Ниро Вульфом… по гроб не забуду. А теперь пойду и займусь бутербродами. Что у вас за диета?

— Я ничего не хочу, — процедил сквозь зубы Вульф.

— Быть не может. Хотя бы персик? Или виноград? А может — салатный лист?

— Нет!

— Стакан воды?

— Да!

Метнув на меня плотоядный взгляд, она вышла из комнаты. Через мгновение на кухне послышалась возня.

Я накинулся на Вульфа:

— Вы сами сказали, что нам нужна женщина.

— Ты её выбрал.

— А вы согласились.

— Теперь поздно, — уныло сказал он. — Мы влипли. Она проболтается.

— Есть один выход, — предложил я. — Женитесь на ней. Мужа она не выдаст. Тем более, что даже за одну столь непродолжительную поездку вы ухитрились…

Я прервался на полуслове. Верно, лицо было чужое, но выражения глаз было вполне достаточно, чтобы я понял, что преступил границы дозволенного.

— Есть другое предложение, — сказал я как ни в чем не бывало. — Я знаю её как облупленную. Одно из двух: либо вы завтра пойдёте к Зеку с повинной и во всем признаетесь, либо Лили проболтается, невольно или добровольно. Ставлю десять зелёных, что первое может случиться с такой же вероятностью, как и второе.

— Она — женщина, — прорычал он.

— Хорошо, тогда принимайте пари.

Об заклад мы так и не побились. Не потому, что Вульф согласился с моей оценкой Лили Роуэн, но просто у бедолаги выхода не было. Что ему оставалось делать? Он не мог даже вернуться в подполье, чтобы начать все сызнова. С тех самых пор и вплоть до окончания этой истории ему пришлось терпеть вдесятеро большее напряжение, чем мне. И это не замедлило на нём сказаться, что я заметил уже ночью, когда Лили отправилась на покой, а мы с Вульфом до рассвета не смыкали глаз и продолжали обсуждение после восхода солнца. Ушёл он в шесть утра. После этого я тоже имел право уйти без особого риска, поскольку тот, кто мог караулить Редера, оставил бы свой наблюдательный пост после его ухода, но, обмозговав все услышанное от Вульфа, я предпочёл не искушать судьбу, поэтому прикорнул на два часа, а потом поехал домой, на Тридцать пятую улицу, где принял ванну и позавтракал.

В десять я уже сидел в 1019 и накручивал диск телефона, чтобы разыскать Сола, Орри и Фреда.

Сказать, что мне все это нравилось, я бы не рискнул. То, что затевал Вульф, могло выгореть разве что в одном случае из тысячи, причём одно дело, когда вы просто стремитесь уличить преступника и знаете, что даже если допустите где-то промашку, то ничего ещё не потеряно, но совсем другое, когда промашка будет стоить вам жизни. Ясное дело, я рассказал Вульфу все, что знал, не упустив посещение и дружеский совет инспектора Кремера, но это лишь подлило масла в огонь и укрепило упрямца в его замыслах. Поскольку сам Зек через меня занялся Рэкхемом всерьез, шансы на то, что убийца миссис Рэкхем с благословения Зека познакомится с электрическим стулом, возросли, а так как Вульф ни на что другое не подряжался, то почему бы ему этим и не довольствоваться? Хотя бы на первое время, чтобы перевести дух. Мне с моими обязательствами было куда сложнее. Но я поклялся, что во что бы то ни стало посещу Норвегию, прежде чем испустить дух.

Итак, все это мне не нравилось, поэтому предстояло решить, ввязываться ли мне в драку или выйти из игры. Я подбросил монетку: решка — ввязываюсь, орел — выхожу. Выпал орел, но я воспользовался правом вето и аннулировал его, поскольку уже поговорил с Орри Кэтером и назначил ему встречу на полдень; к тому же я оставил записки Фреду Дэркину и Солу Пензеру. Я ещё раз кинул монетку — опять орел. Я попытал счастья снова — и выпала решка, что положило конец всем сомнениям. Придётся, очертя голову, кидаться в сечу.

Следить за Барри Рэкхемом было одно удовольствие, особенно когда пошла вторая неделя. Жаль, конечно, было тратить время гения слежки, Сола Пензера, на подобный балаган, но само присутствие Сола прибавляло уверенности. Когда в среду вечером, собрав всех вместе в 1019, я проводил инструктаж, Сол примостился на краешке стола, поскольку в моем офисе было всего три стула. Ростом Сол явно не вышел и, если бы не огромный нос, вообще был бы ничем не примечателен, но поверьте мне на слово — по части слежки его ещё никто не переплюнул. Фред Дэркин, напротив, крупнотелый, неповоротливый, с мясистым багровым лицом, в обонянии явно уступал доберману-пинчеру, но по внешности из всего собачьего племени приближался, пожалуй, к бульдогу. Орри Кэтер отличался крепким телосложением, был строен и красив, настоящий ладный кавалер, который прекрасно смотрелся бы на любом званом ужине. Закончив давать наставления, я перешел от мелочей к основному.

— Что касается моей роли, — поведал я, — то я занимаюсь этим только для того, чтобы поразмяться. Контактировать будете только со мной. Клиента у нас нет.

— Господи, — изумился Фред, — и ты отваливаешь сотню монет в день сверх расходов? Пожалуй, придётся потребовать с тебя аванс.

— Обращайся в НУТО7, — жестко посоветовал я. — И вообще, нечего фамильярничать с работодателем.

— И конечно, — заявил Орри с понимающей ухмылкой, — чистое совпадение, что как-то раз вы с Барри Рэкхемом оказались на месте преступления. Когда тебя потом упрятали в каталажку.

— Это не имеет отношения к делу. Не отвлекайтесь, джентльмены. Я хочу, чтобы вы уяснили: по большому счету мне плевать, куда Рэкхем ходит, что он делает или с кем общается. Вы должны следовать за ним по пятам и обо всем докладывать мне, как и подобает нормальным агентам, только я не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал. Поэтому, если он набросится на вас и начнет швыряться булыжниками, повернитесь и удирайте. Если же случится так, что вы его упустите, а такое неминуемо случится, не рвите на себе волосы и не посыпайте их пеплом.

— Пожалуй, придётся нам застраховаться, — прыснул Фред. — Тогда и поговорим.

— Не хочешь ли ты сказать, — серьезно спросил Сол Пензер, — что все это задумано лишь для того, чтобы заставить его нервничать?

— Нет. Вы должны отнестись к заданию со всей ответственностью. Просто речь не идёт о жизни или смерти… пока во всяком случае. — Я отодвинул стул и поднялся на ноги. — А теперь я хочу доказать, что, став работодателем, я ничуть не изменился. Вы можете по-прежнему звать меня Арчи. Предлагаю вам поехать со мной на Тридцать пятую улицу, где нас ждет колода карт, Фрица возьмем пятым, а когда закончим, я одолжу вам на такси.

Для протокола: я спустил двенадцать долларов. Выиграл, как всегда, Сол. Хотя однажды, когда мне пришли три девятки, надо было… ладно, расскажу в другой раз.

Рэкхем обитал в «Черчилле», в роскошных апартаментах с кондиционером, размещенных в башне. За первую неделю мы узнали о нём столько, что хватило бы на биографию. Например, он никогда не высовывал носа до часа дня, а как-то раз даже до четырёх. Посетил он за это время два банка, адвокатскую контору, девять баров, два клуба, парикмахерскую, семь разных магазинчиков и универмагов, три ресторана, три театра, два ночных заведения, ну и так, по мелочам. Обедал он обычно с мужчиной или мужчинами, а ужинал с дамой. Правда, не с одной и той же; за неделю мы насчитали трёх. По словам моих агентов, они составили бы честь прекрасному полу, американскому образу жизни и Международному союзу производителей дамского платья.

Я, конечно, и сам немного не выдержал, чуток потрудился, но в основном переложил бремя слежки на плечи бравой троицы. Не потому, что я бил баклуши. Мне пришлось провести немало часов в обществе Лили Роуэн и как компенсацию за отложенное на неопределенный срок путешествие в Норвегию, и для того, чтобы проверить, насколько прав я был в оценке её качеств, которую дал Вульфу. Мне не пришлось раскаиваться из-за содеянного. Правда, однажды, во время танца, она чуть повздыхала по Питу Редеру, да ещё разок, когда мы были у неё дома, призналась, что не прочь снова пособить мне в работе, но после того, как я тактично намекнул, что служебные вопросы в моей повестке дня не числятся, она любезно согласилась на то, что я предложил ей взамен.

Были у меня и другие заботы, например, ежедневно печатать отчёт по Рэкхему. Каждый день, ближе к вечеру Макс Кристи наведывался ко мне в офис, прочитывал отчёт за предыдущие сутки и задавал вопросы. Когда он высказывал недовольство, я терпеливо объяснял, почему не могу выставить перед дверью люкс-апартаментов Рэкхема человека, который фотографировал бы всех входящих и выходящих, не забывая, впрочем, подчеркнуть, что мы можем дать подробный отчёт более чем о восьмидесяти процентах времени, что Рэкхем проводит вне дома, а для Нью-Йорка это потрясающее достижение.

Правда, у меня было преимущество, заключающееся в том, что драгоценный Пит Редер объяснил мне положение вещей, благодаря чему я знал всю подноготную подручных Зека. Вестчестер их немного беспокоил, правда, куда меньше, чем Нью-Йорк. Вскоре после того, как Барри Рэкхем сделался миллионером благодаря тому, что кто-то всадил нож в его супругу, он передал Зеку, чтобы тот больше на него не рассчитывал. Малютка Костиган по заданию своего шефа подкатил к Рэкхему, надеясь припугнуть и урезонить его, но нувориш спустил бывшего соратника с лестницы. В Вашингтоне власти подняли бучу по поводу обнаглевшего рэкета и расцвета азартных игр, которая эхом откликнулась и в Нью-Йорке, где по инициативе окружного прокурора прокатилась мощная волна внезапных налетов и арестов, поэтому вполне возможно, что, окажись в одном из моих отчетов упоминание о посещении Рэкхемом прокурорской конторы или, наоборот, о визите помощника прокурора к Рэкхему, не избежать бы нашему богатому наследнику несчастного случая вроде автомобильной катастрофы, или же, нашпигованный свинцом, он мог случайно свалиться в Ист-Ривер и захлебнуться.

Вот почему Вульф не пожалел времени и самым тщательным образом проинструктировал меня, что включать в отчёт, а что — нет.

Тем временем от Вульфа не было ни слуху ни духу. Мы уговорились, что он даст мне знать, как только заварится какая-то каша, но, на крайний случай, я сам знал, как найти его.

У меня все шло по плану, и вот, на девятый день, в пятницу, первого сентября, настала пора переходить в наступление. Подготовка уже завершилась. Сол, действуя строго по инструкции, позволил себе разок попасться на глаза Рэкхему, Орри сделал это дважды, Фред же по меньшей мере трижды, хотя никаких указаний на сей счёт не получал. Я тоже вложил свою лепту, задержавшись однажды вечером у входа в ресторан «Кривой обод» в ту минуту, когда Рэкхем выходил оттуда со своей компанией. Итак, в пятницу, в пять часов вечера, когда Сол позвонил мне и доложил, что объект только что вошёл в бар «Романс» на Сорок девятой улице, я отправился на прогулку, наткнулся на Сола, который с необычайным интересом разглядывал витрину, велел ему топать домой к жене и детишкам, а сам направил свои стопы к бару «Романс» и, отбросив сомнения, вошёл.

Внутри яблоку было негде упасть. За столиками размером с суповую миску теснилось человек по пять. Не оглядываясь по сторонам, я протолкался к длинной стойке, где двое выпивох, утратив бдительность, оставили между своими телами зазор шириной с кулак, в который я и протиснулся. Не прошло и часа, как бармен заметил моё присутствие и даже не протестовал, когда я заказал рюмку. Повертев невзначай головой, я засек столик, за которым ютился Рэкхем с двумя незнакомыми мне мужчинами, повернулся к ним спиной и продолжал наблюдение в зеркало за стойкой.

Я не рассчитывал, что он клюнет с первой насадки; мне казалось, что нужно помозолить ему глаза ещё раза два или три. Но, видно, он уже созрел. Я потягивал второй коктейль, когда отражавшаяся в зеркале троица оставила столик и начала пробиваться сквозь толпу к выходу. Я отвёл взор и принялся любоваться своими ногтями. Убедившись, что те трое вышли, я двинулся следом и, покинув бар, завернул вправо, чтобы провести рекогносцировку с порога близлежащего магазинчика. Я был в двух шагах от него, когда из-за плеча послышался голос:

— Я здесь, Гудвин.

Я обернулся, напустив на себя испуганный вид.

— О, это вы, здравствуйте.

— В чем дело? — накинулся он.

— Какое дело? — вежливо переспросил я. — У меня их хоть пруд пруди.

— Это точно. Кроме вас, я уже знаю ещё троих. Кто это так мною интересуется?

— Понятия не имею. — Я постарался вложить побольше сочувствия в свой голос. — А что, вам докучают?

Кровь прилила к его лицу, а губы задрожали. Правая рука чуть заметно дернулась.

— Только не на улице, — предупредил я. — Соберется толпа, особенно после того, как я нанесу ответный удар. Смотрите, на нас уже оглядываются. Вы застыли в позе Джека Демпси8.

Рэкхем немного расслабился.

— Кажется, я понял, — прошептал он.

— Вот и ладушки. Значит, от меня больше ничего не требуется?

— Я хочу поговорить с вами.

— Я к вашим услугам.

— Не здесь. Идемте ко мне в «Черчилль».

— Хорошо. В следующий вторник у меня как раз будет свободный часок.

— Нет. Мы пойдем прямо сейчас.

Я пожал плечами.

— Только не вместе. Вы идите вперёд, а я потрушу сзади.

Он развернулся и зашагал прочь. Я отпустил его шагов на двадцать и двинулся следом. Когда объект назначает вам свидание, следить за ним становится гораздо проще и, поскольку идти нам предстояло всего несколько кварталов, эта прогулка вообще превратилась бы в сплошное удовольствие, если бы Рэкхем не летел с такой скоростью. Мне пришлось показать все, на что я способен, чтобы поспевать за ним. Когда мы приблизились к «Черчиллю», я немного сократил дистанцию, так что, когда Рэкхем вошёл в лифт, я уже был в вестибюле.

Рэкхем занимал угловые апартаменты в глубокой нише, благодаря чему он приобретал и приличных размеров террасу и некоторую защиту от уличного шума. Большую и прохладную гостиную, устланную голубыми летними коврами, украшали развешанные по стенам картины, на первый взгляд довольно веселенькие; на мягкую мебель были наброшены небесно-голубые покрывала. Пока Рэкхем возился с жалюзи, я осмотрелся по сторонам и, когда он закончил, сказал:

— Очень мило. Лучшего места для откровенного разговора не сыскать.

— Что выпьете?

— Спасибо, ничего. Я уже принял свою порцию в баре, к тому же этикет не позволяет мне выпивать с людьми, за которыми я веду надзор.

Я удобно устроился в кресле, а Рэкхем взял стул и придвинул поближе, чтобы сидеть ко мне лицом.

— У вас теперь собственный офис, — заметил он.

Я кивнул.

— Да, и дела идут неплохо. Правда, лето — неважный сезон.

— Вы так и не подрядились на работу, предложенную миссис Фрей.

— А что я мог сделать? — Я развел руками. — Желающих исповедоваться не нашлось.

— Неудивительно. — Он вытащил сигарету и зажёг её; пальцы едва заметно дрожали. — Послушайте, Гудвин. Там, на улице, я чуть не потерял голову. А ведь вы делаете только то, за что вам платят.

— Правильно, — подтвердил я. — А люди почему-то относятся к частным детективам хуже, чем к дантистам или водопроводчикам. А ведь мы все стараемся, чтобы жить было лучше.

— Конечно. На кого вы работаете?

— На себя.

— А кто вам за это платит?

Я покачал головой.

— Давайте попробуем по-другому. Лучше нападите на меня с пистолетом или хотя бы с кухонным ножом. Уговорить меня, конечно, дело нехитрое, но приличия должны быть соблюдены.

Он облизнул губы. Видимо, этим он обходился, чтобы не считать до десяти, правда, в данном случае испытанное средство, видно, не подействовало, поскольку он подскочил ко мне, сжав кулаки. Я же и глазом не моргнул, а только запрокинул голову назад, чтобы четче его видеть.

— Вы неудачно расположились, — предупредил я. — Если вы замахнетесь, я легко уклонюсь, подцеплю вас за коленки и опрокину.

Секунду он стоял в прежней позе, потом его кулаки разжались, он наклонился и подобрал с ковра сигарету, которую отбросил только что. Потом сел на место, затянулся и выпустил дым.

— У вас слишком длинный язык, Гудвин.

— Нет, — возразил я, — не длинный, а правдивый. Не следовало, пожалуй, упоминать о ноже, но я разозлился. Я могу назвать имя своего клиента, если вы загоните дюжину иголок мне под ногти или помашете перед носом долларовой бумажкой; вы же задали вопрос в такой легковесной форме, что я осерчал.

— Я не убивал свою жену.

Я осклабился.

— Сказали, как отрезали, весьма вам признателен. Что ещё вы не натворили?

Он пропустил мой вопрос мимо ушей.

— Знаю, Аннабель Фрей думает, что это сделал я, и она готова отдать все деньги, что завещала ей моя жена, чтобы доказать мою вину. Мне наплевать, что вы получаете от неё деньги, это ваш бизнес, но мне противно, что она пускает эти деньги на ветер, и крайне неприятно, что кто-то вечно торчит у меня за спиной. Можно же что-то придумать, чтобы доказать и вам и ей, что я тут ни при чем. Вы же при этом ничего не потеряете? Вы мне не поможете, а?

— Нет, — твёрдо сказал я.

— Почему нет?

— Потому что я опять начинаю выходить из себя. Вам ведь наплевать, что думает миссис Фрей. Вас мучает лишь то, что вы не знаете, кто интересуется вами настолько, что готов за это платить, и вы пытаетесь выудить рыбку без наживки, а это не по-спортивному. Спорим на пятерку, что меня вы так не расколете.

Он задумчиво смотрел на меня с полминуты, потом поднялся, подошёл к тележке-бару и начал смешивать коктейль. Потом обратился ко мне:

— Вы уверены, что не хотите выпить?

Я, поблагодарив, отказался. Вскоре он вернулся на место со стаканом в руке, уселся, сделал пару глотков, опустил стакан и вдруг выпалил:

— Даю тысячу долларов за имя.

— За одно только имя, без дураков?

— Да.

— Заметано. — Я протянул руку. — Гоните денежки.

— Только без ваших штучек, Гудвин, по-честному.

— Безусловно. Качество гарантировано.

Он встал и покинул гостиную через дверь в дальнем углу. Я решил, что пора промочить горло, подошёл к бару и плеснул содовой в стакан со льдом; когда он вошёл, я уже сидел в своём кресле. Приняв у него из рук купюры, я небрежно пересчитал их, отгибая уголки — десять хрустящих новеньких сотен.

Рэкхем взял свой стакан, пригубил и вперил в меня взор.

— Итак?

— Арнольд Зек, — проронил я.

Он поперхнулся, на мгновение остолбенел и вдруг что было силы запустил стакан через всю комнату; стакан врезался в одну из висящих на стене картин и вдребезги разнес стекло, в результате чего картина, по-моему, стала выглядеть даже эффектнее.

15

Признаюсь, что когда он замахнулся, я уже вскочил на ноги. Известие настолько ошарашило Рэкхема, что трудно было предугадать, куда он метит, а умело направленный стакан может набить приличную шишку.

— Ну вот, смотрите, что вы натворили, — укоризненно сказал я, садясь на место. Он метнул на меня недобрый взгляд, потом подошёл к бару и рассчитанными неторопливыми движениями смешал себе новый коктейль. Я с удовлетворением отметил, что доля виски в коктейле не изменилась. Вернувшись к своему стулу, Рэкхем присел и поставил стакан рядом, не отпив ни глотка.

— Так я и думал, чёрт побери, — пробормотал он.

Я сочувственно кивнул.

— Кто вас нанял? Сам Зек?

— Это не предусмотрено контрактом, — отрезал я. — Вы заплатили за имя, и я вам доставил товар по описи.

— Я даже не торговался. А теперь закупаю всю партию оптом.

Я нахмурился.

— Что ж, тогда, по-видимому, придётся вам кое-что порассказать. Вам удобно?

— Нет.

— Все равно слушайте. Зек мне платит, но я его надуваю. Почему вы так уверены, что я не надую вас?

— Я вовсе не уверен. Но я заплачу вам больше, чем он.

— В том-то и дело, что не уверены. Кто такой Зек, и кто вы? Ответ вам известен. Вам он тоже платил ещё каких-то пять месяцев назад, и вы сами знаете, за что. Когда ваша супруга наняла Ниро Вульфа покопаться в ваших доходах, вы наябедничали Зеку, и он погрозил Вульфу пальчиком; потом вашу жену зарезали, а Вульф дал деру, и сейчас он, может быть, в Египте, где у него собственный дом, там он заговаривает зубы сфинксу. Так что это вы двое — я имею в виду вас и Зека — разрушили нашу семейную идиллию в доме на Тридцать пятой улице… угадайте с трёх раз, насколько я вам признателен. Может, я вполне счастлив, поскольку обзавелся собственным офисом и никто мною не помыкает. С другой стороны, не исключено, что я запродался Зеку с потрохами, рассчитывая как следует погреть на этом руки — тогда вам лучше водить дружбу со скорпионом, а не со мной. Или же я жду не дождусь возможности пощекотать Зеку ребра малайским крисом, но не прочь при этом урвать кусочек и от вашего пирога, или даже хочу обставить вас обоих ради бредовой идеи — заработать десять тысяч, что ваша жена уплатила Ниро Вульфу. Пусть Зек погадает, и вы попробуйте. Я ясно излагаю свои мысли?

— Не знаю. Вы просто хотите, чтобы я не доверял вам? Так?

— В общих чертах — да.

— Тогда вы зря старались. Я никому не доверяю с тех пор, когда впервые побрился. А что касается куска от моего пирога, то это стоит обсудить. Как вы рассчитываете его заработать?

Я пожал плечами.

— Может быть, я вовсе не хочу его. Поломайте голову. Но что-то мне подсказывает, что у меня есть в заначке нечто, очень вас интересующее.

— Мне тоже так кажется. Кто вас нанял, и что вам велели делать?

— Я уже сказал — Зек.

— Зек лично?

— Я думаю, вы понимаете, что в такой игре ставка — моя шкура. Пять тысяч сразу — остальное решим по мере разговора.

Ошибка, хотя ещё и не роковая. Он явно изумился. Надо было требовать десять. Он сказал:

— У меня здесь нет такой суммы.

— Ерунда. Позвоните в банк, что внизу.

Какой-то миг он колебался, не спуская с меня глаз, потом поднялся и подошёл к телефонному аппарату, стоявшему на маленьком столике. Я сообразил, что ни к чему демонстрировать не в меру любопытному клерку или помощнику управляющего банком, какому посетителю рэкхемовских апартаментов вдруг потребовалась такая сумма наличными, поэтому я осведомился, где ванная, и уединился в ней. Выждав достаточный, как мне показалось, промежуток времени, я возвратился и убедился, что денежки уже доставили.

— Я сказал, что никому не доверяю, — пояснил мне Рэкхем, протягивая банкноты, — но не терплю, когда меня пытаются обвести вокруг пальца.

На сей раз бумажки были не такие новые, главным образом, сотенные и пятисотенные купюры — в «Черчилле», с его-то стандартами, могли бы подыскать и поновее. Чтобы уязвить Рэкхема и показать ему, насколько безнравственно не доверять людям, я смахнул всю кучку в карман, не пересчитывая.

— Чего желаете? — осведомился я. — Только слова или фотографии?

— Могу я сам задавать вопросы?

— Да, это входит в стоимость обслуживания. Сам я Зека не лицезрел, но надеюсь удостоиться такого счастья. Первое предложение я получил от Макса Кристи. Он…

— Сукин сын!

— Вот как? Хотя у вас, конечно, уже предубеждение. Он только разведывал. Зека он прямо не называл и вашего имени тоже не упоминал, но предложил хорошую плату за обычную слежку. Я проявил определенную заинтересованность, и в тот же вечер прямо на улице, как было условлено, ко мне подъехала машина, в которой сидел человек.

— Только не Зек. Он не стал бы показываться на людях.

— Я же сказал, что не имел чести лицезреть Зека. Так вот, он обрисовал общую картину. Сказал, что его фамилия Редер… на вид лет пятьдесят…

— Редер?

— Так он сказал. Даже повторил по буквам: Р, е, д, е, р. Лет пятидесяти, волосы каштановые, зачесанные назад, лицо в морщинах и складках, пронизывающие тёмные глаза, остроконечная темно-русая бородка с проседью.

— Я его не знаю.

— Возможно, он из другого отдела. Но он упоминал Зека. Сказал, в частности…

— Он сам назвал Зека?

— Да.

— В беседе с вами? Потрясающе. А почему?

— Не знаю, не могу предположить. Макс Кристи меня как-то уже прощупывал некоторое время назад и, должно быть, они решили, что теперь, когда Ниро Вульфа нет, пришла пора подыскать мне теплое местечко. Они могли рассуждать так: коль скоро я знаю, что Кристи повязан с Малюткой Костиганом, а Костиган близок к верхушке, почему бы не блеснуть громким именем, чтобы я не рыпался? Как бы то ни было, Редер его назвал. И присовокупил, что они хотят установить слежку за вами. На высоком уровне. Добавил, что они не поскупятся. Я мог нанять хоть целую команду профессионалов. В общем, я согласился, набрал людей, и неделю назад мы приступили к работе. Кристи каждый день заходит ко мне в офис за отчетами. Сами знаете, что в них; вы ведь помните, где вы бывали и чем занимались.

Рэкхем продолжал смотреть на меня исподлобья.

— И это все?

— О том, как я взялся за эту работу и как выполнял её, — все!

— А он не сказал вам, зачем им это понадобилось?

— Пожалуй, только намекнул. Я понял, что они почему-то считают, что окружной прокурор может не одобрять их деятельности, и потому хотят удостовериться, что вы не завели с ним тесной дружбы. В противном случае они хотели мягко, по-человечески пожурить вас. Думаю, вам известно, как протекает подобная процедура?

Его лоб немного разгладился.

— У вас сложилось такое впечатление?

— Нет, я, наверное, не так выразился: мне это растолковали, только другими словами.

— Редер?

— Именно!

Он больше не хмурился.

— Если все это правда, Гудвин, то я не зря раскошелился.

— Это чистейшая правда, но не доверяйте мне. Я вас предупреждал. Я изложил вам голые факты, и, если хотите, могу добавить от себя лично кое-какие соображения бесплатно.

— Какие соображения?

— Некоторые мыслишки о них и о вас. И ещё о том, почему я здесь. И почему я постарался попасться вам на глаза в баре, а потом поперся за вами, как придурок, чтобы вы застали меня врасплох.

— Ах, так вы подстроили все это!

— Естественно. Я хотел поделиться с вами своими соображениями, а заодно, если бы у вас появилось желание развязать мошну, и подзаработать маленько.

— Выкладывайте ваши соображения. — Он казался слегка пришибленным.

— Что ж… — Я взвешивал слова, прежде чем высказать их. — Это скорее умозаключение, но у него есть подноготная. Может, сначала подноготную?

— Нет, гоните умозаключение.

— Ладно. Так вот: Зек собирается навесить на вас убийство вашей супруги.

Какое счастье, подумал я, что Рэкхем не держал в руке второй стакан — он наверняка запустил бы им… может, даже в меня. Кровь бросилась ему в лицо, жилы на шее набухли, и весь он словно разбух; потом челюсть его дрогнула.

— Продолжайте, — пролепетал он.

— С умозаключением на этом покончено. Желаете выслушать подноготную?

Он не ответил. Тогда я продолжал:

— Это не будет вам стоить ни цента. Давайте разберемся с тем, как ко мне обратились. Если речь шла об обычной слежке, то к чему такой выпендреж? Почему Кристи сам не мог объяснить, что к чему? И зачем предлагать сумму, в два раза превышающую ставки самых высокооплачиваемых агентств? Это раз. Если у Зека есть рука в Уайт-Плейнз, что вполне вероятно, а нынешние события набили им оскомину, то нельзя и придумать для них лучшего подарка, чем раскрытие тайны самого загадочного и громкого убийства, которое висит на них. Это два. Нет, для обычной слежки меня не стали бы нанимать. Это не в стиле Зека, особенно, когда следить нужно за бывшим коллегой, на которого у них зуб. — Я покачал головой. — Нет, подоплека тут похитрее. Вот послушайте. Редер поднялся со мной в мой офис, и, как вы думаете, на что мы угрохали битый час? Он расспрашивал меня про вечер восьмого апреля! Какое отношение это имеет к тому, что я слежу за вами? Да ровным счетом никакого! Какое им вообще дело до того, что случилось восьмого апреля? Думаю, что предложение пошпионить за вами с оплатой вдвойне было лишь предлогом, чтобы развязать мне язык. И уже намекнули, что Зек не прочь познакомиться со мной. Думаю, для того, чтобы вас подставить, им не хватает сведений, полученных из первых рук, от одного из очевидцев, и выбор пал на меня. Похоже, меня прощупывают, чтобы определить, сгожусь ли я на то, чтобы случайно вспомнить некое событие, случившееся той ночью, за солидный куш, естественно. Конечно, это только догадки, — я развел руками.

Он слушал молча. Лицо его постепенно приобретало привычный оттенок. Он смотрел на меня во все глаза, но сомневаюсь, чтобы в этот миг он меня видел.

— Если хотите знать, почему я решил рассказать вам это, — не унимался я, — то можете послушать. У меня есть уязвимые места, одно из которых — профессиональная гордость. Когда Ниро Вульф сбежал вместо того, чтобы показать зубы, гордости моей был нанесен тяжкий удар. И, более того, едва я успел депонировать полученный от вашей жены чек на десять тысяч, как её уже пришили. Если возвратить эти десять тысяч, кому, по-вашему, они достанутся? Вам. Вполне возможно, что убили жену вы. Я же предпочитаю зарабатывать деньги честным путем.

Он обрел дар речи:

— Я не убивал её. Клянусь вам, Гудвин, я тут ни при чём.

— Да бросьте вы. Убивали вы или не убивали, я не хочу помогать им подставить вас, я вообще в такие игры не играю. У меня большая личная заинтересованность в этом деле. Я твёрдо намерен заработать эти десять кусков и вовсе не хочу, чтобы Зек помешал этому, сделав из вас козла отпущения, хотя совсем не убежден в вашей невиновности. Вот потому-то я и хотел высказать вам свои соображения. Причём я вполне допускаю, что могу заблуждаться. Ну, как вам нравится?

Рэкхем наконец вспомнил о своём стакане и пригубил коктейль… Потом поставил стакан на место, немного посидел, облизывая губы, и вдруг выпалил:

— Что-то я вас не пойму, Гудвин.

— Тогда выбросьте все из головы. Вы уже выдохлись. А мне случалось заблуждаться и прежде.

— Я не то имел в виду, я имел в виду вас, ваш мотив. Почему? К чему вам это?

— Я же сказал — профессиональная гордость. Честь, если угодно. Если этот вариант вас не устраивает, представьте, как я разрывался на части: Зек справа, а вы слева. Мне нужна была хоть какая-то лазейка. Если же и это не годится, то считайте все услышанное бредом сумасшедшего. Все равно вы мне не доверяете. Просто мне пришло в голову, что если я прав и мне и впрямь предложат сыграть первую скрипку, а может, даже и поучаствовать в создании сценария, то стоит предварительно с вами встретиться и познакомиться поближе. — Я махнул рукой. — Но если вы меня не понимаете, тогда забудем об этом, как-никак я стал богаче на шесть тысяч. — Я встал. — Есть ещё другой выход — вы можете позвонить Зеку и спросить его. Мне, конечно, не поздоровится, но предателей всегда бьют, верно? Ладно, я потопал. — Я двинулся к двери и выбирал, куда можно поставить ногу меж осколков стекла на полу, когда Рэкхем заговорил.

— Подождите минутку, — голос звучал надтреснуто. — Вы говорили о том, что вам предложат…

— Если мне предложат, — поправил я.

— Непременно предложат. Это их стиль. Так вот, знайте, сколько бы они ни посулили, я дам вам больше. Сразу идите ко мне — я их переплюну. Все равно я должен встречаться с вами, желательно каждый день… подождите же. Вернитесь и сядьте на место. Мы можем заключить с вами сделку, чтобы…

— Нет, — сказал я с улыбкой, но достаточно твёрдо. — Вы сейчас так напуганы, что трудно удержаться от искушения раздеть вас до нитки. Поостыньте немного и придите в себя, а потом позвоните мне. В любое время. И не забудьте — слежку за вами никто не отменял.

Я ушёл.

Несколько раз, пока я шёл по улице, мне приходилось мысленно натягивать поводья, чтобы не сорваться на галоп. Я переходил на нормальную поступь, но через несколько кварталов ловил себя на том, что снова несусь как угорелый. Ну и потеха. Я просто трепетал от возбуждения. Я закинул удочку, и Рэкхем уже клюнул. Осталось только дождаться, чтобы он заглотнул наживку целиком, вместе с крючком. Трудно поверить, что он способен обратиться к Зеку или кому-то из ближайшего зековского окружения, но, случись такое, мне, конечно, несдобровать, а Вульфу вообще впору будет заказывать надгробие. Хотя теперь, перейдя Рубикон, я был так возбужден, что не мог заставить себя идти спокойно даже за хороший гонорар.

Я замыслил было заскочить поужинать в ресторан «Рустерман» и пообщаться с Марко, но теперь моё настроение изменилось. Не снижая аллюра, я добрался до Одиннадцатой авеню и заглянул в бистро к Марту, где, примостившись на высоком вращающемся стуле, уплел тарелку тушеной говядины с тремя сочными помидорами и два ломтя пирога с черникой. Даже на сытый желудок волнение моё не унималось. Оно, должно быть, как-то отражалось у меня на лице, поскольку Март полюбопытствовал, чего это я такой дерганый, а я, никогда прежде не обсуждавший с ним никаких дел, с трудом подавил порыв проговориться, что мы с Вульфом завели шуры-муры с одним из самых опасных созданий о двух ногах, о котором сам инспектор Кремер сказал, что он вне досягаемости.

Дома я просидел весь вечер в кабинете над раскрытыми журналами, которые, впрочем, не читал. Я только напряженно прислушивался, чтобы не пропустить звонка в дверь или по телефону. Когда в десять часов зазвонил телефон, но это оказался всего лишь Фред Дэркин, который хотел спросить, где находятся Сол и объект, я настолько вспылил, что наорал на беднягу, так что пришлось извиняться. Я велел ему, как всегда, держать под наблюдением «Черчилль», что, собственно, и делало эту работу балаганом, поскольку для наблюдения за всеми входами и выходами «Черчилля» требовалось никак не меньше четверых человек. У меня руки чесались позвонить по тому номеру, что оставил мне Вульф, но мне было разрешено пользоваться им только в чрезвычайном случае. Я заглянул в словарь, где вычитал, что чрезвычайный случай — это «непредвиденное стечение обстоятельств, требующее немедленного действия». Поскольку в данный момент было, наоборот, хорошо предвиденное стечение обстоятельств, требовавшее лишь одного — как следует выспаться, я не поддался искушению и не стал набирать номер. Зато выспался вволю.

Субботним утром, сидя в 1019, мне пришлось наживить ещё один крючок, рассчитанный на другую рыбку. В отчете за пятницу я быстро напечатал все сведения, добытые Солом, Фредом и Орри, но над моей частью пришлось изрядно попыхтеть и поломать голову. Мне предстояло отчитаться за все время, проведенное в хоромах Рэкхема, что таило в себе двойную угрозу: следовало помнить, что за мной могли следить и видеть, когда я пришёл и когда вышел, и надо было учитывать возможность, что сам Рэкхем вдруг решит, что повинную голову меч не сечет, и расколется. Так что мне пришлось создать подлинный шедевр литературного творчества, на который я затратил три часа. Днём, когда Макс Кристи пришёл за очередным отчетом и сел его просматривать, я был настолько занят изучением важных документов, которые разложил перед собой на столе, что даже не знал, бросил ли Кристи на меня взгляд, когда дошёл до середины второй страницы, где начинался собственно мой отчёт. Я поднял голову лишь тогда, когда раздался его голос:

— Значит, ты с ним разговаривал?

Я кивнул.

— Ты прочитал?

— Да, — угрюмо буркнул Кристи.

— Он казался таким загнанным, что я не мог ему отказать. А все моё доброе сердце.

— Ты взял его деньги.

— Естественно. Он просто не знал, куда их деть. Всучил мне буквально насильно.

— Ты сказал ему, что работаешь на миссис Фрей. А вдруг ему придёт в голову спросить у неё?

— Нет. Даже если спросит, никто не будет знать, кому верить. Я предупредил его на сей счёт. Кстати, тебя я предупреждал?

— Почему ты пошёл на контакт с ним?

— В отчете все сказано. Он знал, что за ним следят, что вполне уяснимо за восемь дней, да ещё учитывая, что он уже ранее был настороже. Вот я и решил, что не помешало бы потолковать с ним о том и о сем, а заодно выведать, что у него на уме. Он мог выболтать что-то интересное, а может, и выболтал, не знаю, поскольку не представляю, что вы с приятелями называете интересным. В любом случае, я это подробно изложил в отчете. Что касается денег, то он так настаивал, что я не мог отказаться — он потерял бы всякое уважение ко мне.

Кристи сунул отчёт в карман, поднялся на ноги, оперся кончиками пальцев о стол и наклонился ко мне.

— Гудвин, — сказал он, — ты знаешь, с кем ты имеешь дело?

— Да брось ты, — отмахнулся я. — Что я, похож на полоумного, который готов сигануть с небоскреба, чтобы только послушать, с каким треском переломится его хребет? Да, приятель, я прекрасно знаю, с кем имею дело, рассчитываю дожить по меньшей мере до девяноста лет.

Он выпрямился.

— Главная твоя беда, — изрек он, — в том, что ты считаешь себя остроумным. Поэтому твоя манера многих сбивает с толку — тебе надо от этого избавиться. Ты во всем видишь забаву. Решил, вот, например, что было бы интересно потрепаться с Рэкхемом, и на сей раз тебе это простится, но в один день нечто, что покажется тебе забавным, снесет твою башку с плеч долой.

Лишь после ухода Кристи я сообразил, что его предупреждение вовсе не являлось болтовней.

На субботний вечер мы условились повидаться с Лили Роуэн, но я решил отменить встречу. Видно, делал я это без свойственного мне такта, потому что она обиделась. Успокоило её лишь моё клятвенное заверение быть непременно, как только минует настоящий кризис. Так что я поехал домой, поужинал тем, что разыскал в холодильнике, и устроился в кабинете над раскрытыми журналами, которые не читал. Когда пошёл десятый час и минуты поползли нестерпимо медленно, наконец раздался телефонный звонок. Это оказалась Лили.

— Ну, ладно, — бросила она, — приезжай ко мне.

— Я же объяснил тебе…

— Знаю, но теперь объясняю я. Около одиннадцати я тут буду не одна и, насколько я поняла, ты должен приехать раньше. Собирайся.

— Фу. Мне очень лестно, что ради меня ты идешь на такие ухищрения, но не стоило…

— Какие, чёрт возьми, ухищрения! Мне только что позвонили, и я выполняю указания. Господи, до чего же ты тщеславный!

— Буду через двадцать минут.

Однако мне потребовалось двадцать две минуты, чтобы добраться до её дверей. Лили мстительно сообщила, что должна посмотреть подряд три телевизионных передачи, которые ни за какие коврижки не пропустит — недостойная, конечно, выходка, учитывая моё состояние. Возможно, я бы привык к этому со временем, лет, скажем, за десять, но Вульф настолько приучил меня, что он всегда рядом, днём и ночью, когда случаются какие-то непредвиденные ситуации, что необходимость сидеть неопределенное время в ожидании звонка, потом мчаться куда-то сломя голову, и там опять ждать полтора часа, совершенно выбила меня из колеи.

Наконец он появился. Должен признать, что когда в дверь позвонили, Лили, пообещавшая, что будет себя вести как настоящая леди, сдержала слово. Она сама открыла ему дверь, а потом, впустив в гостиную, под каким-то предлогом извинилась и оставила нас.

Он уселся. Я стоял и разглядывал его. После нашей прошлой встречи минуло одиннадцать дней, и я успел отвыкнуть от его нелепого вида. Кроме глаз, ничего не выдавало в нём человека, которого я когда-либо встречал.

— В чем дело? — с притворным беспокойством осведомился я. — Вы выглядите так, словно неделю не смыкали глаз.

— Просто устал немного, — проворчал он. — Слишком много забот, к тому же я совсем изголодался. А как мисс Роуэн?

— С ней все в порядке. Если помните, почти каждую неделю я посылал ей пару орхидей — из тех, что не продаются. Я сказал ей, что как только мы выпутаемся из этой передряги, цветочный ритуал возобновится, и зависит это только от неё. Женщины обожают, когда от них что-нибудь зависит.

Вульф хмыкнул.

— А я вот терпеть не могу, когда что-то зависит от них. — Он вздохнул. — Ничего не поделаешь. У меня в запасе только час. Принеси мне какие-нибудь духи мисс Роуэн.

Я подошёл к двери, постучал, не удостоившись ответа, открыл, пересек следующую комнату, опять постучал и, услышав приглашение, вошёл. Лили возлежала на диване с книгой в руке. Я изложил свою просьбу.

— Возьми «Персидскую гурию», — порекомендовала она. — Пит от них без ума. Я душилась ими в тот памятный вечер.

Я взял духи с туалетного столика, возвратился в гостиную, прицелился с соответствующего расстояния и нажал на головку распылителя. Вульф зажмурил глаза и плотно сжал губы.

— Теперь с другой стороны, — предложил я елейным голосом. — А ещё лучше…

Но он открыл глаза и так на меня посмотрел, что я осекся на полуслове. Потом поставил флакончик на стол и уселся.

Вульф взглянул на наручные часы.

— Я прочитал твой отчёт о беседе с Рэкхемом. Как прошла встреча?

— Замечательно. Словно он репетировал её вместе с нами.

— Расскажи подробнее.

Я повиновался. Приятно было снова ему докладывать. Я всегда старался излагать все таким образом, чтобы у него возникало как можно меньше вопросов или чтобы их вообще не было и, кажется, получилось недурно, хотя я так давно не практиковался.

Когда я закончил, он пробормотал:

— Вполне приемлемо. Чёрт бы побрал этот запах.

— Со временем он выветрится. Всё-таки шестьдесят долларов за унцию.

— Кстати, о долларах. Ты ещё не положил в банк деньги, полученные от Рэкхема?

— Нет. Они в сейфе.

— Оставь их пока там. Это деньги миссис Рэкхем, и, возможно, мы решим, что заработали их. Хотя никакие на свете деньги не компенсируют того, что я перенес за эти месяцы. Я даже думал…

Он внезапно умолк, склонил голову набок и посмотрел на меня, сузив глаза до щелочек.

— В чем дело? — резко спросил я. — Очередная гениальная затея?

— Мне вот что пришло в голову, Арчи. Август прошел. Риск будет минимальный. Позвони завтра мистеру Хаскинсу и закажи дюжину цыплят с черникой. Нет… две дюжины. Скажи, что это подарок для твоих друзей.

— Нет, сэр.

— Да. Завтра.

— Я же сказал — нет. Он мигом смекнет, для кого они предназначены. Господи, неужели желудок для вас важнее собственной головы? Не говоря уж о моей. Если вы появились на свет божий скупердяем, тут ничего не попишешь, но уж обуздать…

— Арчи, — голос прозвучал на две октавы выше и звенел от ярости, — уже почти пять месяцев… Посмотри, на кого я похож.

— Да, сэр. — Он, признаться, задел меня за живое. — Вы правы. Я прошу прощения. Но Хаскинсу звонить не стану. У вас была минутная слабость. Давайте поговорим на другую тему. Не меняются ли наши планы после того, как Рэкхем клюнул с первой же попытки?

— Скажи мистеру Хаскинсу, что я превратился в доходягу.

— Нет, — оборвал я его занудство.

Вульф сдался. Посидев ещё немного с прикрытыми глазами, он испустил тяжкий вздох, скорее похожий на стон, содрогнулся и вернулся к мрачной действительности. Оставалось всего четверть часа, и мы потратили это время на анализ происходящего и разработку дальнейших планов. Стратегию решили не менять. Ровно в полночь он поднялся на ноги.

— Поблагодари за меня мисс Роуэн.

— Непременно. Она считает, что вы должны называть её Лили.

— Не выходи сразу после меня.

— Хорошо. Тем более, что она злится и хочет закатить мне сцену.

Я прошел вперёд и распахнул перед ним дверь. В этот миг Вульф спросил:

— Как называются эти духи? — его передернуло.

— «Персидская гурия».

— О, Господи, — пробормотал он и ушёл.

16

Владение собственным офисом позволило мне по-новому оценить некоторые преимущества быта, которыми я долго пользовался в доме Вульфа. Слежка за Рэкхемом продолжалась, так что воскресенье ничем не отличалось от обычных дней, и мне предстояло в привычное уже время быть в номере 1019 для того, чтобы отпечатать отчёт, и на тот случай, если дежурному сыщику вдруг вздумается позвонить, чтобы выслушать совет. На балаган все это больше не походило, во всяком случае для меня. Хотя Рэкхем и знал, что мы сидим у него на хвосте, люди у меня подобрались настолько компетентные, особенно Сол, что, даже если Рэкхему и удалось бы от них улизнуть, мне не составило бы труда выяснить, что он с кем-то встречался. Собственно говоря, наблюдение сейчас велось лишь для того, чтобы поставить меня в известность о том, что объект и наш клиент встретились, — понимаю, что это получалось шиворот-навыворот, но меня вполне устраивало.

После того, как, не спеша отужинав в ресторане «Рустерман», где я никак не мог решить, знает ли Марко, что я заполучил назад свою прежнюю работу, я вернулся в 1019. У дверей меня подкарауливал Макс Кристи. Он казался слегка подавленным. Я глянул на циферблат наручных часов и сообщил ему, что он пришёл рановато.

— Скверно, что ты работаешь в одиночку, — пожаловался Кристи. — Нужно, чтобы здесь кто-то дежурил. Я пытался дозвониться сюда ещё два часа назад.

Отомкнув дверь и войдя внутрь, я оправдался, что лакомился говяжьим филе а ля Бернез, что, как мне казалось, должно было произвести на него впечатление. Но он, похоже, не слушал меня. Когда я отпер выдвижной ящик стола, достал отчёт и протянул его Кристи, он засунул бумаги в карман, даже не взглянув на них.

Я приподнял брови.

— Тебя не интересует, что там написано?

— В машине прочитаю. Ты едешь со мной!

— Вот как? И куда?

— Пит Редер хочет с тобой потолковать.

— Что ж, я тут у себя и, как ты справедливо подметил, работаю в одиночку. Я должен сидеть здесь, чёрт побери.

Кристи набычился.

— Слушай, Гудвин, мне велено к четырем часам доставить тебя к Питу. Сейчас уже без пяти три. Я жду тебя почти полчаса. Едем! Спорить можешь по дороге.

Пока он сотрясал воздух, я стал препираться в удвоенном темпе, тянуть время, чтобы выяснить, что они затевают, тоже было не слишком разумно. Я снова достал ключи, отомкнул нижний ящик, скинул пиджак, вытащил наплечную кобуру, нацепил её и извернулся штопором, норовя дотянуться до застежки.

— Это для чего?.. — полюбопытствовал Кристи.

— Привычка, — перебил я. — Однажды я вышел из дома, позабыв её, а в лифте какой-то хам наступил мне на мозоль. Пришлось перерезать ему глотку. Если мы и впрямь торопимся, то я готов.

Мы вышли. Внизу, у тротуара, как я мимоходом подметил (тоже привычка), нас поджидал темно-синий «олдсмобиль», седан пятидесятого года выпуска, за рулем которого сидел жизнерадостный на вид молокосос с широким ртом и без шляпы. Когда мы с Кристи залезли на заднее сиденье, юнец с любопытством посмотрел на меня, но ничего не сказал. Как только дверца захлопнулась, мотор взревел и седан рванулся с места.

«Олдсмобиль» пятидесятого года — единственная машина из имеющихся в свободной продаже, которая способна выжимать более ста десяти миль, мы же тащились со скоростью вдвое меньшей по Вестсайдскому шоссе, затем вдоль Сомилл-Ривер и по Тейконик-стейт. Юнец оказался осмотрительным, умелым и аккуратным водителем. По дороге мы почти не общались. Когда Кристи достал из кармана отчёт и принялся его изучать, я сперва ощутил облегчение, поскольку вряд ли их интересовали бы последние слова приговоренного к смерти, но потом, пораскинув мозгами, я пришёл к выводу, что это вовсе ничего не значит, так как Кристи может искать дополнительные улики для обвинения против меня. Сделалось не по себе.

Стоял прекрасный, не слишком жаркий солнечный день, и все вокруг казалось очень привлекательным. Я не терял, однако, надежды увидеть ещё немало таких деньков, неважно где — в городе или в деревне, хотя предпочёл бы город. Предместья выглядели необычайно прелестно, почему особенно и резанул слух окрик Кристи, прозвучавший как удар хлыста в тот миг, когда мы ехали по шоссе Тейконик-стейт в нескольких милях к северу от Хоторн Серкл.

— Ложись на пол, лицом вниз! — приказал он.

— Имей совесть! — взмолился я. — Я же любуюсь пейзажем.

— Я буду описывать его, — съехидничал Кристи. — Или остановимся поболтать?

— А сколько у нас для этого времени?

— Нисколько, — усмехнулся Кристи.

— Ладно, подвинь лапы.

Откровенно говоря, я был рад повиноваться. Все развивалось по логическим канонам. Будь это моя последняя поездка, мне не довелось бы больше увидеть эту дорогу, а в таком случае не все ли равно, если бы я и запомнил, куда мы свернули и в какую сторону поехали дальше? Видно, имелась ещё некая надежда, что мне как-нибудь доведётся пропутешествовать по этому маршруту, причём без провожатых, в противном случае ни к чему было ломать комедию. Так что, когда я, барахтаясь и извиваясь как уж, принял, наконец, требуемое положение, едва не проткнув локтем щеку, худшее, что я ощутил, была потеря достоинства. Я услышал, как водитель что-то спросил у Кристи, а тот в ответ буркнул нечто нечленораздельное.

Смотреть на часы законом не воспрещалось. По моим подсчетам, я играл в прятки вот уже больше шестнадцати минут, причём машина то замедляла ход, то убыстряла, потом сворачивала налево, затем направо, и, наконец, остановилась. До моих ушей донесся незнакомый голос, а потом закрылась тяжёлая дверь.

— Не двигайся! — бросил Кристи. Он по-прежнему возвышался надо мной. — Прибыли раньше указанного времени.

— Надоело дышать пылью, — пожаловался я.

— Все же лучше, чем вообще не дышать, — пошутил незнакомый голос и гнусно захохотал.

— У него пистолет, — предупредил Кристи. — Под мышкой слева.

— Ну и что? Он же частный детектив. Надо ценить его заслуги. Не волнуйся, мы обо всем позаботимся.

Я взглянул на часы, но было слишком темно, чтобы различить стрелки, из чего я сделал вывод, что мы находились в таком месте, куда не пробивался солнечный свет. Водитель вылез наружу, захлопнул дверцу и ушёл. Левая нога ниже коленки затекла и начала ныть. Я попытался пошевелить ею.

— Не двигайся, — велел Кристи.

— Не валяй дурака. Если хотите, завяжите мне глаза, но выпустите поразмяться.

— Я же ясно сказал — не двигайся.

Что я и делал минут эдак ещё семь. Потом лязгнула какая-то тяжёлая железная дверь, послышались шаги и голоса, хлопнула дверца водителя, заработал мотор, машина снялась с места и минуту спустя въехала в мрачное бетонное сооружение. Железную дверь заперли наглухо. Потом кто-то открыл дверцу, к которой прижималась моя голова.

— Все в порядке, — улыбнулась неизвестная мне личность. — Можете выходить.

Мне пришлось совершить маленький акробатический трюк, но он мне удался. Я стоял на бетонном полу, слегка пошатываясь, возле бетонной же стены, в помещении без окон, площадью примерно в шестьдесят квадратных футов и не слишком освещенном. Вертя головой, я насчитал вокруг семь или восемь машин. А также четырёх мужчин: Кристи и ещё троих молодцов довольно внушительного вида и возрастом постарше, чем наш водитель, который куда-то скрылся.

Ни слова не говоря, двое из незнакомой мне троицы стали меня обыскивать. Сперва извлекли пистолет из наплечной кобуры, потом уж приступили к обычному обыску. Обстоятельства были явно не в мою пользу, поэтому я решил поначалу не юморить и стоял молча по стойке «смирно». Сработали они профессионально, без лишней суеты, не пытаясь ущемить моё достоинство.

— Вот что значит опыт, — похвалил я.

— Угу, — согласился более высокий из двоих неожиданно звонким фальцетом. — Следуйте за нами.

Он двинулся к стене, я не отставал. Между машинами и стеной оставался проход, по которому мы добрались до места, где нас поджидал третий молодец. Он распахнул дверь, и мы прошли в такую же бетонную и без единого оконца небольшую прихожую. Напротив, шагах в трёх от нас, вниз уходила лестница, по которой мы и спустились — я насчитал четырнадцать невысоких ступенек — к широченной металлической двери. Мой провожатый ткнул кнопку в стальном косяке. Я ничего не услышал, но в следующую секунду дверь открылась, и перед нами возник субъект с одутловатой физиономией и заостренным подбородком.

— Арчи Гудвин, — произнес мой конвоир.

— Входите! — приказал субъект.

Я вежливо подождал, чтобы пропустить провожатого вперёд, но тот отступил в сторону, а его напарник нетерпеливо скомандовал:

— Смелее, Гудвин!

Я перешагнул через порог, и охранник закрыл за нами дверь. Комната, в которой я оказался, была побольше, чем прихожая и хорошо освещалась, хотя обстановка ясно напоминала тюремную: голые бетонные стены, стол, три стула, радиатор и стопка журналов да газет. Второй охранник, который сидел за столом и что-то записывал в книге, похожей на бухгалтерскую, метнул на меня взгляд и больше не замечал моего присутствия. Его товарищ пересек комнату, подошёл к следующей металлической двери, расположенной напротив предыдущей, и открыл её.

— Заходите! — мотнул он головой.

Темница оказалась просто шик. Стены были обшиты сероватым деревом с розовыми прожилками от пола до самого потолка; такого же оттенка были и ковры с розовой каймой. Свет лился вниз с желобков, опоясывающих весь потолок. Шесть или семь стульев и диван были обиты розовато-серой кожей, точно такой же, что использовали для обрамления картин, которые висели по две на каждой стене. Должен признаться, что все это производило довольно внушительное впечатление.

— Арчи Гудвин, — представил охранник.

Человек, сидевший за столом, сказал:

— Присаживайтесь, Гудвин. Спасибо, Шварц, — поблагодарил он охранника, и тот покинул нас, плотно прикрыв дверь.

Наконец-то я мог как следует рассмотреть этого человека, благо от серовато-розового стула, на который я опустился, до стола было меньше десяти футов. Собственно, кроме лба и глаз в лице ничего не было. К тому же это был не лоб, а скорее купол, вздымавшийся до самой линии бесцветных жиденьких волос. Что касается его глаз, то на сборочном конвейере явно случилась ошибка. Глаза безусловно предназначались акуле, но кто-то отвлёкся и допустил просчёт. Теперь, правда, они не выглядели совсем уж акульими, поскольку мозг Арнольда Зека успел поэксплуатировать их годков пятьдесят, что не могло не отразиться на них.

— Мы общались с вами по телефону, — сказал он.

Я кивнул.

— Когда я работал у Вульфа. Всего три раза… нет, даже четыре.

— Верно, четыре. А где Вульф? Что с ним случилось?

— Точно не знаю, но подозреваю, что он где-нибудь во Флориде тренируется с аквалангом, теша себя надеждой подловить вас в известном вам бассейне и утащить на дно, когда вы нырнёте.

В акульих глазах не отразилось ровным счетом ничего.

— Мне доложили о вашей скверной манере разговаривать, Гудвин, — сказал он. — Я ничуть не возражаю. Я принимаю людей такими, какие они есть, либо вообще не принимаю. Мне нравится, что вы стараетесь не терять собственного лица, хотя путь сюда и наша встреча наверняка уже произвели на вас впечатление. Впрочем, мы тратим лишнее время и произносим лишние речи. Вам известно, где находится Вульф?

— Нет.

— Но предположения есть?

— Да, их я только что изложил. — Сказав это, я почувствовал, что начинаю закипать. — Допустим, я дам наводку, что он в Египте, где имеет собственный дом. Что тогда? Вы пошлете какого-нибудь мозгляка в Каир, чтобы он продырявил Вульфа? Почему? Почему вы не можете оставить его в покое? Верно, недостатков у него хоть пруд пруди — одному Богу известно, как я от него натерпелся, но он многому меня научил, и где бы он ни был, он мой любимый толстяк. И лишь из-за того, что он невольно расстроил вашу сделку с Рэкхемом, вы хотите его прикончить. К чему вам это, раз уж он исчез с глаз долой?

— Я вовсе не желаю и даже не намереваюсь уничтожать его.

— Вот как? Тогда чем вызван такой интерес к моей персоне? Ваши Макс Кристи и бородатый умник Пит Редер поручают мне дурацкую работу за тройную оплату. Вы меня затягиваете, ставите своё тавро на моей шкуре, а потом, когда приходит время, пользуетесь мною, чтобы добраться до Вульфа и отплатить ему. Нет. — Я помотал головой. — У меня тоже есть моральные принципы, и все вы, вместе взятые, не заставите меня преступить их.

Я не считаю себя достаточным знатоком рыб, чтобы судить о том, мигают ли акулы, но Зек явно не подпадал под классификацию ихтиологов. Он мигал раз в десять реже положенного. Он спросил:

— Почему вы согласились взяться за эту работу?

— Потому что речь идёт о Рэкхеме. Он меня интересует. И я был рад убедиться, что не одного меня. Я хотел бы приложить руку к его судьбе.

Он не мигнул.

— Вы, должно быть, думаете, что знаете, чем я занимаюсь?

— Я знаю, о чем говорят. Ещё знаю, что один инспектор нью-йоркской полиции сообщил мне, что вы вне досягаемости.

— Кто именно?

— Кремер. Уголовка Манхэттена.

— Ах, этот. — Тут я впервые заметил, что Зек шевельнулся: по крайней мере, распрямил и снова согнул указательный палец. — А по какому случаю?

— Он не поверил, что я не знаю, где скрывается Вульф. Решил, что мы с ним замышляем, как бы насыпать соли вам под хвост, вот и начал поучать меня. Я сказал, что, возможно, у него есть личная заинтересованность в том, чтобы сбить нас со следа, но он зря теряет время, поскольку Вульф дал деру.

— Пожалуй, не самый разумный ответ, верно?

— Да. У меня было дурное настроение.

Зек моргнул; совершенно точно, я сам видел.

— Я хотел познакомиться с вами, Гудвин. Я уделил вам столько времени потому, что хотел посмотреть на вас и послушать, как вы говорите. Да, вы имеете некоторое представление о моей деятельности и о моих интересах, а раз так, то понимаете, что главная моя трудность — люди. Мне не помешало бы иметь раз в десять больше хороших людей, на которых я могу положиться. О людях я сужу частично по досье и частично по отзывам, но главным образом руководствуюсь собственным нюхом. Вы разочаровали меня в одном отношении. Ваш вывод о том, что я хочу использовать вас для того, чтобы найти Ниро Вульфа и поквитаться с ним, не делает вам чести. Я не преследую противника, который оставляет поле боя; мне это невыгодно. Но если он вернётся и снова встанет у меня на пути — я раздавлю его. Да, я хочу «затянуть» вас, как вы выразились. Сейчас надежные люди нужны мне больше, чем когда бы то ни было. Многие получают от меня деньги, в основном те, кого я никогда не видел и не имею желания видеть; но должны быть и такие, кого я должен видеть и претворять через них свои замыслы. Вы могли бы стать одним из них. Я готов попытаться. Вы должны запомнить одно: если скажете «да», крайне легкомысленно будет менять своё решение. Даже невозможно.

— Вы сказали, — возразил я, — что готовы попытаться. А если я все же попробую?

— Вы уже слышали. Это было бы крайне легкомысленно.

— Но ведь начало уже положено. Я слежу за Рэкхемом по вашей указке. Когда он ко мне пристал, я по собственной инициативе побеседовал с ним и доложил о результатах в своём отчете. Вам это понравилось? Если нет, то я вам не подхожу. А если наоборот, давайте продолжать, пока вы не узнаете меня получше. Чёрт побери, ведь мы до этого ни разу не встречались. А что касается моих мыслей, будто вы хотите меня использовать, чтобы отомстить Ниро Вульфу, выкиньте это из головы. Тем более, что у вас все равно ничего не выйдет, так как я до сих пор не знаю, куда он направил свои стопы: на север, на восток, на юг или на запад.

Как-то я заметил Вульфу, что Икс (так мы тогда именовали Зека), который неожиданно прервал телефонный разговор, обожает внезапности. Вот и сейчас он вдруг отвёл от меня свой акулий взгляд, что я воспринял, впрочем, с облегчением, потянулся к рычажку на пульте внутренней связи, который стоял на столе, нажал его и проговорил:

— Пригласите Пита Редера!

— Скажите ему, чтобы он сперва побрился, у него отвратительная борода, — предложил я, полагая, что коль скоро обладаю репутацией человека со сложившейся и вполне определенной манерой речи, то надо ей соответствовать. Зек и ухом не повёл. Я уже заподозрил, что он вообще никогда ни на что не реагировал и собирается поступать так и впредь. Я повернул голову настолько, чтобы вновь прибывший мог полюбоваться моим профилем и как можно быстрее получить удовольствие от встречи со мной.

Пит Редер, он же Вульф, появился довольно скоро, приблизился к нам, аккуратно переставляя ноги по коврам, чтобы не поскользнуться. Меня он удостоил лишь мимолетным взглядом.

— Присаживайтесь, — разрешил Зек. — Вы знакомы с Гудвином?

Редер кивнул и посмотрел на меня более внимательно. Затем уселся и гнусаво произнес:

— Ваши отчеты не стоят затрат на них.

Я был слегка потрясен, хотя постарался это скрыть. Я совсем уж было позабыл, что Редер говорит гнусавым голосом.

— Извините, — свеликодушничал я. — Я строго придерживался фактов. Если хотите, чтобы я их приукрашивал, можете заказать любой цвет на выбор.

— Вы несколько раз упускали Рэкхема.

Я начал злиться.

— Прежде я считал, — сказал я, — что Ниро Вульф был чересчур требователен. Но даже у него хватало мозгов, чтобы сообразить, что в гостиницах не один выход.

— Вам платят столько, что можно перекрыть все выходы на стадионе «Янки».

Зек решил, что пора вмешаться, и заговорил своим резким, холодным и педантичным голосом, тональность которого никогда не менялась:

— Все это пустяки. Я уже побеседовал с Гудвином, Редер, и послал за вами, потому что мы уже зацепили, крепко зацепили Рэкхема. Мы должны решить, как быть дальше и какую роль отвести Гудвину. Каково ваше мнение о том, что при разговоре с Рэкхемом Гудвин сказал о работе на миссис Фрей?

Редер пожал плечами.

— По-моему, это несущественно. Сейчас главная задача Гудвина — запугать Рэкхема. И как следует, если мы хотим, чтобы Рэкхем нас слушался. Если он и впрямь убил свою жену…

— Конечно, убил. Можно не сомневаться.

— В таком случае он может опасаться миссис Фрей даже больше, чем вас. Надо проверить. Если номер не пройдет, Гудвину ничего не стоит придумать иной способ воздействия. — Редер посмотрел на меня. — Вам ничто не мешает связаться с Рэкхемом?

— Вроде бы нет. Он сказал, что готов встречаться со мной хоть каждый день, правда, это было позавчера. А зачем его пугать? Чтобы посмотреть, как он швыряется стаканами?

Зек и Редер переглянулись. Потом Зек заговорил:

— Кажется, Редер рассказал вам, что приехал сюда с Западного побережья. Там он разработал чрезвычайно хитроумную операцию, блестящую и весьма прибыльную. Но для её осуществления требуется согласованность во времени и высокий профессионализм. С небольшим усовершенствованием мы могли бы осуществлять данную операцию здесь, в Нью-Йорке, что принесло бы баснословную прибыль. Для этого необходимо заручиться сотрудничеством богатого лица, занимающего определенный пост. Рэкхем подходит нам идеально. Мы твёрдо намерены использовать его. Если вы поможете получить его согласие, а вам, по-моему, это вполне по плечу, то ваша доля составит пять процентов от прибыли. Мы ожидаем, что прибыль превысит полмиллиона, возможно, раза в два.

Я недоверчиво нахмурился.

— Вы хотите, чтобы я его настолько припугнул, что ему не осталось бы никакого иного выхода?

— Да.

— А чем его запугивать?

— Прежде всего, воздействуйте на его чувство вины. Ареста и суда ему удалось избежать лишь по той причине, что полиция не нашла достаточных улик. Но он живет в постоянном страхе, что вот-вот отыщутся другие улики, а для убийцы это страшное напряжение. Если убедить его, что мы располагаем подобными уликами, он станет более сговорчивым.

— А мы ими располагаем?

Чёрт возьми, Зек едва не улыбнулся.

— Вряд ли они нам понадобятся. А если понадобятся, мы их раздобудем.

— Тогда зачем втягивать его в такую сложную игру? Сколько у него денег, миллиона три? Попросите половину или хотя бы треть. На этом и кончим дело.

— Нет. Вам предстоит ещё многому учиться, Гудвин. Нельзя лишать людей надежды. Если мы отберем у Рэкхема изрядную долю его состояния, он поймет, что мы хотим пустить его по миру. Между тем, люди должны думать, что, согласившись на наши требования, они могут в дальнейшем не волноваться. Секрет постоянного успеха в подобных делах заключается в сочувствии и понимании того, что возможности нервной системы человека не беспредельны. Если Рэкхем согласится помогать в осуществлении схемы Редера, мы сможем потом не раз обратиться к нему.

Я продолжал хмуриться.

— Так в чем я буду, а может быть, и не буду принимать участие? Не подумайте, что я торгуюсь, но такое решение не просто принять. Угрожать миллионеру уликами, которые могут привести его на электрический стул, дельце не из приятных; тут нужны твёрдые гарантии, что овчинка выделки стоит. Вы говорили про пять процентов от предполагаемого полумиллиона, но вы привыкли оперировать числами с многими нулями. А нельзя было бы чуть поподробнее?

Редер потянулся к старому, замызганному кожаному портфелю, который принес с собой и оставил на полу. Водрузив портфель на колени, он раскрыл его, но тут вмешался Зек:

— Что вы ищете? Расчеты?

— Да, если и вам нужны конкретные цифры.

— Можете показать, но только без имен. — Зек повернулся ко мне. — Вы нам подходите, Гудвин. Вы дерзки, и нам это ваше качество ещё пригодится. Вам оно, кстати, помогло при разговоре с Рэкхемом. Теперь будьте с ним поосторожнее, иначе он потеряет голову и вынудит нас действовать силой. Мы же хотим другого, мы хотим, чтобы он с нами сотрудничал. Если Рэкхема осудят за убийство, мы ничего не выиграем; как раз наоборот. При верном же обращении он послужит нам не один год.

Акульи глаза перестали буравить меня.

— Что вы думаете, Редер? Сможете работать с Гудвином?

Редер прикрыл портфель, оставив его на коленях.

— Попробую, — сказал он без особого огонька. — Общий уровень здесь не выше, чем на побережье. Но мы не можем начинать, не зная, участвует ли Рэкхем в игре, так что без Гудвина нам, похоже, не обойтись. Хотя он задиристый, и я не уверен, будет ли он слушаться указании.

— А хотите знать, что я думаю о Редере? — обратился я к Зеку.

Зек пропустил мой выпад мимо ушей.

— Гудвин, — сказал он, — наша организация — самая неприступная в мире. У меня много надежных людей, но все ниточки тянутся ко мне. Организация — это я. Предубеждения или эмоции чужды мне. Вы получите то, что вам причитается. Если я буду вами доволен, вы можете рассчитывать на любую поддержку и на любые деньги. Если же вы меня подведёте, пеняйте на себя. Понятно?

— Ещё бы. — Такого пронизывающего взгляда выдерживать мне никогда не доводилось, но я выдержал. — Только вам, в свою очередь, должно быть понятно, что лично вы мне не нравитесь.

— Я никому не нравлюсь. Никто не любит власть превосходящего разума. Лишь один человек не уступал мне в интеллекте, тот, на кого вы работали, — Ниро Вульф! Но он не выдержал. Самолюбие не позволило ему признать своё поражение, и он решил уехать.

— Ваши силы изначально были неравны, — воспротивился я. — В отличие от вас, он соблюдал закон.

— У всех свои слабости. При случае передайте ему привет. Я всегда преклонялся перед ним.

Зек кинул взгляд на настенные часы, потом посмотрел на Редера.

— Меня уже ждут. Гудвин подчиняется непосредственно вам. При необходимости связывайтесь со мной в установленном порядке.

Должно быть, он надавил какую-то скрытую кнопку ногой, потому что руками он ни к чему не притрагивался. Дверь открылась и в проеме возник охранник.

Зек промолвил:

— Шварц, занесите Гудвина в список Б!

Мы с Редером поднялись и направились следом, Редер с портфелем под мышкой.

17

Я не стал упоминать про ещё одно задание, которое получил от Ниро Вульфа, поскольку не решался раскрывать наши тайны… да и теперь не решаюсь. Но придёт время, когда вам захочется узнать, откуда взялся пистолет в портфеле Вульфа, поэтому я заранее честно предупреждаю, что вы этого не узнаете.

Поскольку прогресс в науке привёл к тому, что записывать номера пистолетов стало бессмысленно, процесс добывания оружия, происхождение которого останется тайной, чрезвычайно усложнился и требует особых навыков. Нужно, например, уметь обзаводиться знакомством с определенными людьми. Я умею. Поскольку вам такие навыки навряд ли пригодятся, адресов и фамилий я не назову. Я не смог достать именно то, что хотелось Вульфу, — модель размером и весом с игрушку, 22-го калибра и с убойной силой «кольта» 45, — но раздобыл вполне достойный «карсон» 30-го калибра. Простой в обращении, тупорылый уродец, миниатюрный, но очень мощный. Испытал я его вечером в нашем подвале дома на Тридцать пятой улице. Закончив, я собрал все пули и выкинул их в реку. Мы и без того достаточно рисковали, поэтому не стоит привлекать к себе внимание такими пустяками.

В понедельник, на следующий день после «рандеву» с Зеком, мы с Вульфом колдовали над устройством двойного дна в портфеле. Дело было у меня в офисе. Поскольку я помогал Редеру в крупной операции, для чего нам следовало часто видеться, не было бы ничего удивительного, если бы он разок заехал на Тридцать пятую улицу, но в ответ на моё предложение Вульф ожег меня столь недружелюбным взглядом, что я быстрехонько взялся за дело. Двойное дно мы смастерили с помощью старого обрывка кожи, который я прихватил из обувной мастерской, и вышло вполне недурно. Даже если бы охраннику вздумалось вытащить из портфеля все бумаги, чтобы их получше рассмотреть, вероятность того, что он обнаружит второе дно, была крайне мала; зато, если знать, куда и где нажать, «карсон» окажется в руке быстрее, чем вы успеете пробормотать: «О Господи!»

Однако кое-что случилось и до этого: я имею в виду повторную встречу с Барри Рэкхемом. Когда в воскресенье поздним вечером я вернулся домой, телефонная служба доложила, что Рэкхем пытался со мной связаться. Я ему позвонил, и мы договорились увидеться на следующий день в три часа.

Обычно я прихожу на свидание точно в назначенную минуту, но в понедельник дела отняли времени чуть меньше, чем я рассчитывал, так что когда я вышел в «Черчилле» из лифта на этаже Рэкхема и приблизился к двери его люкс-апартаментов, было только без двенадцати три. Я уже поднес было руку к звонку, когда дверь распахнулась, и мне пришлось отступить на шаг, чтобы дама не врезалась прямо в меня. Дама приостановилась, и мы уставились друг на друга. Давненько я не встречал Лину Дарроу. Её прекрасные глаза ничуть не изменились.

— Что ж, здравствуйте, — восхищенно проблеял я.

— Вы пришли рано, Гудвин, — процедил Барри Рэкхем. Он стоял в дверях.

Лицо Лины восхищения не выражало. Впрочем, смущения я тоже не разглядел, разве что во взгляде таилась какая-то подозрительность, хотя я не представлял, в чем меня можно вот так, ни за что ни про что, заподозрить.

— Как дела? — спросила она и тут же, не оставляя никаких сомнений в том, что ей глубоко наплевать на мои дела, повернулась и решительно зашагала к лифту. Рэкхем чуть отстранился, чтобы пропустить меня, я вошёл и прошествовал в гостиную. В следующий миг я услышал, как захлопнулась входная дверь и появился Рэкхем.

— Вы пришли рано, — повторил он без особого, впрочем, укора.

Выглядел он так, словно за семьдесят часов, что мы не виделись, опорожнил не меньше семидесяти бокалов. Лицо пошло красными пятнами, глаза налились кровью, а левая щека подергивалась. К галстуку прилип кусочек яичного желтка, а подбородок явно нуждался в бритве.

— Кажется, в прошлую субботу, — начал я, — один из моих людей дал описание девушки, которую вы сопровождали и которая, по его словам, походила на мисс Дарроу. Не беспокойтесь, я ни к чему не клоню, просто захотелось чуть-чуть посудачить.

Похоже, он меня не слышал. Спросил, что я выпью, а когда я ответил, что, мол, спасибо, ничего не буду, подошёл к бару и плеснул себе щедрую порцию, после чего вернулся, подвинул стул и уселся напротив.

— Чёрт побери, — сказал я, — вы кажетесь ещё испуганнее, чем накануне. Кстати, судя по донесениям моих агентов, вы теперь либо выскальзываете чёрным ходом, либо стали заядлым домоседом.

Воистину ничто из того, что я говорил, его не волновало.

— Я же сказал, что хочу видеться с вами каждый день, — капризно заявил он. Голос заметно осип.

— Знаю, но мне было некогда. Кстати, вчера днём я провел целый час с Арнольдом Зеком.

Наконец-то он встрепенулся.

— Мне кажется, что вы гнусный лжец, Гудвин.

— Значит, мне все приснилось. Как машина въехала в гараж, как меня обыскивали, потом маленькая прихожая, и четырнадцать ступенек вниз, и два охранника, и звуконепроницаемая дверка толщиной в пять дюймов, и розовато-серые стены, ковры и стулья, и он сам, восседающий за столом, сверлящий нефтяные скважины во мне и в окружающих предметах своими глазищами.

— Вчера?!

— Да. Туда меня привезли, но теперь я и сам знаю дорогу. Правда, пароль мне ещё не открыли, но дайте время…

Трясущейся рукой Рэкхем поставил стакан на маленький столик.

— Я вам уже говорил, Гудвин, не убивал я жену.

— Конечно, это совершенно исключено.

— А как случилось, что вас отвезли к Зеку?

— Он прислал за мной Макса Кристи.

— Вот сукин сын. — Внезапно его пятнистое лицо побагровело ещё больше и он заорал: — Ну, говорите же! Что ему от вас надо?

— Меня, возможно, ждет блистательная карьера!

— А меня?

Я покачал головой.

— Вот что я вам скажу, Рэкхем. Похоже, пора прислушаться к голосу разума. Мне прежде никогда не доводилось встречаться с Зеком и, должен честно признать, он меня поразил. — Я полез во внутренний карман пиджака. — Вот ваши шесть тысяч. Чертовски жаль расставаться с ними, но…

— Верните их в карман.

— Нет, я…

— Положите их в карман! — Он уже не орал. — Вы не виноваты, что Зек произвел на вас такое впечатление… Не вы первый, не вы последний, Бог свидетель тому. Но вы заблуждаетесь, если полагаете, что Зек никогда не допускает промашек и что со мной покончено. Вы должны уяснить одно: теперь я уже не задеру лапки и не отдамся на милость победителя; я вынужден биться до конца и намереваюсь так и поступить. Я у вас на крючке. Раз вы у него побывали, у меня глаза завязаны. Называйте вашу сумму. Сколько?

Я положил купюры на столик.

— По-настоящему меня беспокоит вовсе не Зек, — признался я. — Острить с ним бесполезно. Говорит он весьма внушительно. Однако меня запугивали и прежде, а я, как видите, до сих пор жив. Но, говоря о голосе разума, я имел в виду законодательство штата Нью-Йорк о соучастии в убийстве. Похоже, Зек раздобыл доказательства вашей виновности.

— Быть не может. Это ложь!

— Он придерживается иного мнения. Только член коллегии адвокатов, каковым я не являюсь, может брать деньги от убийцы, чтобы попытаться помочь ему избежать смертной казни. Так что искренне сожалею, что не способен ничем вам помочь в этой передряге — заберите ваши деньги.

— Я не убийца, Гудвин.

— А я о вас и не говорю. Я не имел в виду настоящего убийцу. Я имею в виду лицо, улики против которого настолько весомо подобраны, что убедят присяжных. И ни ему, ни его сообщнику не избежать приговора.

Налитые кровью глаза Рэкхема, не мигая, вперились в меня.

— Я не хочу, чтобы вы помогли мне отделаться от приговора суда. Я только прошу, чтобы вы помогли убедить их не подставлять меня… повлиять на Зека, чтобы меня не подставляли.

— Понимаю, — сочувственно произнес я. — Но Зек настроен решительно. И я не испытываю никакого желания стоять на пути лавины. Я пришёл сюда главным образом затем, чтобы вернуть вам деньги и предупредить, что уже настолько запахло жареным, что я не могу назвать никакую цену, которая изменила бы ситуацию, но готов сделать предложение, если вы соизволите его выслушать — только от себя лично.

Рэкхем вдруг занялся гимнастикой. Его руки, которые спокойно лежали на коленях, задергались, пальцы сжались в кулаки, потом разжались, и так несколько раз подряд. Мне эти упражнения быстро наскучили, тем более, что я не ожидал от Рэкхема подобного малодушия. Картина к тому времени была предельно ясна, и мне казалось, что парень, у которого хватило отваги, будучи вооруженным одним ножом, ночью заколоть в лесу жену, охраняемую доберман-пинчером, теперь, когда его загнали в угол, должен отреагировать иначе, а не сидеть с постной физиономией, сжимая и разжимая кулаки.

Он заговорил:

— Послушайте, Гудвин, я сам прекрасно понимаю, что я уже не тот. Как-никак почти пять месяцев прошло. В первую неделю было не так тяжело — всеобщее возбуждение, всех подозревали, всех допрашивали; арестуй они меня тогда, мой пульс не участился бы ни на один удар. Я был готов дать бой и сражался бы до победного конца. Но чем дальше, тем невыносимее становится ожидание. Я порвал с Зеком, не продумав все, как следует. Тогда мне казалось, что я должен покончить с прошлым и выйти чистым, особенно после предварительного слушания в Вашингтоне и после вмешательства прокурора нью-йоркского округа. В итоге всякий раз, когда звонили по телефону или в дверь, у меня начинало сосать под ложечкой. Ведь речь шла об убийстве. Если бы меня арестовали, мне стало бы ясно, что сфабрикованы такие доказательства, какие позволяют им быть уверенными, что мне уже не отвертеться. Терпеть это можно день, или неделю, или даже месяц, но для меня пытка тянется бесконечно, и, клянусь Богом, я больше не могу…

Рэкхем закончил упражнения для рук, сжав кулаки, так что костяшки пальцев побелели.

— Я дал маху с Зеком, — жалобно проныл он. — Когда я с ним порвал, он послал за мной и недвусмысленно дал понять, что только от него зависит, попаду я на электрический стул или нет. Я вышел из себя. Когда со мной такое случается, я потом не могу вспомнить, что говорил, но я наверняка брякнул, будто у меня самого есть показания против Зека, и я буду его шантажировать. В любом случае я наговорил лишнего. — Рэкхем разжал кулаки и начал медленно растирать пальцы. — С тех пор тянется эта тягомотина. Вы сказали, что у вас есть предложение?

— Да.

— В чем оно заключается?

— Я сказал, оно — от меня лично.

— Так в чем оно?

— Вам необходимо поговорить с Зеком.

— Зачем? Я не верю ему.

— Вы будете общаться на равных. Давайте разберемся: могла ваша жена доверять вам? Могли ваши друзья доверять вам… те, которых вы отдали на расправу Зеку? Могу я положиться на вас? Сам же я предупреждал, чтобы вы не доверяли мне, не правда ли? Люди способны сотрудничать лишь в двух случаях: когда все доверяют всем или когда никто не доверяет никому. Вы с Зеком связаны навечно.

— С Зеком?

— Конечно. — Я повернул руку ладонью кверху. — Вы в западне. Да ещё в такой, что вам из неё не выкарабкаться. Вы даже согласны положиться на меня, обманщика, не заслуживающего никакого доверия, чтобы я вас выручил. Вам ясно, что сухим выбраться из воды не удастся… и неудивительно. Больше всего вас беспокоит, чтобы против вас не сфабриковали абсолютно неопровержимые доказательства, и вы отчаянно добиваетесь того, чтобы вас не подставили. Это, пожалуй, получится. Но у Зека есть новый человек, некий Редер, который недавно перебрался сюда с Западного побережья. Он разработал совершенно гениальное дельце. Мне поручено помогать Редеру, и, я думаю, это будет нам по силам. Дельце продумано до мелочей, а по хитроумности далеко превосходит самые изысканные трюки мошенников. С помощью человека, обладающего вашим положением, риск исключается, как, впрочем, и любые последствия.

— Нет. Именно из-за своего положения я вынужден…

— Подождите! — остановил я его. — Я уже говорил, что это моя личная инициатива. Я советую вам согласиться. Я могу организовать встречу с Зеком. Вам не придётся заниматься тем же, чем прежде; теперь вы миллионер и можете даже ставить свои условия. Я сказал вам, почему не хочу, чтобы вас или ещё кого-то подставили как убийцу, и уверен, что Зек не сделает этого, если убедится, что вы ему поможете в деле, разработанном Редером.

— Ненавижу его, — хрипло выдавил Рэкхем. — Он меня пугает, и я ненавижу его!

— Зек мне тоже не по нутру. И он это знает. Допустим, завтра без четверти три я заеду за вами?

— Нет, я не могу… завтра не могу…

— Пора кончать с собственными муками! Или вы хотите вечно прислушиваться к телефону и звонкам в дверь?

Рэкхем потянулся к до сих пор не пригубленному стакану, залпом осушил его, содрогнулся и утер рот ладонью.

— Позвоню вам около полудня, чтобы подтвердить наш уговор, — сказал я и вышел.

На следующее утро, во вторник, случилось как раз такое непредвиденное обстоятельство: камешек, брошенный из Уайт-Плейнз, угодил в шестеренку хитроумного механизма, сконструированного нами с Вульфом, и конвейер внезапно стал. Я только успел позавтракать с Фрицем, когда позвонил телефон и я отправился разговаривать в кабинет. Звонили из конторы окружного прокурора Вестчестера.

Разговор был краткий. Повесив трубку, я немного посидел, косясь на телефонный аппарат, а потом, скрепя сердце, начал накручивать диск, набирая номер «Черчилля». И здесь беседа была недолгой. Закончив говорить, я на мгновение задержал палец на нажатом рычажке, а затем позвонил по другому номеру.

На втором звонке трубку сняли, и гнусавый голос произнес:

— Да?

— Я хотел бы поговорить с мистером Редером.

— Я слушаю.

— Это Гудвин. Мне только что позвонили из Уайт-Плейнз и потребовали, чтобы я немедленно явился к окружному прокурору. Я спросил, можно ли это отложить, учитывая, что на два часа у меня назначена встреча, но мне отказали. Я позвонил в «Черчилль» и оставил записку, что до завтра уехал из города. Надеюсь, что завтра все получится. Дам вам знать при первой возможности.

Молчание.

— Вы меня слышали?

— Да. Желаю удачи, Гудвин.

Он повесил трубку.

18

Однажды мне довелось просидеть в ожидании три часа на деревянной скамейке в просторной приёмной конторы окружного прокурора в здании суда Уайт-Плейнз, зато на сей раз мне даже присесть не пришлось. Более того, я и представиться не успел. Едва я вошёл и приблизился к столу, что стоял в отгороженном углу, как меня перехватил какой-то прихрамывающий тип и проворковал:

— Ступайте за мной, мистер Гудвин.

Он сопроводил меня по длинному коридору вдоль нескончаемой вереницы дверей по обеим сторонам и провел в комнату, в которой я уже бывал. Воскресным вечером, помнится, девятого апреля, я развлекался в ней около часа. В комнате никого не было. Утреннее солнышко пробивалось через два окна, а я сидел и наблюдал, как отплясывают пылинки в косых лучах. От нечего делать я принялся дуть на пылинки, следя за тем, как они образуют затейливые узоры — за этим занятием меня и застали сам окружной прокурор Кливленд Арчер и Бен Дайкс. Пожалуй, я никогда не всматривался в лица с таким живым интересом. Довольные и наглые физиономии могли означать, что дело уже раскрыто, а в таком случае все наши столь долго вынашиваемые планы, как покончить с Арнольдом Зеком, вылетали в трубу.

Я настолько обрадовался, разглядев их пасмурные рожи, что мне стоило большого труда не расплыться в радостной улыбке. В ответ на сухое приветствие я поздоровался не менее сдержанно, а когда мы расселись, причём я оказался за столом напротив них, то проворчал:

— Надеюсь, хоть какая-то польза от этого вызова будет? У меня на сегодня была намечена куча дел, а теперь все пойдёт насмарку.

Дайкс что-то буркнул — не сочувственно и не неприязненно, а так, себе под нос. Арчер раскрыл папку, которую принес с собой, выбрал несколько листов бумаги, скрепленных в углу, взглянул на верхний лист и мрачно посмотрел на меня из-под припухших век.

— Это ваши показания, Гудвин.

— О чем? О деле Рэкхем, что ли?

— Бога ради, — кисло попросил Дайкс, — хотя бы раз вы могли удержаться от зубоскальства. Я всю ночь на ногах.

— Просто много воды утекло с тех пор, — извинился я, — а дел у меня невпроворот, сразу все не упомнишь.

Арчер подвинул протокол через стол ко мне.

— Думаю, вам стоит перечитать это. И хочу задать вам несколько вопросов.

Я даже не мечтал о лучшей возможности привести мысли в порядок, но не думал, что сейчас из этого выйдет толк, поскольку не имел ни малейшего понятия о том, с какой стороны последует подвох.

— Может, отложим на потом? — предложил я. — Если вы припрете меня к стенке и мне потребуется выиграть время, чтобы пораздумать, я смогу притвориться, что должен проверить свои прошлые показания. — Для вящей убедительности я постучал указательным пальцем по протоколу.

— Я предпочитаю, чтобы вы прочитали его сейчас, — хмуро сказал Арчер.

— Правда, это ни к чему. Я сам знаю, что говорил и что подписывал. — Я отодвинул бумаги назад. — Можете проверить выборочно.

Арчер закрыл папку и оперся на неё ладонями, сцепив пальцы.

— Меня интересует не столько то, что есть в протоколе, сколько то, чего в нём нет. Я считаю, что стоит освежить в памяти свои показания, поскольку я хочу спросить о том, что вы скрыли… о событиях той субботы, восьмого апреля.

— Я готов ответить, не читая. Я не скрыл ничего, что имеет отношение к миссис Рэкхем.

— Я хочу, чтобы вы перечитали подписанные показания, а потом повторили свои слова.

— Не хочу читать. Я ничего не скрыл.

Арчер и Дайкс переглянулись, а потом Дайкс заговорил:

— Послушайте, Гудвин, мы вовсе не берем вас на пушку. Просто нам стало кое-что известно. Кое-кто наконец разговорился. Похоже, придётся вам выкладывать все начистоту.

— Только не мне. — Я был непреклонен. — Я давно все выложил начистоту.

— Приведите её, — бросил Арчер Дайксу. Тот поднялся и покинул комнату. Арчер взял в руку протокол, спрятал его в папку, которую отодвинул на край стола, потом потер глаза ладонями и испустил пару тяжких вздохов. Дверь открылась, и Дайкс ввёл в комнату Лину Дарроу. Он придвинул ей стул к торцу стола, слева от меня и справа от Арчера, так что солнце освещало её сзади. Девушка выглядела так, будто провела ночь в тюрьме, с покрасневшими глазами и опухшим лицом, но, судя по тому, как были стиснуты её челюсти, настроена она была решительно. Садясь на предложенный стул, она мельком взглянула на меня и не удостоила даже лёгким кивком.

— Мисс Дарроу, — приветливо, но достаточно твёрдо обратился к ней Дайкс, — вы помните, что кроме мистера Гудвина никто ваши показания подтвердить не сможет. Мы устроили очную ставку не для того, чтобы подвергнуть сомнению слова мистера Гудвина и выставить его в неприглядном свете, а для того, чтобы он услышал все из первых уст. — Арчер обратился ко мне: — Мисс Дарроу сама пришла к нам вчера вечером. Никто на неё не давил. Верно, мисс Дарроу? Я хочу, чтобы вы подтвердили мои слова мистеру Гудвину.

— Да. — Она подняла на меня свои глаза, которые, я на этом твёрдо настаиваю, несмотря на тяжелую для неё ночь, оставались по-прежнему прекрасными. — Я пришла добровольно. Я пришла, потому что… из-за того, как со мной обращается Барри Рэкхем. Он отказался жениться на мне. Он обращается со мной дурно. Наконец… вчера моё терпение лопнуло.

Арчер и Дайкс неотрывно смотрели на неё. Наконец Арчер не выдержал: — Продолжайте, мисс Дарроу. Скажите ему главное.

Она заговорила:

— Мы с Барри немного дружили ещё до смерти миссис Рэкхем. Просто дружили. Во всяком случае мне так казалось и, по-моему, ему тоже. Так все и обстояло, когда на пасхальный уик-энд мы поехали в Берчвейл. Миссис Рэкхем пообещала, что работать… отвечать на письма и тому подобное… нам там не придётся, но в субботу в полдень она послала за мной, и я пришла в её комнату. Она плакала и была настолько расстроена, что едва могла говорить.

Лина приумолкла. Она смотрела мне прямо в глаза.

— Сейчас я выпалю все одним духом, мистер Гудвин. Тем более, что я это уже говорила.

— Конечно, конечно, — похвалил я. — Давайте, так будет проще.

И она выпалила:

— Миссис Рэкхем сказала, что должна с кем-то поделиться, сперва хотела поговорить с невесткой, миссис Фрей, но потом передумала, так что оставалась только я. Она сказала, что накануне ездила к Ниро Вульфу, чтобы попросить его выяснить, откуда у её мужа деньги, и Ниро Вульф согласился. В тот же вечер, в пятницу, он перезвонил ей и сказал, что кое-что уже разузнал. Оказалось, что Барри Рэкхем связан с какой-то преступной группой. Он помогал осуществлять какие-то незаконные махинации и получал за это приличное вознаграждение. Мистер Вульф порекомендовал ей никому ничего не говорить, пока он не узнает больше. И добавил, что его помощник, мистер Гудвин, приедет в субботу днём, а к тому времени, возможно, появятся дополнительные сведения.

— Так что мистер Гудвин был в курсе дела? — уточнил Арчер.

— Естественно, миссис Рэкхем поняла это как само собой разумеющееся. Она не говорила, что мистер Вульф сказал, будто мистер Гудвин в курсе дела, но решила, что иначе и быть не может, коль скоро мистер Гудвин его помощник и занимается этим делом. Впрочем, тогда это не имело значения, поскольку она все выложила мужу. В Берчвейле у них была одна спальня и, по её словам, когда они легли в постель, она просто не смогла сдержаться. Весь разговор она мне не передала, но у них произошла страшная ссора. Она заявила, что подаст на развод, что между ними все кончено, что она попросит мистера Вульфа завершить расследование и добыть доказательства вины Рэкхема. Характер у миссис Рэкхем был твёрдый, и она ненавидела, когда её пытались обвести вокруг пальца. Но на следующий день она засомневалась в том, что сказала, будто в самом деле ей хотелось развода. Потому-то она и решила с кем-нибудь посоветоваться. Думаю, что причина, по которой она не стала доверяться миссис Фрей…

— Извините, мисс Дарроу, — прервал её Арчер, — пожалуйста, придерживайтесь только фактов.

— Да, конечно. — Она посмотрела на Арчера, потом перевела взгляд на меня. — Я сказала, что, по-моему, миссис Рэкхем совершенно не права. Будь её муж изменником — другое дело, но ведь ей он ничего плохого не сделал, разве что кому-нибудь другому да самому себе, так что ей следует помочь ему, а не уничтожать его. По меньшей мере, сказала я, надо подождать, пока обнаружатся все подробности. Думаю, именно это она и хотела услышать, хотя вида не подала. Она была страшно упряма. Потом днём я совершила нечто такое, в чем буду раскаиваться всю жизнь. Я пошла к Барри и все ему передала, добавив, что если он пойдёт ей навстречу — расскажет все без утайки, повинится и пообещает, что покончит с этим, — то все будет в порядке. И тут Барри признался, что любит меня.

Здесь Лина Дарроу впервые проявила слабость. Опустила голову и отвела глаза.

— И что тогда? — вкрадчиво спросил я.

Она подняла голову, и заметное волнение отразилось в её лице.

— Он сказал, что вовсе не желает, чтобы все было в порядке, потому что любит меня. Должна я сказать вам, что я… как я себя чувствовала тогда?

— Не сейчас. Только то, что случилось.

— Тогда ещё ничего не случилось. Время было после полудня. Я не сказала Барри, что тоже люблю его… тогда я ещё и не подозревала, что люблю его. Я просто ушла. Потом мы собрались в гостиной на коктейль, пришли вы, мистер Гудвин, и мистер Лидс, и мы играли в эту игру… помните? — спросила она.

— Угу, помню, — подтвердил я.

— Потом ужинали, смотрели телевизор и…

— Извините, — перебил я. — Это всем известно. Давайте припомним, как пришли полицейские. Вы им все рассказали?

— Нет.

— Почему?

— Мне казалось, что это будет нечестно по отношению к Барри. Я не думала, что он убил её, и не знала, с какими незаконными делами он связан, поэтому мне казалось, что несправедливо говорить им то, что я узнала о нём со слов миссис Рэкхем. — Прекрасные глаза мисс Дарроу снова наполнились лучезарным светом. — О, я знаю, о чем вы думаете. Почему не тогда, а теперь я решила рассказать это? Да потому, что теперь я знаю о нём больше… намного больше! Не уверена, убил ли он миссис Рэкхем, но убеждена, что он способен на такое: он жестокий, эгоистичный и беспринципный… он способен на все. Думаете, я хочу ему отомстить?.. Возможно, но мне наплевать, потому что я говорю правду. С какой преступной группой он был связан, и убил ли он жену… я не знаю; это ваша забота.

— Не моя, сестренка. Я не полицейский.

Она повернулась к фараонам.

— Значит, ваша!

Тут, казалось бы, настал тот самый миг, когда я мог бы перечитать свои показания, поскольку мне не помешало бы это обмозговать. Такого поворота я не ожидал. Стоит мне только подтвердить слова Лины Дарроу, и Барри Рэкхему не миновать казни на электрическом стуле. Я мог бы заявить, что ничего не знаю о звонке, который Ниро Вульф сделал миссис Рэкхем. Вполне возможно, что он звонил ей, не поставив меня в известность — такое за ним нередко водилось. Занятно, сколько раз мне приходилось буквально из кожи вон лезть, чтобы изобличить убийцу, а тут достаточно было припомнить парочку фактов — и вот он, убийца, в руках!

Но если я дам подтверждение изложению мисс Дарроу, Рэкхема ещё до захода солнца упекут в каталажку, а это погубит все дело. Операция сорвется, месяцы напряженного труда вылетят в трубу, и с ними наш единственный шанс; Зек будет продолжать упиваться властью превосходящего разума, а мы с Вульфом останемся с носом. Мой мозг лихорадочно заработал. Не раз он помогал вывести убийц на чистую воду; теперь же от него требовалось поработать на славу, чтобы помочь убийце остаться тоже на свободе, поскольку встреча с Зеком должна была состояться во что бы то ни стало.

Выстроить план действий не было времени. Все трое впились в меня взглядами, и Арчер произнес:

— Теперь сами понимаете, Гудвин, почему я настаивал на том, чтобы вы перечитали свои показания? Необходимо проверить: вдруг вы что-нибудь упустили!

— Да, — с сожалением выдохнул я. — Я также вижу, что вы ждете, затаив дыхание, когда я скажу, что верно, мол, я запамятовал: Ниро Вульф и впрямь позвонил вечером в пятницу миссис Рэкхем и сказал ей все это. Увы, рад бы помочь, но привык придерживаться истины, насколько возможно.

— Нам истина и нужна. Вы приходили вчера днём к Рэкхему?

Этого я уже ожидал.

— Да, — просто ответил я.

— С какой целью?

— По поручению клиента. Сперва я за Рэкхемом следил, а потом, когда он меня обнаружил, клиент решил, что можно выведать что-нибудь полезное, если заглянуть к нему в гостиную.

— Почему ваш клиент интересуется Рэкхемом?

— Он мне не объяснил.

— Кто ваш клиент?

Я отрицательно покачал головой, говоря тем самым, что не отвечать на сей вопрос имею полное право.

— Вам это не пригодится. Мой клиент приехал с Западного побережья, где, как я подозреваю, был связан либо с игорным бизнесом, либо с рэкетом, а может, и с тем, и с другим, хотя мои подозрения юридической силы не имеют. Так что давайте изменим тему.

— Я хочу знать его имя, Гудвин.

— А я хочу охранять своего клиента, в разумных пределах, естественно. К убийству, которое вы расследуете, он не причастен.

Заговорил Бен Дайкс:

— Ладно, не будем строго придерживаться правил. Не станешь же ты изобретать в самом деле несуществующего клиента. Тем более — с Западного побережья.

— Ваш клиент Барри Рэкхем? — осведомился Арчер.

— Нет.

— Вы выполняли какую-нибудь работу по его поручению?

— Нет.

— Давал ли он вам или выплачивал какие-нибудь деньги за последнюю неделю?

Это было уже чересчур. Похоже, тут я влип по самую шею, и лучшее, что я мог сделать, это брыкаться в надежде хоть как-то выиграть время и попробовать выкрутиться.

— Ах, вот значит как, — процедил я. Потом окинул оценивающим взглядом Лину Дарроу и перевёл взгляд на Арчера. — Похоже, вы решили пойти ва-банк. По-вашему, я взял деньги от убийцы, чтобы скрыть против него улики. Скверное дело, да?

Никто не отозвался. Они просто смотрели на меня.

Тогда я продолжил:

— Во-первых, я решительно заявляю, что у меня нет никаких денег, полученных от Рэкхема, и хватит об этом. Во-вторых, я поставлен в несколько невыгодное положение, потому что я знаю, что на уме у мисс Дарроу, но не знаю, откуда. Для меня очевидно, что она пытается подставить Рэкхема, но я не уверен, сама ли она так решила или её кто-то надоумил. Прежде чем я приму решение, что делать, я хотел бы это прояснить. Я понимаю, что вы должны обработать меня на всю катушку и нисколько не возражаю, в конце концов так принято, это ваша работа, но вам придётся выбрать. Либо я сейчас наберу воды в рот, причём я вовсе не шучу, и тогда можете делать со мной все, что вам заблагорассудится, либо я сперва переговорю с мисс Дарроу… в вашем присутствии, разумеется. А потом можете допрашивать меня хоть до конца недели. Итак?

— Что вы хотите узнать от неё? — полюбопытствовал Арчер.

— Лучший способ выяснить — послушать самим. — Я повернулся к Лине. — Когда вчера днём я увидел, как вы выходите из его номера, я сразу подумал, что заварится каша.

Она не отвела взгляд, но и не ответила.

— А когда он обошелся с вами дурно? Вчера? — уточнил я.

— Не только вчера, — бесстрастно ответила она. — Но вчера он окончательно и бесповоротно отказался жениться на мне.

— А что же здесь дурного? — удивился я. — Не может же Барри Рэкхем на всех жениться.

— Он обещал… много раз.

— А вы держали при этом фигу в кармане? Он знал, что вам известно кое-что из того, что может привести его в камеру смертников. Вы не думаете, что он мог морочить вам голову хотя бы из соображений безопасности?

— Я так думала, но не хотела этому верить. Он говорил, что любит меня. Мы… спали вместе, и я думала, что он станет моим мужем. — Она решила, что следует привести более веские аргументы и воскликнула: — Я так его желала!

— Ещё бы! — Я постарался, чтобы моя реплика не прозвучала слишком ехидно. — А теперь что вы думаете: он и в самом деле любил вас?

— Нет! Он бессердечный и коварный. Он меня боялся. Он только хотел, чтобы я никому не рассказала то, что мне известно. Я уже подозревала… он так изменился… а вчера я пыталась настоять, чтобы мы поженились на этой неделе, и он совершенно рассвирепел… это было ужасно.

— Простите, — упрямо настаивал я, — но вы чересчур ранимы для женщины, готовой выскочить замуж за убийцу. А не…

— Я не знала, что он убийца! Я только верила, что если расскажу все, что узнала от миссис Рэкхем, то он… то ему станет гораздо труднее, вот и все.

— Понятно. А вчера, когда поссорились, вы угрожали ему разоблачением?

— Да.

— Знаете, сестричка, — воскликнул я, — вам следовало получше все продумать. Более неуклюжей лгуньи я ещё не встречал.

— Попробуйте абстрагироваться от её слов, — обратился я к Дайксу и Арчеру, — и поставить себя на место Рэкхема. Он, думаю, не настолько туп, чтобы так рассуждать. Кому, как не ему, знать, что такое пять месяцев для убийцы. Он стоит перед выбором: жениться ли на сей смазливенькой лгунье или позволить ей мчаться к вам с чернилами для его смертного приговора; а он не только ведёт себя бессердечно и коварно, но буквально принуждает её бежать к вам! То есть парень, которому ничего не стоит в одиночку ночью в густом лесу заколоть жену и сторожевую собаку, преспокойно отпускает эту несчастную красотку на волю, чтобы она на весь мир прославляла его злодейство! Господи, неужто вы способны поверить в такую чушь?

— Люди бывают разные, — уклончиво рассудил Арчер. — И к тому же она знает много подробностей, коих не сообщаете вы. Возьмите хотя бы телефонный звонок Вульфа и его рассказ миссис Рэкхем о Барри Рэкхеме. Такую ведь подробность не придумать и прирожденной лгунье, не то что неуклюжей.

— Ерунда, — отмахнулся я. — Никакого звонка не было, и миссис Рэкхем ничего подобного не говорила. А что касается связей Рэкхема с преступниками, то либо все это чушь и очередная выдумка нашей сестренки — в таком случае вам следует быть поосторожней, — либо это правда и ей удалось разговорить Рэкхема до такой степени, что он не побоялся признать эту тяжкую связь с преступным миром. Такой оборот событий я вполне допускаю.

— Так вы считаете, что Вульф не звонил миссис Рэкхем?

— Нет.

— И он не выяснял, что источник доходов Рэкхема связан с преступниками?

— Господи! — воскликнул я. — Да миссис Рэкхем из нашей конторы ушла в пятницу после полудня. Неужто вы думаете, что в тот же вечер он мог ей позвонить? Он и пальцем не шелохнул, чтобы начать расследование, да и я тоже. Вульф был замечательный детектив, но рвением отнюдь не отличался. — Я повернулся к Лине. — Я сперва подумал было, что вас как следует поднатаскали, даже заподозрил руку профессионала, но теперь вижу, что заблуждался. Ясно, что такое могли придумать только вы сами, это, бесспорно, ваше дитя… Одним словом, вы перестарались. Фабриковать улики по отношению к подозреваемому в убийстве — занятие не для любителя. В жизни не слыхал большего сумасбродства. Оказывается, Рэкхем предпочёл суд присяжных женитьбе на мисс Дарроу. Это ли не бред?! Если верить вашей логике, то как поступили бы мы с Вульфом после убийства миссис Рэкхем? Ведь кроме аванса, который она нам выплатила, нас ничего не интересовало. Почему же мы просто не передали дело в руки полиции? И ещё — помните, как вели себя собравшиеся в тот вечер? Разве по Барри Рэкхему или по его жене видно было, что они находятся в смертельной ссоре? Не спрашивайте меня! Я могу быть необъективен: спросите остальных.

Я покончил с мисс Дарроу и обратился к Арчеру:

— Я могу продолжать хоть целый час, но навряд ли вам это необходимо. Меня не удивляет, что вы клюнули на эту приманку, уж слишком она походит на тот поворот событий, которого вы ждали, как манну небесную, вдобавок наша сестренка приукрасила свою наживку такими сочными подробностями, как, например, белиберда насчёт меня и Рэкхема. Я не работал и не работаю на Рэкхема, и у меня нет его денег. Продолжать или хватит?

Арчер изучающе смотрел на меня.

— Значит, вы утверждаете, что мисс Дарроу все выдумала?

— Да.

— Зачем?

Я передернул плечами.

— Не знаю. Хотите знать моё мнение?

— Да.

— Вы обращали внимание на её глаза — они источают внутренний свет. Думаю, ей очень хочется побыть на вашем месте. Она была привязана к миссис Рэкхем, а получив в наследство двести тысяч, должно быть, переволновалась, и мозги немного сдвинулись набекрень. Она вбила себе в голову, что Рэкхем убил жену… а может, её вдруг озарило… но со временем, когда стало похоже, что Рэкхема не привлекут к ответственности, она решила, что её долг или предназначение свыше, не знаю, — вмешаться. Имея на руках двести тысяч, можно позволить себе такую забаву. Тогда-то она и начала заигрывать с Рэкхемом. Видно, она рассчитывала увлечь его настолько, чтобы он потерял голову и, презрев осторожность, делился с ней всеми тайнами и помыслами, а тогда, убедившись в своей правоте, она смогла бы осуществить задуманное. Но время шло, а он и не думал ничем делиться, и у неё, возможно, возникла навязчивая идея, либо же она попросту отчаялась, если судить по представлению, которое она закатила. Да, она себя убедила, что Рэкхем виновен, но не доставало доказательств его вины, и вот она решила, что кроме неё представить такие доказательства некому.

Лина Дарроу уронила голову, закрыв лицо руками, и стала судорожно рыдать.

Арчер и Дайкс безмолвно следили за ней. Я следил за ними. Арчер нервно пощипывал нижнюю губу. Дайкс, стиснув зубы, качал головой.

— Я предлагаю, — сдержанно сказал я, возвысив голос, чтобы звуки, издаваемые Линой Дарроу, не мешали внимать моей речи, — когда придёт в себя эта девушка, постарайтесь выяснить, вдруг Рэкхем и в самом деле сообщил ей что-нибудь полезное. Например, я вполне допускаю, что он получил деньги за содействие какому-то мошенничеству или вымогательству.

Они не сводили с девушки глаз. Лина рыдала навзрыд, причём так заразительно, что я не удивился, если бы оба блюстителя правопорядка, присоединившись к ней, заплакали в три ручья. Я отодвинул свой стул и встал.

— Если сумеете узнать что-нибудь полезное, позвоните мне. День у меня очень напряженный, но мне передадут.

Я оставил их.

19

Когда я вышел из здания суда к обочине тротуара, мои наручные часы показывали семнадцать минут двенадцатого. Стоял теплый солнечный день, и на лицах прохожих появились благодушные улыбки. Я не улыбался. Несколько минут спустя Лина Дарроу очухается и независимо от того, какую версию она изложит, им может взбрести в голову вызвать для разговора по душам Барри Рэкхема, а это очень нежелательно. Выйдет задержка, что для моих натянутых нервов будет уже чересчур.

Я перебежал через улицу к ближайшей аптеке, нырнул в свободную телефонную будку и набрал телефон Редера. Молчание. Я побрел к тому месту, где оставил машину, залез в неё и двинулся по шоссе в сторону Нью-Йорка.

По дороге к Манхэттену я четырежды останавливался, чтобы позвонить Редеру, и с четвертой попытки, на Сто шестнадцатой улице, наконец, дозвонился. Я сказал ему, где нахожусь. Он спросил, что хотели от меня в Уайт-Плейнз.

— Ничего особенного, просто задали несколько вопросов, имеющих отношение к одной из версий расследования. Я направляюсь в «Черчилль», чтобы подтвердить, что с сегодняшним мероприятием все в порядке.

— Нет. Другая сторона перенесла его на завтра. Договоритесь на этот счёт.

— А вы не смогли бы, со своей стороны, способствовать его переносу на сегодня?

— Это весьма затруднительно, а следовательно — нежелательно.

Я чуть пораскинул мозгами, учитывая, что неизвестно было, чьи уши и сколько могут меня подслушивать.

— Имеется вероятность, — начал я, — что в «Черчилле» завтра освободятся апартаменты люкс. Поэтому я полагаю, что ещё более нежелательно откладывать мероприятие. Не уверен, но у меня создается впечатление, что оно может состояться сегодня или же никогда.

Молчание. Потом:

— Сколько вам потребуется времени, чтобы добраться до офиса?

— Минут пятнадцать или двадцать.

— Отправляйтесь туда и ждите, — распорядился Редер.

Я вернулся в машину, доехал до стоянки на Третьей авеню в районе Сороковых улиц, оставил её, прошел пешком до Мэдисон-авеню и поднялся в номер 1019. Немного посидел, постоял у окна, опять посидел и ещё постоял у окна. Звонить в телефонную службу я не хотел, опасаясь занимать аппарат, но несколько минут спустя начал колебаться, подозревая, что Редер мог звонить, пока я был в пути. Раздираемый противоречивыми чувствами, я уже собрался потянуться к трубке, как вдруг раздался звонок, и я тигром прыгнул к аппарату.

Звонил Редер. Он спросил своим гнусавым голосом:

— Вы позвонили в «Черчилль»?

— Нет, я ждал вашего звонка.

— Надеюсь, все будет благополучно. Назначено на сегодня, на четыре часа.

Я почувствовал облегчение. Усилием воли я подавил судорогу в горле и произнес:

— Постараюсь.

— Мы подъедем к вашему офису ровно в два сорок пять.

— Может быть, лучше к «Черчиллю»?

— Нет. К вашему офису. В случае необходимости звоните сюда до половины третьего. Думаю, впрочем, что этого не случится.

— Я тоже.

Я надавил на рычажок, перевёл дыхание и набрал номер Рэкхема. Без десяти час он должен был быть на месте.

Так и вышло. Не успев меня услышать, он начал браниться по поводу моей записки, но я коротко сказал, что поездка за город отменена и сейчас я буду в «Черчилле». Рэкхем заявил, что не хочет меня видеть. Я в свою очередь напомнил, что выхода у нас нет, поэтому ровно в час тридцать я приеду.

Заскочив в ближайшее бистро, я проглотил на скорую руку три бутерброда с бужениной и запил тремя стаканами молока, даже не ощутив вкуса, потом обжег язык сверхгорячим кофе, дошёл пешком до «Черчилля» и поднялся в апартаменты Рэкхема.

Рэкхем обедал. На него было жалко смотреть. Похоже, он сумел после разговора со мной быстро расправиться с большим стаканом сока, поскольку стакан был пуст, но к весьма заманчивым блюдам — совершенно потрясающей ветчине, благоухающему картофельному пудингу, артишоку с анчоусовым соусом и половинке сочной дыни — Рэкхем при мне едва-едва прикоснулся. Пока я сидел, листая журналы, чтобы не мешать его пищеварению, Рэкхем в общей сложности проглотил кусочков пять дыни и на этом обед был закончен. Когда я доложил, что свидание с Зеком назначено на четыре, он вытаращился на меня, словно проглотил язык, а затем тупо уставился на кофе, даже не пытаясь взять в руку чашку. Подойдя к стоящему рядом с Рэкхемом креслу, я невзначай заметил, что в Вестчестер мы поедем вместе с Редером.

С профессиональной точки зрения беседу с Барри Рэкхемом я бы не отнес к своим достижениям. К счастью, Рэкхем уже и сам решил, что иного выхода, кроме попытки достичь хоть какого-то соглашения с Арнольдом Зеком, у него нет. Наконец я сообщил, что нам пора, а Рэкхем налил себе лошадиную порцию виски и проглотил её, глазом не моргнув.

Несколько кварталов до здания, в котором располагался мой офис, мы прошли пешком. Пока мы стояли на тротуаре, я все глаза проглядел в ожидании седана «шевроле», но поскольку подкатившая машина оказалась новехоньким чёрным «кадиллаком», я порадовался за честь, нам предоставленную. Я забрался на переднее сиденье, а Рэкхем устроился на заднем, по соседству с Редером. Я познакомил их, рукопожатиями они не обменялись. Водителя — коренастого детину средних лет, чернявого, с недружелюбными чёрными глазами — я видел впервые. Всю дорогу он рта не раскрыл, да я у остальных, видно, не нашлось, что сказать, так что все молчали как рыбы. Лишь однажды, когда на шоссе Тейконик-стейт машина, перестраивающаяся в наш ряд, едва не царапнула бампер «кадиллака», угрюмый водитель что-то пробурчал, а я отважился метнуть на него взгляд, но особо высказываться тоже не стал. Тем более, что мозг был занят важными мыслями.

Должно быть, Рэкхему уже приходилось ездить сюда, так как предложений поваляться на полу с завязанными глазами не поступило. Через пару миль после Милвуда мы съехали направо, проползли по проселку, вырулили на другое шоссе, опять свернули и, ещё немного покрутившись, вновь оказались на трассе. Гараж находился недалеко от Маунт Киско, и я до сих пор не могу понять, зачем нам надо было столько петлять. Снаружи гараж выглядел совсем обычно: с заправкой, с покрытой гравием площадкой, с ямой для ремонта машин и всякой всячиной. Своеобычность состояла в том, что был он крупноват для глухой провинции. Нас встретили двое — один в комбинезоне механика, а второй в летнем костюме при галстуке; когда мы подъехали, они поздоровались только с водителем.

Помещение, в которое мы въехали, также с виду было устроено довольно непритязательно, как и тысячи других. Наш «кадиллак», миновав колонки, подкатил к дальнему концу гаража и притормозил перед крупной закрытой дверью. Дверь стала медленно подниматься, и «кадиллак» въехал в образовавшийся проем. Дверь тут же начала опускаться, и к тому времени, как машина остановилась, она уже закрылась, а нас встретили двое с одной стороны и один с другой. Двоих из встречавших я уже знал, а третьего видел впервые. Он был без пиджака, но с пистолетом в кобуре на поясе.

Выходя я предупредил:

— Учтите, у меня под мышкой такая же пушка.

— Хорошо, Гудвин, — пропищал тенор. — Мы вернем вам её на обратном пути.

Обыск производился тщательно. Обыскивали нас по очереди — сначала меня, потом Рэкхема и в заключение Редера. С Редером обошлись чуть-чуть вежливее. Его ощупали не слишком, впрочем, усердно, а портфель только раскрыли и, заглянув внутрь, возвратили.

Ещё одно новшество по сравнению с прошлым моим визитом сюда — до двери в дальней стене проводил нас уже не один, а двое; они же сопроводили нас через прихожую и вниз по лестнице в четырнадцать ступенек, до той самой железной двери. Цербер, открывший её и впустивший нас, был все тот же отечный субъект с заостренным подбородком — Шварц. Второй охранник на сей раз не остался сидеть за столом за своими бухгалтерскими записями. Он встал рядом со Шварцем и зорко всматривался в прибывших, особенно в Рэкхема.

— Мы приехали чуть раньше, — произнес Редер, — и получили разрешение пройти.

— Да, — бросил Шварц. — Хозяин освободился.

Он подошёл к большой металлической двери в противоположной стене, открыл её и мотнул головой:

— Входите!

Первым вошёл Редер, за ним последовал Рэкхем, а потом я. Замыкал шествие Шварц. Он сделал три шага и остановился. Арнольд Зек, сидевший за столом, сказал своим холодным педантичным голосом, который, по-моему, никогда не менялся:

— Все в порядке, Шварц.

Шварц оставил нас. Когда дверь за ним закрылась, я про себя взмолился, чтобы она и в самом деле была такой звуконепроницаемой, как казалась с виду.

Зек заговорил:

— В последний раз, когда мы были здесь, Рэкхем, вы потеряли самообладание и на собственной шкуре теперь, наверно, ощутили, к чему это привело.

Рэкхем не ответил. Он стоял, заложив руки за спину, с видом оратора, готового начать речь, но по выражению его лица я догадался, что руки его судорожно сжались.

— Присаживайтесь, — разрешил Зек.

Так как выбор мест для сидения был важной частью разработанного с Вульфом сценария, я сразу направился к самому дальнему стулу, чуть левее от стола Зека и почти на одном уровне с ним, а Редер занял ближайший стул справа от меня. Рэкхему ничего не оставалось, как усесться на противоположный от нас стул. От Зека его отделяло футов двенадцать, так же, как и Редера, ну а я был чуть ближе.

Зек спросил Редера:

— Вы обсудили условия сделки?

Редер отрицательно покачал головой.

— Я считаю, будет лучше, если вы сами объясните мистеру Рэкхему суть нашего предложения. Но мне уже известно, что мистер Рэкхем желает точно знать, что предстоит ему делать. — Он поднял с пола портфель, водрузил на колени и раскрыл.

— Об операции, — сказал Зек, — должны рассказать вы, поскольку вы её придумали и будете руководить ею. Но вы правильно сделали, что подождали. — Он повернулся к Рэкхему. — Помните, о чем вы говорили в прошлый раз?

Рэкхем промолчал.

— Помните? — голос Зека прозвучал как удар хлыста. А он повысил тон лишь какую-то малость.

— Да, — еле слышно пролепетал Рэкхем.

— И помните, какую позицию вы тогда выбрали? Я бы никогда к вам не обратился, если бы со смертью супруги ваше положение не изменилось. Ещё тогда я понял, что наступит момент, когда мы сможем этим воспользоваться, и вот час настал, во многом благодаря Редеру, который присутствует здесь. Нам нужна ваша помощь, и мы её обеспечим. Что вы на это скажете?

— Не знаю. — Рэкхем облизнул пересохшие губы. — Я должен знать подробнее, что задумано.

Зек кивнул.

— Но сначала об обязанностях: вам придётся признать, что существуют взаимные интересы — ваши и мои.

Рэкхем безмолвствовал.

— Вы согласны? — голос едва заметно повысился.

— Чёрт побери, конечно, я признаю!

— Хорошо. Приступайте, Редер.

Редер вытащил из портфеля ворох бумаг. Одна из них отлетела в сторону, и я слез со стула, чтобы поднять её. Думаю, он сделал это нарочно. Знал, наверное, наперед, что мои мышцы и нервы будут напряжены до предела, и предоставил возможность чуть расслабить их.

— Насколько я понимаю, — сказал Редер, — мы собираемся брать Рэкхема в долю, поэтому прежде чем я перейду к этому, я хотел бы, чтобы вы взглянули на мои расчеты по распределению прибыли. Ваша доля, конечно, не изменилась, и мне хотелось бы, чтобы и моя часть не уменьшилась…

Он держал в руке лист бумаги. С портфелем на коленях и кипой бумаг вставать ему было неудобно, поэтому я решил прийти на выручку. Я протянул руку, Редер отдал мне бумагу, и мне пришлось встать со стула, чтобы подойти к Зеку. Протянув руку с бумагой Зеку, я разжал пальцы чуть раньше, чем требовалось, и лист начал падать. Я попытался схватить его, но промахнулся, так что пришлось шагнуть вперёд и наклониться — при этом я занял идеальную позицию и помешал Зеку дотянуться ногой до одной из скрытых от посторонних глаз кнопок под столом.

Чтобы не опрокинуть Зека, я левым коленом оттолкнул его вместе со стулом назад и одновременно правым коленом придавил его ноги к сиденью, а руками обхватил шею. Едва я оторвал его от стола, меня начал мучить страх, как бы не сломать ему шею. Мне нужно было не только гарантировать, что он даже не пикнет, но и обезопаситься от того, чтобы он не ткнул пальцами мне в глаза, впрочем, Бог свидетель, что перестараться я вовсе не хотел, а ведь прочность костей и связок у всех далеко не одинакова. Что одному лишь лёгкий массаж, другого может запросто отправить на тот свет.

Рот Зека был широко разинут, акульи глаза вылезли из орбит. Тяжесть моего колена не позволяла ему лягаться, а руки лишь беспомощно болтались. Редер был уже тут как тут с кляпом из носового платка в одной руке и куском бечевки в другой. Запихнув кляп в открытый рот, он обошел вокруг стула, прихватив по пути правую руку Зека, а потом потянулся за левой. Она пыталась вырваться, но я чуть усилил давление на горло, и Редер окончательно угомонил Зека.

— Поторопитесь, — прорычал я, — не то он отдаст концы.

Кажется, Редер возился целый год. А может, и вечность. В конце концов он выпрямился, осмотрел кляп, воткнул его поглубже, попятился и пробормотал:

— Хорошо, Арчи, достаточно.

Когда я оторвал руки, то ощутил сильную боль в пальцах, впрочем, боль скорее была нервная, чем мышечная. Я пригнулся ухом к носу пленника. Зек дышал — сомнений не было.

— Пульс в порядке, — сказал Редер, перестав гнусавить.

— Вы свихнулись, — хрипло пролепетал Рэкхем. — Боже всемогущий! Вконец свихнулись!

Он вскочил со стула и стоял, дрожа как осиновый лист. Рука Редера нырнула в карман и появилась на свет божий, сжимая тупорылый «карсон», который Редер вытащил из тайника в портфеле вместе с моточком бечевки. Я выхватил пистолет и прицелился в Рэкхема.

— Сядьте, — приказал я, — и не рыпайтесь.

Он плюхнулся на стул. Я подошёл к краю стола, уголком глаза наблюдая за Рэкхемом, и посмотрел на Зека. Редер-Вульф, стоявший по левую руку от меня, заговорил торопливо, но отчетливо:

— Мистер Зек, два года назад вы сказали по телефону, что искренне восхищаетесь мной. Я надеюсь, что случившееся здесь сегодня поспособствует ещё большему восхищению. Вы уже, конечно, догадались, что я — Ниро Вульф. Я мечтал бы высказать вам очень многое и, возможно, так когда-нибудь и выйдет, но не теперь. Разумеется, если дверь вдруг откроется, мистер Гудвин, не задумываясь, пристрелит вас, но мне не хотелось бы, чтобы нам помешали. Так что я продолжу. Уж коль скоро, по вашему собственному признанию, я не уступаю вам в интеллекте, давайте же исправим заблуждение относительно моей воли. Вы сказали, что воля мне изменила, и я, не выдержав, бежал с поля боя. Это совсем не так. Проклятье, как жаль, что из-за кляпа во рту вы не можете говорить.

По глазам Зека, предельно вылезшим из орбит, легко было догадаться, насколько он разделяет мнение Вульфа.

— Вот в чем дело, — продолжал Вульф. — В течение двух месяцев, которые были проведены здесь в этом диком обличье, я собрал достаточно улик, чтобы осудить вас по трем десяткам Федеральных законов. Заверяю вас: обвинения эти сверхнадежные и убедительные, находятся они в руках человека, остановить или запугать которого вам не под силу. Придётся вам поверить мне на слово, ибо когда они будут оглашены, с вами будет покончено. А обвинения непременно будут оглашены, если что-то случится с мистером Гудвином или со мной. Думаю, что вы поверите, раз уже признаете, что я не уступаю вам в интеллекте. Завершать пять кошмарных для меня месяцев жалким блефом было бы по меньшей мере безрассудно. Однако, если вы полагаете, что я блефую, пожалуйста, помотайте головой из стороны в сторону.

Зек не шелохнулся.

— Если верите в то, что я действительно располагаю необходимыми для суда сведениями, пожалуйста, кивните.

Кивка не последовало.

— Предупреждаю вас, — в голосе Ниро Вульфа зазвенел металл, — мы с мистером Гудвином не остановимся ни перед чем!

Зек кивнул.

— Вы согласны, что у нас есть убедительные доказательства ваших преступлений?

Зек снова кивнул.

— Отлично. Тогда мы достигнем цели. При всем моем уважении к Федеральным законам, я, по твёрдому своему убеждению, не обязан ловить тех, кто их нарушает. Поэтому без малейших угрызений совести я предоставляю это право другим. Однако я брал на себя обязательства перед одним лицом. Обстоятельства очень сильны, и я должен их соблюсти. Миссис Рэкхем уплатила крупную сумму, чтобы я действовал в её интересах, но на следующий день её убили. Я, безусловно, обязан разоблачить убийцу — обязан не только ради её памяти, но и ради собственного самоуважения — не желаю терпеть поражение. Я никогда прежде не знал неудач и в дальнейшем не намерен. Работающий со мной мистер Гудвин разделяет это бремя неудачи и также не хочет примириться с ней.

Зек вновь кивнул, возможно, чтобы выказать одобрение по поводу наших высоких моральных качеств.

— Так что мы можем заключить сделку, — предложил Вульф. — Позавчера вы сказали, что располагаете или можете легко заполучить свидетельства, которых вполне хватит, чтобы осудить Рэкхема за убийство жены. Это правда?

Зек кивнул. Акульи глаза впились в Вульфа.

— Очень хорошо. Я вам верю. Предлагаю следующее: я передам вам свидетельства против вас в обмен на свидетельства против Рэкхема. Согласны?

Зек кивнул.

— Обмен произойдет на моих условиях, ибо мне можно доверять, вам — нет. Итак, вы отдаете мне свои свидетельства. Впрочем, я прекрасно понимаю, что детали такого важного церемониала следует тщательно взвесить, поэтому предлагаю обсудить все немедленно и покончить с этим делом прямо сейчас. Мы развяжем вам руки и вытащим из вашего рта кляп, но прежде хочу ещё раз вас предупредить. Вы не должны двигаться до тех пор, пока мы не поставим последнюю точку. Если вы попытаетесь дотянуться до кнопок или подать любой другой сигнал вашим людям, вы умрете сразу на месте. Не говоря уже о том, что против вас останутся убийственные свидетельства. Это вам понятно?

Зек кивнул.

— Вы готовы обсудить условия?

Зек кивнул.

— Освободи его, Арчи! — приказал Вульф.

Так как мне нужны были свободные руки, чтобы развязать Зека, я положил «карсон» на полированный стол. Я отдал бы годовое жалованье, чтобы кинуть взгляд на Рэкхема, но это могло все испортить. Так что, отложив пистолет, я обогнул стул Зека, опустился на корточки и принялся распутывать узел. Сердце колотилось в грудной клетке, как отбойный молоток в забое.

Я не видел, что случилось, я мог только прислушиваться. Заметил я только одно: руки Зека внезапно конвульсивно дернулись, словно он пытался защититься от Рэкхема, который метнулся к оставленному без присмотра пистолету. В эту секунду ещё больше, чем на Рэкхема, мне хотелось бы посмотреть на Вульфа, который обещал кинуться под какое-нибудь прикрытие, как только Рэкхем бросится за пистолетом. Я отчаянно пытался успеть освободить руки Зека вовремя; хотя Вульф использовал именно тот узел, который мы с ним разучили, затянул он его слишком сильно. Я едва распутал узел и начал стягивать веревку с запястий Зека, когда раздался выстрел, а за ним и второй.

Не успел я спрятать бечевку в карман, как тело Зека накренилось набок, а потом осело вперёд. Распростершись на полу, я повернул голову и, увидев прямо над собой искаженное до неузнаваемости лицо Зека, выдернул у него изо рта носовой платок, потянулся под стол и надавил на одну из кнопок.

В ту минуту я не знал, да и по сей день не знаю, донеслись ли выстрелы через звуконепроницаемую дверь или сработал мой сигнал. Я не слышал, как открылась дверь, и почти тут же уши оглохли от беспорядочной пальбы; немного спустя я осторожно выбрался из-под стола и поднялся на ноги. Шварц и его напарник стояли в дверях, у одного из них в руках я разглядел сразу два пистолета, а у второго один. Рэкхем лежал, растянувшись, на полу лицом вниз. Вульф стоял у края стола, с выражением, какого я за ним ещё не знал, — лицо было перекошено от гнева.

— Подонок, — глядя на Рэкхема, горько произнес я.

— Руки вверх! — велел Шварц, наступая.

Ни Вульф, ни я и не подумали повиноваться. Вульф заговорил:

— С какой стати? — В голосе его слышалось презрение. — Это его пропустили с оружием, а не нас.

— Смотри за ними в оба, Гарри, — бросил Шварц и, обогнув стол, приблизился ко мне. Не обращая на меня внимания, он склонился над бездыханным телом Зека, провозился с полминуты, выпрямился и провозгласил:

— Он мёртв.

Гарри истерично выкрикнул:

— Господи, неужели и вправду мёртв?

— Да, — окончательно подтвердил Шварц.

Гарри развернулся, толкнул дверь и был таков.

Шварц секунды три, не больше, провожал его взглядом, потом вдруг подпрыгнул, словно его ущипнули, быстро зашагал к двери и вышел вон.

Я подошёл к Рэкхему, убедился, что он ещё более мёртв, чем Зек, и повернулся к Вульфу:

— Что ж, похоже, на сегодня с нас хватит. Пойдемте.

— Нет, — мрачно сказал Вульф. — Безопаснее подождать, пока они все разбегутся. Позвони в полицию.

— Прямо отсюда?

— Да.

Я подошёл к столу Зека и придвинул к себе один из телефонных аппаратов.

— Подожди! Сначала набери номер Марко. Я хочу поговорить с Фрицем.

— Сейчас?!

— Именно сейчас. Должен же я получить удовлетворение, равноценное кошмарным лишениям, которые я претерпел. Я должен с телефона Зека сказать Фрицу, чтобы он немедленно отправлялся домой и приготовил ужин.

Я вызвал телефонистку.

20

Три дня спустя, в пятницу, я сказал Вульфу:

— Ну теперь-то, наконец, дело кончено?

— Нет, чтоб меня разорвало, — сварливо буркнул он. — Надо ещё отработать аванс.

Было шесть часов, и он только что спустился из оранжереи, осыпая свежими проклятиями Хьюитта, который, дескать, не умеет обращаться с цветами. На мой взгляд, Хьюитт проклятий не заслужил. Учитывая два тягостных путешествия, которые выпали на долю наших нежных орхидей, — на Лонг-Айленд, а потом обратно — пребывали они в отменной форме. Особенно самые капризные — мильтонии и фаленопсисы. Вульф просто пытался внушить, по крайней мере себе, что орхидеи скучали без него.

Фриц хлопотал вокруг него, как мать, которой вернули ребенка, заплутавшего в пустыне и питавшегося мякотью кактусов вперемешку с хвостами ящериц. За семьдесят два часа Вульф набрал десять фунтов, и ни унцией меньше, несмотря на всю суматоху, связанную с переездом и, судя по подобным темпам, должен был восстановить прежний вес задолго до Дня Благодарения9. Складки на его лице уже стали понемногу разглаживаться, бороду он обрил и сразу же вымыл все масло из волос.

Смерть Арнольда Зека, как и следовало ожидать, вызвала настоящую бурю, и в первое время нас с Вульфом хотели было сделать козлами отпущения, но улик против нас не оказалось, а когда донеслись слухи о том, что Вульф, будучи особой, приближенной к Зеку, собрал сведения, компрометирующие ряд высокопоставленных людей, — отношение к нам, как по мановению волшебной палочки, круто изменилось.

Что касается эпизода, закончившегося гибелью Зека и Рэкхема, то мы были невинны, как агнцы. В бумагах, которые были в портфеле Редера и которые полицейские первым же делом конфисковали, не было ровным счетом ничего существенного против кого бы то ни было. Когда полицейские прибыли на место преступления, там не оставалось уже никого, кроме нас с Вульфом и двух трупов. Был немедленно объявлен розыск Шварца и Гарри. Чрезмерно врать нам не пришлось; мы стояли на том, что Вульф, представляясь Редером, просочился в окружение Зека, чтобы расследовать убийство миссис Рэкхем, а развязка случилась в тот день, когда Зек отрезал Рэкхему путь к отступлению, заверив, что представит доказательства, уличающие Рэкхема в преднамеренном убийстве жены; Рэкхем вытащил пистолет, который каким-то образом протащил мимо охранников, и пристрелил Зека, а потом ворвались Шварц с Гарри и буквально изрешетили Рэкхема. Поразительно и даже приятно, как много в этой истории было чистой правды.

Так что в пятницу днём мы уже расквитались с Вестчестером — во всяком случае, я так считал, поэтому у меня отвисла челюсть, когда Вульф вдруг сказал:

— Нет, чтоб мне пусто было, придётся всё-таки отработать аванс.

Зазвонил телефон. Я взял трубку. Звонила Аннабель Фрей. Жаждала переговорить с Вульфом. Я уведомил Вульфа. Он нахмурился и потянулся к своему аппарату, а я слушал в параллельную трубку.

— Да, миссис Фрей. Говорит Ниро Вульф.

— У меня к вам просьба, мистер Вульф. То есть я, естественно, заплачу, но все равно это просьба. Не могли бы вы с мистером Гудвином приехать ко мне сегодня вечером? Сюда, в Берчвейл?

— Извините, миссис Фрей, но это исключено. Любые деловые встречи я провожу только у себя дома. Я никогда не покидаю дом.

Тут он, пожалуй, малость загнул, подумал я, припомнив, как он провел последние пять месяцев. И если она читала газеты, то, конечно, знала это… частично, по меньшей мере.

— Прошу прощения, — промолвила она, — но нам необходимо встретиться с вами. Здесь мистер Арчер, окружной прокурор, и я звоню по его просьбе. Мы в довольно затруднительном положении, даже щекотливом.

— Говоря «мы», вы имеете в виду себя и мистера Арчера?

— Нет, я имею в виду нас всех… Всех, кто получил наследство от миссис Рэкхем и кто был здесь в ту ночь, когда её убили. Мы в затруднении из-за неопровержимых фактов, свидетельствующих против её мужа. Мистер Арчер утверждает, что у него нет таковых в наличии. Во всяком случае, убедительных. А вам, должно быть, известно, что говорят люди и что пишут газеты. Мы хотим посоветоваться с вами и по возможности узнать источник этих слухов.

— Что ж… — Он приумолк. — Я хотел бы немного отдохнуть после довольно продолжительного перенапряжения. Ну, да ладно. Кто у вас собрался?

— Мы все здесь. Так вы приедете? Замечательно!

— Я не сказал, что приеду. Вас там пятеро?

— Да… и мистер Арчер…

— Жду вас в своём кабинете, всех вместе, в девять вечера. В том числе и мистера Арчера.

— О, я не знаю, сумеет ли он…

— Думаю, что сумеет. Скажите ему, что все убедительное как раз находится у меня.

— В самом деле? Может быть, вы тогда расскажете мне что-либо сейчас…

— Не по телефону, миссис Фрей. Жду вас в девять!

Мы положили трубки, и я спросил, изогнув бровь:

— Вот, значит, что вы имели в виду, говоря, что придётся отработать аванс? Да?

Он недовольно хрюкнул, подумав, что придётся прервать столь сладостное время восстановления жизненного уклада из-за работы, потом потянулся к бутылочке пива, которую принес Фриц, снова хрюкнул, теперь уже почти блаженно, и до краев наполнил стакан золотистой жидкостью с обильной пеной.

Я отправился на кухню, чтобы сообщить Фрицу о вечернем приеме гостей, для которого понадобятся разного рода напитки.

21

Когда шестеро гостей прибыли чуть раньше назначенного часа, мне было чрезвычайно любопытно, как сложились отношения между Аннабель Фрей и банкиром Дейной Хэммондом, и ещё между Линой Дарроу и политиком Оливером Пирсом, а также хотелось выяснить, готов ли Кэлвин Лидс извиниться перед нами с Вульфом по поводу своих беспочвенных подозрений.

Начну с конца: извинений от Лидса мы не дождались. Двигался он с прежней стремительностью и отличался таким же упрямством. Войдя в кабинет Вульфа первым, он тут же плюхнулся в красное кожаное кресло. С виду все общались довольно непринужденно, но чувствовалось, что на них здорово давит проблема, вынудившая приехать сюда; потому никто даже не обратил внимания на коллекцию напитков и закусок, которую мы с Фрицем сервировали на столе возле огромного глобуса. Слева от Арчера расположилась в самом уютном жёлтом кресле Аннабель Фрей, а потом по порядку приближения к моему столу разместились Лидс, Лина Дарроу, Хэммонд и Пирс.

Вульф обвел взглядом собравшихся.

— Мне несколько неловко, — начал он. — За исключением мистера Лидса, я ни с кем из вас не знаком. Я должен быть уверенным, что знаю, кто есть кто. — Он ещё раз окинул их взглядом. — Что ж, теперь я, кажется, уверен. Начнем с того, что вы скажете, для чего я вам понадобился… Пожалуй, вы, миссис Фрей, поскольку вы мне звонили.

Аннабель быстро посмотрела на окружного прокурора.

— Может, лучше вам, мистер Арчер?

Он покачал головой.

— Нет, рассказывайте вы.

Она перевела взгляд на Вульфа.

— Так вот, я известила вас о затруднительном положении. Во-первых, установлено, что Барри Рэкхем убил свою жену, но это не доказано, а теперь, когда он мёртв, как можно это доказать таким образом, чтобы это стало достоянием общественности и мы оказались вне подозрений? Мистер Арчер уверяет, что официально подозреваемыми нас не считают, но нам его заверении недостаточно.

— И то приятно, — пробормотал Вульф.

— Да, но не слишком приятно, когда некоторые люди, называющие себя друзьями, воспринимают все случившееся так, как им хочется. — Аннабель, похоже, была искренне огорчена. — Во-вторых, убивший не имеет права на наследство. Если Барри Рэкхем убил свою жену, то он не имеет права наследовать от неё ничего, вне зависимости от условий завещания. Но необходимо, чтобы вина Рэкхема была юридически доказана, в противном случае завещание остается в силе и доля Рэкхема отойдёт к его наследникам.

Она беспомощно развела руками.

— Дело вовсе не в том, что мы рассчитываем получить эти деньги. Они могут отойти и государству или пойти на благотворительные нужды… нам все равно. Но нам кажется, что будет неправильно, даже постыдно, если деньги достанутся наследникам Рэкхема. Это не только аморально, но и незаконно. И обвинить его в убийстве нельзя, так как он мёртв и не может предстать перед судом. Мой адвокат и мистер Арчер в один голос утверждают, что мы можем возбудить дело и добиться судебного рассмотрения, но для этого необходимы неопровержимые доказательства, которыми располагаете только вы, мистер Вульф.

— Вы замечательно изложили суть дела, миссис Фрей, — произнес Арчер.

— Нам эти деньги ни к чему, — выпалила Лина Дарроу.

— Я заинтересован лишь в том, — вставил Пирс, — чтобы восторжествовала правда и чтобы все о ней узнали.

— В таком случае одним мною не обойтись, — сказал Вульф. — Моих способностей тут не хватит. Я могу помочь вам лишь с одним из ваших затруднений: я готов снять все подозрения с невиновных. Что же касается второго — чтобы признать завещание миссис Рэкхем по отношению к её мужу недействительным, то тут я бессилен.

Все недоуменно уставились на него. Банкир Хэммонд возмутился:

— Но это же абсурд. Одно автоматически вытекает из другого. Если вы докажете, что Рэкхем убил свою супругу…

— Я не могу это доказать, — Вульф покачал головой. — Мне очень жаль, но это невозможно. Хотя Рэкхем и заслуживает смертной казни, так как три года назад здесь, в Нью-Йорке, он убил женщину по имени Делия Монтроуз… Это одно из убийств, которые не сумел раскрыть инспектор Кремер; Рэкхем сбил её машиной. Вот тогда-то Рэкхем и попал в лапы Зеку — тот грозил в случае неповиновения раскрыть тайну его полиции. Став же миллионером, Рэкхем, похоже, решил бросить вызов и отказался сотрудничать. Зек в свою очередь ощетинился и пригрозил, что уличит Рэкхема в убийстве жены. Подобная угроза была опасной, несмотря даже на отсутствие веских доказательств, их, собственно, и не могло быть, поскольку Рэкхем не убивал свою жену.

Все застыли на месте в напряжении и растерянности. Когда прошло первое потрясение, они шумно, перебивая друг друга и жестикулируя, взялись обсуждать услышанное.

Один лишь Арчер сохранил присутствие духа.

— Вы подписали показания, — напомнил он Вульфу, — в которых уверяли, что Зек сказал Рэкхему, будто может предъявить доказательства, уличающие его в убийстве, из-за чего Рэкхем и застрелил Зека. Теперь вы себе противоречите…

— Вовсе нет, — спокойно сказал Вульф. — Невиновность Рэкхема не спасла бы его от ловушки, подстроенной Зеком, и Рэкхем сознавал это. Да, он был невиновен… я имею в виду убийство его жены… но он прекрасно знал, на что способен Зек.

— Вы говорили, что думаете, будто Рэкхем убил свою жену, но у вас нет убедительных доказательств.

— Ничего подобного, — отрезал Вульф. — Перечитайте стенограмму допроса.

— Непременно перечитаю. А теперь вы заявляете иное. Вы считаете, что Рэкхем не убивал жену?

— Я так вовсе не считаю. Я это твёрдо знаю, мне доподлинно известно, кто истинный убийца. — Вульф приподнял руку так, чтобы его не перебивали. — Я знал это с самого начала. В ту апрельскую ночь, когда мистер Гудвин позвонил мне и сообщил, что миссис Рэкхем убита, я сразу вычислил, кто убийца. К сожалению, у меня были связаны руки Арнольдом Зеком. — Вульф повернулся ко мне. — Арчи, возможно, это и лишнее, но ты всё-таки прими меры предосторожности.

Я открыл ящик стола и вытащил револьвер «гриссон» 38-го калибра. Мой излюбленный «кольт», который у меня отобрали охранники Зека, похоже, исчез навсегда. Проверив барабан, я сунул револьвер в боковой карман и обвел взглядом аудиторию. Все, как по команде, отвели глаза и посмотрели на Вульфа.

— Это мне не нравится, — процедил сквозь зубы Арчер. — Я представляю здесь закон, и мне не нравится развитие событий. Я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз.

Вульф помотал головой, а это значило, что конфиденциальный разговор не состоится.

— Так будет лучше, мистер Арчер, поверьте мне. Мы находимся за пределами вашего округа, и вы всегда можете уйти, если почувствуете, что вам что-то не по нутру…

— Я вовсе не хочу уходить. Я хочу поговорить с вами. Если вы ещё в ту ночь знали, кто убил миссис Рэкхем, то я намерен…

— Ваши намерения меня не интересуют, — оборвал его Вульф. — У вас в распоряжении было целых пять месяцев, чтобы реализовать их. Я рассказал вам о картонке со слезоточивым газом и о телефонном звонке от мистера Зека. Миссис Рэкхем, оставив мне задаток, покинула мою контору в пятницу днём. На следующее утро, в субботу, я получил посылку, а потом позвонил Зек. Как он узнал про нашу встречу? Похоже, он знал даже, на какую сумму миссис Рэкхем выписала чек. Откуда? Кто ему сообщил?

Не могу утверждать, чтобы у меня уж очень руки чесались кого-нибудь пристрелить, но все же я поднялся и, как бы между прочим, обошел всех присутствующих с тыла, заняв позицию позади кресла, в котором сидел Кэлвин Лидс. Вульф продолжал:

— Можно, конечно, допустить, что миссис Рэкхем сама рассказала об этом невестке, секретарше или даже своему мужу, но, учитывая, как ей хотелось сохранить все в тайне, это маловероятно. Она к тому же сказала тогда, что доверяет лишь одному человеку — своему кузену, Кэлвину Лидсу. — Вульф резко повернул голову вправо и спросил: — Верно, мистер Лидс?

Находясь у Лидса за спиной, я не мог видеть выражение его лица, зато слышал прекрасно, тем более, что ответил он необычно громким голосом.

— Конечно, — сказал он. — До тех пор… до нашего прихода к вам, во всяком случае.

— Замечательно! — обрадовался Вульф. — Вы уже подготавливаете оборонительные позиции, я вижу. Да, они вам понадобятся.

— Вы хотите сказать, — голос Лидса звучал неестественно громко, — если я вас правильно понимаю, конечно, что я рассказал Зеку о том, как моя кузина пришла сюда и заплатила вам аванс?

— Совершенно верно, — согласился Вульф. — Хотя для меня это не столь важно, просто я хотел объяснить, почему заподозрил вас в лицемерии и в том, что вы таким образом были связаны с Арнольдом Зеком. Вам необходимо было устранить меня. Но это вовсе не доказывает, что вы убили свою кузину. Улики, доказывающие, что вы её убили, дал мне по телефону мистер Гудвин той же самой ночью.

— Значит, — заговорил Лидс уже не так громко, — вы обвиняете меня в присутствии свидетелей в убийстве моей кузины?

— Да, сэр, — отчеканил Вульф. — Я утверждаю, что вы убили свою кузину ради денег, которые она вам завещала. А после этого вонзили нож в брюхо воспитанной вами собаки.

Лидс сорвался с места, но я удержал его.

Голос Вульфа разил, как острый клинок:

— Никто другой, кроме вас, мистер Лидс, не мог этого сделать. Ночью в лесу превосходно выдрессированный пес ни за что не отошёл бы далеко от хозяйки. Кто-нибудь другой, возможно, мог бы сперва убить собаку, а потом заколоть миссис Рэкхем, но так не случилось, поскольку нож остался в теле собаки. А если кто-то другой, сумев приблизиться, убил бы сперва хозяйку, а потом, вынужденный обороняться от страшных клыков добермана, исхитрился бы вонзить в него нож, то совершенно невероятно, что он сумел бы при этом избежать хоть одной царапины или укуса. Вы знаете этих животных, вы знаете, что такое немыслимо, и я знаю. Далее я опять утверждаю: когда мистер Гудвин пошёл к вам домой, вы задержались у псарни, а затем возвратились в лес и присоединились к своей кузине, которая гуляла там. Сомневаюсь, что собака даже вам позволила бы убить хозяйку при ней. Вы, видимо, на какое-то считанное мгновение отослали собаку, убили кузину и, стоя с ножом в темноте, подозвали добермана к себе. Хотя тот и учуял запах свежей крови, он не кинулся на вас, потому что знал вас как прежнего хозяина.

Вульф залпом выпил стакан апельсинового сока и продолжил:

— До сих пор все несомненно было так, как я сказал; дальше я выскажу догадку. Вы закололи собаку, но преднамеренно ли оставили нож в её теле, чтобы уберечься от крови животного, или же, почувствовав укол, собака инстинктивно отпрянула и нож вырвался из ваших рук? Впрочем, в любом случае вам ничего не оставалось делать, как поспешить домой, чтобы как можно быстрее попасться на глаза мистеру Гудвину. Так вы и поступили. Зашли к нему, пожелали доброй ночи и отправились в постель. Сомневаюсь, что вы уснули, возможно, вы даже слышали, как скулит пес за дверью, возможно, и нет, так как он скулил под окном мистера Гудвина, а не под вашим. Когда же мистер Гудвин зашёл к вам, вы, естественно, прикинулись спящим.

Лидс смотрел ему в глаза, но пальцы его рук, как я заметил, судорожно вцепились в ноги, чуть повыше коленей.

— Вы использовали собаку, — продолжал Вульф ледяным тоном, напомнившим мне Арнольда Зека, — даже после её смерти. И вас не мучила совесть. Чтобы произвести впечатление на мистера Гудвина, вы разыграли душещипательную сцену о том, что пёс, два года назад подаренный кузине, приполз умирать к вам на порог. Он не приполз умирать на ваш порог, мистер Лидс, и вы прекрасно это знали; он приполз, чтобы отомстить вам, он хотел вонзить в вас клыки. Когда вы присели с ним рядом на корточки, попытавшись его погладить, доберман зарычал. Он никогда не зарычал бы даже в смертельных судорогах, если бы его коснулась ласковая рука доброго хозяина.

Лидс уронил голову и закрыл лицо руками.

Он не произнес ни слова, и все кругом, пораженные услышанным, молчали так, словно оцепенели. Потом Лина Дарроу громко всхлипнула, и Аннабель, встав на ноги, подошла к ней.

— Заберите преступника, мистер Арчер, — указал на Лидса Вульф. — Нам с Гудвином больше нечего добавить, да и поздно уже.

22

Я сижу у окна с видом на фиорд и отстукиваю весь этот детектив на новенькой портативной пишущей машинке, которую приобрел по случаю путешествия. Здесь просто замечательно. Гулять в это время года здесь холодновато, но если бегать трусцой, то выжить можно.

Вчера я получил по почте письмо:


Дорогой Арчи!

В пятницу прибыли цыплята от мистера Хаскинса, четыре штуки, оказавшиеся совершенно съедобными. На ужин приходил Марко. Я повысил Фрицу жалованье.

Пишу от руки, потому что мне не нравится, как печатает человек, которого прислало агентство.

Ванда пеетерсиана выпустила побег длиной в двадцать девять дюймов. В прошлом году у неё не было ни одного длиннее двадцати двух. В теплице я поймал трёх слизней.

Вчера в тюрьме Уайт-Плейнз повесился мистер Лидс. Это, конечно, освобождает тебя от обещания, данного мистеру Арчеру, — вернуться, чтобы успеть к суду, но я надеюсь, что ты не воспользуешься этим, чтобы продлить свой отпуск.

Твои письма получили и очень признательны. Мне предложили 315 долларов за обстановку из твоего офиса, но я согласен только на 350. Фриц сказал, что отправил тебе письмо. Я уже начинаю приходить в себя.

С наилучшими пожеланиями

Ниро Вульф


Я показал письмо Лили.

— Чёрт бы его побрал! — взорвалась она. — Ни строчки, даже ни одного упоминания обо мне. Мой Пит! Ха! Вот ветреный толстяк!

— Ты была бы последней, кому бы он написал, — успокоил я её. — Зато ты единственная женщина в мире, во всяком случае на моей памяти, которой удалось приблизиться к Ниро Вульфу настолько, что он пропах её духами.

УБИЙСТВО ПОЛИЦЕЙСКОГО

Глава первая

В то утро, когда я подходил по Западной Тридцать пятой улице к крыльцу облицованного бурым песчаником старого особняка Ниро Вульфа, у меня имелось несколько причин испытывать довольство жизнью. Денек обещал быть солнечным. Новенькие туфли после трехмильной прогулки ничуть не натерли ноги. С запутанным делом, которое мы расследовали по просьбе важного клиента, было покончено, и я только что положил на счет Вульфа в банке пятизначную сумму.

Шагах в пяти от крыльца я заметил на тротуаре через улицу двух человек, мужчину и женщину. Они таращились то ли на крыльцо, то ли на меня, а может, на все сразу. Пускай эта парочка зевак и не ставила нас на одну доску с Белым домом, недооценивать подобное внимание все же не стоило.

Эта мысль воодушевила меня еще больше. Однако, снова взглянув на пару, я понял, что видел ее прежде. Но где? Вместо того чтобы подняться по ступенькам, я повернулся к ним – как раз когда они вышли на проезжую часть и двинулись в мою сторону.

– Мистер Гудвин, – обратилась ко мне женщина каким-то сдавленным шепотом, так что я едва ее расслышал.

Она была светлокожей и голубоглазой, довольно молодой, вполне ничего себе на вид, изящной даже в синем фабричного пошива пальто. Насколько она была светлой, настолько же мужчина был темным, и крупнее ее он не казался. Своеобразие его лицу придавал кривоватый, свернутый чуть влево нос и широкий рот с толстыми губами. Не узнал же я его сразу по той причине, что никогда прежде не видел в шляпе. Передо мной стоял гардеробщик из парикмахерской, клиентом которой я являлся.

– А, это ты, Карл…

– Можно нам войти с вами? – спросила женщина тем же сдавленным шепотом.

Тут-то я признал и ее. Она работала в той же парикмахерской, маникюршей. Я никогда не пользовался ее услугами, поскольку своими ногтями занимаюсь сам, но неоднократно видел женщину там и даже знал, что ее зовут Тина.

С высоты своего роста я оглядел гладкое бледное личико с острым подбородком, и выражение его мне не понравилось. Я перевел взгляд на Карла: он выглядел еще хуже.

– В чем дело? – поинтересовался я, пожалуй несколько грубовато. – Неприятности?

– Пожалуйста, не здесь, – взмолилась Тина. Она быстро огляделась по сторонам и снова устремила умоляющий взгляд на меня. – Мы только набрались храбрости подойти к двери, как появились вы. Стояли и думали, в какую дверь звонить, подвальную и парадную. Пожалуйста, можно нам войти?

Это не входило в мои планы. Я рассчитывал управиться с кое-какими мелочами по хозяйству, прежде чем Вульф в одиннадцать часов спустится из оранжереи. Вряд ли их визит сулил нам какую-либо прибыль.

– Вы как-то сказали, – едва ли не прохныкал Карл, – что человеку в опасности достаточно лишь упомянуть ваше имя.

– А, ерунда. То была всего лишь шутка. Я вообще слишком много болтаю. – Однако слова его достигли цели. – Ладно, заходите и рассказывайте, что́ у вас там случилось.

Я повел их по ступенькам и своим ключом открыл входную дверь. Внутри первая дверь с левой стороны длинной и широкой прихожей вела в комнату, которую мы называли гостиной. Пользовались ею мы не очень часто. Я направился туда, решив покончить там со свалившимся на меня делом, однако гостиную как раз прибирал Фриц, так что мы двинулись дальше, в кабинет. Переставив пару кресел, чтобы гости оказались лицом ко мне, я уселся за свой стол и нетерпеливо кивнул им. Тина, прежде чем занять свое место, быстро огляделась.

– Какая милая и безопасная комната, – промолвила она, – для вас и мистера Вульфа, двух таких великих людей.

– Это он великий, – возразил я, – а я так, мальчик на побегушках. Так что там насчет опасности?

– Мы любим вашу страну, – провозгласил Карл.

Внезапно он задрожал. Сначала дрожь охватила пальцы, потом руки и плечи, и вот уже его колотило всего. Тина метнула в него тревожный взгляд, поспешно поднялась, схватила Карла за локти и затрясла, отнюдь не вкладывая в это нежности и одновременно выговаривая ему на непонятном мне языке. Он что-то промямлил в ответ, потом слова его зазвучали тверже, и через какое-то время он перестал трястись совсем, а Тина вернулась в свое кресло.

– Да, мы любим вашу страну, – подтвердила она.

Я кивнул:

– Подождите, пока не повидаете Чилликотти, в Огайо, где я родился. Вот тогда вы ее действительно полюбите. Как далеко на запад вы забирались – до Десятой авеню?

– Не думаю, – усомнилась Тина. – Может, до Восьмой. Но именно это мы и хотим сделать – отправиться на запад.

Она решила, что поможет делу, если немного меня развеселит, но особого успеха в этом не достигла.

– Ведь на восток двинуться мы не можем, правда? Там же океан.

Она открыла синюю кожаную сумочку и тут же извлекла из нее что-то, не копаясь и не перебирая содержимого.

– Но видите ли, мы не знаем, куда ехать. Может, как раз в Огайо? У меня есть пятьдесят долларов.

– Должно хватить, – отозвался я.

Она покачала головой:

– Ах нет. Пятьдесят долларов – это вам. Вам известна наша фамилия – Вардас? Вам известно, что мы женаты? Так что никаких оскорблений морали. Мы очень серьезно относимся к подобным вещам. Единственное, чего мы хотим, это работать и жить вместе. Карл и я. И мы думаем…

Услышав незадолго до того громыхание лифта, в котором Вульф спускался из оранжереи на крыше, я понял, что сейчас нас прервут, но позволил ей продолжать. Теперь она умолкла сама, вспугнутая тяжелыми шагами Вульфа, который собственной персоной возник в дверях. Карл и Тина вскочили. Удостоив их лишь быстрым взглядом, Вульф сделал пару шагов, но внезапно остановился и хмуро уставился на меня.

– Не стал сообщать вам, что у нас посетители, – бодро возвестил я, – поскольку знал, что вы все равно скоро спуститесь. Вы ведь помните Карла, из парикмахерской? И Тину вы тоже там видели. Все в порядке, они женаты. Они всего лишь заглянули купить на пятьдесят баксов…

Не ответив ни слова и даже не кивнув, Вульф развернул всю свою седьмую часть тонны и удалился в направлении кухни дальше по коридору. Чета Вардас секунду-другую созерцала опустевший дверной проем, а затем воззрилась на меня.

– Садитесь, – призвал я их. – Как вы и сказали, он великий человек. Он рассердился, потому что я не предупредил его о вашем приходе. Он как раз собирался усесться за стол, – я махнул рукой в направлении оного, – позвонить, чтобы несли пива, и расслабиться. Он и пальцем не пошевелит ради пятидесяти долларов. Может, я тоже, но давайте посмотрим. – Я взглянул на Тину, вновь примостившуюся на краешке кресла. – Так вы говорили…

– Мы не хотим, чтобы мистер Вульф сердился на нас, – горестно отозвалась она.

– Забудьте. Он сердится только на меня, это у него хроническое. Так зачем вы думали поехать в Огайо?

– Может, не в Огайо, – попыталась она вновь улыбнуться. – Как я сказала, мы любим вашу страну и хотим уехать как можно дальше. Нам бы хотелось оказаться в самом ее сердце. Не могли бы вы подсказать, куда нам лучше направиться, и помочь…

– Нет-нет, – резко перебил я ее. – Давайте-ка начнем сызнова. Вы только взгляните на себя. Вы же оба перепуганы до смерти. О какой опасности толковал Карл?

– Не думаю, – возразила она, – что это что-либо изменит…

– Это бессмысленно, – резко вставил Карл.

У него опять затряслись руки, но он тут же вцепился в сиденье, и дрожь прекратилась. Его темные глаза устремились на меня.

– Я познакомился с Тиной, – заговорил он тихо и твердо, стараясь сдержать нахлынувшие чувства, – три года назад в концентрационном лагере в России. Если хотите, я расскажу вам, почему нас никогда не выпустили бы оттуда живыми, хоть через сто лет. Но я предпочел бы не распространяться на эту тему. Меня бросает в дрожь при одной лишь мысли об этом. Я стараюсь научиться вести себя так, чтобы избавиться от этого.

Я согласился:

– Отложим это до тех пор, пока ты не перестанешь трястись. Но вам все-таки удалось выбраться оттуда живыми?

– Понятное дело. Мы же здесь. – В его ровном голосе прозвучали торжествующие нотки. – Хотя об этом я тоже не буду рассказывать. Нас считают мертвыми. Конечно, у нас была другая фамилия, не Вардас. Эту мы взяли позже, когда поженились в Стамбуле. Когда нам это удалось…

– Не называй никаких мест, – отчитала его Тина. – Никаких мест и никаких имен.

– Ты совершенно права, – согласился Карл и сообщил мне: – Это был не Стамбул.

Я кивнул:

– Конечно не Стамбул. Вам пришлось бы плыть. Вы поженились, и это главное.

– Да. Потом, позже, нас чуть не поймали снова. Нас вправду было поймали, но…

– Нет! – категорично оборвала его Тина.

– Совершенно верно, Тина. Ты права. Нас много куда забрасывало, и в свое время неким образом мы пересекли океан. Мы изо всех сил старались попасть сюда законным путем, но это оказалось совершенно невозможно. Когда же нам удалось добраться до Нью-Йорка, это произошло скорее по случайности… Нет, этого я не говорил. Обойдусь даже без таких подробностей. Скажу лишь только, что мы попали в Нью-Йорк. Поначалу было очень тяжело, но вот уже около года, как мы получили работу в парикмахерской, и жизнь стала такой чудесной и приятной, что мы снова почти пришли в себя. А что мы едим! Мы даже скопили немного деньжат! У нас…

– Пятьдесят долларов, – вставила Тина поспешно.

– Совершенно верно, – опять согласился Карл. – Пятьдесят американских долларов. Могу с уверенностью сказать, что мы были бы здоровы и счастливы, как даже и не мечтали три года назад, если бы не опасность. Она заключается в том, что мы нарушили ваши законы. Не отрицаю, это хорошие законы, но подчиниться им нам не представлялось возможным. Мы не можем чувствовать себя счастливыми, когда знаем, что в каждую минуту к нам могут прийти и спросить, как мы здесь оказались. Прошла минута, и все в порядке, никто ничего не спросил. Но за ней ведь следует другая. Каждый день состоит из таких вот минут, и их так много. Нам удалось выяснить, как с нами поступят. И нам ли не знать, куда нас отправят? И мы точно знаем, что́ с нами там сделают. Я не удивлюсь, если вызвал у вас глубокое презрение, когда вот так вот задрожал у вас на глазах. Однако мне думается, чтобы до конца понять наше положение, нужно в нем оказаться. Как я. Как Тина. Я вовсе не говорю, что и вы бы дрожали, как я. Вот Тина ведь совсем не дрожит. И все же, думаю, на вас бы это тоже могло отразиться, как-нибудь по-другому, – то, что вы не особенно счастливы.

– Ага, могло бы, – согласился я и посмотрел на Тину. Но от выражения ее лица мне стало несколько неуютно, и я снова перевел взгляд на Карла. – Но если бы я пытался найти выход из положения, сомневаюсь, что выложил бы все это парню по имени Арчи Гудвин только потому, что он ходит в парикмахерскую, где я работаю. Вдруг окажется, что он помешан на законах, которые вы нарушили? Да и потом, в Огайо минуты будут так же сменять друг друга, как и в Нью-Йорке.

– Есть же пятьдесят долларов.

Карл протянул ко мне руки, которые на этот раз не дрожали.

Тина нетерпеливо отмахнулась.

– Это сущие гроши для вас, – сказала она, и впервые в словах ее прозвучала горечь. – Мы знаем, что гроши. Но возникла опасность. И нам нужно спросить у кого-нибудь, куда теперь уехать. Этим утром в парикмахерскую приходил человек и задавал вопросы. Представитель власти! Полицейский!

– Хм. – Я поочередно окинул их взглядом. – Это другое дело. Полицейский в форме?

– Нет, в гражданском, но он показал нам удостоверение в обложке, Нью-Йоркское полицейское управление. Там значилось его имя – Джейкоб Валлен.

– Когда именно утром?

– В самом начале десятого, вскоре после открытия парикмахерской. Сначала он поговорил с мистером Фиклером, владельцем. Мистер Фиклер отвел его за перегородку в мою кабинку, где я занимаюсь с клиентами после парикмахера или когда им нужен только маникюр. Я была уже там, раскладывала свои инструменты. Он сел, достал блокнот и стал задавать вопросы. А потом он…

– Какие вопросы?

– Все обо мне. Имя, где живу, откуда родом, как долго здесь работаю, все в таком духе, а потом о прошлом вечере: где я была и что делала прошлым вечером.

– А он не говорил, почему его интересует прошлый вечер?

– Нет. Только задавал вопросы.

– И о какой части вчерашнего вечера он спрашивал? Или обо всем?

– Начиная с того, как парикмахерская закрывается в половине седьмого.

– И что же, вы ему сказали, откуда приехали?

– Я сказала, что мы с Карлом – иммигранты из Италии. Именно так мы давно и решили всем говорить. Что-то да приходится говорить, когда спрашивают из любопытства.

– Да уж, приходится. Он просил показать ваши документы?

– Нет. Но в следующий раз попросит. – Она стиснула зубы. – Нам нельзя возвращаться. Мы должны покинуть Нью-Йорк сегодня… Немедленно.

– О чем он еще спрашивал?

– Больше ни о чем. В основном о прошлом вечере.

– А потом что? Карла он тоже допрашивал?

– Да, но не сразу после меня. Он отпустил меня. И мистер Фиклер отправил к нему в кабинку Филипа. А когда Филип вышел, послал туда Карла, а после него – Джимми. Джимми все еще сидел у него в кабинке, когда я пришла к Карлу в гардероб. И мы согласились, что нам нужно бежать. Мы дождались, пока мистер Фиклер не отправится зачем-то в заднюю часть парикмахерской, и сразу же ушли. Добрались до своей комнаты в Ист-Сайде, собрали вещи и бросились на Центральный вокзал. И только потом мы поняли, что совсем не знаем, куда ехать, и можем допустить какую-нибудь ужасную ошибку. И на вокзале мы все обсудили. Мы решили, что коли за нами охотится полиция, то хуже уже не будет. Но мы не особо уверены в тех, с кем познакомились в Нью-Йорке. Вот и подумали, что лучше всего будет пойти к вам и заплатить, чтобы вы нам помогли. Ведь вы профессиональный детектив. К тому же Карлу вы нравитесь больше всех остальных клиентов. Вы даете ему на чай только десять центов, так что дело не в этом. Я сама обратила на вас внимание. На то, как вы выглядите. Вы выглядите как человек, который тоже нарушил бы закон… если бы пришлось.

Я внимательно посмотрел на нее, не без подозрения. Но если она и пыталась умаслить меня, то по виду ее этого заметно не было. В голубых глазах застыл лишь страх, обративший их в бегство, да надежда на меня, в которую они с таким отчаянием вцепились.

Я перевел взгляд на Карла. Страх в нем тоже читался, но вот надежда не проглядывала. Он все так же сидел, словно окаменев, без признаков дрожи. И я подумал, что его, пожалуй, не удивило бы, подними я вдруг трубку и вызови копов. Либо ему было мужества не занимать, либо же мужества у него не осталось вовсе.

Я почувствовал раздражение.

– Черт побери, – вырвалось у меня, – вы только сами все испортили. Ну зачем вы сбежали? Выдали себя с головой. Он ведь допрашивал и остальных. И больше всего его интересовал прошлый вечер. Что насчет вечера? Чем вы занимались? Еще какие-нибудь законы нарушали?

Они заговорили оба сразу, но Тина уступила. Карл заявил, что нет, не нарушали. После работы сразу же пошли домой и, как обычно, поужинали у себя в комнате. Тина постирала, а он почитал книгу. Около девяти они отправились на прогулку и до половины одиннадцатого вернулись и легли спать.

Мое раздражение выросло еще больше.

– Ну точно испортили, – объявил я. – Если вы ничего не натворили прошлым вечером, зачем сбежали? В голове-то у вас небось что-то имеется, иначе бы не выжили и не добрались до наших краев. Что, сложно было мозгами пошевелить?

Карл улыбнулся мне. Вправду улыбнулся. Вот только ответить ему тем же мне не захотелось.

– Задающий вопросы полицейский, – произнес он своим прежним, ровным голосом, – на разных людей действует по-разному. Если вы живете в стране вроде вашей и ни в чем не виноваты, то вместе с вами ему отвечает весь народ вашей страны. И так бывает, даже когда вы не дома… В особенности когда вы не дома. Но у нас с Тиной нет своей страны, никакой. Та, откуда мы родом, уже и не страна вовсе. Просто место, где только и можно делать, что ждать смерти. Хотя, если нас отправят назад, ждать нам не придется. Два одиноких человека без родины нигде на свете не смогут спокойно отвечать на вопросы полицейского. Чтобы спокойно разговаривать с полицейским, нужно иметь за своей спиной целую страну, а у Тины и меня… У нас ее нет.

– Видите, – поддержала его Тина. – Вот, возьмите.

Она встала и подошла ко мне, протягивая деньги:

– Возьмите, мистер Гудвин! Просто скажите, куда нам ехать. Нам поможет любая мелочь…

– И еще мы подумали, – добавил Карл, без особой надежды впрочем, – что вы могли бы снабдить нас письмом к какому-нибудь вашему другу. Может, в этом самом Огайо… Не то что мы многого ожидаем за пятьдесят долларов…

Я глядел на них, стиснув зубы. Все равно утро пошло коту под хвост. Вульф разозлился, никаких дел мне сделать не удалось. Я повернулся за столом и снял трубку. Любой из трех-четырех городских полицейских наверняка сможет выяснить для меня, что за задание выполнял детектив по фамилии Валлен в парикмахерской «Золотарник», если только оно не было каким-то особо важным и секретным.

Но стоило мне положить палец на диск, как меня охватили сомнения. В итоге я вернул трубку на рычаг. Окажись дело серьезным, к нам тут же устремятся полицейские машины. А мы с Вульфом испытываем стойкое предубеждение против полицейских, вытаскивающих людей из его кабинета, кем бы те ни были, если только сами не приготовились сдать посетителей копам. Так что я снова повернулся к этим двоим. Карл хмуро поглядывал на меня, покачивая головой. Тина вся напряглась. Она все так же сжимала в руке деньги.

– Это глупо, – резюмировал я. – Если они и вправду пришли за вами, вы только выкинете деньги на дорогу до Огайо или куда угодно. Приберегите их для адвоката. Мне придется сходить туда и выяснить, в чем дело.

Я встал, подошел к звуконепроницаемой двери в гостиную и открыл ее:

– Вы можете подождать здесь. Сюда, пожалуйста.

– Мы пойдем, – ответила Тина, снова перейдя на сдавленный шепот. – Больше мы вас не побеспокоим. Пойдем, Карл…

– Бросьте, – оборвал я ее. – Если за этим стоит нечто большее, чем мелкая кража, вас все равно повяжут как пить дать. Сегодня у меня в планах значится нарушение закона, и я скоро вернусь. Давайте посидите здесь, и советую не сбегать.

Они переглянулись.

– Он мне нравится, – только и сказал Карл.

Тина двинулась в гостиную, Карл последовал за ней.

Я велел им сесть, расслабиться и не тревожиться понапрасну, закрыл дверь и прошел на кухню, где за дальним концом длинного стола сидел Вульф и потягивал пиво. Я доложил:

– Пришел чек от Пендекстера, я депонировал его в банке. Эта парочка иностранцев сама себя втянула в историю. Я отвел их в гостиную и велел дожидаться моего возвращения.

– Куда ты собрался? – хмуро спросил он.

– Небольшая детективная работа. Не по вашей части. Я отлучусь ненадолго. Можете высчитать у меня из жалованья деньги за впустую потраченное время.

И с этим я удалился.

Глава вторая

Парикмахерская «Золотарник» располагалась в подвале офисного здания на Лексингтон-авеню, за Тридцать пятой улицей. Вот уже несколько лет я пользовался услугами одного из ее мастеров, Эда. Вульф с незапамятных времен стригся на Двадцать восьмой улице, у некоего Флетчера. Но пару лет назад Флетчер ушел на покой, и Вульф переметнулся в «Золотарник». Попробовал прибегнуть к услугам Эда, но тот ему не понравился. Тогда он подверг испытанию весь персонал «Золотарника» и в итоге остановился на Джимми. Теперь, по прошествии двух лет, Вульф придерживался мнения, что и Джимми далеко до Флетчера, особенно в том, что касается мытья головы, но все же он лучше, чем просто сносный парикмахер.

«Золотарник», с его шестью креслами, два из которых обычно пустовали, и двумя маникюршами, конечно, недотягивал до уровня заведения Фраминелли, но оснащен был неплохо и за чистотой в нем следили. К тому же там работал Эд, который хоть и несколько грубовато наклонял голову клиента, зато прекрасно знал, как обращаться с моими волосами. И бритва его неизменно была столь остра и гладка, что даже не ощущалась кожей.

Тем утром я не брился, поэтому, когда в полдень расплатился с таксистом, вошел в здание и спустился в подвал, план моей кампании был проще простого: сесть в кресло к Эду, подождав при необходимости, да попросить быстренько пройтись по мне, а уж остальное само собой получится.

Однако разобраться во всем по-простому не вышло, и само собой ничего получилось. Вдоль стены коридора, напротив входа в парикмахерскую, гудела и переговаривалась довольно приличная толпа служащих, ряда эдак в три. Любопытствующие, проходившие в обоих направлениях, останавливались и пытались заглянуть внутрь, однако выставленный в дверях полицейский приказывал им топать дальше. Все это не внушало больших надежд, хотя, может, кому-то и внушало, это уж как смотреть на вещи.

Я отошел в сторонку и встал так, чтобы произвести осмотр через открытую дверь и витрину. Джоэл Фиклер, владелец, стоял за стойкой гардероба, где обычно хозяйничал Карл, и как раз принимал у какого-то мужчины плащ. Другой мужчина, не удосужившийся снять шляпу, стоял лицом к залу и спиной к кассе, на которую опирался локтями. Еще двое в шляпах сидели в середине ряда кресел для ожидающих посетителей, один из них – возле журнального столика. Они что-то без особого энтузиазма обсуждали между собой. Два парикмахерских кресла, Эда и Тома, были заняты. Два других парикмахера, Джимми и Филип, сидели на своих табуретках у стены. Джанет, второй маникюрши, видно не было.

Я шагнул к проходу и вознамерился войти. Полицейский преградил мне дорогу, и я удивленно воззрился на него:

– Что за суета?

– Здесь произошел несчастный случай. Посторонним вход запрещен.

– А как же вон те клиенты в креслах? Я тоже клиент.

– Клиенты только по записи. Вы записаны?

– Ну конечно! – Я просунул голову в дверь и завопил: – Эд, ты скоро освободишься?

Мужчина, опиравшийся о кассу, выпрямился и повернулся в мою сторону. Завидев меня, он прорычал:

– Черт меня возьми! Тебе кто свистнул?

Присутствие в зале моего старинного друга и закадычного врага сержанта Пэрли Стеббинса из манхэттенского убойного отдела придавало событиям совершенно иной оборот. До той поры я лишь слегка любопытствовал, лениво плывя по течению. Теперь же все мои нервы и мышцы вытянулись в струнку. Сержант Стеббинс мелкими кражами не интересуется. А меня отнюдь не грело сознание, что я, возможно, оставил в нашей гостиной парочку убийц.

– Боже всемогущий, – продолжал неистовствовать Пэрли, – неужто окажется, что и в это дело встрянет Ниро Вульф?

– Если только сами не попросите, – ухмыльнулся я. – Что бы тут ни произошло, я зашел исключительно с целью побриться. Только и всего. А тут, парни, вы околачиваетесь, к моему удивлению.

Полицейский пропустил меня, и я шагнул в зал.

– Я здесь постоянный клиент. – С этими словами я повернулся к Фиклеру, уже спешившему к нам: – Сколько я уже оставляю у вас свои волосы, а, Джоэл?

За исключением лысой головы, кости Фиклера и близко не подходили к поверхности. Он был на полголовы ниже меня. Возможно, исключительно по этой причине мне никогда не удавалось заглянуть в его узкие черные глаза. Он невзлюбил меня с того самого дня, как забыл записать к Эду, о чем я просил по телефону, и в ответ на сей промах я раздраженно отпустил несколько колких замечаний. Теперь же вид у него был такой, будто донимало его нечто похуже шпилек.

– Больше шести лет, мистер Гудвин, – ответил он. – Это, – взялся он объяснять Пэрли, – известный детектив Арчи Гудвин. Мистер Ниро Вульф тоже наш клиент.

– Черта с два известный, – нахмурившись, уверенно отозвался Пэрли.

Я пожал плечами:

– Таково уж бремя славы. Сплошное беспокойство.

– Ага. Не дай себя сломать. Значит, побриться зашел?

– Именно, сэр. Занесите в протокол, и я подпишусь под этим.

– Кто твой парикмахер?

– Эд.

– Грабофф, значит. Он занят.

– Вижу. Я вовсе не спешу. Поболтаю с вами, или полистаю журнал, или сделаю маникюр.

– Некогда мне болтать с тобой. – Пэрли продолжал хмуриться. – Знаешь Карла Вардаса, что работает здесь? И его жену, Тину, маникюршу?

– Знаю Карла достаточно хорошо, чтобы давать ему на чай десять центов всякий раз, когда оставляю в гардеробе шляпу, пальто и галстук. Не могу сказать, что знаю Тину, но, конечно же, видел ее здесь. А что?

– Просто спрашиваю. Закон не запрещает тебе прийти сюда побриться, и бритье тебе действительно не помешает. К тому же ты завсегдатай этого заведения. Но один твой вид – твой или Вульфа – вызывает у меня дикую чесотку. Ну не странно ли, а? Ну так как, занести на всякий случай в протокол, видел ты Вардаса или его жену этим утром?

– Конечно видел. – Я вытянул шею, приблизив губы к его уху, и прошептал: – Я отвел их в нашу гостиную и велел дожидаться меня, а сам побежал сюда рассказать вам, и если вы поторопитесь…

– Мне не до шуток, – прорычал он. – Только не сейчас. Они убили копа – оба или один из них. Ты знаешь, насколько нам это по душе.

Это и вправду было мне известно, и я изменился в лице.

– Вот же черт! Одного из ваших? Я его знал?

– Нет. Детектива из Двадцатого участка, Джейка Валлена.

– Где и когда?

– Этим утром, прямо здесь. За перегородкой, в маникюрной кабинке. Ему вонзили длинные ножницы в спину, прямо до сердца. Очевидно, он даже пикнуть не успел. В любом случае никто не насторожился, поскольку тут нередко делают массаж. Когда его обнаружили, те уже сбежали. Нам понадобился час, чтобы выяснить, где они живут. Пока мы туда добирались, они уже успели собрать вещички и дать деру.

Я пробормотал заинтересованно:

– Есть улики? Отпечатки на ножницах или чем другом?

– Обойдемся и без отпечатков, – зловеще отозвался Пэрли. – Разве я не сказал, что они сбежали?

– Да, но некоторые, – мягко возразил я, – теряют голову от страха при виде человека с торчащими из спины ножницами. Я не был близко знаком с Карлом, но он не производил на меня впечатления человека, который заколет копа просто из принципа. Валлен пришел арестовать его?

Ответа Пэрли я не услышал. Том закончил со своим клиентом, и двое типов в шляпах, сидевших в креслах вдоль перегородки, не сводили с мужчины глаз, пока тот направлялся к гардеробу за своим галстуком. Парикмахер, обмахнувшись щеткой, двинулся к нам.

Обычно Том скачет, словно школьник – от своего кресла к настенному шкафчику и назад, или же к пропаривателю за перегородкой за подогретым полотенцем, несмотря на убеленные сединой шестьдесят с чем-то лет, но сегодня он еле волочил ноги. Даже не поздоровался со мной, хотя и взглянул на меня, прежде чем заговорить с Пэрли:

– У меня обеденный перерыв, сержант. Я всего лишь дойду до закусочной в конце коридора.

Пэрли выкрикнул имя, что-то вроде Джоффе, и один из детективов в креслах возле перегородки поднялся и подошел к нам.

– Йеркс идет на обед. Давай с ним и не оставляй его одного, – велел ему Пэрли.

– Я хочу позвонить жене, – твердо сказал Том.

– Так позвони. Глаз с него не спускай, Джоффе.

– Так точно, сэр.

Они удалились – Том, а за ним полицейский. Мы с Пэрли отошли от кассы, поскольку к ней приблизился клиент, а Фиклер бочком переместился за стойку и устроился за кассовым аппаратом.

– А мне показалось, – вежливо заметил я, – что вы положили глаз на Карла с Тиной. Зачем Тому компания за обедом?

– Карла и Тину мы пока не поймали.

– Но скоро поймаете. Полицейские не жалуют убийц своих коллег. Зачем же донимать бедных парикмахеров? Вдруг кто-то из них с перепугу покалечит клиента, что тогда?

Пэрли лишь раздраженно крякнул. Я прикинулся задетым:

– Прошу прощения. Я тоже не питаю большой приязни к убийцам полицейских. И потому некоторый интерес с моей стороны вполне естественен. К счастью, я умею читать, так что узна́ю все из вечерней газеты.

– Не надрывайся.

Пэрли не отрывал глаз от клиента, пока тот направлялся к двери и наружу мимо полицейского.

– Несомненно, мы поймаем Карла и Тину, но, если не возражаешь, присмотрим, хороший ли аппетит у этих парней. Ты спрашивал, зачем здесь был Джейк Валлен?

– Я спросил, не пришел ли он арестовать Карла.

– Ага. Думаю, да, но пока не могу этого доказать. Прошлым вечером, около полуночи, на углу Восемьдесят первой улицы и Бродвея сбили двух пешеходов, женщин. Обеих насмерть. Машина не остановилась. Потом ее нашли на перекрестке Девяносто шестой и Бродвея, напротив входа в метро. Нам не удалось отыскать свидетелей, видевших водителя на месте происшествия или же там, где был брошен автомобиль. Машина числилась в угоне. Владелец припарковал ее в восемь часов на Сорок восьмой улице, между Девятой и Десятой авеню, а когда вернулся в половине двенадцатого, ее уже не было.

Пэрли умолк, наблюдая за появившимся клиентом. При содействии Джоэла Фиклера тот миновал полицейского, оставил свои вещи в гардеробе и занял кресло Джимми. Пэрли вновь повернулся ко мне:

– Когда патрульный автомобиль обнаружил угнанную тачку на перекрестке Девяносто шестой и Бродвея с помятой и окровавленной решеткой радиатора и прочими свидетельствами наезда, из Двадцатого участка к ней направили Джейка Валлена. Он осмотрел машину первым. Позже, конечно, прибыла следственная бригада, включая экспертов, затем машину отогнали. Валлен должен был отправиться домой отсыпаться в восемь утра, по окончании дежурства, но этого не сделал. Он сообщил жене по телефону, что идет по горячему следу сбежавшего с места происшествия угонщика и намерен закончить это дело самолично, дабы получить повышение. Более того, он позвонил владельцу угнанного автомобиля домой в Йонкерс и спросил, не связан ли тот каким-либо образом с парикмахерской «Золотарник», не знает ли кого-то имеющего к ней отношение, не бывал ли там когда-нибудь сам. Владелец понятия не имел об этом заведении. Конечно, все это мы выяснили после того, как нас вызвали сюда в четверть одиннадцатого и мы обнаружили Валлена мертвым, с ножницами в спине.

Я нахмурился:

– Но что вывело его на парикмахерскую?

– Хотелось бы знать. Должно быть, он что-то нашел в машине, но что именно, нам не известно. Чертов умник оставил это при себе, явился сюда, и его убили.

– И он никому здесь ничего не показывал? Не упоминал?

– Говорят, что нет. У него с собой только и было что газета. Она у нас… Вечерний выпуск «Ньюс». Мы не нашли в ней ничего любопытного. И содержимое его карманов ничего нам не подсказало.

– Хм. На всякого мудреца довольно простоты. Даже если бы он размотал дело, не видать бы ему повышения. Скорее, получил бы форму да участок для патрулирования.

– Да, он был такой. Их таких навалом. Не буду называть имен, но эти вот тоже из участка…

Тут зазвонил телефон. Фиклер, все еще сидевший за кассой, посмотрел на Пэрли. Сержант подошел к стойке и снял трубку. Звонили ему. Когда спустя минуту стало ясно, что разговор затягивается, я двинулся по залу и через несколько шагов услышал:

– Здрасьте, мистер Гудвин.

Меня поприветствовал Джимми, мастер Вульфа, орудовавший расческой и ножницами над правым ухом клиента. Он был тут самым молодым, примерно моего возраста, и безоговорочно самым красивым, белозубый, с капризным изгибом губ и бегающими темными глазами. Никогда не понимал, почему он не работает у Фраминелли. Я тоже поздоровался с ним.

– Мистера Вульфа здесь явно не хватает, – заметил он.

В сложившихся обстоятельствах подобное замечание показалось мне довольно бестактным. Я даже собирался его одернуть, но меня окликнул Эд со своего места через два кресла:

– Еще пятнадцать минут, мистер Гудвин. Обождете?

Я ответил, что все в порядке, подожду, снял пиджак и уселся в кресло у перегородки, рядом с журнальным столиком. Мне пришло в голову полистать какой-нибудь журнал, но лежавший сверху последний выпуск «Нью-Йоркера» я уже читал, а на полке под столешницей отыскался лишь «Тайм» двухнедельной давности. Так что я откинулся назад и принялся медленно обводить глазами помещение, слева направо и обратно.

Хоть я уже шесть лет пользовался услугами этого заведения, здешних мастеров толком не знал, вопреки распространенному мнению, что парикмахеры любят поболтать. Мне было известно, что Фиклер, владелец, однажды прямо здесь, в парикмахерской, подвергся нападению бывшей жены. Что оба сына Филипа погибли на Второй мировой войне. Что Тома Фиклер как-то обвинил в краже лосьона и прочей косметики, за что схлопотал от него пощечину. Что Эд играл на скачках и вечно был в долгах. Что за Джимми необходимо присматривать, чтобы он не уносил из парикмахерской свежие журналы. Что Джанет, проработавшую здесь всего лишь год, подозревали в незаконном приработке, – возможно, она приторговывала наркотиками. Более я ничего о них не знал.

Внезапно передо мной появилась Джанет. Она вышла из-за перегородки, и не одна, а в обществе широкоплечего мужчины, седого и сероглазого, с незажженной сигарой, свисающей из уголка рта. Он окинул взглядом парикмахерскую, а поскольку начал обзор справа, то закончил его как раз на мне. Здоровяк так и замер при виде меня.

– Ради всего святого, – пробормотал он. – Ты? Теперь-то что?

На какую-то секунду я и сам пришел в растерянность, увидев, что делом занимается ни больше ни меньше, как инспектор Кремер, глава манхэттенского отдела по расследованию убийств. Но даже инспектор дорожит добрым мнением рядовых сотрудников. А здесь как-никак встретил свой конец не какой-то там простой гражданин, а страж порядка. Участие в деле Кремера оценила бы вся полиция. Кроме того, должен признать, Кремер – хороший коп.

– Просто жду своей очереди побриться, – сообщил я ему. – Я здесь завсегдатай. Спросите у Пэрли.

Подошел Пэрли и подтвердил мои слова, но Кремер все равно перепроверил их у Эда. Потом отвел сержанта в сторонку, и они довольно долго шушукались, после чего Кремер позвал Филипа и вместе с ним ушел за перегородку.

Джанет уселась в кресло рядом со мной. В профиль она, с ее изящным подбородком, прямым носиком и от природы длинными ресницами, смотрелась даже лучше, чем анфас. Я ощущал себя в некотором долгу перед ней за то невинное удовольствие, которое получал время от времени, когда, сидя в кресле у Эда, поглядывал на нее, пока она возилась с клиентом по соседству.

– А я-то гадал, куда вы подевались, – заметил я.

Она повернулась ко мне. Вообще Джанет была не в том возрасте, когда обзаводятся складками и морщинами, но сейчас выглядела старой. Вне всякого сомнения, каждая мышца на ее лице была напряжена.

– Вы что-то сказали? – спросила она.

– Ничего особенного. Моя фамилия Гудвин. Зовите меня просто Арчи.

– Я знаю. Вы – детектив. Как мне сделать, чтобы мою фотографию не напечатали в газете?

– Никак, если газетчики ее заполучили. У них уже есть ваш снимок?

– Наверно. Хоть вешайся.

– Лично я против, – отозвался я негромко, но выразительно.

– Вам-то что? Это мне хоть вешайся. Моя семья в Мичигане уверена, что я актриса или модель. Отделываюсь намеками, а тут… Ах, боже мой.

Подбородок у нее задрожал, но она сдержалась.

– Работа есть работа, – возразил я. – Мои родители видели меня ректором колледжа, а сам я мечтал стать бейсболистом, игроком второй базы. Ну и посмотрите на меня. Во всяком случае, если вашу фотографию напечатают, да еще не испортят, кто знает, чем это обернется?

– Это моя Гефсимания10, – промолвила она.

Естественно, это сразу же возбудило у меня подозрения. Она ведь говорила об актерском поприще.

– Бросьте, – посоветовал я ей. – Подумайте о чем-нибудь другом. Например, о парне, которого закололи… Нет, пожалуй, это не подойдет… Подумайте о его жене. Как полагаете, каково ей сейчас? Или об инспекторе Кремере. Подвалило ему работенки. О чем он вас спрашивал?

Джанет меня не слышала. Она процедила сквозь зубы:

– Жаль, что мне смелости не хватает.

– Почему? Что бы вы тогда сделали?

– Рассказала бы все об этом.

– О чем – об этом?

– О том, как все произошло.

– Вы имеете в виду – прошлым вечером? Почему бы вам не попытаться со мной? Вдруг что и получится. Особой смелости для этого не нужно. Просто начните. Дальше само пойдет. Не срывайтесь, всего и делов.

Но Джанет по-прежнему не слышала ни слова. Как будто оглохла. Ее карие глаза пристально следили за мной из-под длинных ресниц.

– Как все было этим утром… Как я возвращалась в свою кабинку, когда закончила обслуживать мистера Левинсона в кресле Филипа, а он позвал меня в кабинку Тины и там схватил, сдавил одной рукой горло, чтобы я не могла кричать. Было совершенно очевидно, что́ он собирается сделать. Мне под руку подвернулись ножницы, лежавшие на полке. Не сознавая, что́ делаю, я со всей силы воткнула их в него. Его хватка ослабла, а потом он рухнул в кресло. Вот как бы я поступила, если бы мне хватало смелости. Если бы я действительно хотела сделать карьеру актрисы или модели, как рассказываю родителям. Меня бы арестовали, судили, а потом…

– Так, подождите-ка. Эти ваши местоимения… Это мистер Левинсон позвал вас в кабинку Тины?

– Нет, конечно. Тот человек, которого убили. – Она откинула назад голову. – Видите отметины на горле?

Никаких отметин на ее гладкой хорошенькой шейке не было.

– Боже мой, – изрек я. – Да вы бы где угодно стали ведущей актрисой.

– Об этом-то я и говорила.

– Ну тогда идите и выложите все.

– Не могу! Просто не могу! Это было бы чертовски пошло.

Лицо ее, уже полностью безмятежное, находилось совсем близко – ближе видеть его мне еще не доводилось, – и красота этого лица не подлежала сомнению. При иных обстоятельствах моя реакция была бы совершенно естественной и здоровой, но в тот момент я с удовольствием залепил бы ей пощечину. Я-то ощутил знакомое покалывание в основании позвоночника, решив, что она собирается облегчить душу рассказом о полуночной гонке по Бродвею, возможно с одним из своих коллег, а то и вовсе с самим боссом, а она взяла и понесла эту ахинею.

Ей необходимо было преподать урок.

– Всецело вас понимаю, – объявил я. – Вы такая славная, изящная, подающая надежды девушка, но рано или поздно все неизбежно выйдет наружу. Я хочу вам помочь. Кстати, я не женат. Прямо сейчас отправлюсь к инспектору Кремеру и все ему расскажу. Он захочет сфотографировать ваше горло. Еще у меня есть знакомый начальник тюрьмы. Я прослежу, чтобы с вами хорошо обращались, без грубостей. Вы знаете каких-нибудь адвокатов?

В ответ Джанет покачала головой. Я было решил, что в ответ на мой вопрос об адвокатах, но ошибся. Она была решительно не настроена отвечать на вопросы.

– Насчет того, что вы не женаты, – промолвила она. – Я о браке даже не помышляю. В прошлом номере журнала «Американ» была статья о замужестве девушек, делающих карьеру. Вы читали?

– Нет. Возможно, я смогу уговорить окружного прокурора предъявить вам обвинение в непредумышленном убийстве, а не в умышленном. Это порадует ваших родителей в Мичигане. – Я подтянул ноги к креслу и наклонился вперед, готовясь встать. – Ладно, пойду расскажу Кремеру.

– Та статья была глупой, – продолжала Джанет как ни в чем не бывало. – Я считаю, что сначала девушка должна сделать карьеру. Поэтому, увидев привлекательного мужчину, я никогда не интересуюсь, женат ли он. К тому времени, когда я буду готова выйти замуж, все они состарятся. Вот почему я не спрашиваю вас, знакомы ли вы с кем-нибудь из шоу-бизнеса. Я не приняла бы помощь от мужчины. Я считаю, что девушка…

Не позови меня Эд, чей клиент уже покинул кресло, даже не знаю, чем бы все это закончилось. Влепить ей пощечину было бы слишком пошло. Говорить что-либо смысла не имело, коли она оставалась глуха. Но, конечно, я мог бы что-то придумать. А так мне не хотелось заставлять Эда ждать. Я встал, прошел к его креслу и уселся.

– Просто поскобли физиономию, – бросил я ему.

Он накинул на меня простыню и отклонил кресло назад.

– А вы звонили? – спросил он. – Или этот олух опять забыл?

Я ответил, что не звонил, просто оказался поблизости, весь заросший щетиной, между тем как меня ожидает задание, требующее выглядеть презентабельно, и добавил:

– У вас тут, я смотрю, ажиотаж.

Эд отошел к шкафчику за тюбиком крема для бритья и принялся меня намыливать.

– Еще какой, – произнес он с чувством. – Карл – ну, вы его знаете – убил человека в кабинке Тины. А потом оба дали деру. Тину мне жаль, она-то ничего, но вот Карл, даже не знаю.

Он взялся за мою левую щеку.

Говорить во время его манипуляций я не мог. Он закончил, отошел вытереть руки и вернулся с бритвой. Я наклонил голову влево и заметил:

– На твоем месте я бы поостерегся, Эд. Не стоит болтать повсюду, что Карл убийца, пока это не доказано.

– Ну, на него иногда накатывало.

Бритва была острой и гладкой, как обычно.

– Зачем же тогда он сбежал?

– Почем мне знать. Но копы-то продолжают здесь что-то вынюхивать, даже инспектор.

– Ну а как же, ищут улики. Без улик никуда.

Эд натянул мне кожу на челюсти.

– Например, они выясняли у меня, показывал ли убитый мне что-нибудь, интересовался ли какой-нибудь вещью из парикмахерской. Я ответил, что нет. Это была бы улика, понимаете?

– Да, понял, – прошамкал я. – А о чем он тебя спрашивал?

– А, да задавал всякие личные вопросы. Как зовут, женат или холост… Ну, знаете, как страховой агент или налоговый инспектор. Все они спрашивают одно и то же. Но когда он спросил о вчерашнем вечере, я объяснил ему, куда он может катиться. А потом подумал: да какого черта? И выложил все. Почему бы и нет? Это моя философия, мистер Гудвин: почему бы и нет? Так меньше хлопот.

Он задрал мне подбородок и стал брить горло. Когда с этим было покончено, я наклонил голову вправо, подставив другую щеку.

– Конечно, – продолжал Эд, – полиции надо во всем разобраться, но им не стоит рассчитывать, будто мы всё помним. Он когда пришел, сначала поговорил с Фиклером, минут пять наверно. Потом Фиклер отвел его в кабинку Тины, и он допрашивал ее. Потом Фиклер послал туда Филипа, а дальше Карла, Джимми, Тома, меня и Джанет. Я так думаю, помнить хотя бы это – уже неплохо.

Я согласно промычал. Эд как раз занимался уголком моего рта.

– Но всего я вспомнить не могу, как бы они ни приставали с вопросами. Я понятия не имею, сколько прошло времени между возвращением Джанет и тем, как Фиклер заглянул в кабинку Тины и обнаружил копа мертвым. Они меня спрашивают: ближе к десяти минутам или к пятнадцати? А я отвечаю: у меня в это время был клиент, у нас у всех были, кроме Филипа, и поэтому я не знаю. Они интересуются: сколько вас заходило за перегородку после того, как оттуда вышла Джанет – к пропаривателю или кадке, взять лампу или что другое? А я снова отвечаю: у меня в это время был клиент, и я не знаю. Знаю только, что сам я не заходил, потому что в это время подстригал мистера Хауэлла. Как раз ровнял ему макушку, когда Фиклер заорал и выбежал оттуда. Пускай спросят мистера Хауэлла.

– Наверняка уже спросили, – заметил я, но Эд меня не слышал, ибо отправился за подогретым полотенцем.

Он вернулся, приложил его к моему лицу, затем смочил пальцы сиреневой водой и, похлопывая меня по физиономии, продолжил:

– Пристали как банный лист: когда точно Карл и Тина исчезли? Раз двадцать спрашивали, а я не могу ответить и не буду. Ладно, пусть Карл это сделал, но с моей помощью им этого не доказать. Им нужны улики, но на меня им рассчитывать нечего. Как насчет холодного компресса?

– Нет, пусть пахнет.

Он обхлопал меня досуха, поднял кресло вертикально и взялся за расческу и щетку.

– Могу я помнить то, чего не знаю? – вопросил он.

– Про себя-то я знаю, что не могу.

– А я вовсе не великий детектив вроде вас. – Эд не особенно деликатничал со щеткой. – И теперь я иду обедать за компанию с копом. Даже в сортир нас одних не отпускают. Обшарили всех с головы до пят, и даже притащили женщину, чтобы обыскала Джанет. Сняли у нас отпечатки. Ну ладно, им нужны улики. – Он сорвал простыню. – Как бритва, ничего?

Я ответил, что все прекрасно, как и всегда, встал с кресла, выудил четвертак и обменял его на счет. Пэрли Стеббинс, стоявший поблизости, наблюдал за нами обоими. Порой я позволял себе подшутить над Пэрли на месте убийства, но сейчас случай был явно не тот. Сегодня убили копа.

Он заговорил, вовсе не враждебно:

– Инспектору не по душе, что ты тут ошиваешься.

– Да и мне самому тоже, – заявил я. – Слава богу, что мистер Вульф сегодня не надумал стричься. Вы бы ни за что не поверили. Я оказался здесь по чистой случайности. Так уж совпало. Рад был повидаться.

Я подошел к кассе, оплатил счет у Фиклера, оделся и покинул парикмахерскую.

Глава третья

Когда я вышел на Лексингтон-авеню, голова моя была занята сразу несколькими проблемами. Самой безотлагательной была вот какая: а ну как Кремер, почуяв неладное, пустил за мной своего человека? Если тот доложит, что из парикмахерской я направился прямиком домой, копы заинтересуются, с чего это я решил потратить семьдесят пять центов на бритье средь бела дня.

Поэтому я не стал ловить такси, которое все равно тащилось бы по городу еле-еле, а на своих двоих двинул в универсам «Олтманз», где, миновав хитросплетение входов и выходов, убедился, что хвоста за мной нет. Таким образом, остаток дороги до дому я мог целиком посвятить себя обдумыванию других вопросов.

Один из важнейших заключался в том, обнаружу ли я Карла и Тину там, где их оставил. По этой причине, поднимаясь на крыльцо, я на бегу перемахивал сразу две ступеньки. Ответ оказался отрицательным. Гостиная была пуста.

Я двинулся по прихожей в кабинет, но так и застыл, услышав голос Вульфа, доносившийся из-за открытой двери столовой, на другой стороне прихожей. Вульф разглагольствовал:

– Нет, мистер Вардас, не могу согласиться, что альпинизм является просто проявлением духовных устремлений человека. Напротив, я считаю, что это лишь истерический выплеск его инфантильного тщеславия. Одно из основных устремлений осла – орать громче своих собратьев, а человек вовсе не…

Я пересек прихожую и вошел в столовую. Вульф сидел на своем обычном месте во главе стола, и Фриц подле него как раз снимал крышку с источающего пар блюда. Место слева от Вульфа занимала Тина, а справа от него, где обычно в отсутствие гостей устраивался я, восседал Карл. Вульф увидел меня, но сначала закончил тираду об альпинизме и только потом обратился ко мне:

– Ты вовремя, Арчи. Как раз поспел к своей любимой телятине с грибами.

Кстати об инфантильности. Босс не любит приниматься за обед, если в доме голодные гости, и это более-менее понятно. Но почему нельзя было просто послать им поднос? Объяснение лежало на поверхности: он злился на меня, к тому же я назвал их иностранцами.

Я подошел к столу и объявил:

– Мне известно, что с вами случается припадок, если я пытаюсь за едой обсуждать дела, однако восемнадцать тысяч копов отдали бы месячный заработок, лишь бы заполучить Карла и Тину, ваших гостей.

– Вот как. – Вульф раскладывал телятину и приборы. – Почему же?

– Вы с ними говорили?

– Нет. Просто пригласил пообедать.

– Тогда и не говорите, пока я не отчитаюсь. В парикмахерской я наткнулся на Кремера и Стеббинса.

– Черт побери.

Порционная ложка замерла на полдороге.

– Ага. Весьма интересно. Но обед – прежде всего, естественно. Пойду наброшу цепочку. Будьте так добры, положите мне телятины.

Карл и Тина словно языки проглотили.

Признаю, тот обед был одним из лучших представлений Вульфа. О Карле и Тине он ни черта не знал, за исключением того, что они попали в переделку. Также ему было известно, что Кремер и Стеббинс занимаются исключительно убийствами, а он не склонен привечать убийц за своим столом.

Несколько лет назад нам неожиданно пришлось пригласить на ужин предполагаемую клиентку, и тогда подавался жареный уотертаунский гусь. Так вот, оказалось, что она отравила мужа, и жареный гусь был исключен из нашего меню на целый год, хотя Вульф и обожал его.

Теперь же все свои надежды он возлагал на то, что я осведомлен о его предубеждении и даже разделяю оное. Так что я уселся в конце стола и, глазом не моргнув, умял приличную порцию телятины с грибами, а затем и слоек с тыквой.

Наверняка ему было весьма неуютно, тем не менее до самого завершения обеда он оставался гостеприимным хозяином, не выказывая ни малейших признаков спешки даже за кофе. Затем, однако, напряжение начало сказываться.

Как правило, после еды он не спешит вернуться в кабинет, но на сей раз отправился туда без промедления. За ним последовали гости и я. Вульф прошествовал к своему креслу за столом, поудобнее устроил в нем свою тушу и набросился на меня:

– Ну, и во что ты впутал нас теперь?

Я расставлял кресла, дабы чета Вардас села к нему лицом, но тут же остановился и уставился на него.

– Нас? – переспросил я.

– Да.

– Ладно, – учтиво начал я, – раз уж на то пошло, я вовсе не приглашал этих людей в дом, не говоря уж об обеде. Они пришли сами, я лишь впустил их, что входит в круг моих обязанностей. Начав дело, я его и закончу. Могу ли я воспользоваться гостиной? Выведу их отсюда минут на десять.

– Пф-ф, – отреагировал он надменно. – Теперь я в ответе за них, раз уж они были моими гостями за обедом. Устраивайтесь, сэр. Пожалуйста, садитесь, миссис Вардас.

Карл и Тина вообще ничего не соображали, и мне пришлось подпихнуть кресла сзади им под коленки. Затем я занял свое место и повернулся к Вульфу.

– У меня к ним вопрос, – сообщил я ему. – Но сперва вам стоит кое-что узнать. Они находятся у нас в стране нелегально. Их держали в русском концентрационном лагере, но они предпочитают не распространяться, за что угодили туда. Может, за шпионаж. Хотя сомневаюсь, поскольку слышал их разговор. Естественно, они подскакивают на милю всякий раз, как кто-нибудь делает им козу. А этим утром в парикмахерскую заявился человек, продемонстрировал полицейское удостоверение и стал допытываться, кто они такие, откуда взялись и что делали прошлым вечером. Вот они и смылись при первом же удобном случае. Но вот куда бежать, они не знали и потому явились сюда получить совет за пятьдесят баксов. Я проявил великодушие и, словно бойскаут, отправился в парикмахерскую.

– Вы туда пошли? – выдавила из себя Тина.

Я повернулся к ним:

– Ну конечно пошел. Положение и без того сложное, а вы своим побегом не сделали его проще. В итоге мы имеем то, что имеем. Думаю, я смогу все уладить, если сумею спрятать вас обоих куда подальше. Оставаться здесь для вас будет опасно. Я знаю одно местечко в Бронксе, где вы сможете залечь на дно на несколько дней. Пользоваться такси или метро вам не стоит. Поэтому мы пройдем за угол в гараж и возьмем машину мистера Вульфа, и вы поедете туда. Затем я…

– Простите, – перебил меня Карл, – вы нас отвезете туда?

– Нет, я буду занят. Затем я…

– Но я не умею водить машину! И ничего в этом не понимаю!

– Тогда ваша жена поведет. Вы можете оставить…

– Она не умеет! И тоже ничего не понимает!

Я вскочил, навис над ними и выпалил гневно:

– Слушайте, эту байку приберегите для копов. Не умеете водить машину? Да бросьте! Это любой умеет!

Они смотрели на меня – Карл в замешательстве, Тина нахмурившись.

– В Америке – да, любой, – промолвила она. – Но мы ведь не американцы, пока еще. И у нас не было возможности научиться.

– Так вы никогда не водили машину?

– Нет. Никогда.

– И Карл?

– Никогда.

– Что, черт побери, все это значит? – не выдержал Вульф.

Я снова сел.

– Это-то мне и хотелось выяснить, – растолковал я ему. – И данное обстоятельство крайне важно, как вы вскоре поймете. – Я обратился к Карлу и Тине: – Если вы лжете, что не умеете водить, вас не отправят обратно домой умирать – вы умрете прямо здесь. Выяснить, лжете ли вы, не составит труда.

– Зачем нам лгать? – изумился Карл. – Что здесь такого?

– Еще раз, – гнул я свое, – вы умеете водить?

– Нет.

– Тина, а вы умеете?

– Нет!

– Хорошо. – Я повернулся к Вульфу: – Этим утром в парикмахерской был участковый детектив по фамилии Валлен. Фиклер отвел его в кабинку Тины, и первой коп допросил ее. Потом к нему заходили остальные в следующем порядке: Филип, Карл, Джимми, Том, Эд и Джанет. Возможно, вы этого не знаете, но кабинки маникюрш огорожены со всех сторон. После того как из кабинки вышла Джанет, минут десять – пятнадцать Валлен оставался в одиночестве. Затем туда заглянул Фиклер и увидел, что детектив мертв. Кто-то вогнал ему в спину ножницы. А раз Карл и Тина сбежали…

Тина издала сдавленный крик агонии. Просто ужасный. Одним прыжком она оказалась подле Карла, вцепилась в него и дико запричитала:

– Карл, нет! Нет, нет! Ох, Карл…

– Угомони ее, – рявкнул Вульф.

Мне пришлось попытаться, ибо Вульф скорее согласится терпеть общество голодного тигра, нежели бьющейся в истерике женщины. Я подошел к супругам и взял Тину за плечи, но, разглядев выражение лица Карла, пытавшегося встать под ее весом, отпустил ее. Судя по нему, он мог успокоить жену. И он действительно ее успокоил. Поднял на ноги, встал перед ней, лицом к лицу, и выкрикнул:

– Нет! Ты понимаешь? Нет!

Потом он осторожно отвел ее назад к креслу и усадил, а затем повернулся ко мне:

– Этого человека убили в кабинке Тины?

– Да.

Карл улыбнулся – в той же манере, что и ранее. И мне очень захотелось, чтобы он немедленно это прекратил.

– Тогда, конечно, – произнес он так, будто уступал в тяжелом споре, – нам конец. Но, пожалуйста, прошу вас, не осуждайте мою жену. Мы с ней прошли через такое множество испытаний, что она готова приписать мне массу вещей, которых я совершить не в силах. Она слишком многое воображает на мой счет, а я – на ее. Но я не убивал этого человека. Я к нему даже не прикасался. – Он нахмурился. – Не понимаю, почему вы предлагали ехать на машине в Бронкс. Естественно, вы сдадите нас полиции.

– Забудьте о Бронксе. – Я тоже нахмурился. – Каждый коп в городе только вас и высматривает. Сядьте.

Карл продолжал стоять. Он посмотрел на Тину, потом на Вульфа и снова перевел взгляд на меня.

– Да сядьте же, черт побери!

Он вернулся на место и сел.

– Насчет умения водить, – пробурчал Вульф. – Что это был за вздор?

– Никакой не вздор, сэр, к этому-то я и вел. Прошлым вечером около полуночи некто на угнанной машине сбил насмерть двух женщин на Бродвее и скрылся с места происшествия. Машину обнаружили на пересечении Бродвея и Девяносто шестой улицы. Валлен из Двадцатого участка оказался первым полицейским, кто ее осмотрел. Очевидно, он нашел в машине нечто такое, что вывело его на парикмахерскую «Золотарник». Так или иначе, он сказал жене по телефону, что идет по горячим следам и добьется славы и повышения, а затем объявился в парикмахерской и устроил перекличку, как я уже рассказал. Об итоге его стараний я тоже поведал. Кремер уверен, что сбежавший преступник счел себя загнанным в угол и схватился за ножницы, а Кремер – только между нами – отнюдь не олух. Чтобы сойти за скрывшегося с места происшествия угонщика, необходимо отвечать некоторым требованиям, и одно из них – умение водить машину. Так что для Карла и Тины лучше всего было бы вернуться в парикмахерскую к своим обязанностям и подвергнуться официальному допросу, кабы не два «но». Во-первых, факт их бегства весьма и весьма все затруднит. А во-вторых, даже если будет установлено, что они не убивали копа, отсутствие вида на жительство все равно их прикончит. – Я махнул рукой. – В общем, не одно, так другое. Если их депортируют туда, откуда они сбежали, смертного приговора им не миновать, на лучшее и рассчитывать нечего. Кстати, один интересный момент: вы укрываете беглецов от правосудия, а я – нет. Я сказал Пэрли, что они здесь, поэтому…

– Что ты сделал? – взревел Вульф.

– Что слышали. Репутация шута имеет свои преимущества: ты можешь говорить что угодно, главное, делать при этом соответствующее лицо. Я так и сказал ему, что они здесь, в нашей гостиной, а он просто не воспринял мои слова всерьез. Так что я чист, а вы – нет. Вы даже не можете просто выпроводить их. Если не хотите сами связаться с Кремером – согласен, это было бы чересчур, после того как они преломили с вами хлеб, – я могу позвонить Пэрли в парикмахерскую и разыграть удивление: мол, беглецы до сих пор у нас, почему вы не прислали за ними?

– Может, было бы лучше, – произнесла Тина без особой надежды, – чуточку лучше, если бы вы нас отпустили? Нет?

Ответа она не получила. Вульф испепелял меня взглядом. И вовсе не потому, что понял, в какой переплет угодил, только после моих разъяснений. Я никогда не пытался отрицать, что его чердак обставлен куда лучше моего.

Босса вывел из себя хитрый трюк, с помощью которого я выяснил, что ни Карл, ни Тина не умеют водить машину. Кабы не это, он смог бы еще отдать их в руки правосудия, не интересуясь, чем это закончится для беглецов, и выбросить из головы всю историю. Теперь же об этом и речи быть не могло.

Естественно, Вульфа возмутило и то, что всю тяжесть ответственности я переложил на него. Займи я позицию поборника гуманности, он взвалил бы на меня вину за каждую неприятность, что с ним когда-либо происходила. Мне ли не знать, что так все и было бы!

– Можно рассмотреть, – сказал он, продолжая сверкать на меня очами, – и другой выход.

– Да, сэр, какой?

– Просто отпустите нас, – пролепетала Тина.

– Пф-ф. – Он бросил взгляд на нее: – Попытайся вы удрать, вас схватят в течение часа. – И снова обратился ко мне: – Ты сказал мистеру Стеббинсу, что они здесь. Мы можем просто подержать их тут и подождать развития событий. Поскольку мистер Кремер и мистер Стеббинс все еще работают в парикмахерской, они могут в любой момент разоблачить убийцу.

– Конечно могут, – согласился я. – Вот только верится в это слабо. Они просто всё дотошно перепроверяют. В действительности они уже утвердились в мысли о виновности Карла и Тины и теперь ищут доказательства против них. В особенности то, что вывело Валлена на парикмахерскую. Хотя лично я полагаю, что особых надежд обнаружить улики они не питают. Ведь Карл и Тина могли унести уличающий их предмет с собой. Все равно, вам ли не знать, каково это, когда их мозги работают лишь в одном направлении?

Вульф обратился к Карлу:

– Вы с женой ушли из парикмахерской вместе?

Карл покачал головой:

– Это могло возбудить подозрения. Тина ушла первой. В самой парикмахерской женского туалета нет, поэтому она и другая маникюрша, Джанет, ходят в уборную дальше по коридору. Так что Тина могла выйти, не привлекая к себе внимания. После ее ухода я подождал, пока все не займутся делами, а мистер Фиклер не скроется за перегородкой, и тогда быстро выскочил из парикмахерской, взбежал по лестнице и присоединился к ней.

– Когда это произошло? – спросил я. – Кто тогда был в кабинке Тины с Валленом?

– Думаю, никого. Джанет покинула ее уже достаточно давно. В тот момент она была занята с клиентом в кресле Джимми.

– Ну и ну. – Я развел руками. – Вы ушли оттуда меньше чем за минуту, а может, всего лишь за несколько секунд до того, как Фиклер обнаружил Валлена мертвым!

– Не знаю. – Карл сохранял спокойствие. – Знаю лишь, что ушел и этого человека не трогал.

– Дело становится еще приятнее, – заметил я Вульфу. – Существовал незначительный шанс доказать, что они ушли еще до убийства.

– Да. – Он посмотрел на меня. – Надо полагать, Валлен был жив, когда Эд вышел из кабинки, поскольку эта девушка… Как ее зовут?

– Джанет.

– Я зову по именам лишь несколько мужчин и ни одной женщины. Как ее фамилия?

– Я знаю только имя. И вы не умрете, если будете называть ее просто Джанет.

– Ее фамилия – Шталь, – выручила Тина. – Джанет Шталь.

– Благодарю. Валлен был предположительно жив, когда Эд покинул кабинку, поскольку после него туда вошла мисс Шталь. Поэтому, очевидно, возможность убить была у мисс Шталь, видевшей Валлена последней, и мистера Фиклера, обнаружившего, что полицейский мертв. Как насчет остальных?

– Напомню, – заметил я, – что заглянул туда под предлогом бритья. Я мог выказывать любопытство, но лишь в разумных пределах. Мне приходилось проявлять чертовскую осмотрительность, чтобы не зайти слишком далеко. Из рассказанного Эдом я делаю вывод, что возможность была у всех. Он исключает разве только самого себя. Как вы знаете, они постоянно бегают за перегородку то за одним, то за другим. Эд не помнит, кто ходил туда, а кто – нет в те десять – пятнадцать минут. И можно с уверенностью ручаться, что этого не помнят и остальные. Тот факт, что копы упорно об этом расспрашивали, свидетельствует, что они не закрепили за Карлом и Тиной монополии на убийство. Как заметил Эд, полицейским нужны улики, и они все еще ищут.

Вульф крякнул от отвращения.

– Также это показывает, – продолжал я, – что полиция не располагает какой-либо деталью, позволяющей закрыть дело. Вроде отпечатков пальцев из машины, изначального местонахождения ножниц или чего-то обнаруженного на трупе. Им, конечно, нужны Карл и Тина. И вы знаете, что́ произойдет, когда их поймают. Но вот с вещественными доказательствами у следствия туго. Если вы настаиваете на своем предложении удерживать здесь наших гостей, пока в лапы Кремеру и Стеббинсу не угодит настоящий злодей, то это может сработать в стратегическом плане. Но вам ведь претит сама идея о проживании женщин, даже одной женщины, в этом доме. И через несколько месяцев это определенно начнет действовать вам на нервы.

– Это бессмысленно, – вмешалась Тина, вновь перейдя на сдавленный шепот. – Просто отпустите нас! Умоляю вас, отпустите! Мы выберемся из города. Мы знаем, как это сделать. Вы прекрасные детективы, но это бессмысленно!

Вульф пропустил ее слова мимо ушей. Он откинулся в кресле, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Нос его подергивался, подсказывая мне, что он принуждает себя взглянуть в лицо неприятному факту: ему придется поработать. Либо поработать, либо приказать мне позвонить Пэрли. Но второе исключалось как его самоуважением, так и профессиональным тщеславием.

Чета Вардас взирала на него – не скажу, что с надеждой, но и не в полном отчаянии. Полагаю, все запасы отчаяния супруги уже давно исчерпали, им попросту было не к чему взывать. Я тоже наблюдал за Вульфом и подергиванием его носа, которое вскоре сменилось таким знакомым движением губ. Он то выпячивал их, то втягивал, снова выпячивал и снова втягивал, что означало: он смирился с неизбежным и запускает механизм. По моим наблюдениям, порой для этого требовался целый час, но теперь хватило и нескольких минут.

Он снова вздохнул, открыл глаза и проскрежетал, обращаясь к Тине:

– Если не считать мистера Фиклера, этот человек допрашивал вас первой. Верно?

– Да, сэр.

– Расскажите, что́ он говорил. О чем спрашивал. Слово в слово.

По мне, при сложившихся обстоятельствах Тина держалась очень хорошо. Убежденная, что песенка ее спета и никакие припомненные ею слова Валлена ничего уже не поправят, она все равно пыталась помочь. Хмурила лоб и явно прилагала усилия. И похоже, Вульф вытянул из нее все возможное. Но она не могла дать ему того, чего не имела.

Он все не унимался:

– Вы уверены, что он ничего вам не предъявлял, не показывал? Совершенно ничего?

– Да, уверена. Ничего.

– И он не спрашивал ни о каком предмете из парикмахерской?

– Нет.

– Вообще не упоминал каких-либо предметов?

– Нет.

– И из кармана ничего не доставал?

– Нет.

– А та газета, что была у него с собой, – он не из кармана ее достал?

– Нет, как я уже сказала, он держал ее в руке, когда заходил в кабинку.

– В руке или под мышкой?

– В руке. Я думаю… Да, точно.

– Она была сложена?

– Ну конечно, газеты ведь складывают.

– Да, миссис Вардас. Просто вспомните, как выглядела газета, которую вы видели у него в руке. Я обращаю на нее внимание, потому что больше не на что. Хоть какую-то деталь мы обязаны получить. Была ли газета сложена так, как если бы он носил ее в кармане?

– Нет. – Тина старалась изо всех сил. – Она не была сложена таким образом. Как я уже сказала, это была «Ньюс». Когда он сел, то положил ее на стол, с краю, справа от себя… Да, так, слева от меня. Я сдвинула кое-какие свои вещи, чтобы освободить место… И она была сложена так, как газеты, лежащие на прилавке в киоске.

– Но он о ней не упоминал?

– Нет.

– И ничего необычного вы в ней не заметили? Я имею в виду газету.

– Это была всего лишь газета.

Вульф повторил сеанс с Карлом и получил то же самое, только больше. Никаких предметов не предъявлялось и не упоминалось, ни малейшего намека. Единственный выставленный на обозрение – газета – так и лежал на краю стола, когда Карл по указанию Фиклера зашел и сел. Валлен к ней даже не прикасался. Карл был настроен скептичнее Тины. Пытаясь припомнить точные слова детектива, он, в отличие от жены, особо не напрягался. И должен заметить, за это я его не винил.

Вульф оставил свои попытки заполучить то, чего у них не было. Он откинулся назад, сжал губы, закрыл глаза и принялся постукивать указательными пальцами по торцам ручек кресла. Карл и Тина посмотрели друг на друга, потом она поднялась, подошла к нему и стала поглаживать его по голове. Увидев, что я на них смотрю, она покраснела, бог знает почему, и вернулась на место.

Наконец Вульф открыл глаза.

– Черт побери, – капризно заключил он, – это невозможно. Даже приди мне в голову какой-нибудь ход, сделать его я бы не смог. Стоит мне шевельнуть пальцем, как мистер Кремер поднимет лай, а намордника для него у меня нет. Любая попытка…

Раздался звонок в дверь. За обедом Фрицу было сказано, что обязанность принимать посетителей переходит ко мне. Так что я поднялся, вышел в прихожую и двинулся к двери. Однако до нее не дошел. В четырех шагах от нее через прозрачную с одной стороны панель я узрел красную обветренную физиономию и массивные широкие плечи. Не мешкая, я развернулся и поспешил в кабинет, где объявил Вульфу:

– Это насчет ремонта кресла.

– Вот как. – Он вздернул голову. – В гостиную!

– Я мог бы сказать ему…

– Нет.

Карл и Тина, встревоженные нашими интонациями и поспешностью, вскочили на ноги. Снова раздался звонок. Я метнулся к двери в гостиную, распахнул ее и бросил им:

– Туда. Живее!

Они молча подчинились, словно знали меня годами и привыкли мне доверять. Впрочем, иного выбора у них и не оставалось. Когда они оказались в другой комнате, я бросил им:

– Расслабьтесь и сидите тихо.

Затем закрыл дверь, посмотрел на Вульфа и, дождавшись его кивка, снова направился в прихожую. Открыв дверь, я мрачно произнес:

– Привет. Ну что теперь?

– Долго же ты, – проворчал инспектор Кремер, переступая порог.

Глава четвертая

При желании Вульф может двигаться, и весьма шустро. Я неоднократно был тому свидетелем, как и в этот раз. Когда я вернулся в кабинет, пропустив вперед Кремера, босс уже разложил перед собой на столе блокноты, карандаши и десяток папок с записями о прорастании сеянцев орхидей, а ведь за ними ему пришлось идти к картотечному шкафу. Одна из папок лежала открытая, и Вульф хмурился на нас, якобы оторванный от работы. Он пробурчал приветствие, отнюдь не радушно. Кремер что-то буркнул в ответ, подошел к красному кожаному креслу и уселся.

Я устроился за своим столом. Мне было искренне жаль, что, как лицо, замешанное в деле, я не могу просто наслаждаться представлением. Если Вульф не позволит Кремеру наложить лапы на чету Вардас и сам избежит тюрьмы, я выражу ему свое восхищение тем, что по меньшей мере месяц не стану заикаться о прибавке к жалованью.

Вошел Фриц с подносом. Стало быть, Вульф нашел даже время нажать на кнопку. На подносе стояли три бутылки пива, установленная норма. Вульф извлек из ящика открывалку и попросил Фрица принести еще один бокал, но Кремер поблагодарил и отказался.

Неожиданно инспектор посмотрел на меня и требовательно спросил:

– Куда ты пошел после парикмахерской?

Я удивленно поднял брови:

– Вот так вот, да?

– Да.

– Ну что ж. Если это и вправду вас интересовало, вы могли бы прицепить мне «хвост». А раз сделать это вы не удосужились, то сейчас просто любопытствуете, чего я не приемлю. Следующий вопрос.

– Почему просто не ответить на первый?

– Потому что мне случается выполнять конфиденциальные поручения, и я не желаю вырабатывать у вас дурную привычку.

Кремер резко повернулся к Вульфу:

– Знаете, этим утром в вашей парикмахерской убили полицейского.

– Да. – Вульф остановил руку с пенящимся бокалом на полпути. – Арчи рассказал мне об этом.

– Может, и рассказал.

– Не «может», а рассказал.

– Ладно. – Кремер задрал голову, проследил, как Вульф осушает бокал и промокает платком рот, затем продолжил: – Слушайте. Меня привело к вам вот что. За долгие годы я усвоил, что стоит мне обнаружить вас хоть в миле от убийства – а вы с Гудвином едины, – как пить дать произойдет чего-нибудь необычное. Перечислять по пунктам нет необходимости, ваша память не уступает моей. Погодите секундочку, дайте мне закончить! Я вовсе не хочу сказать, что не существует такой вещи, как совпадение. Я знаю, вы вот уже два года являетесь клиентом этой парикмахерской, а Гудвин и вовсе шесть лет. И в том, что он оказался там через два часа после убийства, пожалуй, не было бы ничего необычного, если бы не кое-какие детали. Он объяснил Грабоффу, своему парикмахеру, что должен срочно побриться перед важной встречей. Между тем особой срочности, похоже, все-таки не было, раз уж он ждал чуть ли не полчаса, пока Грабофф не освободится. Ладно, на это еще можно закрыть глаза. Гораздо важнее другое: и Грабофф, и Фиклер в один голос утверждают, что за все шесть лет, что Гудвин числится их клиентом, он никогда не ходил к ним только побриться. Ни разу. Ему всегда требуется целый набор услуг: стрижка, массаж и мытье головы, бритье. Поэтому-то его визит и представляется необычным. Раз в шесть лет ему вдруг приспичило зайти в парикмахерскую побриться – и именно в тот самый день. Я не верю в подобные совпадения.

Вульф пожал плечами:

– Воля ваша. Я не несу ответственности за уровень вашего доверия, мистер Кремер. И мистер Гудвин тоже. Не понимаю, чем мы можем вам помочь.

– Да и никто не поверил бы, – упрямился Кремер, хотя и не особенно. – Поэтому-то я и пришел. Я уверен, Гудвин явился в парикмахерскую, поскольку знал, что там произошло убийство.

– Тогда вы заблуждаетесь. Уровень вашего доверия требует пересмотра. Пока я не зашел туда, понятия не имел, не подозревал даже, что кого-то убили, там или где-то еще.

– У тебя не задержится соврать, Гудвин.

– Лишь до определенных пределов, и они мне известны. Я покажу это под присягой. Можете всё записать и заверить у нотариуса в аптеке за углом. Это было бы клятвопреступлением, а у меня на него аллергия.

– Твой визит туда не был связан с убийством?

– Можете и так сформулировать, раз вам хочется. Нет, не был.

Вульф налил себе еще пива.

– Как мог мистер Гудвин узнать об убийстве? – спросил он, тоже не выказывая признаков агрессивности. – У вас есть этому объяснение?

– Не знаю. – Кремер нетерпеливо отмахнулся. – Я к вам не с готовой версией пришел. Я знаю лишь, что́ означает и всегда означало ваше или Гудвина внезапное появление там, где расследуется убийство, – а это как-никак моя работа. И Гудвин там нарисовался, всего лишь через два часа после преступления. И тогда я поспрашивал и выявил слишком много совпадений. Честно говоря, я понятия не имею, чем вы занимаетесь. Работаете-то вы лишь за большие деньги. Тот сбежавший угонщик мог оказаться денежным мешком, но в таком случае это вряд ли кто-то из парикмахерской. Никто там не сможет позволить себе услуги Ниро Вульфа. Так что, как я понимаю, деньги втянуть вас в это дело никак не могли, а ничто другое, должен признаться, мне даже в голову не приходит. Наверно, я все-таки не откажусь от глотка пива, если не возражаете. Устал я что-то.

Вульф потянулся и нажал на кнопку.

– На уме у меня было два обстоятельства, – продолжал Кремер. – Во-первых, я не поверил, что Гудвин по чистой случайности заглянул на место убийства. Согласен, он не настолько дерзок, чтобы покушаться на клятвопреступление. – Он взглянул на меня: – Я хочу, чтобы ты дал письменные показания под присягой. Сегодня же. Изложи все своими словами, но чтоб без всяких уверток.

– Будет сделано, – уверил я его.

– Сегодня.

– Угу.

– Не забудь.

Появился Фриц с еще одним подносом, поставил его на столик подле Кремера и открыл бутылку.

– Вам налить, сэр?

– Благодарю, я сам.

Кремер взял бокал в левую руку, а правой стал наливать. В отличие от Вульфа, много пены он не любит.

– Во-вторых, я подумал, что Гудвина, возможно, привело туда нечто такое, чем вы согласитесь со мной поделиться – вы, но не он, потому как вы – босс, а он будет молчать, пока не получит ваше добро. Я вовсе не притворяюсь, будто у меня есть чем надавить на вас, чтобы заставить поделиться информацией. Закон об утаивании улик вам известен так же хорошо, как и мне. Во всяком случае, должен быть известен после всех тех фортелей, что вы выкидывали…

Пена вполне осела, и он умолк, чтобы сделать глоток.

– Вы думаете, – спросил Вульф, – что я отправил Арчи в парикмахерскую по делу?

Кремер облизал губы:

– Да. И объяснил почему. И продолжаю так думать.

– Вы ошибаетесь. Я не отправлял его. Поскольку вы потребовали письменных показаний под присягой от Арчи, то можете получить их и от меня. На этом и остановимся. Я напишу, что не посылал его в парикмахерскую, знать не знал, что он туда отправляется, и ничего не слышал об убийстве, пока он не вернулся и не рассказал мне.

– И вы присягнете в этом?

– В качестве одолжения вам – да. Коли вы потратили время на визит ко мне, должны же что-то получить взамен. – Вульф потянулся за второй бутылкой. – Кстати, я так и не понял, зачем вы вообще пришли. Если верить Арчи, убийца известен и вам остается только его поймать… Тот гардеробщик… Э-э… Карл. И его жена, ты говорил, Арчи?

– Да, сэр. Тина, одна из маникюрш. Пэрли сказал мне, что они сделали это и смылись.

Вульф хмуро взглянул на Кремера:

– Тогда чего вы ожидали получить от меня? Чем я мог вам помочь?

– Только тем, что я и сказал, более ничем, – упрямо гнул свое Кремер, выливая в бокал остатки пива. – Если я вижу, что поблизости крутится Гудвин, то желаю знать зачем.

– Не верю, – грубо ответил Вульф и повернулся ко мне: – Арчи, думаю, это ты во всем виноват. Ты чересчур нахален и слишком много болтаешь. Наверняка что-нибудь ляпнул или выкинул какой-нибудь фокус. И какой же?

– Ну конечно, у вас всегда Арчи во всем виноват, – обиделся я. – Всего-то пришел побриться, а у Эда был клиент. Пришлось ждать. Вот я от нечего делать и поболтал с Пэрли, полистал журнал… Только полистал, читать не стал. А потом поговорил с инспектором Кремером, затем с Джанет, для вас – мисс Шталь, еще с Эдом, когда сел к нему. Точнее, это он говорил…

– И что ты сказал мистеру Кремеру?

– Да практически ничего, просто ответил на вежливый вопрос.

– А мистеру Стеббинсу что говорил?

Я решил, что понял, к чему он клонит, и очень надеялся, что не ошибся.

– Да просто спросил, что́ происходит, и он рассказал. Я же вам отчитался.

– Не дословно. Что ты ему сказал?

– Да ничего, черт побери! Естественно, Пэрли хотел знать, чего это меня туда принесло, и я сказал ему… А! Подождите-ка! Пожалуй, вы правы! Он спросил, видел ли я этим утром Карла или Тину, и я ответил, мол, конечно, я отвел их в нашу гостиную и велел меня дожидаться, и если он поторопится…

– Ха! – восторжествовал Вульф. – Так я и знал! Твой чертов длинный язык. Так вот в чем дело. – Он повернулся к Кремеру: – Что ж вы тянули с облавой? – спросил он, стараясь, впрочем, чтобы слова его прозвучали не слишком презрительно. В конце концов, Кремер пил его пиво. – Раз уж Арчи опрометчиво выболтал наш маленький секрет, бессмысленно утаивать его и дальше. Так мы в основном и используем нашу гостиную – прячем в ней убийц. Вы ведь вооружены, полагаю? Идите и задержите их. Арчи, открой ему дверь.

Я подошел к двери в гостиную и открыл ее, хотя и не слишком широко.

– Самому-то мне боязно, – обходительно заметил я, – а так рад был бы помочь.

Кремер держал полный бокал пива, и, вполне вероятно, только благодаря этому трюк и сработал. С его-то настырностью, он вполне мог встать да пойти в ту комнату – пускай даже наш спектакль и убедил его, что она пуста. Пойти, совершенно не заботясь о том, как мы над ним посмеемся и какой глупый вид у него будет по выходе оттуда. Но бокал пива усложнял задачу. Ему бы пришлось либо отправиться в гостиную с бокалом, либо сначала поставить его на столик… либо же запустить им в Вульфа.

– Вздор, – отмахнулся он и поднес бокал ко рту.

Я небрежно толкнул дверь, даже не удосужившись взглянуть, закрылась ли она, и по пути на свое место еще и зевнул.

– По крайней мере, – ткнул Вульф Кремера носом, – меня нельзя упечь за решетку за укрывательство прячущихся от правосудия… Ведь это одна из ваших любимых угроз. Но я все равно не понимаю, чего вы хотите. Если это они, вы, несомненно, их поймаете. Еще есть что-нибудь?

– Ничего не хочу, разве только лишний раз убедиться. – Кремер взглянул на наручные часы. – Ладно, поеду к себе. Я туда и направлялся, просто по дороге решил заглянуть и послушать, что́ вы имеете мне сказать. Не сомневайтесь, мы их возьмем. В моем городе убийство копа просто так с рук никому не сходит. – Он встал. – Как никому не сошло бы с рук и укрывательство его убийц. Благодарю за пиво. Буду ожидать ваших письменных показаний, и если…

Зазвонил телефон. Я повернулся и снял трубку.

– Офис Ниро Вульфа, Арчи Гудвин у телефона.

– Инспектор Кремер у вас?

Я ответил, мол, да, подождите.

– Это вас, – сказал я ему и отошел в сторону.

Он взял трубку. В общей сложности инспектор произнес не более двадцати слов, в основном слушал. Потом бросил трубку на рычаг, проворчал что-то о новых неприятностях и направился к двери.

– Их поймали? – бросил я ему вслед.

– Нет. – Он не обернулся. – Кое-кто пострадал… Шталь, та девушка.

Я двинулся за ним, намереваясь хотя бы открыть перед ним другую дверь, однако он вышел прежде, чем я нагнал его. Мне оставалось только вернуться в кабинет.

Вульф вставал, и я удивился: к чему это такие усилия? Однако взгляд на настенные часы показал, что уже без пяти четыре – время нанести дневной визит в оранжерею.

– Он говорит, на Джанет напали, – констатировал я.

Вульф, допивавший пиво, лишь хмыкнул.

– Я кое-что должен Джанет. Кроме того, это может свидетельствовать в пользу невиновности Карла и Тины. Нам необходимо узнать подробности. Обычно я не бреюсь два раза в день, но законом это не возбраняется. Я могу добраться туда за десять минут. Почему бы и нет?

– Нет. – Он поставил бокал. – Там видно будет.

– Меня не устраивает это ваше «Там видно будет». Мне необходимо что-нибудь делать. Я потерял десять фунтов за десять секунд, пока стоял и держал эту дверь, стараясь делать вид, будто посмеюсь от души, если ему вздумается зайти внутрь и проверить. Если бы не наши гости, я бы почти желал, чтобы он так и поступил. Просто чтобы посмотреть, как вы будете выкручиваться, не говоря уж о себе. Мне необходимо чем-то заняться.

– Заниматься нечем. – Вульф посмотрел на часы и двинулся. – Будь так добр, положи эти папки на место. – На полпути к двери он обернулся: – Меня беспокой только в самом крайнем случае. И не пускай больше в дом никаких перемещенных лиц. Двух зараз вполне достаточно.

– Кормили-то их вы… – начал я с чувством, но он уже удалился.

Через мгновение до меня донесся шум лифта.

Я убрал папки, отнес бутылки и бокалы на кухню, а затем направился в гостиную. Тина, лежавшая на диване, села, когда я зашел, и окинула взглядом подол своей юбки. Ноги у нее были красивые, но сейчас они меня не занимали. Карл встал с кресла подле изножия дивана и одним взглядом задал мне сразу несколько вопросов.

– Вольно, – скомандовал я. Мне представлялось вполне справедливым мнение Вульфа, что двух достаточно. – Надеюсь, вы не подходили к окнам?

– Мы уже давно научились держаться подальше от окон, – ответил Карл. – Но мы хотим уйти. И с радостью заплатим вам пятьдесят долларов.

– Вы не можете, – раздраженно отрезал я. – Это был инспектор Кремер, важная полицейская шишка. Мы сказали ему, что вы здесь, и поэтому…

– Вы сказали ему… – выдавила из себя Тина.

– Ну да. Это метод Гитлера – Сталина наоборот. Они говорили неприкрытую ложь, чтобы ее принимали за правду, а мы сказали голую правду, чтобы ее приняли за ложь. И это сработало. Вы были на волоске от разоблачения. Повторить подобный трюк я бы не решился, но сейчас он сработал. Так что мы влипли, и вы тоже. Останетесь здесь. Мы сказали копам, что вы в этой комнате, и вы из нее не уйдете, по крайней мере пока не придет время отправиться ко сну. Я запру вас здесь. – Я указал на дверь. – Тут ванная. Если захотите пить, там есть стакан. Другая дверь оттуда ведет в кабинет, но я ее запру. На окнах решетки.

Я подошел к двери в прихожую и запер ее своим универсальным ключом. Затем вернулся в кабинет, зашел в ванную в углу, отодвинул засов на двери, ведущей в гостиную, приоткрыл ее, вышел обратно в кабинет, запер дверь ключом и снова направился в гостиную. При моем появлении Карл и Тина, тихо переговаривавшиеся, умолкли.

– Все готово, – сообщил я им. – Устраивайтесь поудобнее. Если вам что-нибудь понадобится, не кричите. Стены здесь звуконепроницаемые. Просто нажмите на эту кнопку. – Я тронул ее под краем стола. – Как только появится что-нибудь новое, я вам сообщу.

С этим я направился прочь.

– Но мы все равно висим на волоске, – запротестовал Карл.

– Тут ты чертовски прав, – мрачно согласился я. – Ваша единственная надежда состоит в том, что теперь в эту историю вляпался мистер Вульф. Вытащить из нее вас обоих и его самого, не говоря уж обо мне, по силам только ему. Не исключено, что это выше его возможностей, но оно и к лучшему: единственное, ради чего он напрягается, это как раз невозможное и есть. Следующие два часа будет перерыв. Он не позволяет, чтобы что-нибудь помешало его дневным занятиям с орхидеями на крыше, с четырех до шести. Кстати, появился небольшой просвет. Инспектор Кремер помчался назад в парикмахерскую. Ему сообщили по телефону, что Джанет пострадала. Если ее ранили ножницами в ваше отсутствие, это может стать настоящим прорывом.

– Джанет? Она сильно пострадала? – спросила Тина удрученно.

Я окинул ее подозрительным взглядом. Естественно, она прикидывалась, хотя вид имела такой, как будто это ее действительно беспокоило. Быть может, люди, которые сами много и часто страдали, так и реагируют на испытания, выпавшие их знакомым.

– Не знаю, – ответил я, – и не собираюсь выяснять. Любопытство оправданно до поры до времени. Сейчас проявлять его неуместно. Нам придется выждать по меньшей мере до шести часов. – Я бросил взгляд на свои часы. – То есть всего лишь час двадцать минут. Тогда мы узнаем, состряпал ли мистер Вульф шараду. Если же нет, он хотя бы пригласит вас на ужин. До скорого.

Когда я повернулся, Карл прыгнул и чуть не сломал мне шею.

В прошлом я пережил достаточно неприятных сюрпризов и потому бдительность никогда полностью не утрачиваю. Но вынужден признать, что тогда проявил непростительную беспечность, ибо недооценивал его.

Он был ниже меня на три дюйма и легче фунтов на тридцать. Однако мне следовало помнить, что парень, которому удалось сбежать из концлагеря, а также из Европы, наверняка владеет кое-какими приемчиками. И он ими владел. Сейчас он оттолкнулся от пола и заскочил мне на спину, ударив коленями в позвоночник и рукой обхватив меня за шею.

Я был беспечен, но не совсем. Бросок его я услышал и почувствовал слишком поздно, чтобы успеть повернуться или же отступить, но все же вовремя, чтобы изогнуть спину и опустить подбородок. Он вцепился в меня, и мускулы его весьма меня удивили.

Коли он оказался столь стремителен в прыжке, то мог бы не менее быстро выхватить левой рукой нож. Поэтому миндальничать я не собирался. Я согнул колени и, приложив всю силу ног, подпрыгнул вверх, насколько это было возможно под его весом. Затем в воздухе резко откинулся назад, практически до горизонтального положения, и ударился о пол.

Точнее, ударился он, придавленный мною сверху. Удар выбил из него воздух и стряхнул с меня его руку. Я тут же перекатился вправо, подогнул под себя ноги и вскочил, прямо перед Тиной – на случай, если она приготовилась помогать.

Она не приготовилась. Просто стояла, застыв, в лице ни кровинки. Я чуть повел головой слева направо, а потом медленно повращал ею.

– Подумал уже, что он сломал мне шею, – пожаловался я, – но нет. Только попытался.

Тина не отозвалась. Карл лежал на полу, судорожно вдыхая воздух. Я подошел к нему, взял за руку, рывком вернул ему вертикальное положение и тщательно обыскал. Единственным оружием, оказавшимся при нем, был перочинный ножик с двумя маленькими лезвиями.

Я отступил на шаг и поинтересовался:

– Ты ведь поддался порыву, да?

– Я не мог сломать вам шею, – отозвался он, как будто даже обиженно. – Вы слишком сильный.

– Но, несомненно, пытался.

– Нет. Я всего лишь хотел уйти. Если мы останемся у вас, то лишимся всякой надежды. Вы бы оцепенели на время, и все.

– Ага. Надеюсь, ребра у тебя побаливают. Коли так, помяни меня.

Я двинулся к двери в кабинет, закрыл ее за собой и запер на ключ. Оставшись в одиночестве, я учинил осмотр своему телу и мыслям. Головой шевелить не хотелось, особенно поворачивать ее назад, но она хотя бы двигалась. В местах удара коленями болела спина, однако посредством разнообразных разворотов и наклонов я выявил, что все сочленения работают исправно.

Затем я уселся за свой стол для ревизии интеллектуальной составляющей. Полученный перелом шеи – ну, чуть не полученный, черт побери, – разом прочистил мне мозги.

Да, я весьма находчиво доказал, что Карл и Тина не умеют крутить баранку, с этим все, как и прежде, в порядке. Но вот что касается ножниц в спине Джейка Валлена, тут ровным счетом ничего не доказано. Лишь продемонстрировано, что мотивы могут быть разными.

Копы полагали, что Валлена прикончил загнанный в угол угонщик-убийца, но на кого думал я? И что еще важнее, какого мнения держался Вульф? Опережал ли он меня, как обычно, или особо себя не утруждал, раз никакой платы нам не светило? А может, даже навлекал на нас поражение?

Я сидел, напрягал мозги и в итоге пришел к таким неутешительным выводам, что позвонил в оранжерею и рассказал Вульфу о попытке Карла погрузить меня в оцепенение. Порывался продолжить и дальше, но он отмахнулся и заявил, что это может подождать до шести часов.

Я посидел еще немного, ворочая головой в различных направлениях, а потом встал, готовясь перейти к упражнениям для спины. Во время наклона с касанием пола руками зазвонил телефон.

Это оказался сержант Стеббинс:

– Арчи? Это Пэрли. Я из парикмахерской. Ты нужен нам здесь как можно скорее.

Два обстоятельства подсказали мне, что это не было враждебное требование: его тон и обращение «Арчи». Ввиду непростого характера наших с ним отношений обычно он называл меня «Гудвин», но порой снисходил и до «Арчи».

Я отозвался в том же духе:

– Вообще-то я занят, но, думаю, приеду. Раз уж я вам так нужен. Не потрудитесь ли объяснить?

– Когда приедешь. Ты нужен, и все. Лови такси.

Я позвонил Вульфу по внутреннему телефону и отчитался о развитии событий. Потом достал из ящика револьвер, прошел на кухню и вручил его Фрицу, разъяснил статус наших гостей и велел держать ухо востро. И затем умчался.

Глава пятая

Толпа зевак, собравшаяся в коридоре перед парикмахерской «Золотарник», по сравнению с прошлым разом выросла вдвое, и на то имелись две причины. Только минуло пять часов, и закончившие работать массово валили в сторону метро. Внутри же парикмахерской можно было поглазеть на богатую подборку копов. Коридор оживляли уже не один полицейский, но целых три. Они не подпускали людей к дверям и приказывали проходящим не задерживаться. Я сообщил одному из них свое имя, мне приказали подождать, а через мгновение явился Пэрли и увел меня внутрь.

Я быстро осмотрелся. Кресла парикмахеров пустовали. Фиклер и три мастера – Джимми, Эд и Филип – сидели в креслах для ожидающих клиентов, в своих белых куртках, каждый на пару с детективом. Тома видно не было. По залу рассредоточились другие полицейские.

Пэрли отвел меня в угол возле кассы.

– Давно ты знаком с этой Джанет Шталь? – требовательно спросил он.

Я укоризненно покачал головой:

– Так не пойдет. Ты сказал, что я нужен, и я мигом примчался. Если тебе просто нужна моя биография, позвони в кабинет когда угодно в рабочее время. А раз уж ты зовешь меня Арчи, то можно и в неурочные часы.

– Кончай ломать комедию. Давно ты знаком с ней?

– Нет, сэр. У меня есть знакомый адвокат. Обоснуйте свое требование.

Правое плечо Пэрли дернулось. То было всего лишь рефлекторное отражение порыва заехать мне, ему неподвластное, и потому заострять внимание на сем движении не стоило.

– Как-нибудь на днях, – процедил он сквозь зубы, но затем заговорил нормально: – Маникюршу нашли на полу в ее кабинке. Девицу ударили по голове. Мы привели ее в чувство, и она может говорить, но не будет. Она ничего нам не скажет. Твердит, что знать нас не знает. Что не будет ни с кем разговаривать, кроме своего друга Арчи Гудвина. Так давно ты с ней знаком?

– Весьма тронут, – произнес я с чувством. – До сегодняшнего дня я только и делал, что поглядывал на нее, но ни разу с ней даже не разговаривал, не говоря уж о телесном контакте какого-либо рода. Всего раз поболтал с ней сегодня, здесь же, под вашим надзором. И вы только посмотрите, как на нее это подействовало! Стоит ли удивляться, что я о себе высокого мнения?

– Слушай, Гудвин, мы ищем убийцу.

– Знаю. Я всецело на вашей стороне.

– Так ты ни разу не встречался с ней за пределами парикмахерской?

– Ни разу.

– Возможно, это удастся проверить. А сейчас нам нужно, чтобы ты ее разговорил. Черт бы ее подрал, из-за нее мы в тупике. Пошли.

Он двинулся.

Я схватил его за локоть.

– Не спеши. Если она вбила в себе в голову, что говорить будет только со мной, нужно продумать вопросы. Я должен знать, что́ произошло.

– Ну да.

Пэрли жаждал приступить к активным действиям, но я, несомненно, говорил дело.

– Нас тут оставалось только трое: я, здесь, в зале, да Джоффе и Салливан, на тех креслах. Все парикмахеры работали с клиентами. Фиклер шастал туда-сюда. Почти половину всего времени я висел на телефоне. Мы выжали из этого места все, что могли. Во всяком случае, пока. И дело застопорилось. Ну да ты знаешь, как это бывает.

– Где была Джанет?

– Я к этому и веду. Торакко – это Филип – закончил с клиентом. К нему подсел новый – мы уже впускали завсегдатаев. И этот новый клиент захотел сделать маникюр. Торакко крикнул Джанет, но она не появилась. Фиклер в это время отдавал уходящему клиенту плащ. Торакко заглянул за перегородку позвать девушку, а она лежала на полу своей кабинки без чувств. Ушла она туда минут за пятнадцать до того, ну, от силы двадцать. Думаю, за это время хотя бы раз за перегородку заходил каждый из них.

– Ты думаешь?

– Да, думаю.

– Должно быть, здесь все застопорилось намертво.

– Я же сказал, что много говорил по телефону. Джоффе и Салливану гордиться нечем, и они это знают. Черт, ты же понимаешь, каково нам, что ей задвинули по башке под носом у нас троих.

– Насколько тяжело она ранена?

– Даже в больницу везти не пришлось. Доктор разрешил подержать ее здесь. Ее ударили над правым ухом бутылью, взятой с полки за перегородкой, футах в шести от входа в ее кабинку. Бутыль большая и тяжелая, полная масла. Лежала рядом с ней на полу.

– Отпечатки?

– Господи, да ты в школе, что ли, не учился? У него было полотенце или что-то подобное. Пошли.

– Секунду. Что доктор сказал, когда вы спросили, могла ли она сама себе так приложить?

– Сказал, что это вполне возможно, но он сомневается. Пойдем, поспрашиваешь ее.

Решив, что почва для разговора у меня появилась, я последовал за ним. Пока мы шли к перегородке, все парикмахеры и детективы с ряда кресел поглядывали на нас, и веселья в их глазах не читалось. Фиклер был и вовсе жалок.

Прежде за перегородкой я не бывал. Она отделяла пространство примерно с половину длины парикмахерской. Тут находились пропариватели, кадки, лампы и прочие принадлежности, а дальше – ряды шкафов и полок. Через широкий проход располагались кабинки для маникюра, целых четыре, хотя больше двух маникюрш я в парикмахерской никогда не видел.

Когда мы проходили мимо входа в первую кабинку, я заметил внутри Кремера, сидящего за столиком напротив Тома, седовласого парикмахера. Инспектор увидел меня и тут же поднялся. Я зашел за Пэрли в третью кабинку. Сзади послышались шаги, и к нам присоединился Кремер.

Кабинка была довольно большой, восемь на восемь футов, но сейчас казалась тесной. Помимо нас троих да кое-какой мебели тут находились еще стоявший в углу городской полицейский и Джанет Шталь, которая лежала на составленных в ряд вдоль правой стенки стульях, голова ее покоилась на стопке полотенец. Она не повернула к нам лица, лишь скосила глаза в нашу сторону. Выглядела Джанет прекрасно.

– Вот ваш друг Гудвин, – объявил Пэрли, стараясь придать своему голосу доброжелательные интонации.

– Здравствуйте! – Я вложил в свое приветствие максимум деловитости. – И что это значит?

Длинные от природы ресницы затрепетали.

– Это вы, – произнесла она.

– Ага. Ваш друг Арчи Гудвин.

В кабинке оставался один стул, не занятый девушкой, и я, протиснувшись мимо Пэрли, уселся на него, лицом к ней и поближе.

– Как вы себя чувствуете, ужасно?

– Нет, я совсем ничего не чувствую. Чувства у меня словно отнялись.

Я взял ее запястье, нащупал пульс, посмотрел на часы и через тридцать секунд объявил:

– С сердцем проблем у вас нет. Могу я осмотреть вашу голову?

– Только осторожно.

– Если будет больно, стоните.

Я раздвинул в стороны густые каштановые волосы Джанет и осторожно, но внимательно исследовал кожу. Разок она вздрогнула, но стонать не стонала.

– Не ахти какая шишка, – поставил я диагноз. – Причесываться будет не особо приятно. Прежде чем двинуть тому, кто это сделал, я бы как следует отчитал его. Кто это был?

– Пусть они уйдут, и я скажу вам.

Я повернулся к надоедам.

– Выйдите, – бросил я строго. – Будь я здесь, этого бы не случилось. Оставьте нас.

Они безропотно покинули кабинку. Я послушал, как их шаги удаляются по проходу, и подумал, что мне придется как-то заглушать звуки, если они попробуют прокрасться назад. Подслушивать можно было за открытым входом или из соседних кабинок. Высота стенок достигала от силы шести футов.

– Какая низость! – возмутился я. – Он мог убить вас или изуродовать на всю жизнь. И то и другое разрушило бы вашу карьеру. Благодарение Богу, у вас крепкий череп.

– Я хотела закричать, – произнесла она, – но было слишком поздно.

– Почему вы собрались кричать? Вы что-то увидели или услышали?

– Все вместе. Я сидела не на своем стуле, на клиентском, спиной ко входу… Просто сидела и пыталась думать… И вдруг сзади послышался шум, как будто кто-то подкрадывался. Я подняла голову и увидела его отражение в стекле, он стоял позади меня с поднятой рукой. Я хотела закричать, но не успела раскрыть рот, как он ударил…

– Минуточку.

Я встал, передвинул свой стул к столику напротив входа и сел.

– Эти детали очень важны. Вот так вы сидели?

– Да, так. Я сидела и думала.

Тут я понял, что ранее составил себе ложное впечатление о ней. Рифленое стекло перегородки вообще ничего не могло отражать, как бы ярко ни горел свет. Ее пренебрежение к мыслительным процессам переходило всякие границы. Я переместился назад к ней. С такой позиции она была видна вся, вытянувшаяся на спине, и отрадой для глаз служило не только ее личико, но и все остальное. Я продолжил:

– Но вы увидели его отражение, прежде чем он вас ударил?

– О да.

– И вы узнали его?

– Конечно. Потому-то я и не стала им ничего говорить. Потому-то мне и пришлось позвать вас. Это был тот здоровяк с большими ушами и золотым зубом, которого они называют Стеббинсом или сержантом.

Услышанное меня не удивило, ибо теперь я понимал, что́ она собой представляет.

– Вы хотите сказать, это он ударил вас бутылкой?

– Я не могу этого утверждать. Думаю, следует проявлять осторожность, когда выдвигаешь обвинение. Я знаю только, что увидела его позади себя с поднятой рукой, а потом ощутила удар по голове. Сделать из этого выводы может любой, но есть и другие причины. Он вел себя грубо утром, когда задавал мне вопросы, и весь день смотрел на меня зверем. Вовсе не так, как хочется девушке, коли ей этого не избежать. И потом, рассудите логически. Могло ли возникнуть желание убить меня у Эда, Филипа, Джимми, Тома или мистера Фиклера? Зачем им это? Даже если бы я его не видела, все равно заключила бы, что это он напал на меня.

– Звучит логично, – признал я. – Но я знаю Стеббинса вот уже много лет, и за ним ничего такого не водится. Он не имеет привычки ни с того ни с сего нападать на женщин. Что он против вас имел?

– Не знаю. – Он нахмурилась. – Когда меня спросят об этом, придется ответить, что я не знаю. Вот это-то вы и должны объяснить мне в первую очередь. Что я должна отвечать журналистам? Не думаю, что стоит в ответ на все вопросы твердить: «Не знаю». Иначе что же им печатать? Чем вас ударили? Не знаю. Кто вас ударил? Не знаю. За что вас ударили? Не знаю. Господи, ну кто захочет такое читать? Так что мне сказать, когда спросят, почему меня ударили?

– К этому мы еще вернемся. Сначала…

– Мы должны обговорить это сейчас. – Она скорчила гримаску, хоть сейчас на обложку журнала «Лайф», и в итоге решилась: – Так вы отработаете свои десять процентов.

– Какие? Десять процентов чего?

– Всего, что я получу. В качестве моего менеджера. – Она протянула мне цепкую лапку и устремила на меня взгляд: – По рукам?

Дабы не обидеть ее отказом и уклониться от скрепления договора рукопожатием, я взял ее кисть, развернул ладонью кверху и провел пальцами от запястья до кончиков пальцев.

– Чертовски замечательная идея, – благодарно отозвался я, – но нам придется с этим повременить. Прямо сейчас я прохожу процедуру банкротства и по закону не могу заключать договоров. Что же касается…

– Я могу говорить журналистам, чтобы все подробности они выясняли у вас. Это называется отсылать их к своему менеджеру.

– Да, я знаю. Как-нибудь потом…

– Не надо мне вашего «как-нибудь потом». Вы нужны мне прямо сейчас.

– Вот он я, всецело ваш, но пока еще без договора. – Я отпустил ее руку, которую держал, просто чтобы за что-нибудь держаться, и с выражением продолжил: – Если вы скажете журналистам, что я ваш менеджер, я поставлю вам такую шишку, что рядом с ней уже имеющаяся покажется плоской, как бильярдный стол. Если спросят, почему он вас ударил, не говорите, что не знаете, говорите, что это тайна. Людям нравятся тайны. Теперь…

– Точно! – обрадовалась она. – Вот это уже что-то!

– А то. Так и говорите. Теперь нам придется потолковать о копах. Стеббинс – коп, и они не захотят повесить это на него. У них и так уже одного сегодня убили. И они попытаются связать нападение на вас с убийством. Мне известны их методы, можете не сомневаться. Они попробуют подать все так, будто кто-то убил Валлена, а потом выяснил, что вам об этом что-то известно, и потому попытался прикончить и вас. Может, они даже решат, что добудут доказательство, например нечто услышанное вами. Так что нам стоит подготовиться и снова пройтись по вашему рассказу. Вы меня слушаете?

– Конечно. А что мне ответить журналистам, когда они спросят, останусь ли я работать здесь? Может, сказать, что не хочу бросать мистера Фиклера одного в такое тяжелое для него время?

Мне пришлось призвать на помощь все свое самообладание, дабы усидеть на стуле. Я многое отдал бы, чтобы встать, направиться к Пэрли и Кремеру, туда, где они подслушивают за нами, и объявить: она полностью в вашем распоряжении, приступайте, а потом убраться домой. Но дома в гостиной заперты два посетителя, и однажды нам так или иначе придется их спровадить.

Я посмотрел на ее распрекрасное личико с изящным подбородком, прямым носиком и длинными ресничками и понял, что к делу можно подходить лишь с ее позиции, и никакой другой.

– То, что нужно, – одобрил я. – Скажите, что чувствуете себя обязанной поддержать мистера Фиклера. В первую очередь над этим и следует работать – над тем, как управляться с журналистами. У вас когда-нибудь раньше брали интервью?

– Нет, это будет в первый раз, и я не хочу наделать ошибок.

– Вот и правильно. Что они любят больше всего, так это обскакать полицию. Если вы сможете сообщить им то, чего копы не знают, они будут ваши навеки. Например, тот факт, что Стеббинс шарахнул вас по голове, вовсе не доказывает, что он один к этому причастен. Наверняка здесь, в парикмахерской, у него имеется сообщник. Иначе зачем же утром приходил Валлен? Назовем этого сообщника Икс. А теперь слушайте. Сегодня, после того как было обнаружено тело Валлена, вы что-то видели или слышали, и Икс это знал. Он знал это, как и то, что, если вы об этом кому-нибудь расскажете, мне например, он и Стеббинс окажутся в трудном положении. Естественно, они вдвоем захотели вас убить. Мог бы попытаться Икс, но раз уж вы говорите, что видели в стекле отражение Стеббинса, пусть пока будет он. Главное же заключается в следующем: если вы сможете вспомнить, что́ из увиденного или услышанного вами так напугало Икса, и скажете об этом журналистам, прежде чем просекут копы, газетчики останутся вашими друзьями до конца дней. И вот сейчас, ради бога, не упустите свой шанс. Сосредоточьтесь. Вспомните все, что видели и слышали сегодня, а также все, что говорили и делали. Даже если у нас уйдет на это вся ночь, мы должны это выяснить.

Джанет нахмурилась:

– Я не помню ничего такого, что могло бы кого-то напугать.

– Э, нет, не так сразу. Возможно, это какая-то мелочь, которая вам даже не показалась важной. Можно начать с самого начала и повторить каждое…

Меня заставило умолкнуть выражение ее лица. Она больше не хмурилась, но смотрела сквозь меня, совершенно игнорируя мое присутствие. И не составляло особого труда угадать, что́ творится у нее в голове, даже знай я эту девицу вполовину хуже, чем думал. Все отчетливо читалось на лице. И я набросился на нее:

– Вы что, хотите, чтобы репортеры вас возненавидели? Забыли о вас навеки?

Джанет испугалась:

– Конечно нет! Это было бы ужасно!

– Тогда не зарывайтесь. Выдумки тут не прокатят. Конечно, девушке с вашим тонким умом и богатым воображением было бы проще простого что-нибудь придумать, но нельзя. Они дважды проверят каждое ваше слово. И если выяснится, что вы уклонились от истины, ваша песенка спета. Этого они никогда не простят. Менеджер вам не понадобится.

– Но я не могу вспомнить ничего такого!

– Не все сразу, это никому не под силу. Иногда на выяснение подобных деталей уходят дни, не то что часы. – Я похлопал ее по руке, удачно вытянутой вдоль тела. – Думаю, нам лучше заняться этим вместе, предпринять мозговой штурм. Именно так и поступил бы Ниро Вульф. Во сколько вы сегодня утром пришли на работу?

– Как и обычно, без четверти девять. Я пунктуальна.

– Остальные уже были здесь?

– Кто-то был, а кто-то нет.

– Кто был и кого не было?

– Господи, ну откуда я знаю? Я не заметила, – возмутилась она. – Если вы надеетесь, что я помню такие мелочи, можем не продолжать. Хорошего менеджера из вас не получится. Когда я пришла на работу, мои мысли были чем-то заняты. Я постоянно о чем-нибудь думаю, так как же я могла заметить?

Я воззвал к своему терпению.

– Ладно, начнем с другого. Помните, как явился Валлен, поговорил с Фиклером, потом пошел в кабинку Тины и побеседовал с ней, а когда Тина вышла, Фиклер послал к нему Филипа? Помните ведь?

Она кивнула:

– Наверно, помню.

– «Наверно» ничего нам не даст. Просто вспомните, где все находились, когда Филип вернулся после разговора с Валленом. Вы где были?

– Я не обратила внимания.

– Я и не говорю, что вы обратили внимание. Просто оглянитесь в прошлое. Вот Филип выходит из-за перегородки после разговора с Валленом. Он сказал что-нибудь? Может, вы ему что-нибудь сказали?

– Не думаю, чтобы Филип был Иксом, – провозгласила Джанет. – Он женат, и у него дети. Думаю, это был Джимми Кирк. Он пытался приставать ко мне, когда я только сюда пришла. И еще он пьет – можете Эда спросить, – и считает себя лучше всех. Парикмахер, а туда же! – Вид у нее был довольный. – Это неплохая идея, насчет Джимми. Насчет того, что он и есть Икс. Мне ведь не надо говорить, что он действительно пытался меня убить. Постараюсь вспомнить, что́ он сказал. А важно, когда именно он это сказал?

Я был сыт по горло. Но мужчина не может ударить лежащую женщину, поэтому я воздержался от насилия.

– Вовсе нет, – уверил я, – но у меня появилась идея. Пойду посмотрю, удастся ли мне выбить что-нибудь из Джимми. Тем временем я пришлю журналиста для знакомства с вами. Возможно, из «Газетт». У меня куча знакомых журналистов. – Я встал. – Просто руководствуйтесь здравым смыслом и держитесь фактов. До скорого!

– Но мистер Гудвин! Я хочу…

Я двинулся прочь. Три шага – и я покинул кабинку, решительно зашагал по проходу, а потом обогнул перегородку. Только тут и остановился. Ждать Кремера и Пэрли мне долго не пришлось. Их лица говорили сами за себя. Мне даже не требовалось спрашивать, все ли они слышали.

– Когда вы ее пристрелите, отошлите мозг Джонсу Хопкинсу11, – предложил я. – Если, конечно, найдете таковой.

– Господи! – промолвил Пэрли. На большее его не хватило.

Кремер пробурчал:

– Она сама это сделала?

– Сомневаюсь. Чтобы поставить такую шишку, ударить надо было как следует. И вы ведь не нашли ее отпечатков на бутыли. А она выше того, чтобы беспокоиться о подобной мелочи. Мне пришлось взять паузу, но рычаг я вам оставил. Подыщите кого посметливее на роль репортера «Газетт».

– Пошли за Биатти, – приказал Кремер Пэрли.

– Да, – согласился я, – он справится. Так я могу отправляться домой?

– Нет. Вдруг она захочет снова повидаться со своим менеджером?

– Не советую об этом распространяться, – предупредил я их. – Как вам понравится ее выступление по радио с историей о сержанте Стеббинсе? Все-таки я хотел бы оказаться дома к ужину. У нас сегодня свежая свиная вырезка.

– Все мы хотели бы оказаться дома к ужину. – И вид, и интонация у Кремера были кислые. Они не изменились, когда он обратился к Пэрли: – Ну так что? Тебе все так же нужна лишь чета Вардас?

– Они мне нужны больше всего, – упрямо подтвердил Пэрли, – хотя их и не было здесь, когда она схлопотала по башке. Но, пожалуй, мы должны развернуться пошире. Можете заканчивать с ними здесь и отправляться домой на ужин, а мы, полагаю, прихватим их всех с собой. Я не особо верю, что у этой девчонки Шталь в голове полная пустота. И нам точно известно, что руки у нее не самые слабые. Всего три месяца назад она вытолкала взрослого мужика из его собственного автомобиля в канаву и уехала. Не важно, что он грубо с ней обошелся, номер она отколола будь здоров. Я все еще сомневаюсь, что она не могла сама себя огреть бутылкой. Зато мне не требуется доказательств, что она вполне могла при желании ткнуть Валлена ножницами. А если эта фифа выкинула фортель с бутылкой, только чтобы поднять шумиху в прессе, супруги Вардас по-прежнему нужны мне более всего. Но, признаю, гораздо важнее другое «если». Если кто-то действительно стукнул ее, на первый план выходит задача выяснить, кто это сделал и зачем, пока мы не поймаем Вардасов.

Кремер был все так же мрачен:

– Вы даже не начинали.

– Пожалуй, вы хватили через край, инспектор.

– Не думаю.

– Мы занимались супругами Вардас, но отсюда не ушли, следили за остальными. Потом, когда нашли девчонку Шталь и привели ее в чувство, она закрыла клапан и потребовала Гудвина. Но и тогда я бы не сказал, что мы не взялись за других. Эд Грабофф играет на скачках и должен букмекеру девятьсот долларов, и ему пришлось продать свою машину. Филип Торакко в сорок пятом слетел с катушек и год провел в психушке. Джоэла Фиклера видели на публике с Рогатым Галлахером, и пока это не доказано…

Кремер перебил его, выпалив в мою сторону:

– Фиклер – рэкетир?

Я покачал головой:

– Простите. Я без понятия. Я у него всего лишь клиент.

– Если и рэкетир, мы это выясним. – Пэрли вышел из себя, и ему было наплевать, что́ о нем подумают. – Джимми Кирк, видимо, объявился здесь только три года назад, и для парикмахера привычки у него дорогие. Том Йеркс в тридцать девятом сорвался, избил паренька, который развлекался с его внучкой на выходных, ну и еще известен тем, что́ легко сходит с катушек. Так что лично я не считаю, что мы даже не начали. Мы отвезем их всех к себе и тщательно допросим, особенно насчет прошлого вечера, можете не сомневаться. Но мне все равно нужны Вардасы.

– Алиби на вчерашний вечер у всех проверяют? – спросил Кремер.

– Да, этим занялись.

– Возьмись за них как следует. Давай. Бери столько людей, сколько тебе нужно. И не только алиби, все показания тоже. Мне чета Вардас нужна так же, как и тебе. Но если Шталь не сама себя огрела, мне нужен и кто-то еще. Вызови сюда Биатти. Пускай попробует с ней столковаться, прежде чем увезешь ее.

– Он не на дежурстве, инспектор.

– Так пусть его отыщут. И пришлют сюда.

– Слушаюсь, сэр.

Пэрли направился к телефону у кассы. Я же зашел в будку возле гардероба и набрал номер, который знал лучше всего. Ответил Фриц. Я попросил соединить меня с оранжереей, поскольку до шести еще оставалось несколько минут.

– Ты где? – проворчал Вульф.

Босса неизменно раздражало, когда его беспокоили наверху.

– В парикмахерской. – Я и сам был не особо доброжелателен. – Джанет сидела в своей кабинке, когда ее ударили по голове бутылкой с маслом. Проделав все обычные номера, копы так ничего и не добились. Чувствует она себя не хуже, чем до удара. Потребовала встречи со мной. И у нас состоялся долгий проникновенный разговор. Не могу сказать, что ничего не добился. Она предложила мне стать ее менеджером. Так что я предупреждаю вас об увольнении, ухожу в конце недели. На этом мои успехи заканчиваются. Она такая одна на миллион. Я бы с удовольствием посмотрел, как вы за нее возьметесь. Меня попросили послоняться поблизости. Я готов, но советую вам попросить Фрица вплоть до особого распоряжения увеличить закупки продовольствия.

Молчание. Затем:

– Кто там?

– Да все. Кремер, Пэрли, полицейские и персонал. После того как Джанет стукнули, они больше не пускают в заведение клиентов. Через час или около того вся вечеринка переместится на Нижний Манхэттен, не исключая Джанет. Все мрачны и подавлены, включая и меня.

– Так ничего и не добились?

– Нет, насколько мне известно. Правда, теперь я, как вам и говорил, менедж…

– Пф-ф. – Снова молчание. А после: – Оставайся там.

Связь оборвалась.

Я вышел из будки. Ни Пэрли, ни Кремера видно не было. У дверей маячил лишь один полицейский, а толпа снаружи в коридоре уже и толпой-то не была. Так, небольшая кучка народа. Я побрел в заднюю часть заведения, между опустевшими парикмахерскими креслами слева и креслами для клиентов вдоль перегородки справа.

Фиклер сидел все там же, как и три парикмахера – теперь отсутствовал Эд – в компании детективов. На этот раз я их совершенно не заинтересовал, да и с моей стороны не последовало никаких попыток изменить такое отношение.

Кресло слева от журнального столика пустовало. В него я и сел. Видимо, читать сегодня никого не тянуло, поскольку сверху лежал все тот же «Нью-Йоркер», а на полке внизу – «Тайм» двухнедельной давности. Я и рад был бы занять свой ум анализом ситуации, кабы имелось что анализировать. Но оттолкнуться было не от чего, и, просидев так несколько минут, я вдруг понял, что пытаюсь анализировать Джанет.

Естественно, это было еще безнадежней. И упоминаю об этом я лишь с тем, чтобы показать свое тогдашнее состояние. Но все действительно выглядело так, будто Джанет представляла собой ключ к разгадке и надо лишь придумать, как к ней подступиться.

Я сидел и бился над этой проблемой. Ведь должен же существовать способ, позволяющий извлечь из ее памяти необходимый нам факт или факты. Может, ее загипнотизировать? Вдруг это сработает? Я как раз подумывал предложить гипноз Кремеру, когда до меня донесся шум от входной двери. Я поднял глаза.

Полицейский стоял в дверях, преграждая путь человеку, превосходившему его по весу едва ли не вдвое, и объяснял ситуацию.

Человек дал ему высказаться и заговорил сам:

– Да знаю я, знаю. – Его взгляд из-за плеча полицейского упал на меня, и он завопил: – Арчи! Где мистер Кремер?

Глава шестая

Я встал и без всякой спешки и ликования направился к двери. Бывали случаи, когда один вид и звуки голоса Вульфа поднимали мне настроение, но только не сейчас. Я сказал ему по телефону, что с удовольствием посмотрел бы, как он возьмется за Джанет, но ввернул это всего лишь для красного словца. Десять против одного, он тоже ничего от нее не добьется.

– Хотите войти? – спросил я.

– А за каким чертом, ты думаешь, я пришел? – бушевал он.

– Ладно, не нервничайте. Пойду поищу его…

Однако искать инспектора не пришлось. Первый вопль Вульфа разнесся по всей парикмахерской, и сзади уже слышался голос Кремера:

– Вот так-так! Прямо динамит.

– Черт меня подери! – прорычал и подоспевший Пэрли.

Полицейский отошел в сторону, предоставив разбираться с Вульфом начальству, а тот переступил порог.

– Я пришел подстричься, – объявил он и прошествовал мимо сержанта и инспектора к гардеробу.

Там он снял шляпу, плащ, жилет и галстук, повесил их, прошел к креслу Джимми, второму в ряду, и водрузил на него свою тушу. На зеркальной стене перед ним предстал ряд парикмахеров и детективов за его спиной, и он, не поворачивая головы, позвал:

– Джимми! Будь так любезен!

Бегающие глаза Джимми обратились на Кремера и Пэрли, как и мои. И всех остальных тоже. Кремер стоял и хмурился. Никто даже не шелохнулся, пока Кремер медленно поднимал правую руку и глубокомысленно почесывал указательным пальцем крыло носа. Покончив с этим, инспектор решил присесть. Он неспешно прошел к первому в ряду креслу, за которым при наплыве посетителей порой работал сам Фиклер, развернул его к Вульфу и взобрался в него. Потом заговорил:

– Хотите подстричься, да?

– Да, сэр. Как видите, уже пора.

– Ага. – Кремер повернул голову к мастерам: – Ладно, Кирк. Подстриги его.

Джимми поднялся и прошел мимо кресла к шкафчику за фартуком. Все зашевелились, словно наступила и миновала некая кульминация. Пэрли прошагал к третьему креслу в ряду, за которым работал Филип, и уселся в него. Таким образом, он и Кремер обложили Вульфа с двух сторон. Я решил, что будет только учтиво, если я окажусь у босса под рукой, поэтому обошел Кремера, оттащил в сторону табуретку Джимми и взгромоздился на нее.

Джимми накрыл Вульфа простыней, и его ножницы запели над правым ухом. Вульф не переносил машинку.

– Вы просто заглянули, – проскрежетал Кремер. – Как и Гудвин утром.

– Конечно нет.

Вульф держался холодновато, но настроен был отнюдь не драчливо. В глаза они друг другу не смотрели, поскольку перед Кремером маячил профиль Вульфа, а тот тоже видел в зеркале лишь профиль инспектора.

– Вы вызвали мистера Гудвина. Он рассказал мне по телефону о своей бесплодной беседе с мисс Шталь, и я подумал, что будет не лишним сюда явиться.

Кремер хмыкнул:

– Ладно, вы здесь. Вас не выманить из дому даже солидным гонораром, но вы все же здесь. И не думайте, что вам удастся уйти, пока я не выясню почему. Без всякой чуши вроде убийц в вашей гостиной.

– Сзади не так коротко, как в прошлый раз, – распорядился Вульф.

– Да, сэр.

Никогда прежде Джимми не собирал столько благодарной публики, и он закатил для нее настоящее представление. Расческа и ножницы его так и порхали да пели.

– Естественно, – ответил Вульф вполне миролюбиво, – я этого ожидал. Можете изводить меня, если вам только это и нужно. Так вы ничего не добьетесь. Но у меня есть предложение. Почему бы нам сначала не поработать? Почему бы не посмотреть, не сможем ли мы разрешить это дело? И только потом, если будете настаивать, вы возьметесь за меня. Или вы предпочитаете изводить меня, а не схватить убийцу?

– Я сейчас работаю. Мне нужен убийца. Как насчет вас?

– Забудьте обо мне на время. Я-то никуда не денусь. Так что, мне поделиться с вами некоторыми предположениями касательно произошедшего здесь сегодня? Вы готовы их выслушать?

– Я послушаю, но особо не затягивайте.

– Не буду. И пожалуйста, не тратьте время на оспаривание моих предположений. Я не намерен их защищать, не говоря уж о доказательстве. Они всего лишь закладывают основу для изучения, их еще нужно исследовать. Первое заключается в том, что Валлен что-то обнаружил в машине – в машине, сбившей насмерть двух женщин… Нет, так мне не нравится. Мне нужен прямой обзор, а не отражение. Джимми, будь так добр, разверни меня.

Джимми прокрутил кресло на пол-оборота, развернув Вульфа спиной к зеркалам и ко мне и лицом к сидевшим в креслах вдоль перегородки. Теперь Кремер был справа от моего босса, а Пэрли слева.

– Так, сэр?

– Да, благодарю.

Я не выдержал и сообщил:

– Нет Эда.

– Я оставил его в кабинке, – прогремел Пэрли.

– Приведите его, – велел Вульф. – И мисс Шталь. Где она?

– В своей кабинке, лежит. Из-за головы.

– Она нам нужна. Ведь она может сидеть, не так ли?

– Не знаю. Один Бог знает.

– Арчи, приведи мисс Шталь.

Ему хватало наглости доставать меня в присутствии инспектора, сержанта и трех детективов, но я решил повременить с возмущением и отправился исполнить указание, в то время как Пэрли пошел за Эдом. Джанет в кабинке все так же лежала на стульях, на спине, с широко открытыми глазами. При виде меня она мгновенно воодушевилась:

– Вы сказали, что пойдете за репортером, но я думала…

Я напустился на нее:

– Послушайте-ка, лапушка. Вам сопутствует успех. Ниро Вульф здесь. Он хочет кое-что предложить, и ему нужно знать ваше мнение. Вы в состоянии немного посидеть?

– Могу, конечно, но…

– Никаких «но». Он вас ждет. Вас отнести?

– Конечно нет!

Она рывком села.

– Полегче.

Я обнял ее за плечи и помог встать на ноги.

– Голова кружится?

– Она у меня никогда не кружится, – презрительно бросила Джанет и пошла.

Я поддерживал ее под руку. Вдоль прохода до конца перегородки она двигалась не совсем уверенно, но, когда мы предстали перед публикой, стряхнула мою руку и дальше пошла самостоятельно. Ведь она не принимала помощи от мужчин. И кроме того, пока еще я не получил должность ее менеджера. Она села в кресло, которое я освободил при появлении Вульфа, рядом с журнальным столиком. Пэрли привел Эда и вернулся на место Филипа сбоку от Вульфа. Я тоже уселся на свою табуретку.

Джимми закончил стричь по бокам и теперь трудился над затылком, так что Вульф сидел наклонив голову вперед.

– Так что там с вашими предположениями? – нетерпеливо осведомился Кремер.

– Да. Как я говорил, первое заключается в том, что Валлен нащупал какую-то ниточку при осмотре машины и она привела его в парикмахерскую «Золотарник». Причем этой ниточной не могла быть сообщенная ему информация, потому как никто ничего ему не сообщал. То был некий предмет. Я просил вас не препираться со мной, но вовсе не имел в виду, что вы не должны выдвигать контраргументы. Если у вас имеются факты, опровергающие данное и последующие предположения, я непременно их выслушаю.

– Мы додумались до этого и без посторонней помощи.

– И остаетесь при данном убеждении?

– Да.

– Хорошо. Это весьма удачно, поскольку все дальнейшие мои предположения касаются данного предмета. Второе заключается в том, что Валлен имел его при себе, когда пришел сюда. Я могу подкрепить свою догадку твердым…

– В этом нет необходимости. Мы тоже пришли к такому заключению и всё еще придерживаемся его.

– Прекрасно. Это сэкономит время. Не слишком коротко сзади, Джимми.

– Хорошо, сэр.

– Третье: упомянутый предмет он завернул в газету, с которой пришел. Это предположение послабее, и его нужно проверить. Он не купил газету непосредственно перед приходом сюда, ибо держал в руках выпуск «Ньюс», продававшийся прошлым вечером. Этим утром в киосках вечернего выпуска уже не было. Он же не запихал газету в карман и не выбросил, но держал ее в руке, даже не сложенную, а в том виде, в каком газеты выкладывают на прилавок. Это…

– Уж больно много вы знаете о ней, – пророкотал Кремер.

– Мною займемся позже, – огрызнулся Вульф. – Я не знаю ничего такого, чего не знаете вы. И самое простое объяснение тому, зачем он носил старую газету в таком вот виде, заключается в следующем: она заключала в себе некий предмет… По крайней мере, с данным предположением удобно продолжать работать. Четвертое: каким бы ни был сей предмет, убийца забрал его и избавился от него. Точнее, это даже больше нежели предположение. Ни при Валлене, ни в кабинке так и не обнаружили предметов, которые могли бы привести его в парикмахерскую. Поэтому, если такой предмет у него и был, его изъял убийца. Пятое предположение: Валлена не убивали ни Карл, ни Тина. Я не…

– Какого черта! – взорвался Пэрли.

– А! – произнес Кремер. – Скажите же нам почему.

– Нет. Я не собираюсь подкреплять данное предположение. Я лишь делаю его и представляю на ваше рассмотрение. И не тратьте время, вцепляясь в меня. Поскольку Карл и Тина не причастны и, следовательно, не уносили предмет с собой, он все еще находится в парикмахерской. В этом и заключается мое шестое предположение. И оно чего-то да стоит только в том случае, если все это время вы неусыпно приглядывали за персоналом парикмахерской. Как насчет этого? Мог ли кто-нибудь из них вынести что-либо из парикмахерской?

– Я хочу знать, – не унимался Кремер, – почему вы исключаете Карла и Тину.

– Нет. Не сейчас.

Вульф и Кремер не могли видеть друг друга, потому что между ними стоял Джимми, уже принявшийся за макушку.

– Сначала мы закончим наше расследование. Итак, нам необходимо знать, был ли вынесен этот предмет, но не Карлом или Тиной.

– Нет, – отозвался Пэрли.

– Насколько твердо ваше «нет»?

– Достаточно твердо для меня. Никого из персонала не выпускали за пределы парикмахерской без сопровождения. Конечно, они могли что-то тайком передать клиенту, но это уже натяжка, за клиентами мы тоже следили.

– Только не за тем, кто напал на мисс Шталь.

– Нападение произошло в самой парикмахерской. Это намек?

– Полагаю, нет. Значит, мы можем предположить, что предмет все еще здесь. Седьмое, и последнее, предположение: интересующий нас предмет еще толком не искали. Поспешу добавить, мистер Стеббинс, что это тоже не намек. Вы и ваши люди, вне всяких сомнений, способны провести обыск надлежащим образом, но, полагаю, вы за него попросту не брались – из-за Карла и Тины. Считая их виновными, вы, естественно, думали, что они не оставили после себя никаких улик. Впрочем, я могу и спросить вас. Вы тщательно искали?

– Мы смотрели.

– Да. Но в свете моих предположений, которые вы, конечно же, не принимали в расчет, проводились ли надлежащие поиски?

– Нет.

– Значит, для них пришла пора. Мистер Фиклер!

Фиклер чуть из штанов не выпрыгнул. Он, как и остальные, сосредоточенно обдумывал умопостроения Вульфа, и внезапный окрик его напугал. Он вздернул голову, и никогда еще его пухлая физиономия не казалась мне такой обрюзгшей.

– Я? – пропищал он.

– Вы здесь всем распоряжаетесь и сможете нам помочь. Впрочем, я обращаюсь и ко всем, кто тут работает. Подумайте как следует. Ты тоже, Джимми. Прервись на минуту и послушай.

– Я могу работать и слушать одновременно.

– Нет. Мне нужно полное внимание.

Джимми отступил на шаг.

– На это может уйти несколько минут, а может – и вся ночь, – заявил Вульф. – Нам нужно найти предмет, на котором имеется нечто однозначно определяющее его принадлежность вашей парикмахерской. В идеале это должно быть название, адрес или телефон, но, если придется, мы несколько снизим свои требования. Раз уж мы исходим из моих предположений, то допускаем, что Валлен носил его в газете. А значит, это не визитка, не коробок спичек, не бутылка, не расческа и не щетка. Он должен быть плоским, приличных размеров и при этом легко узнаваемым. Вы все заходили в кабинку и отвечали на вопросы Валлена, но он не показывал вам этот предмет и не упоминал о нем. Верно?

Они закивали, согласно бормоча. Один лишь Эд громко произнес:

– Да!

– Значит, его видел или как-то узнал о нем только убийца. Должно быть, Валлен по какой-то причине показал его убийце или спросил о нем. Или же из газеты торчал его кончик, чего другие не заметили. Или убийца лишь заподозрил, что этот предмет есть у Валлена. Как бы то ни было, когда позже представилась возможность проникнуть в кабинку и убить Валлена, он изъял предмет и избавился от него. Если мистер Стеббинс прав насчет надзора, то улика все еще в парикмахерской. Я спрашиваю у всех и особенно у вас, мистер Фиклер: что это и где это?

Они переглянулись и снова вытаращились на Вульфа. Филип предположил тонким тенором:

– Может, это была сама газета?

– Возможно. Хотя я сомневаюсь. Где она, мистер Кремер?

– В лаборатории. На ней и в ней нет ничего такого, что могло привести сюда Валлена.

– Что еще отсюда отдали в лабораторию?

– Только ножницы и бутыль, которой ударили мисс Шталь.

– Значит, он здесь. Ладно, Джимми, заканчивай.

Джимми подошел к нему слева и продолжил.

– Лично мне это представляется бессмысленным, – пророкотал Пэрли. – Даже с учетом ваших предположений. Ну найдем мы что-нибудь вроде того, что вам нужно, но откуда нам знать, что это тот самый предмет? А если даже и решим, что это он и есть, что нам это даст?

– Увидим, когда найдем, – отрезал Вульф. – По крайней мере, на нем будут отпечатки.

– Ну и что с того? Он ведь отсюда. На нем не может не быть их отпечатков.

– Не их отпечатки, мистер Стеббинс. Валлена. Если он нашел предмет в машине, значит, к нему прикасался. А если прикасался, то оставил на нем свои отпечатки. Насколько я понимаю, он не расхаживал по парикмахерской, трогая все подряд. Он вошел, поговорил с мистером Фиклером, его отвели в кабинку, и живым оттуда он уже не вышел. Если мы обнаружим что-то с его отпечатками, значит, мы нашли этот самый предмет. Есть у вас здесь дактилоскопический набор? Если нет, советую немедленно послать за ним, а также за образцами отпечатков Валлена из вашего досье. Вы сделаете это?

Пэрли хмыкнул. Он даже не пошевелился.

– Действуй, – велел ему Кремер. – Позвони. Сделай, что он хочет. Покончим с этим. Потом он сделает то, чего хотим мы: объяснит, с чего вдруг явился сюда, или пускай пеняет на себя.

Пэрли спустился с кресла и направился к телефону у кассы.

– Поиски, – продолжил Вульф, – должны проводиться тщательно, и они займут время. Сначала я попрошу вас поискать мысленно. Какой предмет, принадлежащий парикмахерской, отвечает описанным мною характеристикам? Несомненно, вы способны назвать его. Мистер Фиклер?

– Я думал над этим. – Фиклер покачал головой. – Думал изо всех сил. Понятия не имею, если только это не полотенце. Но зачем ему было носить полотенце таким вот образом?

– Незачем. Да и все равно полотенце нам не подходит. Так что я отвергаю его. Филип?

– Нет, сэр. Я не знаю, что это.

– Том?

Том лишь уныло покачал головой.

– Эд?

– Ума не приложу! Я пас.

– Мисс Шталь?

– Думаю, он мог хранить газету, потому что не успел в ней что-нибудь прочитать. Я сама так часто делаю. Например, что-то интересное напечатано в вечернем выпуске, а у меня нет времени…

– Да. Мы рассмотрим и это. Джимми?

– Ничего подобного мне в голову не приходит, мистер Вульф. Совсем ничего.

– Пф-ф. – Всем своим видом Вульф демонстрировал отвращение. – Либо у вас напрочь отсутствуют мозги, либо они временно оцепенели, либо вы все тут сговорились. Сейчас я смотрю прямо на один такой предмет.

Из-за спины Вульфа мне было не видно, куда направлен его взгляд, но этого и не требовалось. Проследить могли остальные, и я посмотрел на них. Одиннадцать пар глаз, включая и Пэрли, который закончил разговаривать по телефону и вновь присоединился к нам, под одиннадцатью разными углами были устремлены на журнальный столик рядом с креслом Джанет.

Может, вплоть до сего момента мой мозг и пребывал в оцепенении, как у всех остальных, но он тем не менее оказался способен отреагировать на стимул. Я поднялся с табуретки и встал за Вульфом, приготовившись действовать в случае необходимости, если – и когда – таковая возникнет.

– Вы имеете в виду журналы? – спросил Кремер.

– Да. Вы выписываете их, мистер Фиклер? Они приходят по почте? Тогда на них должна быть наклейка с названием и адресом парикмахерской.

– Не на этом, – произнес детектив с другой стороны столика, взяв «Нью-Йоркер» сверху.

– Брось! – рявкнул Кремер. – Не прикасайся к нему!

– Да, – согласился Вульф, – этот доставляется в обертке. Но другие – нет. Например, вон тот «Тайм» на полке внизу – адресат указан на обложке. Несомненно, его стоит исследовать, и прочие тоже. Что, если убийца взял этот журнал здесь и держал его в кармане, когда угонял автомобиль и мчал по Бродвею? А в возбуждении после несчастного случая просто не заметил, как журнал выпал у него из кармана и остался на сиденье автомобиля? Валлен нашел журнал и увидел название и адрес на обложке. Вы послали за дактилоскопическим набором и образцами отпечатков Валлена, мистер Стеббинс? Тогда мы…

– Ах! Я вспомнила! – завопила Джанет и ткнула пальцем: – Помнишь, Джимми? Этим утром я стояла здесь, а ты проходил мимо с подогретым полотенцем, и у тебя был этот журнал, и ты бросил его туда, а я у тебя спросила, ты и его пропаривал, что ли, а ты ответил…

Джимми прыгнул. Я решил, что он бросился на Джанет, и, несмотря ни на что, был готов спасти ей жизнь. Однако у меня на пути оказались Вульф и кресло, и это стоило мне пятой доли секунды. Но целью его была вовсе не Джанет, а журнал.

Парикмахер с грохотом приземлился и даже успел схватиться за него, но три детектива, не говоря уж о Кремере и Пэрли, тут же повисли у него на шее и прочих частях тела. Куча-мала получилась что надо.

Джанет даже не пикнула и не шевельнулась, лишь подтянула ноги под кресло от греха подальше. Полагаю, она лихорадочно прикидывала, что́ будет говорить репортерам.

– Черт побери! – в ярости взвыл Вульф у меня за спиной. – Мой парикмахер!

Что ж, по крайней мере, ту стрижку Джимми практически закончил.

Глава седьмая

Сколько ни упрямился Кремер, он так и не узнал, почему Вульф отправился стричься в день убийства. В конечном счете инспектор махнул на это рукой.

Зато Кремер много чего разузнал о Джимми Кирке. Кирк числился в розыске, бежал из-под залога, взяв другое имя, из Уилинга, штат Западная Вирджиния. Он обвинялся в угонах автомобилей, отягченных разными прочими противоправными деяниями вроде избиения добропорядочного гражданина, заставшего его на месте преступления. Очевидно, он отправился прямиком в Нью-Йорк, затихарился на пару лет, а затем вернулся к прежнему призванию. Несомненно, в тот вечер понедельника он пропустил стаканчик-другой. Езда пьяным на угнанном автомобиле – дело рискованное, особенно когда у тебя в кармане краденый журнал.

Что же касается Карла и Тины, во вторник вечером, когда мы отправили их спать в южную комнату наверху, я занял в их отношении твердую позицию.

– Черт, вы прекрасно знаете, что произойдет, – объявил я Вульфу. – Не поедут они ни в какое Огайо или куда-то еще, а просто останутся здесь. И однажды – может, на следующей неделе, а может, и в следующем году – опять попадут в переплет. А попав в переплет, они направятся ко мне, потому что я нравлюсь Карлу и потому что я их спас…

Вульф фыркнул:

– Ты спас!

– Да, сэр. Я ведь несколько раз замечал тот журнал, а вам он просто попался на глаза. В любом случае я тайно влюблен в Тину и поэтому постараюсь им помочь, за что мне прищемят пальчик, и вам придется снова вмешаться, потому что без меня вы никуда. И так будет продолжаться год за годом. Почему бы не разрешить проблему раз и навсегда, а потом жить себе спокойно? В Вашингтоне есть люди, которые вам кое-чем обязаны. Например, Карпентер. Пусть этим займется. Вы же не хотите, чтобы всю оставшуюся жизнь они висели на ниточке у вас над головой? Лично я не хочу. Телефонный звонок обойдется в какой-то доллар. Я возьму его из тех пятидесяти, что они приберегли для нас. У меня записан домашний телефон Карпентера, и я мог бы позвонить ему прямо сейчас.

Без комментариев.

Я взялся за телефон.

– С указанием вызываемого лица, да?

Вульф проворчал:

– Я получил свои документы о натурализации двадцать лет назад.

– Я не про вас говорил. Вы набрались этого от Джанет, – невозмутимо ответил я, поднял трубку и набрал номер.

МАЛЫЙ И ОБЕЗЬЯНКА

Глава первая

Я проделывал две вещи одновременно: руками доставал из ящика своего стола наплечную кобуру и револьвер «марли» тридцать второго калибра, а языком читал Ниро Вульфу лекцию по экономике.

– Самое большее, что вы можете надеяться вытянуть из него, – вещал я, – пятьсот баксов. Вычтите из них сотню – двадцать процентов на непредвиденные расходы, – да еще сотню – на понесенные издержки. Итого остается триста. Восемьдесят пять процентов налога на доходы оставят вам сорок пять баксов чистыми на амортизацию ваших мозгов и моих ног, не говоря уж о риске. Это не окупило бы…

– Какой еще риск? – Вульф пробурчал это исключительно из вежливости, чтобы показать, будто бы слышал мои разглагольствования, хотя в действительности не обращал на меня внимания. Сидя за своим столом, он хмурился – не на меня, а на кроссворд в лондонской «Таймс».

– Осложнений не избежать, – мрачно отозвался я. – Вы слышали его объяснения. Шутить с оружием – глупо. – Я изогнулся, застегивая ремешок кобуры. Покончив с этим, надел пиджак. – Поскольку в справочнике вы числитесь как имеющий лицензию частный детектив и поскольку вы платите мне как своему помощнику жалованье – на размере его мы сейчас останавливаться не будем, – в качестве вашего лицензированного помощника, я всегда рад появлению у нас клиентов. Но этот тип хочет провести расследование самостоятельно, лишь используя наше огнестрельное оружие как реквизит. – Я ощупал галстук на предмет его ровности, не став смотреться в большое зеркало на дальней стене кабинета, ибо Вульф неизменно фыркал, когда я проделывал это в его присутствии. – С тем же успехом мы могли бы послать ему пушку курьером, – заключил я.

– Ха, – изрек Вульф. – Это вполне распространенная практика. Ты просто не в духе, Арчи, потому что тебе не нравится Ослепительный Дэн. Вот если бы это была Плейстоценовая Полли, рвения тебе было бы не занимать.

– Вздор. Я не фанат этого жанра, но время от времени для поддержания культурного уровня заглядываю в комиксы. Это нисколько не повредило бы и вам.

Я прошел в прихожую, оделся, спустился с крыльца и направился на Десятую авеню ловить такси. В спину мне дул холодный порывистый ветер с Гудзона, и я несколько умерил его взмахами рук, чтобы разогнать кровь.

Вульф был прав: я недолюбливал Ослепительного Дэна, героя комиксов, публиковавшихся по всей стране одновременно в двух тысячах, если даже не в двух миллионах, газет. Не питал я приязни и к его создателю, Харри Ковену, явившемуся к нам в кабинет в субботу вечером, сорок часов назад. Он беспрестанно жевал верхнюю губу своими неровными желтыми зубами, и мне подумалось, что если уж без этого совсем нельзя, то он мог бы жевать хотя бы нижнюю – по крайней мере, не демонстрируя при этом зубы. Более того, не пришлась мне по душе и предложенная им работа, как он ее обрисовал. Только, пожалуйста, не подумайте, что слава Ниро Вульфа ударила мне в голову и я задрал нос: по-моему, парень, у которого умыкнули пушку, имеет такое же право нанять за свои деньги хорошего детектива, как и обвиненная в убийстве богатая герцогиня. Однако этот Харри Ковен составил план, согласно которому провести расследование собирался самостоятельно, так что сегодня единственная разница между мной и мальчиком на посылках заключалась в том, что я взял такси, а не поехал на метро.

Как бы то ни было, Вульф взялся за предложенную работу, и деваться было некуда. Я извлек из кармана листок бумаги – список, который составил после беседы с клиентом, и пробежал по нему глазами.

Марсель Ковен – жена

Адриан

Гетц – друг или примазавшийся

(возможно, и то и другое)

Патриция Лоуэлл – агент (менеджер?)

Пит Джордан – художник, рисует Ослепительного Дэна

Байрэм Гильдебранд – художник, тоже рисует О. Д.

Если верить Харри Ковену, один из этих пяти украл у него пушку, «марли» тридцать второго калибра, и он намеревался выяснить, кто именно это сделал. Конечно, всегда неприятно лишиться собственности, но и дураку ясно, что, исчезни у нашего клиента электрическая бритва или пара запонок, он не стал бы так нервничать и жевать губу ему бы не потребовалось. Не один, а целых два раза он специально подчеркнул, что у него нет никаких причин подозревать кого-либо из этой пятерки в намерении использовать похищенное оружие по прямому назначению, причем во второй раз вложил в свои слова столько эмоций, что Вульф хмыкнул, а я приподнял бровь.

Поскольку «марли» тридцать второго калибра отнюдь не является раритетом, оказалось не столь уж невероятным совпадением, что таковой наличествовал и в нашем арсенале, и поэтому мы смогли снабдить Ковена реквизитом, необходимым ему для задуманного представления. Что же касается самого представления, наиболее благоразумным в данной ситуации представлялось занять выжидательную позицию, но какой смысл проявлять благоразумие, если затея изначально тебе не нравится.

Добравшись до нужного мне дома на Семьдесят шестой улице, восточнее Лексингтон-авеню, я отпустил такси. Фасад здания был обновлен в нашем столетии, в отличие от принадлежащего Ниро Вульфу старого особняка из бурого песчаника на Западной Тридцать пятой улице: тот до сих пор щеголяет парадным крыльцом в том же виде, в каком его в свое время и выстроили. Здесь же, чтобы войти в здание, нужно было спуститься по четырем ступенькам, а не подняться по семи, что я и проделал, предварительно обратив внимание на розовые ставни на окнах на всех четырех этажах и кадки с вечнозелеными растениями по бокам от входа.

Меня впустила горничная в униформе, курносая и с толстенным слоем помады: примерно такое количество сыра камамбер Вульф обычно наносит на вафли. Я уведомил ее, что у меня назначена встреча с мистером Ковеном. Она ответила, что хозяин пока не может меня принять, и, судя по всему, сочла свои обязанности выполненными, даже не удосужившись принять у меня шляпу и пальто. Я заметил:

– А в нашем старом особняке хозяйство ведется куда лучше, причем всего одним лишь человеком. Когда Фриц или я впускаем кого-то в дом, то принимаем у него пальто и шляпу.

– Как вас зовут? – спросила она тоном, выдававшим сомнение, что у меня вообще имеется какое-либо имя.

Откуда-то изнутри донесся громкий мужской голос:

– Это от Фурнари?

Сверху донесся громкий женский голос:

– Кора, это мое платье?

Я завопил в ответ:

– Это Арчи Гудвин, мистер Ковен ожидает меня в полдень! Уже две минуты первого!

Мой отчаянный вопль не остался без ответа. Женский голос, уже не столь громкий, предложил мне подняться. Горничная с разочарованным видом ретировалась. Я снял пальто и повесил его на спинку стула, сверху водрузил шляпу. Из двери в конце коридора вышел мужчина и направился ко мне, выговаривая на ходу:

– Опять шум. Черт побери, более шумного места не сыскать. Наверх, пожалуйста. – Он двинулся по лестнице. – Если договариваетесь о встрече с сэром Харри, всегда прибавляйте час.

Я последовал за ним. Лестница поднималась к просторному квадратному холлу с широкими арками, которые вели в комнаты справа и слева. Он свернул налево.

В целом свете наберется не так уж и много комнат, которые я не могу осмотреть одним беглым взглядом, но эта оказалась как раз одной из них. Два огромных телевизора; в углу клетка с обезьянкой; кресла всех размеров и расцветок; роскошные ковры; пышущий жаром камин, из-за чего температура в помещении была никак не ниже двадцати пяти, – я сдался и сосредоточился на обитательнице комнаты. Это было не только проще, но и приятнее. На мой вкус, ростом она не вышла, но в остальном была очень даже ничего: широкий гладкий лоб, серьезные серые глаза, румянец на щеках. Должно быть, у нее в роду были саламандры, поскольку даже в подобной парилке кожа женщины выглядела необычайно свежей и шелковистой.

– Дражайший Пит, – произнесла она, – хватит уже называть моего мужа сэром Харри, пора отвыкать от этой привычки.

Я пришел в восторг от такой экономии времени. Вместо обычного перечисления имен хозяйка одной фразой дала мне понять, что она Марсель, миссис Харри Ковен, а этот молодой человек – Пит Джордан, да вдобавок еще и передала ему сообщение.

Пит Джордан немедленно двинулся к ней с решительным видом – уж не знаю, намеревался он заключить ее в объятия или стукнуть, – однако в шаге от дамы остановился.

– Вы не понимаете. – Его баритон звучал несколько агрессивно. – Я говорю так специально, исходя из намеченного плана. Это единственный способ доказать, что я не какая-нибудь ничтожная вошь. Только ничтожество корпело бы здесь не разгибая спины, месяц за месяцем выдавая все это дерьмо, лишь бы заработать себе на пропитание. У меня кишка тонка бросить все и, оставшись без средств к существованию, заняться настоящим искусством. Именно поэтому я и называю вашего мужа сэром Харри, чтобы вас позлить. Потом я придумаю, как называть в глаза и его самого, чтобы он рассердился. А со временем дойду до критической точки и вычислю, как добиться того, чтобы Гетц рассвирипел, и уж тогда меня точно вышвырнут. Ну а после этого мне уже ничего не останется, как начать голодать и сделаться настоящим художником. Вот такой у меня план.

Он обернулся и злобно уставился на меня.

– Я тем вернее доведу дело до конца, если объявлю о своем начинании в присутствии свидетеля. Вы свидетель. Моя фамилия Джордан, Пит Джордан.

Злобно смотреть на меня бедняге Питу даже и пытаться не стоило, ибо сложение его к этому совершенно не располагало. Вряд ли он превышал ростом миссис Ковен, к тому же плечи у него были узкие, а бедра широкие. Напористый баритон и дерзкий взгляд, исходящие от человека подобного склада, никак не способствовали достижению желаемого эффекта. Хотя, возможно, тут все дело в недостатке практики.

– Меня вы уже точно рассердили, – ответила Марсель его спине приятным и тихим, но отнюдь не слабым голосом. – Пора бы уж повзрослеть! Ведете себя как капризный ребенок, хотя для ребенка уже староваты.

Он резко обернулся и огрызнулся:

– А вы для меня как мать!

Вот уж глупость так глупость. Марсель была старше его от силы года на три-четыре. Они оба были моложе меня.

Я заговорил:

– Прошу прощения, но я не профессиональный свидетель. Я пришел повидаться с мистером Ковеном по его просьбе. Я поищу его?

Тут у меня за спиной раздался тоненький писк:

– Доброе утро, миссис Ковен. Я не рано?

Пока она отвечала, я обернулся взглянуть на обладателя дисканта, как раз миновавшего арку. Этому человеку следовало бы поменяться голосом с Питом Джорданом. Его рост и осанка более соответствовали баритону, если даже не басу, а голову его, соразмерную телу, венчала грива седых, едва ли не до белизны, волос. Буквально все в нем кричало о внушительности и уверенности, да и манера держаться была соответствующая, но писк решительно портил общее впечатление. Присоединившись к нашей компании, вновь прибывший продолжил:

– Я услышал, что Пит привел мистера Гудвина, и поэтому решил…

Миссис Ковен и Пит заговорили в ответ одновременно, и не стоило даже пытаться разбирать их излияния, особенно когда обезьянка решила подключиться к общей беседе и принялась громко верещать. Вдобавок я уже чувствовал, как шею и лоб у меня заливает пот, ибо я вырядился в жилет и пиджак, в то время как на Пите и писклявом мужчине были только рубашки. Последовать их примеру я не мог, ибо тогда выставил бы напоказ кобуру. Вся эта компания, включая и обезьянку, по-прежнему не унималась, совершенно игнорируя меня. Правда, я все-таки сумел понять, что обладатель дисканта оказался вовсе не Адрианом Гетцем, как я поначалу предположил, но Байрэмом Гильдебрандом, напарником Пита по нудному вырисовыванию Ослепительного Дэна.

Беседа текла непринужденно, и все это выглядело очень мило и так по-домашнему, но я уже начинал шипеть, как раскаленная сковородка, а потому двинулся к дальней стене комнаты и распахнул окно. Немедленной реакции, каковой я ожидал, не последовало. Разочарованный сим обстоятельством, но получив облегчение от притока свежего воздуха, я наполнил им грудь и вытер носовым платком лоб и шею, после чего обернулся и увидел, что нашего полку прибыло. Через арку прошествовало розовощекое создание в норковой шубке, на каштановых волосах красовался лихо заломленный кусок темно-зеленой пробки или чего-то в этом роде. Никто, за исключением меня, не удосужился взглянуть на дамочку, которая меж тем прошла прямиком к камину, сбросила шубку на диван, продемонстрировав мудреный костюм из шотландки нескольких умеренных цветов, и глубоким грудным голосом, способным привлечь к себе внимание без излишней громкости, произнесла:

– Через час Рукалу умрет.

Все, кроме обезьянки, тут же пораженно умолкли. Миссис Ковен взглянула на животное, осмотрелась по сторонам, заметила открытое окно и требовательно вопросила:

– Кто это сделал?

– Я, – мужественно признался я.

Байрэм Гильдебранд прошествовал к окну, точно полководец перед войсками, и захлопнул его. Обезьянка прекратила верещать и начала кашлять.

– Видали? – отреагировал Пит Джордан. Его баритон утратил агрессию и теперь звучал уже даже, можно сказать, довольно. – Похоже, у нее уже начинается пневмония! А это идея! Вот что надо делать, чтобы вывести Гетца из себя.

Все трое подошли к клетке осмотреть Рукалу, не удосужившись поприветствовать или поблагодарить женщину, появившуюся как раз вовремя, чтобы спасти жизнь обезьянки. Она шагнула ко мне, дружелюбно поинтересовавшись:

– Вы Арчи Гудвин? Я Пэт Лоуэлл. – Она протянула руку, и я пожал ее. К рукопожатиям у Пэт был явный талант, и она подкрепила его открытым взглядом своих ясных карих глаз. – У меня была мысль позвонить вам утром и предупредить, что мистер Ковен никогда не является на назначенные встречи вовремя, но поскольку он договаривался с вами сам, я не стала вмешиваться.

– Впредь никогда не упускайте возможности позвонить мне, – посоветовал я.

– Договорились. – Она убрала руку и взглянула на запястье. – В любом случае вы пришли слишком рано. Мистер Ковен сказал нам, что собрание начнется в половине первого.

– Мне было назначено на двенадцать.

– Да? – Пэт Лоуэлл явно пыталась постичь, что я за фрукт, хотя и делала это не в лоб, а исподволь. – Он хотел сначала поговорить с вами наедине?

Я пожал плечами:

– Наверно.

Она кивнула, чуть нахмурившись:

– Для меня это новость. Я его агент и менеджер вот уже три года, улаживаю все его дела, начиная с рекламы таблеток от кашля и заканчивая наклейками с изображениями Ослепительного Дэна для мотороллеров. Однако впервые за все время мистер Ковен пригласил кого-то на собрание, предварительно не проконсультировавшись со мной… Причем речь идет о самом Ниро Вульфе! Насколько я понимаю, намечается союз Ниро Вульфа и Ослепительного Дэна – Дэн основывает детективное агентство?

Я поставил выше вопросительный знак, хотя по ее интонации нельзя было судить, вопрос это или же просто утверждение. Тем не менее мисс Лоуэлл застигла меня врасплох, что, по-видимому, отразилось на моем лице: я представил себе во всех подробностях, как докладываю боссу о перспективах его сотрудничества с Ослепительным Дэном. Я попытался овладеть собой и осторожно отозвался:

– Лучше подождать, пускай мистер Ковен сам все расскажет. Насколько я понимаю, я здесь лишь в качестве технического консультанта, представляющего мистера Вульфа, поскольку сам он по делам из дома никогда не выходит. Конечно же, практическая сторона дела будет на вас, и если это означает, что нам придется много общаться…

Я умолк, потому что собеседница меня больше не слушала. Глаза ее устремились куда-то за мое плечо в сторону арки, и выражение их внезапно и полностью изменилось. Не то чтобы в нем добавилось живости или тревоги, но вот сосредоточенности – точно. Я обернулся: к нам направлялся Харри Ковен собственной персоной. Расческа не осквернила сегодня копну его черных волос, равно как и бритва лицо. Его крупное тело было облачено в красный шелковый халат с вышитыми желтыми Ослепительными Дэнами. Подле него семенил немолодой коротышка в темно-синем костюме.

– Доброе утро, мои ослепишки! – прогремел Ковен.

– Как-то здесь прохладно, – тихо и обеспокоенно заметил коротышка.

Неким загадочным образом сей тихий голосок словно бы произвел шума куда больше, нежели громыхание Ковена. Определенно, именно этот голосок пресек ответные приветствия «ослепишек». Так или иначе, с появлением этой колоритной парочки атмосфера в комнате внезапно изменилась. Если раньше все присутствующие в гостиной хоть и казались мне малость чокнутыми, но зато держались свободно и естественно, то теперь они заметно напряглись и едва ли не съежились. А заодно, похоже, и как будто лишились дара речи. Так что заговорить пришлось мне:

– Это я открывал окно.

– Боже мой, как неосмотрительно с вашей стороны, – мягко упрекнул меня коротышка и устремился к клетке с обезьянкой. Оказавшиеся на его пути миссис Ковен и Пит Джордан поспешили убраться, словно опасаясь быть растоптанными, хотя по виду человечка нельзя было сказать, что он способен растоптать хоть кого-то больше сверчка. Он не только был слишком стар и мал ростом, но весь был как-то странно искривлен и передвигался судорожными рывками.

Ковен загрохотал, обращаясь ко мне:

– Так вы уже здесь! Не обращайте внимания на Малого и его чертову обезьяну. Он любит проклятую тварь. Эту комнату я называю парилкой. – Он издал смешок. – Ну как она, Малый, ничего страшного?

– Надеюсь, что так, Харри. От души надеюсь, – вновь огласил комнату тихий голосок.

– Я тоже на это надеюсь, иначе да поможет Гудвину Бог. – Ковен обратился к Байрэму Гильдебранду. – Бай, семьсот двадцать восьмой эпизод готов?

– Нет, – пропищал Гильдебранд. – Я звонил Фурнари, он обещал, что вот-вот будет.

– Опять опаздываем. Возможно, нам придется внести изменения. Когда прибудет, подправь в третьем блоке. Где Дэн говорит «Не этой ночью, моя дорогая», сделай «Не сегодня, моя дорогая». Усек?

– Но мы же обсуждали и решили, что…

– Знаю, но все равно измени. А потом подгоним под это семьсот двадцать девятый эпизод. Ты закончил семьсот тридцать третий?

– Нет. Осталось лишь…

– Тогда чего ты здесь прохлаждаешься?

– Но ведь Гудвин пришел, а вы велели нам собраться к половине первого…

– Я скажу, когда будем готовы… где-то после обеда. Покажешь мне исправления в семьсот двадцать восьмом эпизоде. – Ковен властно огляделся по сторонам. – Как вы? Ничего? Увидимся позже. Пойдемте, Гудвин, простите, что заставил вас ждать. Идемте со мной.

Он направился к арке, я – за ним. Мы пересекли холл и по следующей лестнице поднялись этажом выше. Там планировка отличалась: вместо просторного квадратного холла тянулся узкий коридор с четырьмя закрытыми дверьми. Ковен повернул налево, открыл самую последнюю дверь и, пропустив меня внутрь, снова закрыл ее. Эта комната оказалась получше сразу в нескольких отношениях: здесь было градусов на десять прохладнее и не было обезьяны, а мебель оставляла простор для перемещений. Мне сразу бросился в глаза большущий старый, видавший виды стол подле окна. Предложив мне сесть, Ковен сел за стол сам и снял крышки с тарелок на подносе.

– Завтрак, – объяснил он. – Вы уже завтракали.

Вопроса в его словах не прозвучало, но я все равно ответил утвердительно, просто из человеколюбия, ибо, увидев содержимое подноса, не захотел обделять гостеприимного хозяина. Удручающего вида яйцо-пашот, один тонкий искривленный тост, три сливы-маломерки, бутылка тоника да стакан – удручающее зрелище. Ковен набросился на сливы. Покончив с ними, он плеснул тоника в стакан, сделал глоток и спросил:

– Принесли?

– Пушку? Конечно.

– Дайте взглянуть.

– Та же самая, что мы и показывали вам в кабинете. – Я пересел на стул поближе к нему. – Прежде чем мы продолжим, я хотел бы кое-что уточнить. Вы хранили свой револьвер в этом столе?

Он откусил кусочек тоста и кивнул:

– Вот здесь, в левом ящике, в глубине.

– Заряженный.

– Да. Я вам это уже говорил.

– Как же, помню. Еще вы сказали, что купили револьвер два года назад в Монтане, на ранчо, привезли его домой и даже не потрудились получить разрешение на оружие, и с тех пор он так и лежал в этом ящике. Приблизительно семь – десять дней тому назад револьвер был на месте, а в прошлую пятницу вы обнаружили его пропажу. Привлекать полицию вы не захотели по двум причинам: потому что у вас нет разрешения на хранение оружия, и потому что считаете, что его взял один из пятерых, чьи имена вы нам назвали…

– Я считаю, что это возможно.

– Хм, вообще-то вы выразились не совсем так. Ладно, оставим. Итак, вы перечислили нам пять имен. Кстати, тот человек, которого вы называли Малым, это Адриан Гетц?

– Да.

– Значит, все пятеро здесь, так что можно без отлагательства взяться за дело. Насколько я понимаю, порядок такой: я кладу свой револьвер в ящик, где ранее находился ваш, а вы созываете их всех сюда на собрание, на котором буду присутствовать и я. Тут, разумеется, необходим благовидный предлог. Вы что-нибудь придумали?

Он откусил еще кусочек тоста и принялся за яйцо. Вульф умял бы все это ровно за пять секунд – точнее, попросту вышвырнул бы в окно.

– Я решил, что можно сделать следующее, – ответил Ковен. – Я скажу, будто обдумываю новую серию о приключениях Дэна, в которой он учреждает детективное агентство, и потому обратился за консультацией к Ниро Вульфу, а тот прислал на собрание вас. Мы в общих чертах обсудим эту идею, и я попрошу вас показать, как детектив проводит обыск комнаты, чтобы мы имели представление, когда будем делать наброски. Начинать прямо со стола не стоит – лучше вон с того книжного шкафа у меня за спиной. Когда вы приступите к столу, я отодвинусь в кресле, чтобы дать вам место, и тогда все они окажутся у меня на виду. И когда вы откроете ящик и достанете револьвер…

– А я думал, это вы его достанете. Вы говорили…

– Да, говорил, но так будет лучше, потому что тогда присутствующие будут смотреть на оружие и на вас, а я буду наблюдать за их лицами. Они все будут передо мной, и тот, кто украл мой револьвер, если, конечно, это сделал один из них… Когда он или она увидит, как вы достаете из ящика точно такую же пушку, он невольно себя выдаст. Так мы и поступим.

Признаю, на месте это звучало получше, нежели в кабинете Вульфа, – и кроме того, Ковен внес коррективы в свой план. Теперь он, пожалуй, и вправду мог достичь требуемого результата. Я обдумывал сценарий, наблюдая, как хозяин дома допивает тоник. С тостом и яйцом-пашот уже было покончено.

– Как будто неплохо, – кивнул я, – за исключением одной небольшой детали. А вдруг, увидев, как я достаю револьвер из вашего стола, удивятся все пятеро? Это вполне естественная реакция для тех, кто не знает, что он у вас там лежал.

– Да все они прекрасно знают про револьвер.

– Прямо все?

– Конечно. Я полагал, что сказал вам об этом. Так или иначе, все пятеро в курсе, где я храню револьвер. Они, кстати, не раз говорили, что мне следует избавиться от оружия, и теперь я жалею, что так не поступил. Понимаете, Гудвин, все это недоразумение… Я всего лишь желаю знать, куда подевалась эта чертова штука, кто ее взял, и придумал способ, как всё выяснить. Я же объяснил это Вульфу.

– Разумеется. – Я поднялся, обошел стол, встал слева от него и открыл ящик. – Здесь?

– Да.

– В заднем отделении?

– Да.

Я вытащил из кобуры «марли», откинул ствол, извлек из барабана патроны, убрав их в карман своего жилета, положил пушку в ящик, закрыл его и вернулся на место.

– Хорошо, зовите их сюда, – предложил я. – Мы вполне сможем сымпровизировать без репетиции.

Ковен посмотрел на меня. Потом открыл ящик, бросил взгляд на револьвер, не прикасаясь к нему, и снова закрыл. Отодвинул поднос, откинулся в кресле и принялся жевать верхнюю губу своими неровными желтыми зубами.

– Мне надо набраться для этого храбрости, – произнес он почти умоляющим тоном. – Обычно я полностью прихожу в себя только во второй половине дня.

Я хмыкнул:

– Так какого черта вы пригласили меня сюда к двенадцати, а собрание назначили на половину первого?

– Знаю, знаю. Вот такой я. – Он снова пожевал губу. – К тому же мне нужно одеться. – Внезапно он протестующе повысил голос. – И не пытайтесь подгонять меня, понятно?

Я был сыт по горло, но потратил на это уже немало времени, да еще и доллар на такси, поэтому взял себя в руки и сказал:

– Ну да, художники темпераментны. Но позвольте объяснить вам ценовую политику мистера Вульфа. Он назначает гонорар в зависимости от работы, но если она отнимает у меня времени больше, нежели ему представляется приемлемым, накидывает еще сотню баксов в час. Вам дорого обойдется держать меня здесь до второй половины дня. Я мог бы уйти и потом вернуться.

Но Ковену это не понравилось, о чем он не преминул заявить, объяснив, что если я останусь у него в доме, набраться мужества ему будет куда проще, и, вполне возможно, на всё про всё уйдет лишь час или около того. Наконец Ковен встал, прошел к двери, открыл ее, но вдруг развернулся и прогремел:

– Знаете, сколько я зарабатываю в час? Сколько стоит один час моей работы? Больше тысячи долларов. Больше тысячи! Пойду оденусь.

И он вышел, прикрыв за собой дверь.

Мои наручные часы показывали 13.17, и желудок с ними всецело соглашался. Я посидел минут десять, затем подошел к телефону на столе, набрал номер и, услышав ответ Вульфа, излил ему жалобы касательно создавшегося положения. Естественно, он посоветовал мне пойти куда-нибудь пообедать, и я ответил, что так и поступлю, но, повесив трубку, снова уселся. Если я уйду, Ковен в мое отсутствие как пить дать наберется мужества, а когда я вернусь, вновь его утратит, и все придется начинать заново. Я объяснил ситуацию желудку, тот было запротестовал – в рамках приличия, впрочем, – но все-таки подчинился хозяину. На моих часах значилось 13.42, когда дверь распахнулась и в комнату вошла миссис Ковен.

Я встал, и ее серьезные серые глаза оказались на уровне узла моего галстука. Хозяйка дома поинтересовалась, правильно ли она поняла со слов мужа, что собрание, на которое меня пригласили, начнется лишь приблизительно через час, не раньше. Я кивнул. Тогда она сказала, что мне следует что-нибудь поесть. Я согласился, что мысль неплохая.

– Может, спуститесь и перекусите с нами бутербродами? – пригласила меня миссис Ковен. – Сами мы не готовим, даже за завтраком посылаем, но бутерброды у нас имеются.

– Не хочу показаться грубым, – ответил я, – но они у вас, часом, хранятся не в той комнате, где обезьяна?

– Нет, что вы. – Миссис Ковен сохраняла серьезность. – Это было бы ужасно. Можно перекусить внизу, в мастерской. – Она тронула меня за локоть. – Пойдемте.

Я спустился с ней по лестнице.

Глава вторая

Четверо остальных подозреваемых сидели вокруг простого деревянного стола в большой комнате в торце первого этажа и поглощали бутерброды. В помещении царил хаос – рабочие столы под флуоресцентными лампами, открытые полки, набитые бумагами, банками всевозможных размеров и прочими разнообразными предметами, расставленные где попало стулья, а также полки с книгами и папками и столы с грудами бумаг. Беспорядочная на вид, на слух обстановка в мастерской представлялась еще более хаотичной, ибо там на полную громкость заходились одновременно два радиоприемника.

Мы с Марсель Ковен уселись за обеденный стол, и я тут же воспрянул духом. Он буквально ломился от яств: корзинка с багетами и ржаным хлебом, бумажные тарелки с ломтиками ветчины, копченая индейка, осетрина, разогретая солонина, большой кусок масла, горчица и прочие специи, бутылки с молоком, дымящийся кофейник и полулитровая банка свежей икры. Увидев, как Пит Джордан ложкой накладывает икру на ломоть хлеба, я понял, что он отъедается в преддверии голодной жизни настоящего художника.

– Угощайтесь! – завопила Пэт Лоуэлл мне на ухо.

Одной рукой я потянулся за хлебом, а другой за солониной и прокричал в ответ:

– Может, сделать потише или вообще выключить радио?

Она глотнула кофе из бумажного стаканчика и покачала головой.

– Один приемник Бая Гильдебранда, а другой – Пита Джордана! За работой они слушают разные передачи! Им приходится врубать радио на полную катушку!

Грохот в мастерской стоял невообразимый, но солонина была чудесна, хлеб наверняка выпекался у Растермана, да и по поводу индейки и осетрины я тоже не мог сказать ничего худого. Поскольку из-за дуэли радиоприемников застольная беседа представлялась невозможной, я от нечего делать принялся смотреть по сторонам, и меня поразил Адриан Гетц, которого Ковен называл Малым. Он отламывал ломоть хлеба, клал на него кусок осетрины, сверху наваливал горку икры и все это поглощал. Покончив с подобным бутербродом, он делал три глотка кофе и начинал по новой. Гетц был занят этим, когда появились мы с миссис Ковен и продолжал в том же духе, когда я уже наелся до отвала и потянулся за очередной салфеткой.

В конце концов, впрочем, насытился и Малый. Он отодвинулся на стуле, встал, дошел до раковины у стены, подержал пальцы под краном и вытерся носовым платком. Вслед за этим он решительно выключил оба приемника. Потом вернулся за стол и произнес извиняющимся тоном:

– Это было невежливо, я знаю. – Возражать ему никто не стал. – Я всего лишь хотел, – продолжил Гетц, – кое-что спросить у мистера Гудвина, прежде чем пойду вздремнуть. – Он устремил взор на меня. – Скажите, знали ли вы, когда вы открывали окно, что внезапные ледяные сквозняки чрезвычайно опасны для тропических обезьян?

Он проговорил это даже не спокойно, а, скорее, задумчиво. Но что-то в этом типе – что именно, я не знал, да и вникать не особо хотелось, – до крайности меня раздражало.

– Разумеется, я знаком с этой теорией, – с готовностью отозвался я, – и, воспользовавшись случаем, как раз решил проверить ее на практике.

– Вы поступили необдуманно, – изрек он таким тоном, словно бы делился с аудиторией своим скромным мнением, а затем развернулся и вышел из комнаты.

Воцарилась напряженная тишина. Пэт Лоуэлл взяла кофейник и налила себе стаканчик.

– Да, Гудвин, не завидую я вам, – пробормотал Пит Джордан.

– Это почему же? Надеюсь, этот тип не кусается?

– Не спрашивайте почему, просто будьте осторожны. Иногда мне кажется, что это не человек, а кобольд12. – Он швырнул салфетку на стол. – Хотите увидеть художника за работой? Тогда смотрите. – Он прошагал к одному из приемников и включил его, а затем уселся за рабочий стол.

– Я уберу посуду, – сказала Пэт Лоуэлл.

Байрэм Гильдебранд – насколько я слышал, за время трапезы даже ни разу не пискнувший – включил другое радио и тоже пересел на рабочее место.

Миссис Ковен удалилась. Я помог Пэт Лоуэлл убрать со стола, но лишь с целью скоротать время: оба радиоприемника надрывались, а для развития знакомства на ранних стадиях я более полагаюсь на разговор. Затем ушла и она, и я побродил и понаблюдал за художниками. Мое отношение к Ослепительному Дэну пока не изменилось, но я не мог не восхититься тем, как они работают. Начиная с грубых набросков, которые для меня все выглядели одинаково, они столь быстро обращали наброски эти в готовые трехцветные рисунки, что я едва мог уследить за чудесными метаморфозами, перемещаясь по мастерской туда-сюда. Оба пахали практически без перерывов, если не считать того, что время от времени Гильдебранд вскакивал и прибавлял звук в своем приемнике, а минутой позже Пит Джордан отвечал ему тем же. Я уселся и предпринял эксперимент по прослушиванию двух радиостанций одновременно, но весьма скоро у меня начал сворачиваться мозг, и я поспешил убраться из мастерской.

Дверь из холла в гостиную была открыта, я заглянул туда и, заметив за столом занятую бумагами Пэт Лоуэлл, шагнул внутрь. Она оторвалась, кивнула и снова принялась за работу.

– Выслушайте меня, одну лишь минуту, – начал я. – Мы с вами одни на этом необитаемом острове, и вот уже несколько месяцев вы держите меня на почтительном расстоянии, и я в отчаянии. Нет, я вовсе не прошу вас о близости. Но, даже когда вы в этих ваших лохмотьях и без всякой косметики, ваша красота…

– Я занята, – категорически оборвала она меня. – Поищите себе другое занятие. Пойдите поиграйте с кокосовым орехом.

– Вы еще пожалеете, что меня прогнали! – разгневанно бросил я и вышел в переднюю, откуда через стеклянную входную дверь обозрел внешний мир. Вид был не ахти, а радиоприемники по-прежнему били меня по ушам, так что я направился наверх. Заглянув через арку в комнату слева и не увидев там никого, кроме обезьянки в клетке, я двинулся в другую, справа. Здесь тоже было полно мебели, но признаков жизни не наблюдалось. При подъеме по следующей лестнице мне показалось, что звук приемников, как ни парадоксально, стал не тише, а еще громче, и на самом верху я понял почему. Третье радио заходилось за одной из закрытых дверей. Я прошел по коридору и открыл дверь в кабинет, где ранее разговаривал с Ковеном. Нет, не здесь. Заглянул в другую комнату, но там передо мной предстали лишь полки, заваленные бельем. Постучал в дверь следующей и, не получив ответа, вошел. Это оказалась большая спальня, весьма затейливого вида, с огромной кроватью. Судя по мебели и различным аксессуарам, комната принадлежала супружеской паре. Радиоприемник на ножках выдавал «мыльную» оперу, а на диване вытянулась миссис Ковен, крепко спавшая. Во сне черты лица ее смягчились, и она выглядела не такой серьезной, с чуть приоткрытым ртом да расслабленными пальцами на подушке. Похоже, завывания приемника на прикроватном столике нисколько ей не мешали. Меня переполняла решимость найти Ковена, и я даже сделал пару шагов со смутной мыслью поискать его под кроватью, но, взглянув через открытую дверь справа в соседнюю комнату, обнаружил его там. Он стоял подле окна спиной ко мне. Рассудив, что если я войду к нему из спальни, где дремала его супруга, подобное поведение может показаться ему несколько нахальным, учитывая наше непродолжительное знакомство, я вернулся в коридор, закрыл дверь, переместился к следующей и постучал. Не получив ответа, повернул ручку и вошел.

Радио заглушило поднятый мною шум. Ковен так и оставался у окна. Тогда я хлопнул дверью. Он резко обернулся и что-то сказал, но из-за воплей приемника его было не слышно. Я закрыл дверь в спальню, и стало несколько потише.

– Ну? – вопросил он, с таким видом, словно бы не представлял, кто я такой и что мне надо.

Я заметил, что за это время Ковен побрился, причесался и облачился в добротный коричневый костюм, желто-коричневую рубашку и красный галстук.

– Уже почти четыре часа, – объявил я. – И скоро я уйду и заберу свой револьвер.

Он вынул руки из карманов и рухнул в кресло. Я машинально отметил, что меблировка в этой комнате вполне сносная.

– Я стоял у окна и размышлял, – объявил хозяин дома.

– Ну-ну. Надумали чего?

Ковен вздохнул и вытянул ноги.

– Слава и богатство, – изрек он, – не единственное, что нужно человеку для счастья.

Я сел, твердо решив выдержать всё до конца, и живо поинтересовался:

– И что же еще лично вы включили бы в этот список?

Он предпринял попытку объяснить мне. Он все говорил и говорил, но я не стану излагать его речь дословно, ибо сомневаюсь, что в ней содержалась какая-либо полезная для вас информация, во всяком случае, я там таковой не обнаружил. Время от времени я из вежливости издавал согласное мычание. Поначалу я внимал Ковену, но затем нашел некоторое облегчение в прослушивании по радио «мыльной» оперы, которая хоть и несколько приглушалась закрытой дверью, звучала все же довольно отчетливо. Естественно, в конечном итоге оратор добрался и до собственной жены, для начала проинформировав меня, что она у него третья и что они состоят в браке всего лишь два года. К моему удивлению, Ковен вовсе не порвал ее в клочья. Наоборот, говорил, какая Марсель замечательная. Суть его тирады сводилась к тому, что даже если к славе и богатству добавить дружеские отношения с любимой и любящей женой, младше вас на четырнадцать лет, этого тоже будет недостаточно для счастья.

Его монолог прервался лишь раз, когда в комнату зашел Байрэм Гильдебранд. Он явился продемонстрировать исправленный вариант семьсот двадцать восьмого эпизода третьего блока. Они немного обсудили свое художество, а потом Ковен утвердил переделку и Гильдебранд удалился. Я надеялся, что перерыв отвлек Ковена, но не тут-то было, он продолжил с того самого места, где и остановился.

Я многое могу вынести, когда работаю над делом, даже над детсадовской проблемой вроде этой, но рассудил, что всему есть предел, и, раз в двадцатый покосившись на запястье, положил конец его излияниям:

– Слушайте, благодаря вам я совершенно по-новому взглянул на жизнь, и не могу не испытывать за это признательности, но уже четверть пятого и темнеет. Я назвал бы это второй половиной дня. Как насчет того, чтобы начать наше представление?

Ковен захлопнул рот и нахмурился. Затем принялся жевать губу. Через какое-то время вдруг поднялся, подошел к шкафчику и извлек оттуда бутылку.

– Составите компанию? – Он достал и два стакана. – До пяти часов я обычно не пью, но ради такого случая сделаю исключение. – Ковен подошел ко мне. – Бурбон пойдет? Скажете, когда хватит.

Я с удовольствием врезал бы ему. Этот тип с самого начала знал, что ему придется выпить для храбрости, но все-таки мариновал меня здесь с двенадцати часов дня. Что бы тогда ни сорвалось у меня с языка, это было бы простительно, но мне удалось сдержаться. Я принял у него стакан, компанейски поднял его вместе с хозяином и немного пригубил. Ковен сделал осторожный глоток, воздел глаза к потолку и затем разом влил в себя остальное. Потом снова взялся за бутылку и снова наполнил свой стакан.

– Почему бы нам не прихватить бутылку в кабинет, – предложил я, – и не повторить сценарий еще разок?

– Не подгоняйте меня, – мрачно ответил Ковен.

Он сделал глубокий вздох, выпятив грудь, и неожиданно ухмыльнулся мне, продемонстрировав зубы. Поднял стакан и осушил его, вновь взялся за бутылку и даже наклонил ее, но вдруг передумал.

– Пойдемте, – объявил он, направляясь на выход.

Я обогнал Ковена и открыл перед ним дверь, поскольку у него были заняты руки, затем закрыл и последовал за ним по коридору. В дальнем конце мы вошли в комнату, где нам предстояло устроить спектакль. Ковен уселся за стол, налил себе и отставил бутылку в сторону. Я тоже подошел к столу, но отнюдь не за тем, чтобы сесть. Хоть я и принял меры предосторожности, вынув патроны из своего револьвера, взглянуть на него еще разок все равно не помешало бы. С этой целью я потянул ящик и с облегчением увидел, что оружие на месте. Потом закрыл ящик и предложил:

– Пойду приведу их.

– Я же сказал, не подгоняйте меня, – запротестовал Ковен, но уже более дружелюбно.

Решив, что еще парочка стаканчиков наверняка приведет его в нужное состояние, я двинулся к стулу. Но так и не сел. Подсознательно я чувствовал: что-то было не так, и внезапно до меня дошло, что же именно. Я положил револьвер дулом вправо, но теперь он лежал по-другому. Я вернулся к столу, вытащил пушку и осмотрел ее.

Да, это был «марли» тридцать второго калибра, но не мой.

Глава третья

Я уставился на Ковена. В левой руке у меня был револьвер, а правая невольно сжалась в кулак. Ударь я его в то первое мгновение (а меня охватила тогда такая ярость, что удержаться от этого стоило немалых сил), точно разбил бы себе костяшки.

– В чем дело? – спросил он.

На протяжении долгих пяти секунд я внимательно изучал Ковена. И пришел к заключению, что просто невозможно сыграть так убедительно.

Я отступил назад и объявил:

– Мы нашли ваш револьвер.

Ковен изумленно вытаращил глаза:

– Что? Не может быть!

Я откинул ствол, увидел, что барабан пуст, и протянул оружие ему:

– Взгляните сами.

Он взял револьвер.

– Выглядит вроде так же… Нет, не так.

– Естественно, не так. Мой был чистый и блестящий. Это ваш?

– Не знаю. Выглядит похоже. Но откуда, интересно, он тут взялся?

Я вырвал у него «марли».

– А как вы думаете? – Я так рассвирепел, что едва ли не заикался. – Кое-кто, у кого имеются руки, вытащил мой револьвер и положил ваш. Между прочим, вы и сами вполне могли такое проделать. Ну, что скажете?

– Я? Да что вы несете? – Растерянность его внезапно сменилась возмущением. – Как, черт побери, я мог бы подменить револьвер, если мой собственный пропал?

– Ну, это вы так сказали, а как было на самом деле, еще большой вопрос. Эх, надо бы вас за такие фокусы размазать да хорошенько утрамбовать. Продержать меня здесь, черт возьми, целый день, а теперь такой сюрприз! Вот что, если вы вообще способны говорить начистоту и по делу, сейчас самое время. Признавайтесь, трогали мою пушку?

– Нет. Но вы…

– Знаете, кто ее трогал?

– Нет. Но вы…

– Заткнитесь!

Я обошел стол, снял трубку телефона и набрал номер. В это время Вульф, по обыкновению, находился наверху в оранжерее с орхидеями, и беспокоить его там разрешалось лишь в случае крайней необходимости, но сейчас как раз и был такой случай. Ответил Фриц, я попросил его переключить на оранжерею и через миг услышал Вульфа.

– Да, Арчи? – Естественно, он был раздражен.

– Прошу прощения за беспокойство, но тут такое дело. Я звоню от Ковена. Я положил свой револьвер в его стол, и все было готово для намеченного спектакля, но он все тянул кота за хвост и только сейчас созрел. С силой воли у него беда, и пришлось воспламенять себя алкоголем. Я все это время бродил по дому. Мы как раз вернулись в комнату, где стоит его стол, и я открыл ящик взглянуть. В общем, кто-то умыкнул мой револьвер и подложил его собственный… Ну, тот, который украли, понимаете? Он снова на своем месте, но вот мой «марли» исчез.

– Не надо было оставлять его там.

– Да, согласен, вы абсолютно правы, но в данный момент я хотел бы получить указания. Предлагаю на выбор три варианта: я могу позвонить копам, или могу привезти всю компанию к вам – и не думайте, что в моем нынешнем состоянии у меня этого не получится, – или могу заняться делом сам. Так какой вариант предпочтительнее?

– Черт побери, только не полиция. Они же со смеху помрут. Да и тащить сюда всю компанию тоже смысла нет. Зачем? Револьвер-то там, а не здесь.

– Значит, мне заняться поисками самому. Я приступаю?

– Конечно, Арчи, только действуй с должной осмотрительностью. Это шутка. – Вульф хихикнул. – Хотел бы я видеть выражение твоего лица. Постарайся вернуться к ужину. – Он отключился.

– Боже, только не вызывайте копов! – запротестовал Ковен.

– Я и не собираюсь, – мрачно ответил я и сунул его пушку в кобуру. – Если только сам не справлюсь. В некоторой степени это зависит и от вас. Вы остаетесь на месте, где сидите. Я спущусь и приведу остальных. Ваша жена спит в спальне. И если по возвращении я обнаружу, что вы отправились точить с ней лясы, я либо пристрелю вас из вашего же собственного револьвера, либо вызову полицию – хотя, возможно, сделаю и то и другое. Оставайтесь на месте.

– Это мой дом, Гудвин, и…

– Черт возьми, вы что, никогда не видели беснующегося маньяка? Так вот, знакомьтесь! – Я ткнул себя в грудь указательным пальцем. – Когда я пребываю в такой ярости, как сейчас, для окружающих безопаснее всего вызвать копов. Я хочу получить обратно свою пушку.

Я двинулся к двери, а он потянулся к бутылке. К тому времени, когда я спустился на первый этаж, мне вполне удалось взять себя в руки, чтобы разговаривать достаточно спокойно, и я просто сказал всем, что Ковен приглашает их наверх на собрание. Пэт Лоуэлл все так же сидела за столом в гостиной, а Гильдебранд и Джордан работали в мастерской. Я даже ухитрился остроумно ответить Пэт Лоуэлл, когда она поинтересовалась насчет моих успехов с кокосовым орехом. Пока Гильдебранд и Джордан выходили из-за рабочих столов и выключали свои приемники, я наблюдал за ними зорче прежнего. Кто же из этой веселой компании слямзил мою пушку? Мы поднялись по первой лестнице, и я поинтересовался у их спин, поскольку шел сзади, где найти Адриана Гетца.

Отозвалась Пэт Лоуэлл:

– Он может быть в своей комнате на верхнем этаже.

Они остановились на площадке с краю просторного квадратного холла, и я нагнал их. Сверху доносились вопли радиоприемника.

Она указала на комнату слева:

– Днем он спит там с Рукалу, хотя сейчас уже поздно.

Я решил, что можно заглянуть и туда, и двинулся под арку. Стоило мне зайти, как меня обдало волной холодного воздуха. Окно было открыто нараспашку! Я кинулся к нему и захлопнул, а затем прошел взглянуть на обезьянку. Бедняжка съежилась на полу в углу клетки, рассерженно попискивая и что-то прижимая лапками к груди. Освещение было тусклым, но зрение у меня хорошее, и этим чем-то, вне всякого сомнения, оказался револьвер, причем, готов был поспорить, мой собственный «марли». Нужно было включить свет, и в поисках выключателя я двинулся было мимо большого дивана напротив камина, как вдруг остановился и застыл как вкопанный. На диване лежал Адриан Гетц по прозвищу Малый, но вот только он отнюдь не спал.

Я склонился над ним для тщательного осмотра и на черепе, северо-восточнее правого уха, обнаружил дырку и совсем немного алой жидкости. Просунув руку в вырез его жилета, я чуть надавил Гетцу на грудь и задержал дыхание на восемь секунд. Ясно, сон ему уже не потребуется.

Я выпрямился и крикнул:

– Идите сюда, все трое, и по пути включите свет!

Они появились под аркой, и кто-то протянул руку к стене. Вспыхнул свет. Спинка дивана скрывала от них Гетца, пока они приближались ко мне.

– Как холодно, – поежилась Пэт Лоуэлл. – Вы что, опять открывали…

При виде Гетца она остановилась, остальные тоже. Они так и вытаращились на труп.

– Не прикасайтесь к нему, – предупредил я их. – Мистер Гетц мертв, и ему уже ничем не поможешь. Ничего не трогайте. Вы трое останетесь здесь, в этой комнате, пока я…

– Боже мой, – выдохнул Пит Джордан.

Гильдебранд что-то пропищал. Пэт Лоуэлл вытянула руку, нащупала спинку дивана и ухватилась за нее. Затем она задала какой-то вопрос, но я уже не слушал. Я стоял у клетки спиной к ним и изучал обезьянку. Точно, она вцепилась в мой «марли». Мне пришлось изо всех сил сжать пальцы в кулаки, чтобы удержаться: так хотелось открыть клетку и вырвать у нее свой револьвер.

Я резко развернулся:

– Чтоб отсюда ни на шаг. Понятно? – Я двинулся прочь. – Я наверх и позвонить.

Не обращая внимания на их ропот, я вышел. По лестнице я поднимался неспешно, ибо более не являл собой прежнего беснующегося маньяка, но буквально задеревенел от ярости, и мне требовалось несколько секунд, чтобы хоть как-то взять себя в руки. В комнате наверху Харри Ковен по-прежнему сидел за столом, созерцая открытый ящик. Он поднял на меня взгляд и выпалил вопрос, но ответа не получил. Я подошел к телефону, снял трубку и набрал номер. Вульф, выйдя на связь, так и шипел, донельзя возмущенный тем, что его опять потревожили.

– Прошу прощения, – начал я, – но хочу доложить, что обнаружил свой револьвер. Он в клетке с обезьяной, которая…

– С какой еще обезьяной?

– Ее зовут Рукалу, но, пожалуйста, не перебивайте. Она прижимает мою пушку к груди: подозреваю, это потому, что ей холодно, а револьвер теплый, из него недавно стреляли. А на диване лежит труп мужчины, Адриана Гетца, с пулевым отверстием в голове. Вызов копов уже не обсуждается, я просто хотел ознакомить вас с положением дел, прежде чем позвоню им. Тысяча к одному, что Гетц был застрелен из моего оружия. Дома меня… Подождите-ка…

Я бросил трубку и совершил прыжок, ибо Ковен юркнул к двери. Я схватил его прежде, чем он достиг ее, и со всей силы заехал ему в подбородок. Ударил я от души, ибо, при его-то габаритах, он врезался в стену, отскочил от нее и рухнул на пол.

– С удовольствием повторю это, – прокомментировал я на полном серьезе, после чего вернулся к телефону и продолжил: – Простите, Ковен пытался помешать следствию. Я всего лишь хотел сказать, что дома меня к ужину не будет.

– Значит, тот человек мертв.

– Да, сэр.

– Для полиции у тебя имеется что-нибудь убедительное?

– Конечно. Извинения, что притащил сюда свою пушку в угоду убийце. Больше ничего.

– Мы не ответили на сегодняшнюю почту.

– Знаю. Стыд и срам. Постараюсь выбраться отсюда как можно скорее.

– Очень хорошо.

Связь прервалась. Я подержал руку на рычаге, поглядывая на Ковена, который снова занял вертикальное положение, но «бис» не кричал, а потом набрал номер полиции.

Глава четвертая

Точных подсчетов я никогда не вел, но примерно могу сказать, что за многие годы скармливал копам бесстыдную ложь не более пары десятков раз – может, даже и того меньше. Обычно это просто невыгодно. С другой стороны, не могу припомнить ни одного дела об убийстве, которым мы с Вульфом занимались и которое я подробно описал, когда я бы просто выкладывал им все мне известное, без всяких уверток и утаиваний, за исключением одного – как раз этого самого. Относительно убийства Адриана Гетца у меня даже в мыслях не было попытаться что-либо скрыть от полиции, и я с готовностью все им рассказал.

Сработало отлично. Они назвали меня лжецом.

Не сразу, конечно же. Поначалу инспектор Кремер был признателен мне за сотрудничество, ибо слишком хорошо знал, что в его армии никто не в состоянии превзойти меня в наблюдательности, слухе, памяти и точности отчетов. Копы единодушно согласились, что по обнаружении тела я поступил абсолютно правильно и оперативно, загнав троицу в комнату и не дав Ковенам устроить семейный совет до прибытия полиции. После ее появления, конечно же, каждый находился под надзором, включая и меня.

В половине седьмого, пока эксперты все еще орудовали в помещении, где прикончили Гетца, полицейские бродили по дому, а домочадцы в разных комнатах с глазу на глаз беседовали с сотрудниками убойного отдела, я, закончив печатать и подписав свои откровенные и исчерпывающие показания, ничтоже сумняшеся ожидал, что вскоре окажусь на улице без всякого сопровождения и буду ловить такси. Сидел я в гостиной на нижнем этаже, за столом Пэт Лоуэлл – ее-то печатной машинкой я и воспользовался, – а напротив меня расположился сержант Пэрли Стеббинс, просматривавший мои показания.

Он поднял голову и окинул меня взглядом, воплощавшим дружелюбие. Когда я вижу такой вот безукоризненно дружелюбный взгляд Стеббинса, равно как и почти любого другого копа, то автоматически принимаю защитную стойку и изготавливаюсь либо уклониться, либо нанести встречный удар. Но похоже, на этот раз тревога оказалась ложной.

– Надеюсь, ты изложил все, – сказал Пэрли. – Ничего не забыл.

– Предлагаю, – отозвался я скромно, – чтобы по завершении дела вы разослали это по школам в качестве наглядного образца для составления отчетов в печатном виде.

– Ага. – Стеббинс встал. – Печатник из тебя знатный. – Он развернулся к двери.

Я тоже поднялся и как бы ненароком поинтересовался:

– Так я могу пойти поиграть?

Дверь отворилась, и вошел инспектор Кремер. Он метнул на меня взгляд, и выражение его лица мне не понравилось. А поскольку мне были прекрасно известны все настроения инспектора, не понравились мне также и его внезапно ссутулившиеся плечи, стиснутые зубы и блеск в глазах.

– Вот показания Гудвина, – сообщил Пэрли. – Тут все чисто.

– С его слов?

– Да.

– Вызови охрану и отправь его в тюрьму.

Новость совершенно вывела меня из равновесия.

– Меня в тюрьму? – взвизгнул я чуть ли не как Гильдебранд.

– Слушаюсь, сэр. – Пэрли сохранял олимпийское спокойствие. – По вашему приказанию?

– Нет, не по моему приказанию, а по обвинению в незаконном ношении оружия. У него не было разрешения на револьвер, который мы при нем обнаружили.

– Ха-ха, – отозвался я. – Ха-ха и еще раз – ха-ха. Вот, пожалуйста, я посмеялся. Очень смешная шутка. Да.

– Ты отправляешься в тюрьму, Гудвин. Я навещу тебя там позже.

Хорошо зная Кремера, я понял, что он не шутит. Я посмотрел ему в глаза и заявил:

– Это выше моего понимания. Я же объяснил вам, где, как и зачем взял эту пушку. – Я ткнул в листки бумаги в руке Пэрли. – Прочитайте. Там все подробно расписано, и даже все знаки препинания на месте.

– У тебя в кобуре находилось оружие, а разрешения на него не было.

– Чушь. Но я понял, в чем дело. Вы годами мечтали что-нибудь повесить на Ниро Вульфа, а поскольку я связан с ним самым тесным образом, сейчас решили, что такой шанс упускать нельзя. Но, не кажется ли вам, что незаконное ношение оружия – это как-то не очень серьезно? Не хотите ли чего-нибудь такого, чтоб наверняка? Вроде сопротивления властям или нападения на полицейского? Рад угодить. Вот, глядите…

Встав на цыпочки, я начал было изображать левый хук, направленный инспектору в челюсть, стремительный и яростный, а потом резко увел руку вниз и опустился на пятки. Паники мой выпад не вызвал, но мне доставило удовольствие видеть, как Кремер быстро сделал шаг назад, а Стеббинс – вперед. В результате они столкнулись.

– Вот, – продолжал я. – Если вы оба дадите показания под присягой, вполне хватит по меньшей мере года на два. Или я запущу в вас печатной машинкой, если пообещаете ее поймать.

– Кончай тут цирк разводить, – рявкнул Пэрли.

– Ты соврал насчет пушки, – набросился Кремер. – Если не хочешь отправиться в тюрьму, немедленно выкладывай, зачем ты сюда явился и что здесь произошло.

– Да я же выложил.

– Сплошную ложь.

– Нет, сэр.

– Ты можешь отказаться от своих показаний. Я вовсе не пытаюсь повесить что-нибудь ни на Вульфа, ни на тебя. Я просто хочу знать: зачем ты сюда явился и что здесь произошло?

– Ну просто сказка про белого бычка, – закатил я глаза. – Ладно, Пэрли, где мой конвой?

Кремер сделал четыре шага к двери, распахнул ее и прокричал:

– Приведите сюда мистера Ковена!

В сопровождении детектива вошел Харри Ковен. Выглядел он так, словно до счастья ему теперь было даже еще дальше, нежели прежде.

– Так, садимся, – велел Кремер.

Меня он оставил за столом, Пэрли и детектив уселись позади. Сам Кремер разместился перед моим столом, где раньше сидел Пэрли, а Ковену поставили стул слева от него. Кремер начал:

– Я уже говорил вам, мистер Ковен, что попрошу вас повторить свой рассказ в присутствии Гудвина, и вы обещали сделать это.

Ковен кивнул и прохрипел:

– Именно так.

– Все подробности нам сейчас ни к чему. Излагайте вкратце. Когда в субботу вечером вы посетили Ниро Вульфа, о чем вы его попросили?

– Я сказал ему, что задумал новую серию, в которой Ослепительный Дэн организовывает сыскное агентство. – Хрипота доняла Ковена, и он шумно прочистил горло. – И сказал, что мне требуется техническая помощь, возможно, сотрудничество, если мы сумеем договориться…

На столе лежал блокнот с линованной бумагой. Я взял его и карандаш и принялся стенографировать. Кремер подался вперед, протянул руку, взялся за уголок блокнота и выдернул его. Я почувствовал, как кровь ударила мне в голову, и рассердился на свой организм: краснеть в присутствии трех копов было попросту глупо.

– Слушай внимательно, – прорычал Кремер. Затем обратился к Ковену: – Вы говорили мистеру Вульфу, что у вас из стола пропал револьвер?

– Конечно нет. У меня ничего не пропадало. Я действительно упоминал, что храню в столе револьвер, на который у меня нет разрешения, но я его никогда не носил, и меня интересовало, насколько это рискованно. Я назвал им марку – «марли» тридцать второго калибра. И поинтересовался, сложно ли будет получить на него разрешение, и если…

– Опустим подробности. Только по существу. О чем вы договорились с Вульфом?

– Он согласился прислать Гудвина ко мне домой в понедельник, поучаствовать в собрании, которое я собирался провести со своими сотрудниками.

– По поводу чего предполагалось собрание?

– Я собирался обсудить технические стороны новой серии, посвященной работе Ослепительного Дэна в качестве частного детектива, а также поговорить насчет возможного союза с мистером Вульфом.

– И Гудвин приехал?

– Да, сегодня, примерно в полдень. – Хрипота никак не оставляла Ковена, и ему приходилось то и дело прочищать горло. Я не сводил с него глаз, но встречаться со мной взглядом он явно не желал. Еще бы, он ведь разговаривал с Кремером и должен был соблюдать приличия. Ковен продолжил: – Собрание было назначено на половину первого, но я предварительно переговорил с Гудвином и попросил его подождать. В присутствии постороннего человека нужно соблюдать осмотрительность, и я хотел еще раз все обдумать. Да и к тому же я вечно откладываю дела, такой уж я уродился. И вот в начале пятого он…

– О револьвере вы с Гудвином сегодня говорили?

– Естественно, нет. Может, и упоминали вскользь, не помню… Нет, погодите-ка, наверняка говорили, потому что я открывал ящик, и мы смотрели на револьвер. За исключением этого, мы говорили только…

– Вы или Гудвин доставали оружие из ящика?

– Нет, абсолютно точно нет.

– Может, он клал свой револьвер в ящик?

– Ни в коем случае.

Я вмешался:

– Когда я вытащил свой револьвер из кобуры, чтобы показать вам, вы…

– Э, нет, – оборвал меня Кремер. – Так у нас дело не пойдет. Ты сейчас только слушаешь. – Он вновь обратился к Ковену: – А позже вы беседовали с Гудвином еще раз?

Ковен кивнул:

– Да, около половины четвертого он пришел в мою комнату… в гостиную. Мы проговорили до четырех часов: сначала там, а потом перешли ко мне в кабинет, и…

– В вашем кабинете Гудвин открывал ящик стола, вынимал револьвер и говорил, что его подменили?

– Конечно нет!

– А что он делал?

– Ничего, мы только разговаривали, а потом он пошел вниз, позвать остальных на собрание. Через какое-то время Гудвин вернулся один и, не говоря ни слова, подошел к столу, вытащил револьвер из ящика и сунул себе за пазуху. А потом схватился за телефон и позвонил Ниро Вульфу. Я услышал, как он рассказывает Вульфу, что Адриан Гетц застрелен и лежит мертвый на диване внизу, я встал, чтобы пойти туда, но Гудвин наскочил на меня сзади и отправил в нокаут. Когда я пришел в себя, он все еще разговаривал с Вульфом – уж не знаю, что он там ему говорил, – а потом сам вызвал полицию. Он не позволил мне…

– Достаточно, – резко прервал его Кремер. – Этого хватит. Еще один момент. Можете назвать хоть какую-нибудь причину, по которой Гудвин желал смерти Адриану Гетцу?

– Нет, не могу. Я говорил…

– Но в таком случае, как вы объясните тот факт, что Гетца застрелили из револьвера Гудвина? Вы ничего не обязаны объяснять, но, если не возражаете, просто повторите то, что сказали мне.

– Что ж… – Ковен замялся и в двадцатый раз прочистил горло. – Я рассказал вам про обезьянку. Гудвин открыл окно, из-за чего животное вполне могло погибнуть – обезьяны этого вида очень чувствительные. А Гетц очень любил Рукалу. Он не показал, как сильно расстроился, поскольку вообще был человеком очень сдержанным и чувств своих напоказ не выставлял. Я так понимаю, что Гудвину нравится подшучивать над людьми. Разумеется, я не берусь судить, как всё было на самом деле, но если Гудвин пришел в ту комнату позже, когда там находился Гетц, и решил опять открыть окно, то кто его знает, что могло произойти. Если Гетца вывести из себя, он был способен отколоть любой номер. Вряд ли он собирался причинить Гудвину серьезный вред, но Гудвин мог просто шутки ради достать свой «марли», а Гетц – попытаться у него отнять револьвер, а тот вдруг возьми и выстрели. Это ведь не считалось бы убийством, правда?

– Нет, – ответил Кремер, – это квалифицировалось бы как несчастный случай. Ну что же, благодарю вас, мистер Ковен. Сол, уведи его и давай сюда Гильдебранда.

Когда Ковен поднялся, а детектив двинулся к двери, я тут же потянулся к телефону на столе Пэт Лоуэлл. Но стоило моей руке лечь на трубку, как сверху ее крепко прижала рука Кремера.

– Все линии заняты, – объявил он. – Позвонишь из участка. Не хочешь сперва послушать, что скажет Гильдебранд?

– Просто мечтаю, – заверил я инспектора. – Он, несомненно, объяснит, что я подбросил пушку в клетку, чтобы подставить бедную обезьянку. Что ж, давайте подождем Гильдебранда.

Долго ждать не пришлось, парни в убойном отделе служат расторопные. Байрэм Гильдебранд, появившийся в сопровождении Сола, остановился и наградил меня долгим пристальным взглядом, прежде чем занять место, где ранее сидел Ковен. Держался он по-прежнему солидно – еще бы с такой-то гривой седых, едва ли не до белизны, волос, – но вот конечности его выдавали нервозность. Усевшись, бедняга все елозил туда-сюда, никак не мог пристроить руки и ноги.

– Мы не задержим вас надолго, – пообещал ему Кремер. – Я только хочу кое-что уточнить относительно воскресного утра. Вчера вы работали здесь?

Гильдебранд кивнул и начал пищать:

– Да, доделывал кое-что. Я часто работаю по воскресеньям.

– В мастерской?

– Да. Пришел мистер Гетц и внес кое-какие предложения. Одно из них вызвало у меня сомнения, и я отправился наверх проконсультироваться с мистером Ковеном, но в холле стояла миссис Ковен…

– Вы имеете в виду большой холл этажом выше?

– Да. Она сказала, что мистер Ковен еще не встал и в кабинете его ждет мисс Лоуэлл. Мисс Лоуэлл весьма рассудительна, и я решил справиться у нее. Предложение мистера Гетца она не одобрила, и потом мы стали обсуждать то да се, при этом вспомнили про револьвер мистера Ковена, который он хранит в ящике стола. Я открыл ящик, просто чтобы взглянуть, без всякой задней мысли, а потом закрыл. Ну а через какое-то время вернулся к себе в мастерскую.

– И револьвер лежал в ящике?

– Да.

– Вы его доставали?

– Нет. Ни я, ни миссис Лоуэлл даже к нему не притрагивались.

– Но вы узнали его? Это был тот самый револьвер?

– Не могу сказать. Я никогда детально не рассматривал этот револьвер, да и в руках не держал. Могу лишь сказать, что выглядел так же, как и раньше. Полагаю, мы все относились к оружию слишком легкомысленно, за что теперь и расплачиваемся. После произошедшего сегодня…

– Ну да, – прервал его Кремер. – Легкомысленно относиться к заряженному оружию нельзя. Благодарю вас, я услышал то, что хотел. Утром в воскресенье, в присутствии мисс Лоуэлл, вы открыли ящик стола Ковена и увидели в нем револьвер, который посчитали тем же самым, что видели там и ранее. Правильно?

– Правильно, – пропищал Гильдебранд.

– Хорошо, на этом всё. – Кремер кивнул Солу. – Отведи его назад к Роуклиффу.

Я позволил себе глубокий протяжный вздох. Пэрли смотрел на меня с прищуром, впрочем, без всякого злорадства, просто сосредоточенно. Кремер повернулся убедиться, что дверь за художником и детективом закрылась, и затем вновь обратился ко мне.

– Теперь твоя очередь, – пророкотал он.

Я покачал головой и прошипел:

– Сорвал голос.

– Не смешно, Гудвин. Твои шуточки не столь остроумны, как ты полагаешь, а сейчас ты и вовсе жалок. Можешь минут пять поразмышлять, чтобы осознать всю сложность положения. Когда ты звонил Вульфу, перед тем как вызвать нас, вряд ли ты успел обговорить с ним все детали. Ты попался. Как только я освобожусь, обязательно загляну к Вульфу переговорить. Отмолчаться ему не удастся. В лучшем случае ты огребешь по полной программе за незаконное хранение оружия. Ну что, дать тебе пять минут на размышление?

– Нет, сэр. – Я говорил спокойно и с достоинством. – Мне нужно пять дней, а вам бы я посоветовал освободить всю неделю. Всё значительно сложнее, чем вы полагаете. Прежде чем вы отправите меня в тюрьму – если вы и вправду способны на такую низость, – я хотел бы напомнить вам кое о чем. Пожалуйста, не забудьте, что когда я добровольно достал револьвер Ковена из своей кобуры и вручил его вам – его вовсе не «обнаружили при мне», как вы изволили выразиться, – я также передал и шесть славных чистеньких патронов, которые лежали у меня в кармане с тех самых пор, как я вытащил их из своего револьвера. Надеюсь, никто из вас, героев, не проявит беспечность и не смешает их с патронами, которые вы обнаружили в моем револьвере – если вообще обнаружили, – когда забрали его у обезьянки. Это было бы ошибкой. Вы понимаете ход моих мыслей? Ведь если я вытащил патроны из своей собственной пушки, чтобы вставить в него один или несколько из ковеновской, то неизбежно напрашивается вопрос: когда и зачем я проделал это? Займитесь этим немедленно. Очень любезно со стороны Ковена попытаться засадить меня всего-навсего за убийство по неосторожности, но, согласитесь, если я действительно заменил в револьвере патроны, то получается, что я задумал преступление заранее. Между нами говоря, незаконное хранение оружия – это такие мелочи. Вы уж повесьте на меня что-нибудь покрупнее, а то вдруг я выйду под залог и отделаюсь условным наказанием. А теперь я умолкаю. – Я стиснул зубы.

Кремер пристально посмотрел на меня и произнес:

– Не надейся, ты в любом случае лишишься своей лицензии.

Я ухмыльнулся ему.

– Ты, чертов осел, – пророкотал Пэрли.

Я адресовал ухмылку и ему.

– Давай отправляй его, – проскрежетал Кремер, поднялся и вышел.

Глава пятая

Даже если схватить человека на месте преступления, как это произошло со мной, то все равно, для того чтобы засадить его за решетку, необходимо выполнить ряд формальностей и волокиты не избежать. А в данном конкретном случае обретение мною уединенности в камере отсрочили не только канцелярско-бюрократические проволочки, но и некоторые другие мероприятия. Для начала у меня состоялся продолжительный разговор с помощником окружного прокурора: он оказался человеком неглупым и обходительным и даже угостил меня бутербродами. Однако к концу беседы, это было уже в десятом часу, он совершенно запутался и оставил меня в кабинете в компании какого-то типа в форме с жирными каштановыми волосами и бородавкой на щеке. Я порекомендовал ему обратиться к доктору Волмеру, чтобы избавиться от бородавки.

С минуты на минуту я ожидал обещанного визита инспектора Кремера. Естественно, в тот день у меня было немало причин для огорчений, но более прочего меня печалило то обстоятельство, что я не мог присутствовать при встрече инспектора и Вульфа. Любая беседа между ними неизменно заслуживала внимания, а уж эта-то и вовсе обещала быть выдающейся: бедняге Вульфу предстояло узнать не только то, что начиная с воскресенья его клиент врал где только можно, – это бы еще куда ни шло, – но также и что меня упрятали в кутузку, а потому его сегодняшняя почта так и останется без ответа.

Когда же дверь наконец распахнулась, это, увы, оказался вовсе не инспектор Кремер. Передо мной предстал лейтенант Роуклифф. Если я когда-нибудь решу прикончить этого типа, то долго ломать голову мне не придется, ибо его убийство я давно уже обдумал во всех красочных подробностях. Более того, я от души посочувствую самому кровожадному преступнику, если того угораздит попасть в лапы Роуклиффа. Лейтенант с грохотом поставил стул напротив меня, уселся и сладким таким, приторным голоском довольно констатировал:

– Ну, Гудвин, наконец-то мы тебя поймали.

Это и задало тон допросу.

Я бы с радостью дословно привел здесь нашу двухчасовую беседу с Роуклиффом, но получилось бы сплошное бахвальство, а я, как всем хорошо известно, парень скромный. У Роуклиффа есть одна особенность: рассвирепев до определенного предела, он начинает заикаться, а уж я-то изучил лейтенанта достаточно, дабы определить, когда это на него накатит, и специально начинаю чуть-чуть заикаться раньше него. Однако, даже если ты пристально наблюдал за собеседником и тщательно рассчитал время, то для верного попадания все равно требуется определенная доля везения, и в тот вечер удача от меня не отвернулась. Никогда еще Роуклифф не был столь близок к тому, чтобы пристрелить меня, однако чудовищным усилием воли сдержался: он отчаянно хочет получить капитанское звание и опасается, а вдруг Вульф все-таки скорешился с комиссаром полиции или с мэром, а то и с самим министром юстиции.

Кремер так и не удосужился меня навестить, так что я вконец разобиделся. Мне было точно известно, что он встретился с Вульфом, ибо, когда около восьми часов мне наконец-то разрешили сделать дозволенный законом звонок и я связался с Вульфом и принялся рассказывать ему о произошедшем, он прервал меня голосом холодным, словно нос эскимоса:

– Я знаю, где ты и как туда угодил. Мы как раз беседуем с инспектором Кремером. Я позвонил мистеру Паркеру, но сегодня уже слишком поздно что-либо предпринимать. Ты поел, Арчи?

– Нет, сэр. Я опасаюсь, как бы меня не отравили, а потому объявил голодовку.

– Ты должен поесть. Мистер Кремер просто слабоумный. Я намерен по возможности убедить его, что ты не виновен. – И он повесил трубку.

Когда в начале двенадцатого Роуклифф прекратил допрос и мне показали мою камеру, признаков Кремера по-прежнему не наблюдалось. Камера оказалась так себе, чего и следовало ожидать в строении подобного рода, но все же была довольно чистой, основательно надушенной дезинфицирующими средствами, а главное, удобно расположенной: ближайшая лампа в коридоре находилась шагах в шести и потому не слепила глаза через решетку моей двери. Кроме того, это была одиночка, чего я не мог не оценить. Наконец-то оставшись в полном одиночестве, вдали от телефонов и прочих помех, я разделся, повесил свой серый костюм в тонкую полоску на стул, а рубашку накинул на одеяло в ногах, залез на койку, вытянулся и собрался хорошенько обдумать ситуацию. Однако у организма моего планы оказались несколько иными: он пожелал отдохнуть, и через двадцать секунд я заснул.

Утром наблюдался небольшой всплеск активности – перекличка и путешествие в туалет и на завтрак, однако после этого мне вновь предоставили уединение, даже значительно больше, чем я желал. Такое чувство, что время замедлилось. Я попытался было следить за секундной стрелкой, но так и не понял, сломались мои часы или нет. К полудню я обрадовался бы даже визиту Роуклиффа и начал подозревать, что в канцелярии потеряли документы и обо мне просто-напросто забыли. Обед, описывать который я не буду, несколько нарушил монотонность существования, но затем я снова оказался в своей камере наедине с наручными часами. Я в десятый раз решил разложить все по кусочкам, рассортировать их и вновь составить мозаику, чтобы окинуть ситуацию свежим взглядом, но картина по-прежнему вырисовывалась чертовски запутанная.

В 13.09 дверь моей камеры распахнулась, и дежурный, широкоплечий коротышка, у которого отсутствовала половина правого уха, велел мне пошевеливаться. Я не заставил себя долго ждать и спустился вместе с ним на лифте на первый этаж. Пройдя по коридору, мы оказались в каком-то в кабинете, где я имел удовольствие увидеть высокую тощую фигуру и бледное вытянутое лицо Генри Джорджа Паркера – единственного адвоката, которого Вульф допустил бы к юридической практике, имей он право решающего голоса. Паркер пожал мне руку и объявил, что буквально через минуту вызволит меня отсюда.

– Не спешите, – отозвался я сухо. – Наверняка у вас есть дела и поважнее.

Адвокат рассмеялся – хо-хо – и провел меня через пропускной пункт. Все формальности, за исключением одной, требовавшей моего личного присутствия, уже были улажены, так что в обещанную минуту он уложился. В такси, по дороге домой, Паркер объяснил, почему я гнил в камере до часа дня. Добиться освобождения под залог по обвинению в незаконном хранении оружия было довольно просто, но меня еще и объявили важным свидетелем, и окружной прокурор требовал у судьи назначить пятьдесят штук залога! Он оставался непреклонен, и максимум, чего удалось добиться Паркеру, это снизить цифру до двадцати, а перед заключением сделки ему еще нужно было отчитаться перед Вульфом. Мне запрещалось покидать Нью-Йорк. Когда такси пересекало Тридцать четвертую улицу, я бросил взгляд на западный берег реки. Штат Нью-Джерси меня никогда особо не прельщал, но теперь мысль о поездке по туннелю и дальше между рекламными щитами показалась мне весьма заманчивой.

На крыльце старого особняка на Западной Тридцать пятой улице я обогнал Паркера и открыл дверь своим ключом, но обнаружил, что накинута цепочка – в мое отсутствие таковое практиковалось частенько, хотя и не всегда, – так что пришлось нажать на кнопку звонка. Фриц Бреннер, повар и дворецкий, впустил нас и продолжал стоять рядом, пока мы снимали шляпы и пальто.

– Ты в порядке, Арчи? – поинтересовался он.

– Нет, – ответил я искренне. – Не чувствуешь, как от меня разит?

Как раз когда мы двинулись по прихожей, из столовой появился Вульф. Он остановился и воззрился на меня. Я вызывающе задрал подбородок и сказал:

– Поднимусь к себе и сполоснусь, пока вы заканчиваете обедать.

– Я уже закончил, – мрачно ответил он. – Ты перекусил?

– Достаточно, чтобы стоять на ногах.

– Тогда начнем.

Он двинулся по прихожей в кабинет, прошел к своему крупногабаритному креслу за столом, уселся и принялся устраиваться поудобнее. Паркер занял красное кожаное кресло. Чтобы опередить его, я начал говорить еще на подходе к своему столу.

– Будет гораздо лучше, – заговорил я, стараясь, чтобы это прозвучало весомо, – если мы сначала разберемся, почему я вышел из той комнаты, оставив свой револьвер в ящике. Я не…

– Помолчи! – клацнул зубами Вульф.

– В таком случае, – обиделся я, – что же вы не оставили меня в тюряге? Давайте я вернусь и…

– Сядь!

Я сел.

– Я не утверждаю, – произнес Вульф, – что ты проявил хоть какую-то неосмотрительность. Даже если и проявил, не стоит тратить время, рассуждая о подобных пустяках. – Он взял со стола лист бумаги. – Это письмо, полученное вчера от миссис Э. Р. Баумгартен. Она просит меня заняться ее племянником, который работает в принадлежащей ей компании. Я хочу ответить. Бери блокнот.

Я хорошо знал эту его интонацию: когда Вульф говорит так, он не терпит вопросов, я уж молчу о возражениях. Мне пришлось взяться за блокнот и ручку.

– «Уважаемая миссис Баумгартен. – Он принялся диктовать, будто заранее заготовил текст в уме. – Премного благодарен за ваше письмо от тринадцатого числа с просьбой провести для вас расследование». Абзац. «К сожалению, я не могу оказать вам подобную услугу. Я вынужден отклонить вашу просьбу ввиду того, что получил уведомление от Полицейского управления Нью-Йорка о закрытии в скором времени моего частного сыскного агентства и лишении меня лицензии. Искренне ваш».

Паркер громко охнул, но Вульф не обратил на него внимания. Сам я сохранял невозмутимость, однако в очередной раз пожалел, что не имел возможности присутствовать при беседе Вульфа и Кремера.

Вульф продолжал:

– Отпечатай немедленно и пошли Фрица отправить письмо. Если будут звонить потенциальные клиенты, всем отказывай и объясняй, почему мы не можем с ними встретиться.

– Называть им причину, указанную в письме?

– Да.

Я развернул к себе печатную машинку, вставил в нее бумагу и копирку и принялся стучать по клавишам. Мне пришлось сосредоточиться, поскольку новость выбила меня из колеи. Так далеко Кремер еще не заходил. Паркер задавал какие-то вопросы, а Вульф что-то бурчал ему в ответ. Я напечатал письмо и адрес на конверте, Вульф поставил подпись, и я отправился на кухню и велел Фрицу немедленно отправить письмо, после чего вернулся в кабинет.

– Теперь, – произнес Вульф, – я хочу знать все до мельчайших подробностей. Начинай.

Обычно, когда я отчитываюсь перед боссом о каком-либо событии, вне зависимости от степени личного участия, вступаю я, благодаря долгим и упорным тренировкам, плавно и далее продолжаю без малейших усилий. На этот же раз, не оправившись от только что полученного жестокого удара, я поначалу не проявлял особого пыла, поскольку должен был упомянуть о каждом слове и движении, однако к тому времени, когда добрался до эпизода с открытием окна, рассказ мой лился уже гладко и легко. Как и обычно, Вульф весь обратился в слух и не прерывал меня.

На всё про всё ушло полтора часа, затем последовали вопросы, но не много. Количество вопросов со стороны Вульфа я как раз и считаю показателем того, насколько складным и исчерпывающим оказался мой доклад. Так что на сей раз всё, похоже, было в порядке. Вульф откинулся назад в своем кресле и закрыл глаза.

Заговорил Паркер:

– Убийцей мог быть любой из них, но наверняка это Ковен. Иначе зачем ему было так глупо врать, зная, что вы с Гудвином оба станете опровергать его слова? – Адвокат издал свое фирменное «хо-хо». – Разумеется, я могу чего-то не знать… Вы ведь неизменно придерживаетесь политики рассказывать своему адвокату только то, что считаете нужным.

– Уф. – Вульф открыл глаза. – Дело чрезвычайно запутанное, Арчи. Ты пытался все как следует проанализировать?

– Начинал. Стоило чуть ковырнуть, и становилось только хуже.

– Вот именно. Вот что, составь-ка мне подробный письменный отчет. Успеешь напечатать завтра к одиннадцати утра?

– Надеюсь, но сначала мне нужно принять ванну. Вот только к чему все это? Что мы сможем сделать, не имея лицензии? Полагаю, она приостановлена?

Вульф оставил мой вопрос без внимания.

– Чем, черт побери, от тебя так воняет? – взревел он.

– Дезинфицирующим средством. Чтобы ищейки сразу нашли тебя по запаху, если сбежишь. – Я поднялся. – Пойду отмоюсь.

– Нет. – Вульф взглянул на настенные часы, показывавшие 15.45, – через пятнадцать минут он должен был присоединиться к Теодору и орхидеям на крыше. – Сначала задание. Полагаю, «Газетт» публикует комиксы об Ослепительном Дэне?

– Да, сэр.

– И в ежедневных, и в воскресных выпусках?

– Да, сэр.

– Мне нужны все номера за последние три года. Сможешь достать?

– Попробую.

– Займись этим.

– Прямо сейчас?

– Да. Погоди минуту… Черт побери, да что ты как ураган! Посиди спокойно, послушай, какие указания я дам мистеру Паркеру. Но сначала закончим с тобой. Отправь мистеру Ковену счет за установление местонахождения его револьвера. Он должен получить этот счет сегодня же.

– Какие-либо наценки, учитывая обстоятельства?

– Нет. Ровно пятьсот долларов. – Вульф повернулся к адвокату. – Мистер Паркер, сколько потребуется времени, чтобы возбудить процесс о возмещении убытков и вручить ответчику повестку?

– Как сказать. – В голосе Паркера зазвучали адвокатские нотки. – Если начать действовать немедленно, и если не возникнет непредвиденных осложнений, а также при условии, что ответчик будет доступен, можно уложиться в несколько часов.

– Завтра к полудню успеете?

– Вполне вероятно.

– Тогда приступайте, пожалуйста. Мистер Ковен своими клеветническими измышлениями лишил меня заработка. Я хочу предъявить ему иск на сумму в один миллион долларов.

– М-м-м, – только и изрек Паркер, нахмурившись.

Я обратился к Вульфу:

– Прошу прощения, если делаю поспешный вывод. Я предполагал, что на этот раз вы выдали Кремеру по полной, поскольку действительно вышли из себя. Но провалиться мне на месте, если вы не поступили так намеренно, чтобы заполучить повод подать иск.

Вульф хмыкнул.

– В подобных делах, – обрел дар речи Паркер, – обычная практика, и практика весьма желательная, – сначала отправить письменный запрос о компенсации посредством адвоката, если вам будет угодно. Так выглядит более солидно.

– Меня не волнует, как это выглядит. Я хочу немедленных действий.

– Тогда начнем действовать. – Паркер не имел привычки тянуть кота за хвост, и это было одной из причин, почему Вульф неизменно прибегал к его услугам. – Но позвольте сперва спросить, не слишком ли это вызывающая сумма? Целый миллион?

– В самый раз. При ста тысячах в год, по самым скромным оценкам, за десять лет мой доход составил бы миллион долларов. А когда частного детектива лишают лицензии при подобных обстоятельствах, восстановить ее не так-то просто.

– Хорошо. Значит, миллион. Для составления иска мне необходимы все факты.

– Они у вас есть. Вы только что слышали, как Арчи излагал факты. Вам мало?

– Нет. Вполне обойдусь. – Паркер встал. – Впрочем, еще одна деталь: могут возникнуть сложности с вручением повестки. Возможно, на месте происшествия все еще остаются полицейские, а даже если и нет, я все равно сомневаюсь, что завтра в тот дом будут допускать незнакомцев.

– Арчи направит к вам Сола Пензера. Сол способен проникнуть куда угодно и сделать что угодно. – Вульф махнул рукой. – Я хочу, чтобы мистер Ковен как можно скорее получил повестку. Я хочу увидеть его в своем кабинете. Этим утром я пять раз пытался дозвониться до него, и все безуспешно. Если не заполучу его таким способом, то придумаю что-нибудь другое.

– Он просто перепоручит это дело своему адвокату.

– Значит, ко мне явится адвокат, и если он не идиот, мне понадобится полчаса, чтобы заставить его вызвать своего клиента или же отправиться за ним лично. Еще что-нибудь?

Паркер покачал головой и, не мешкая, развернулся и вышел. Я принялся выписывать Ковену чек на полтысячи баксов, что после всего услышанного представлялось мне лишь напрасным переводом бумаги.

Глава шестая

Ближе к полуночи наш кабинет являл собой то еще зрелище. В нем частенько тем или иным образом устраивали беспорядок, включая и тот вопиющий случай, когда на полу обнаружили труп Синтии Браун, задушенной собственным шарфом13, но подобного мне видеть еще не доводилось. Вся комната была завалена изображениями Ослепительного Дэна, как черно-белыми, так и цветными. Ввиду дефицита кадров (сам я с головой ушел в печатание) к малоквалифицированной работе по вырыванию страниц и складыванию их в хронологическом порядке, дабы подготовить Вульфу материал для изучения, были привлечены Фриц и Теодор. А чтобы всю сагу про Ослепительного Дэна (то есть подборку за последние три года) срочно доставили к нам, я с разрешения Вульфа подкупил Лона Коэна из «Газетт», пообещав подкинуть ему эксклюзивный материал. Естественно, он немедленно потребовал подробностей.

– Ну, в общем-то не произошло ничего особенного, – сказал я ему по телефону. – За исключением того, что Ниро Вульф оставляет сыскное дело, поскольку инспектор Кремер отзывает его лицензию.

– Хорошая шутка, – признал Коэн.

– Никаких шуток. Я абсолютно серьезно.

– Честное слово?

– Можешь опубликовать эту новость. Получится настоящий эксклюзив, если только контора Кремера не проболтается, хотя это вряд ли.

– А про убийство Гетца можно написать?

– Если только парочку абзацев, поскольку подробности пока недоступны, даже для тебя. Я освобожден под залог.

– Это я знаю. Что же, Арчи, можете на нас рассчитывать. Сейчас пороемся в архивах и пришлем вам газеты как можно скорее.

Лон отключился, не требуя подробностей. Конечно же, это означало, что он пришлет Ослепительного Дэна наложенным платежом, то есть с любопытным репортером. Когда же два часа спустя, в начале седьмого, вскоре после возвращения Вульфа из теплиц, прибыл журналист, то им оказался – угадайте кто? – Лон Коэн собственной персоной. Он прошел со мной в кабинет, бросил огромную неподъемную коробку подле моего стола, снял пальто, по-хозяйски швырнул его на коробку – продемонстрировав тем самым, что Ослепительный Дэн является его собственностью, пока не будет получена плата, – и потребовал:

– Мне нужен шедевр. Что сказал Вульф и что сказал Кремер. Фотография Вульфа, изучающего, комиксы про Ослепительного Дэна…

Я учтиво толкнул Лона в кресло и выложил ему все, что мы готовы были предать огласке. Естественно, этого ему показалось мало, этим журналистам никогда не бывает достаточно. Я позволил Коэну засыпать меня дюжиной вопросов и даже ответил на парочку, а затем дал понять, что на данный момент это все и что мне нужно работать. Он признал, что сделка состоялась, сунул блокнот в карман, поднялся и взял пальто.

– Если вы не очень спешите, мистер Коэн, – пробурчал Вульф, сваливший интервью на меня, – уделите мне, пожалуйста, внимание.

Лон бросил пальто и снова уселся.

– У меня целых девятнадцать лет, мистер Вульф. До пенсии.

– Я не задержу вас столь долго, – вздохнул Вульф. – Я теперь больше не сыщик, но, как известно, любопытство свойственно всем людям. А назначение журналиста как раз и состоит в удовлетворении человеческого любопытства. Кто, по-вашему, убил мистера Гетца?

Лон изумленно поднял брови и высказал предположение:

– Арчи Гудвин? Ведь стреляли из его револьвера.

– Чушь. Я спрашиваю совершенно серьезно. Поскольку из-за тупости мистера Кремера я лишен привычных источников информации, то…

– Могу я это опубликовать?

– Нет. Ничего из сказанного мною. Я тоже не буду на вас ссылаться. Наш разговор носит конфиденциальный характер. Мне хотелось бы знать, что говорят на этот счет ваши коллеги. Кто убил мистера Гетца? Мисс Лоуэлл? Если да, то почему?

Лон выпятил нижнюю губу, потом вернул ее на место.

– Вы хотите знать, какие мы обсуждаем версии?

– Да.

– Из этого потом можно было бы состряпать неплохую статью.

– Вполне вероятно. Но я не хочу связывать себя обязательствами. – Вульф был крепкий орешек, и репортер не стал настаивать.

– Ну что же, что касается мисс Лоуэлл, то ее из списка подозреваемых исключить нельзя. Говорят, Гетц выяснил, будто она мошенничала с рекламными контрактами, и намеревался вывести ее на чистую воду. Не исключено, что речь шла о больших деньгах.

– У вас есть какие-либо факты: имена или даты?

– Пока никаких проверенных мною.

– Улики, свидетели?

– Увы.

Вульф хмыкнул:

– Ладно. А как насчет мистера Гильдебранда?

– А вот здесь история короче и печальнее. Гильдебранд сам жаловался друзьям, что проработал с Ковеном целых восемь лет, а на прошлой неделе ему вдруг заявили, что в конце месяца он может считать себя свободным. В его возрасте найти новую работу не так-то просто. Гильдебранд был уверен, что все это происки Гетца.

Вульф кивнул:

– Мистер Джордан?

Лон помедлил.

– Сказать по правде, этот сюжет мне не нравится, но раз уж остальные все равно об этом говорят, так почему бы и нам не обсудить? В общем, Джордан нарисовал кое-какие картины, в современной манере, и дважды пытался выставить их, в двух разных галереях, и оба раза Гетц каким-то образом заворачивал выставку. В этом случае имеются имена и даты, но неизвестно, чем руководствовался Гетц: то ли вел себя так из вредности, то ли боялся, что Джордан уйдет из их команды…

– Да, над этим стоит подумать. Между прочим, возможен и третий вариант: может, Гетцу просто не понравились картины Джордана. Мистер Ковен?

Лон поднял указательный палец:

– По-моему, так более подходящей кандидатуры и не сыскать. Гетц запугал его, в этом нет никаких сомнений. Там у них вообще всем заправлял Гетц, чему имеется множество свидетельств, но никто не знает почему. Так что нам остается только гадать, что же у него имелось на Ковена. Наверняка что-то серьезное, но что? Говорите, мы с вами беседуем конфиденциально?

– Да.

– Ладно, тогда подкину вам кое-что, что мы раскопали как раз сегодня. Перед публикацией необходимо все как следует проверить. Тот дом на Семьдесят шестой улице зарегистрирован на имя Гетца.

– Вот как. – Вульф закрыл глаза и открыл их снова. – А что скажете насчет миссис Ковен?

Лон хмыкнул:

– Муж и жена – одна сатана, не так ли?

– Да. Муж и жена вместе составляют одного дурака.

Репортер вздернул подбородок:

– Я хочу это напечатать. Вы не возражаете?

– Это уже напечатали более трехсот лет назад. Бен Джонсон, «Варфоломеевская ярмарка». – Вульф вздохнул. – Черт побери, ну что я могу поделать, располагая лишь жалкими обрывками сведений? – Он указал на коробку и поинтересовался: – Полагаю, этот хлам вам нужно вернуть?

Лон ответил, что да. Еще он заикнулся, что в интересах правосудия и общественного блага был бы рад продолжить конфиденциальный разговор, но, очевидно, Вульф уже получил от него все, что хотел. Проводив Лона до двери, я поднялся в свою комнату и посвятил целый час исключительно заботам о себе, любимом, – я и без того это слишком долго откладывал. Я как раз вышел из душа и подбирал рубашку, когда раздался звонок от Сола Пензера, в ответ на оставленное мною сообщение. Я изложил ему необходимые детали картины и велел утром явиться в адвокатскую контору Паркера.

Тем вечером после ужина мы все не покладая рук трудились в кабинете. Фриц и Теодор, как я уже упоминал, готовили материал для Вульфа. Я усердно стучал по машинке, выдавая по три страницы текста в час. Вульф же сидел за своим столом, сосредоточенно, методично и обстоятельно изучая приключения Ослепительного Дэна за последние три года. Было уже далеко за полночь, когда он оттолкнулся в кресле, встал, потянулся, потер глаза и объявил:

– Пора ложиться спать. Из-за этой абракадабры у меня начинается несварение желудка. Чтиво для слабоумных. Спокойной ночи.

В среду утром Вульф попытался меня надуть. Как правило, согласно заведенному распорядку, его день начинался в восемь часов: босс завтракал у себя в комнате, одновременно просматривая утреннюю газету, после чего брился и одевался. С девяти до одиннадцати он неизменно торчал в оранжерее, ходил туда, как на работу. До одиннадцати в кабинет Вульф сроду не спускался, и детективному делу смешиваться с орхидеями никогда не дозволялось. Но в ту среду он сжульничал. Пока я сидел на кухне с Фрицем, наслаждался блинчиками, копчеными колбасками и медом и наливался кофе, изучая прессу (я дважды перечитал сообщение «Газетт» о том, что Вульфа отправили в отставку), он прокрался вниз в кабинет и слинял с кипой комиксов про Ослепительного Дэна. Я заметил это только потому, что перед завтраком заходил туда немного прибраться, а глаз у меня наметанный. Похоже, босс не на шутку разозлился и решил любой ценой добраться до истины. Что же, я со своей стороны прекрасно его понимал и всей душой поддерживал. Будучи человеком благородным, я не только не стал измышлять предлог для путешествия на крышу, дабы застукать Вульфа за занятием, по его словам, абсолютно несовместимым с цветоводством, но даже потрудился покинуть кабинет, когда он спустился в одиннадцать часов, чтобы предоставить ему возможность незаметно подкинуть Дэна обратно.

В тот день после завтрака мне первым делом предстояло выполнить кое-какие указания, которые Вульф дал мне накануне вечером. Поскольку в учреждениях, расположенных на Манхэттене, свой собственный рабочий график, я смог дозвониться в Корпорацию звукозаписи лишь в 9.35. Затем потребовалось некоторое время, чтобы уболтать их и убедить приехать немедленно; мне пришлось упомянуть имя Ниро Вульфа, иначе бы ничего не вышло. Однако, дав обещание, эти ребята сдержали свое слово. В начале одиннадцатого с коробками оборудования и наборами инструментов прибыли два сотрудника корпорации. Менее чем за час они все нам установили, причем сделали это на диво аккуратно и толково. Чтобы выявить что-либо подозрительное в кабинете, потребовался бы тщательный обыск, а провод на кухню, проложенный по плинтусу, не вызвал бы подозрений, даже будучи замеченным.

Из-за постоянных телефонных звонков сосредоточиться за печатной машинкой оказалось просто невозможно – звонили главным образом журналисты, желавшие поговорить с Вульфом или, за неимением его, хотя бы со мной, – и в конце концов мне пришлось попросить Фрица самому снимать трубку и давать всем от ворот поворот. Мне он переадресовал один-единственный звонок, из конторы окружного прокурора. Только представьте, они имели наглость попросить меня приехать к ним, чтобы что-то уточнить. Я ответил, что занят: рассылаю резюме работодателям и изучаю объявления о трудоустройстве, – словом, никак не могу позволить себе впустую растрачивать время. Через полчаса Фриц вновь переключил телефон на меня. На этот раз дал знать о себе сержант Пэрли Стеббинс. Он был изрядно зол и принялся ругаться на Вульфа: дескать, тот не имел права сообщать всем подряд новость о лишении его лицензии, ведь пока это всё лишь неофициально. Затем он мрачно поинтересовался, где я рассчитываю оказаться после того, как отказался сотрудничать с окружным прокурором по делу об убийстве, особо подчеркнув, что труп обнаружил я. Сержант заявил, что я могу выбирать из двух вариантов: быстренько примчаться в Управление самому, или же подождать, пока за мной пришлют машину и приволокут туда как миленького. Я подождал, пока он выдохнется, и спокойно ответил:

– Послушай, дружище, я что-то не слышал, чтобы наш город переименовали в Москву. Если мистер Вульф хочет оповестить всех о том, что он остался без работы, в надежде, что кто-нибудь пустит шляпу по кругу или предложит ему место портье, то это его личное дело. Что же до моего сотрудничества, идите вы к черту. Вы и так повесили на меня обвинения по двум статьям, и по совету адвоката и своего врача я остаюсь дома, принимаю аспирин и полощу горло сливовым соком с джином. Если вы припретесь сюда – неважно, кто, – без ордера на обыск вы не войдете. А если заявитесь, чтобы обвинить меня в чем-нибудь еще – скажем, в жестоком обращении с животными, поскольку я открыл окно в комнате с обезьянкой, – то можете либо ждать на крыльце моего выхода, либо расстрелять дверь, это уж как захотите. А теперь я вешаю трубку.

– Черт, да послушай ты минуту.

– До свидания, ты, ничтожество в погонах.

Я положил трубку на рычаг, посидел с полминуты, успокаиваясь, и снова принялся печатать. Незадолго до полудня меня вновь оторвали от работы, на сей раз Вульф. Он сидел за своим столом и анализировал сагу об Ослепительном Дэне. Внезапно услышав свое имя, я развернулся к нему:

– Да, сэр?

– Взгляни-ка на это.

Вульф пихнул лист «Газетт» по столу, и я встал и взял его. То был эпизод из воскресного приложения четырехмесячной давности: цветной, на полстраницы. На первой картинке Ослепительный Дэн катил на мотоцикле по проселочной дороге мимо придорожного знака с надписью:

Персики прямо с дерева!

Агги Гул и Хагги Крул

На второй картинке О. Д. уже остановил свой мотоцикл возле персикового дерева, увешанного красными и желтыми плодами. Рядом стояли две женщины, предположительно Агги Гул и Хагги Крул. Первая была сгорбленной старушкой, одетой чуть ли не в мешковину, как мне показалось, а вторая – розовощекой девушкой в норковой шубке. Если вы скажете, не может быть, чтобы в норковой шубке, я отвечу, что лишь описываю то, что увидел. О. Д. говорил в своем облачке: «Дайте десяток».

На третьей картинке девушка протягивала О. Д. персики, а старушка тянула руку за платой. На четвертой бабка отдавала О. Д. сдачу с купюры. На пятой она вручала девушке монету со словами: «Вот твои десять процентов, Хагги», а та отвечала: «Большое спасибо, Агги». На шестой О. Д. спрашивал у Агги: «Почему вы не делитесь поровну?» – и Агги объясняла ему: «Потому что это мое дерево». На седьмой картинке О. Д. снова катил на мотоцикле, но тут я решил, что с меня довольно, и вопросительно взглянул на Вульфа:

– Я должен это как-то прокомментировать?

– Да, если можешь.

– Я пас. Если это реклама Национальной лиги промышленников, то материал подан неудачно. А если вы имеете в виду норковую шубку, то Пэт Лоуэлл вряд ли заплатили за то, что она в ней позировала.

Вульф хмыкнул:

– Издавалось еще два похожих эпизода, в прошлом и позапрошлом году, с теми же самыми персонажами.

– Значит, это вполне мог быть чей-то заказ.

– И всё, что ты можешь сказать?

– Пока все. Я не мозговой центр, я печатник. Мне надо закончить этот чертов отчет.

Я пихнул художество ему обратно и вернулся к работе.

В 12.28 я вручил Вульфу завершенный отчет, и он, отодвинув в сторону О. Д., принялся его изучать. Я прошел на кухню и объявил Фрицу, что снова могу отвечать на звонки, и, стоило мне вернуться в кабинет, как телефон тут же зазвонил. Я подошел к своему столу и снял трубку. Обычно в рабочее время я говорю: «Кабинет Ниро Вульфа, Арчи Гудвин у телефона», но в свете последних событий произнес:

– Резиденция Ниро Вульфа, Арчи Гудвин у телефона.

В ответ раздался сиплый голос Сола Пензера:

– Докладываю, Арчи. Все прошло гладко. Ковен получил повестку. Вручил ему лично пять минут назад.

– У него в доме?

– Да. Я сейчас позвоню Паркеру…

– Как тебе удалось туда проникнуть?

– Ну, это оказалось проще простого. Того посыльного от Фурнари, о котором ты мне рассказал, внезапно одолела жуткая чесотка, и это стоило мне всего лишь десятку. Конечно же, когда я оказался внутри, мне пришлось поработать головой и ногами, но ты так хорошо набросал мне план дома, что с этим сложностей не возникло.

– Ну, ты красавец. Мистер Вульф в таких случаях говорит «приемлемо» – как тебе известно, большего от него не дождешься. Так ты позвонишь Паркеру?

– Я зайду к нему – мне надо подписать одну бумагу.

– Понял. До скорого.

Я повесил трубку и доложился Вульфу. Он оторвался от моего отчета, произнес «угу» и вновь погрузился в чтение.

После обеда мы с Вульфом на пару занялись важным делом. Пришлось детально припомнить наш разговор с Ковеном в субботу вечером, а также повозиться с оборудованием, установленным Корпорацией звукозаписи. Мы бились почти час, предприняв три попытки, но в конце концов Вульф сказал, что доволен.

Затем время потянулось невыносимо медленно, для меня по крайней мере. Телефонные звонки пошли на убыль. Вульф за своим столом покончил с отчетом, сунул его в ящик, откинулся назад и закрыл глаза. Я бы охотно завязал разговор, но весьма скоро его губы принялись за работу – они выпячивались, втягивались и снова выпячивались, – и я понял, что мозг его занят, и потому поплелся к шкафу и занялся орхидеями: стал вносить пометки в журнал прорастания семян. Для выращивания орхидей лицензии, слава богу, не требовалось, вот только вскоре неизбежно встал бы вопрос, чем оплачивать счета. В четыре Вульф удалился в оранжерею, а я по-прежнему корпел над записями. В последующие два часа телефон то и дело звонил, но всякий раз это оказывались не те, кого мы ждали: не Ковен, не его адвокат и не Паркер. В две минуты седьмого я уже решил, что Ковен небось накачался до поросячьего визга и сегодня ничего не произойдет, и тут вдруг раздался звонок в дверь. Одновременно с этим из холла донесся звук остановившегося лифта: это Вульф спустился из оранжереи.

Я прошел в холл, включил свет на крыльце и выглянул наружу сквозь одностороннюю стеклянную панель. Норковая шубка была той же, а вот шляпка – другой. Я подошел поближе, пропустив шествовавшего в кабинет Вульфа, рассмотрел лицо и убедился, что посетительница пришла одна. Затем вернулся к двери в кабинет и возвестил:

– Мисс Патриция Лоуэлл. Она подойдет?

Вульф скривился. Он редко радуется мужчинам, переступающим порог его дома, а уж женщинам и вовсе никогда.

– Впусти ее, – пробурчал он.

Я вновь направился к двери, отодвинул засов и открыл.

– Какой приятный сюрприз! – с воодушевлением произнес я. Она вошла, я закрыл дверь, задвинул засов и поинтересовался. – Чем обязан? У вас пропал кокосовый орех?

– Я хочу повидаться с Ниро Вульфом, – отчеканила она необычайно сурово, что совершенно не вязалось с ее женственным обликом, в особенности с розовыми щечками.

– Конечно. Сюда, пожалуйста. – Я проводил ее до кабинета.

Вульф изредка встает, если ему наносит визит женщина, однако на этот раз не только не пошевелился в своем кресле, но даже языком не двинул. Лишь чуть заметно склонил голову, когда я представил ему гостью, но так ничего и не сказал. Я указал даме на красное кожаное кресло, помог сбросить шубку и занял свое место.

– Значит, вы Ниро Вульф, – проговорила мисс Лоуэлл.

Никакого ответа сие замечание не требовало, потому она его и не получила.

– Я напугана до смерти, – продолжила Пэт.

– По вам не скажешь, – пророкотал Вульф.

– Надеюсь, что так. Стараюсь этого не показывать. – Она решила было положить сумочку на столик рядом, но передумала и оставила ее у себя на коленях. Потом сняла перчатку. – Меня послал к вам мистер Ковен.

Снова никакой реакции. Мы лишь смотрели на нее. Она взглянула на меня, потом вновь повернулась к Вульфу и возмутилась:

– Бог мой, вы что, так ничего и не скажете?

– Только если по поводу. – Вульф откинулся назад. – Предоставьте мне таковой. Ну же, я жду.

Патриция Лоуэлл поджала губы. Она сидела, выпрямившись на краешке просторного кресла, не касаясь его обитой спинки.

– Мистер Ковен послал меня, – заговорила она, – насчет нелепого иска о возмещении убытков, который вы ему предъявили. Он намерен подать встречный иск об ущербе, нанесенном его репутации вследствие действий вашего помощника, Арчи Гудвина. Естественно, сам он считает ваш иск абсолютно необоснованным.

Она умолкла. Вульф встретил ее взгляд, однако и не подумал отозваться.

– Такая вот ситуация, – добавила мисс Лоуэлл воинственно.

– Благодарю, что взяли на себя труд передать мне это, – пробурчал Вульф. – Арчи, будь добр, проводи мисс Лоуэлл к выходу.

Я встал. Пэт посмотрела на меня так, будто я нанес ей смертельное оскорбление, а затем воззрилась на Вульфа.

– Не думаю, – заявила она, – что подобное ваше поведение разумно. И считаю, что вам и мистеру Ковену следует прийти к соглашению. Допустим, иски взаимно уничтожаются, он отзывает свой, а вы – свой… Почему нельзя уладить все именно таким образом?

– Потому что, – сухо отозвался Вульф, – мой иск обоснован, а его – нет. Если вы адвокат, мисс Лоуэлл, то должны знать, что ваш визит несколько неуместен, во всяком случае необычен. Вам следует обратиться к моему адвокату, а не ко мне.

– Я не адвокат, мистер Вульф. Я агент и менеджер мистера Ковена. Он считает, что адвокаты запутают дело еще больше, и я с ним согласна. И еще он считает, что лучше договориться по-хорошему. Это невозможно?

– Не знаю. Можно попробовать. Вот телефон. Вызовите его сюда.

Пэт покачала головой:

– Он не приедет. Он слишком расстроен. Уверена, для вас более разумно будет обсудить ситуацию со мной, и если мы достигнем согласия, я гарантирую, что уговорю мистера Ковена. Может, приступим?

– Сомневаюсь, что это нам что-то даст. – Похоже, Вульф был настроен вполне доброжелательно. – Судите сами. Начнем с того, что главным фактором в данном случае является вопрос: кто убил и почему Адриана Гетца? Если это сделал мистер Гудвин, то иск мистера Ковена обоснован, и я прямо признаю это. Если же убийца, кто-то другой, то все наоборот. Прежде всего нам следует рассмотреть данный аспект дела. Но для этого мне пришлось бы задать вам кое-какие неудобные вопросы, и я сомневаюсь, что вы осмелитесь на них ответить.

– Я всегда смогу отмолчаться. Что за вопросы?

– Ну… – Вульф поджал губы. – Например, как чувствует себя обезьянка?

– На это я осмелюсь ответить. Очень плохо. Ее поместили в Шпейерскую ветеринарную лечебницу. Врачи считают, что она вряд ли выживет.

– Это все из-за открытого окна?

– Да. Эта порода очень нежная.

Вульф кивнул:

– Видите груду бумаг на столе, вон там, за глобусом? Это приключения Ослепительного Дэна за последние три года. Я просмотрел все от начала и до конца. В прошлом году, в августе и сентябре, заметная роль в комиксах отводилась обезьяне. Ее изображали два разных художника, или, по крайней мере, четко прослеживаются два разных подхода. В первых семнадцати выпусках она представлена в виде злобной твари, – напрашивается вывод, что художник терпеть не может обезьян. Далее же ее изображали в благожелательной и шутливой манере. Перемена произошла резко и весьма заметно. Почему? По указанию мистера Ковена?

Пэт Лоуэлл нахмурилась. Она раскрыла было рот, но тут же снова его закрыла.

– У вас имеются на выбор четыре варианта, – резко произнес Вульф. – Сказать правду, обмануть меня, попытаться увиливать или отказаться отвечать. Последние два вызовут у меня любопытство, и тем или иным способом я его удовлетворю. Если же вы попытаетесь лгать, это может сработать, но учтите: ввести меня в заблуждение непросто.

– Я вовсе не собиралась лгать, просто вспоминала. Мистеру Гетцу не понравилось, как мистер Гильдебранд изображал обезьяну, и мистер Ковен велел рисовать ее мистеру Джордану.

– Мистер Джордан любит обезьян?

– Он любит животных. Он говорил, что Рукалу смахивает на маленького Наполеона.

– А мистер Гильдебранд, значит, недолюбливает обезьян?

– Во всяком случае, эту точно. Рукалу, конечно же, чувствовала его отношение и однажды даже укусила художника. Какие же глупости вы спрашиваете, мистер Вульф! Вы что же, и дальше собираетесь продолжать в том же духе?

– Если вы не уйдете, то да. Такой уж у меня метод, мисс Лоуэлл. Когда я перечислял возможные варианты вашего поведения, я забыл про пятый: вы, естественно, можете также просто встать и уйти. Скажите, а как лично вы относились к этой обезьянке?

– Я считала, что она довольно забавная, хотя и доставляет ужасные хлопоты. Между прочим, животное появилось в доме по моей вине, ведь это я подарила Рукалу мистеру Гетцу.

– Вот как. Когда же?

– Около года назад. Один мой знакомый привез мне обезьянку из Южной Америки, но у меня не было возможности возиться с ней, и потому я отдала ее мистеру Гетцу.

– Мистер Гетц проживал в доме Ковенов?

– Да.

– Значит, в действительности вы подкинули животное миссис Ковен. Как она на это отреагировала?

– Не знаю, она ничего на этот счет не говорила. Я сперва не подумала о том, что прибавила ей забот. А потом извинилась перед ней, и она вроде как не возражала.

– А мистеру Ковену нравилась обезьянка?

– Ему нравилось ее дразнить. Но он вовсе не испытывал к Рукалу какой-либо неприязни. Дразнил, просто чтобы позлить мистера Гетца.

Вульф откинулся назад и сцепил руки на затылке.

– Знаете, мисс Лоуэлл, я не нашел сагу об Ослепительном Дэне безнадежно пустой. В ней выдерживается сардонический тон, и она не лишена изрядной доли изобретательности, а порой и полета воображения. В понедельник вечером, пока мистер Гудвин находился в тюрьме, я созвонился с некоторыми своими знакомыми, которые вращаются в ваших кругах. И они сообщили мне о широко распространенном мнении – хотя и не афишируемом, – будто замысел Ослепительного Дэна мистеру Ковену изначально предложил мистер Гетц, и что он-то и являлся непрерывным источником вдохновения для сюжетов и рисунков, а без него мистер Ковен попросту не будет знать, что делать. Что вы думаете по этому поводу?

Пэт Лоуэлл на некоторое время потеряла дар речи.

– Глупости, – наконец презрительно отозвалась она. – Досужие вымыслы завистников.

– Вам лучше знать, – как будто с облегчением отозвался Вульф. – Если бы подобное мнение подтвердилось, признаться, я бы попросту не знал, что делать. Дабы подкрепить свой иск, выдвинутый против мистера Ковена, и показать несостоятельность его встречного иска, мне необходимо доказать, что мистер Гудвин не убивал мистера Гетца, ни случайно, ни намеренно. Но если не он, тогда кто? Один из вас пятерых. Однако абсолютно все вы непосредственно заинтересованы в дальнейшем успехе Ослепительного Дэна, поскольку комиксы приносят огромные доходы, а каждый из вас регулярно получает свою долю прибыли. А если генератором идей был мистер Гетц, то зачем его убивать? – Вульф хихикнул. – Так что, как видите, я отнюдь не глуп. Мы разговариваем об этом деле всего лишь двадцать минут, а вы уже очень помогли мне. Посвятите нам еще четыре-пять часов своего времени, авось да и выясним правду. Да, кстати. – Он потянулся вперед и нажал на кнопку на краю стола, и через мгновение явился Фриц. – На ужин будет гость, Фриц.

– Хорошо, сэр. – Фриц удалился.

– Еще четыре-пять часов? – переспросила Пэт Лоуэлл.

– По меньшей мере. С перерывом на ужин. Я принципиально против того, чтобы за столом говорить о делах. Ситуация чрезвычайно сложная, и если вы явились ко мне с целью достичь соглашения, нам обоим придется как следует потрудиться. Итак, на чем мы остановились?

Она пару минут изумленно разглядывала собеседника. Затем ответила:

– Касательно Гетца, я бы не сказала, что он не имел никакого отношения к успеху Ослепительного Дэна. Все мы, включая и меня тоже, одна команда. И я бы не сказала, что утрата его не будет ощутимой. Всем известно, что он был старейшим и ближайшим другом мистера Ковена. И тот всегда полагался на него…

Вульф поднял руку:

– Пожалуйста, мисс Лоуэлл, не портите все. Не слишком любезно с вашей стороны предоставить мне преимущество, чтобы потом попытаться отнять его. Если и дальше так пойдет, то вы еще, чего доброго, скажете, что Ковен называл Гетца «Малым» исключительно любя, в то время как лично я предпочитаю рассматривать такое обращение как проявление комплекса неполноценности и глубокой обиды. Только не говорите мне, что все вы без исключения безмерно обожали мистера Гетца и испытывали по отношению к нему признательность. Не забывайте, что мистер Гудвин провел в вашем обществе несколько часов и составил об этом детальный отчет. Также вам следует знать, что в понедельник вечером я имел продолжительную беседу с инспектором Кремером и он сообщил мне ряд фактов, вроде того что на полу была обнаружена подушка, которую явно использовали в качестве глушителя, или же что никто из вас не располагает надежным алиби. – Вульф сделал небольшую паузу, а затем продолжил: – Хорошо, я не стану опровергать ваши слова. Позвольте мне рассматривать заявление о том, что мистер Гетц был генератором идей, всего лишь как гипотезу. Допустим, что мистер Ковен находился от него в сильной зависимости, это тяготило его, и он решил каким-либо образом изменить ситуацию. Допустим также, что мистер Ковен решил довериться одному из вас, дабы заручиться помощью или советом. К кому бы из вас он обратился? На первое место, естественно, мы должны поставить его жену, так сказать ex officio14 и по традиции… Меня же интересует, к кому из вас троих он бы обратился – к мистеру Гильдебранду, к мистеру Джордану или к вам?

Мисс Лоуэлл насторожилась и уточнила:

– Вы имеете в виду, в рамках вашей гипотезы?

– Да.

– Ни к кому.

– Даже в случае крайней необходимости?

– Он не тот человек, чтобы обсуждать глубоко личные дела. Тем более, что отношения у него со всеми нами чисто деловые.

– Но мистер Ковен, несомненно, доверяет вам как агенту и менеджеру?

– По деловым вопросам, да. Но не по личным, за исключением мелочей.

– Скажите, а почему всех вас так беспокоило, что мистер Ковен хранит в столе револьвер?

– Ну, не то чтобы я очень сильно из-за этого беспокоилась. Но, откровенно говоря, мне не нравилось, что у него в кабинете свободно лежит заряженное оружие. К тому же я знала, что у него не было на «марли» разрешения.

Вульф задавал вопросы о револьвере еще целых десять минут: как часто мисс Лоуэлл его видела, брала ли когда-нибудь в руки и так далее, уделив особое внимание утру воскресенья, когда они с Гильдебрандом открыли ящик и посмотрели на «марли». Тут она полностью подтвердила то, что Гильдебранд ранее сообщил Кремеру. А потом Пэт Лоуэлл вдруг заартачилась: заявила, что так они ничего не добьются и что она определенно не собирается оставаться на ужин, коли после него последует то же самое.

Вульф согласно кивнул:

– Вы совершенно правы. Мы продвинулись, насколько нам по силам, вам и мне, но это предел. Теперь нам нужны все остальные. Настало время позвонить мистеру Ковену. Пожалуйста, попросите его приехать сюда в половине девятого вместе с супругой, мистером Джорданом и мистером Гильдебрандом.

Пэт уставилась на него.

– Вы шутите? – не поверила она.

Вульф и ухом не повел.

– Не знаю, сможете ли вы уладить это должным образом. Если нет, я поговорю с ним сам. Обоснованность моего иска, равно как и его собственного, главным образом зависит от того, кто убил мистера Гетца. Теперь мне известно, кто это сделал. Мне придется рассказать все полиции, но сначала я желаю обсудить все с мистером Ковеном. Так и передайте ему. Скажите ему, что если мне придется обратиться в полицию до разговора с ним и остальными, никакого соглашения по моему иску не будет и я в полной мере взыщу с него убытки.

– Вы блефуете, мистер Вульф! Я не собираюсь никому ничего передавать. – Пэт Лоуэлл встала, накинула шубку и сверкнула на него глазами. – Я не такая дура! – Она двинулась к двери.

– Звони инспектору Кремеру, Арчи! – раздраженно бросил Вульф и крикнул ей вслед: – Надеюсь, полиция прибудет в дом к мистеру Ковену раньше вас, мисс Лоуэлл!

Я снял трубку и набрал номер. Она уже вышла в прихожую, но ни звука шагов, ни шума открывающейся двери я что-то не слышал.

– Добрый день, – сказал я в трубку довольно громко. – Уголовная полиция Западного Манхэттена? Инспектора Кремера, пожалуйста. Это…

Мимо меня метнулась рука, и тонкий палец нажал на кнопку. Норковая шубка упала на пол.

– Чтоб вам пусто было! – обдала меня холодным презрением Пэт Лоуэлл, но рука у нее дрожала, так что даже палец соскользнул с кнопки.

Я положил трубку.

– Арчи, набери ей номер мистера Ковена, – промурлыкал Вульф.

Глава седьмая

В тот же вечер, без двадцати девять, Вульф не спеша изучал лица собравшихся у нас в кабинете гостей. Настроение у него было отвратное. Работать сразу же после ужина Вульф ненавидел, а по крепко сжатым челюстям да слабому подергиванию мышцы на щеке я понимал, что работа предстоит не из легких. Заполучил он этих пятерых посредством блефа или же нет – лично я предполагал, что Вульф все-таки надул их, – однако теперь, чтобы одержать победу, ему требовалось нечто большее.

Пэт Лоуэлл с нами не ужинала. Она не только отказалась пройти в столовую, но и даже не притронулась к подносу, который Фриц принес ей в кабинет. Естественно, Вульфа это разозлило, и, вероятно, он отпустил в ее адрес кое-какие ехидные замечания, однако услышать мне их не довелось, поскольку я отправился на кухню – проверять с Фрицем действие установки, изготовленной в Корпорации звукозаписи. Это была единственная часть программы, которую я ясно себе представлял. Мы с Фрицем все еще репетировали на кухне, когда раздался звонок в дверь. Я вышел открыть и обнаружил всю компанию на крыльце в полном составе. В прихожей их обслужили гораздо лучше, нежели меня в доме Ковена, а в кабинете любезно рассадили на стулья и кресла.

И вот теперь Вульф поочередно осматривал гостей слева направо: Харри Ковена в красном кожаном кресле, затем – его жену, далее – Пэт Лоуэлл, Пита Джордана и Байрэма Гильдебранда, устроившегося подле меня. Не знаю, что дал Вульфу этот осмотр, но лично мне показалось, что посетители готовы выступить против нас единым фронтом.

– На этот раз, – брякнул Ковен, – вам с Гудвином не удастся состряпать изощренную ложь. Здесь имеется несколько свидетелей.

Он явно был на взводе. На мой взгляд, Ковен успел опрокинуть полдюжины стаканчиков, если не больше.

– Так мы ничего не добьемся, мистер Ковен, – возразил Вульф. – Мы все запутались в этом деле, и пустая болтовня нам не поможет. Вы не хотите выплачивать мне миллион долларов. Я не хочу терять свою лицензию. Полиция не хочет добавлять очередное нераскрытое убийство к и без того длинному списку. Как ни крути, но основным и доминирующим фактором тут является насильственная смерть мистера Гетца, и я предлагаю заняться ею подробно. Если мы сможем разобраться…

– Вы сказали мисс Лоуэлл, будто знаете, кто его убил. Коли так, почему же не сообщаете об этом в полицию? Вот с чем нужно в первую очередь разобраться.

Вульф прищурился на него:

– Неужели вы это серьезно, мистер Ковен?

– Вы чертовски правы, я совершенно серьезно!

– Тогда я не совсем понимаю. Я слышал, как мисс Лоуэлл разговаривала с вами по телефону, и ваши ответы слышал тоже. И у меня возникло впечатление, что именно моя угроза поставить полицию в известность касательно личности человека, убившего мистера Гетца, и привела вас сюда. Теперь же вы, кажется…

– Меня привела сюда вовсе не угроза! А авантюра, которую вы затеяли! Это надо же, выдвинуть против меня такой вымогательский иск! Но вы за все ответите, можете не сомневаться!

– Вот как? Тогда я делаю вывод, что вам все равно, кто получит мою информацию первым, вы или полиция. Но для меня разница есть. Хотя бы потому, что, беседуя с полицией, я предпочитаю иметь возможность…

Тут раздался звонок в дверь. Обычно, если у нас были посетители, дверь открывал Фриц, но на этот раз он получил указание не оставлять свой пост на кухне, так что я встал и направился в прихожую, обогнув сзади дугу из кресел. Включив свет на крыльце, я внимательно посмотрел наружу через одностороннюю стеклянную панель, после чего вернулся в кабинет и остановился на пороге в ожидании, когда Вульф обратит на меня внимание.

– Там пришел человек насчет кресла, – сообщил я.

Вульф нахмурился.

– Скажи ему, что я… – Тут он умолк, и лицо у него разгладилось. – Или нет, я, пожалуй, поговорю с ним сам. Простите, я отлучусь на минуту. – Он оттолкнулся в кресле, встал и двинулся в прихожую, обойдя Ковена. Я пропустил его вперед и затем закрыл за нами дверь. Вульф прошествовал ко входу, посмотрел на пришедшего сквозь панель, открыл дверь, не снимая цепочки, и заговорил через узенькую щель:

– Что угодно, сэр?

– Откройте немедленно. – Дружелюбия в голосе Кремера и близко не значилось.

– Не вижу в этом необходимости. Зачем?

– Патриция Лоуэлл зашла к вам в шесть часов и до сих пор находится у вас. Остальные четверо явились пятнадцать минут назад. Я предупредил вас в понедельник, чтобы вы не совались в это дело. Между прочим, ваша лицензия приостановлена, однако, несмотря на это, ваш кабинет забит посетителями. Открывайте.

– Я по-прежнему не вижу в этом необходимости. Не понимаю, о каких клиентах вы говорите. Моя работа на мистера Ковена, как вам должно быть известно, закончена, и я выслал ему счет. Эти люди пришли сюда затем, чтобы обсудить иск о возмещении убытков, который я выдвинул против мистера Ковена. Для этого мне лицензия не требуется. Всё, я закрываю дверь.

Он попытался сделать это, но дверь не сдвинулась. Я заметил, что Кремер просунул в щель носок своего ботинка.

– Ей-богу, это уже слишком, – взревел Кремер. – Я вас уничтожу!

– А я полагал, что вы это уже сделали. Однако…

– Я не слышу! Ветер.

– Нелепо разговаривать через щель. Спуститесь на тротуар, и там побеседуем. Это вам слышно?

– Слышно.

– Вот и хорошо. На тротуар.

Вульф направился к большущей старой вешалке из орехового дерева и снял свое пальто. Я помог боссу одеться, вручил ему шляпу, облачился сам и затем посмотрел через панель. Крыльцо действительно оказалось пустым, а у подножия лестницы маячила дюжая фигура. Я снял цепочку и открыл дверь, вышел за Вульфом наружу, закрыл дверь и для верности даже подергал ее. Налетел резкий порыв ветра, с неба посыпалась ледяная крупа. Когда мы спускались с крыльца, меня так и подмывало взять Вульфа под руку, ибо я очень беспокоился, что же буду делать, если он вдруг навернется и раскроит себе череп. Однако я сдержался, прекрасно представляя себе, какая в этом случае последует реакция.

Нисхождение завершилось благополучно, и Вульф повернулся к колючему ветру спиной, тем самым поставив Кремера лицом к стихии, и громко заговорил:

– Мне не доставляет удовольствия стоять на пурге, поэтому давайте сразу к делу. Вы не хотите, чтобы эти люди разговаривали со мной, но поделать ничего не можете. Вы просчитались, и вам это известно. Вы арестовали мистера Гудвина по надуманному обвинению. А теперь заявились и угрожаете мне, и это переходит всякие границы. Вы боитесь, что я собираюсь разоблачить ложь мистера Ковена. Более того, вы боитесь, что я собираюсь схватить убийцу и передать его окружному прокурору. Поэтому вы…

– Ни черта я не боюсь. – Кремер сощурился – резкие порывы ветра бросали ледяную крупу прямо ему в глаза. – Я велел вам не вмешиваться, и, черт побери, вы так и сделаете. Ваш иск против Ковена – жалкая липа.

– Отнюдь, но давайте не отклоняться от темы. Мне здесь неуютно. Человек я домашний. Вы хотите войти в мой дом. Это возможно, но на определенных условиях. У меня в кабинете пятеро посетителей. В стене есть дырка, замаскированная в кабинете неким подобием картины. Если вы встанете или сядете на табуретку в закутке прихожей, то сможете видеть и слышать всё, что происходит. Условия мои следующие: вы входите бесшумно… Черт побери!

Ветер сорвал с него шляпу. Я бросился за ней и попытался схватить, но не успел, и ее унесло. Эх, жаль, хорошая была шляпа, и ведь проносил он ее всего-навсего четырнадцать лет!

– Условия мои, – начал Вульф снова, – следующие: вы входите бесшумно, устраиваетесь в закутке, наблюдаете оттуда за нами и даете мне полчаса. После чего вольны присоединиться к нам, ежели сочтете необходимым. Я предостерегаю вас от необдуманных действий. До некоторого момента ваше присутствие только осложнит мне задачу, если вообще не сделает ее невозможной, и я сомневаюсь, что вы поймете, когда именно этот момент настанет. Я преследую убийцу, и, как мне представляется, вероятность его поимки один к пяти. Я хочу…

– А мне показалось, будто вы говорили, что обсуждаете с посетителями иск о возмещении убытков?

– Абсолютно верно. Я получу одно из двух: либо убийцу, либо возмещение убытков. Вам не надоела эта волынка?

– Надоела.

– Вы остыли, что не удивительно, на таком-то урагане. После шляпы с меня сдует волосы. Я возвращаюсь в дом. Если вы идете со мной, то только на перечисленных условиях. Вы идете?

– Да.

– То есть вы принимаете условия?

– Да.

Вульф двинулся к крыльцу. Я обогнал его и открыл дверь, а когда все зашли, закрыл и снова накинул цепочку. Они сняли пальто, и Вульф отвел Кремера по прихожей за угол в упомянутый закуток. Я прихватил на кухне табуретку, но инспектор покачал головой. Вульф бесшумно отодвинул панель, глянул через нее и кивнул Кремеру. Тот тоже посмотрел и согласно кивнул, и мы оставили его. У двери в кабинет босс начал причитать, что ветер взлохматил ему волосы, и я вручил ему свою расческу.

Когда мы зашли, присутствующие посмотрели на нас так, словно бы подозревали, что мы подожгли фитиль бомбы в подвале, – впрочем, еще одно подозрение вряд ли что меняло. Я обогнул гостей и сел за свой стол. Вульф тоже устроился на своем месте, глубоко вздохнул и вновь окинул собравшихся взглядом.

– Прошу прощения, – произнес он учтиво, – но я обязан был разобраться. Давайте начнем сначала. – Он посмотрел на Ковена. – Скажем, обсудим высказанное вами полиции предположение, будто мистер Гудвин в стычке случайно застрелил Гетца. Это абсурдно. Гетца застрелили, предварительно вытащив патрон из вашего револьвера и вставив его в оружие Гудвина. Очевидно, Гудвин не мог этого сделать, поскольку, когда он увидел ваш револьвер в первый раз, Гетц был уже мертв. А стало быть…

– Это неправда! – перебил его Ковен. – Гудвин видел «марли» до этого, когда заходил в мой кабинет. Он мог вернуться туда позже и вынуть патроны.

Вульф изумленно воззрился на него.

– Сэр, вы и вправду осмеливаетесь – в моем присутствии, прямо мне в глаза – цепляться за эту фантастическую байку, которую вы скормили полиции? Вновь повторять этот вздор?

– Да, представьте себе, осмеливаюсь, да еще как!

– Фу, – с отвращением изрек Вульф. – А я-то надеялся, что, собравшись здесь, мы намерены заниматься серьезным делом. Пожалуй, следовало принять ваше предложение передать мою информацию полиции. Возможно…

– Ничего такого я не предлагал!

– Вы сказали это в этой самой комнате, мистер Ковен, пятнадцать минут назад.

– Нет!

Вульф скривился.

– Понимаю, – сказал он спокойно. – С человеком вроде вас невозможно держаться хоть какой-то определенности, но я все же должен попытаться. Арчи, будь так добр, принеси из кухни пленку.

Я подчинился, хотя и без малейшего удовольствия. Я считал, что босс чересчур спешит. Учитывая, что появление Кремера выбило Вульфа из колеи, мне представлялось, что данное представление отнюдь не относится к разряду его лучших. Так что я прошел на кухню, не удостоив взглядом затаившегося в закутке Кремера, и, велев Фрицу остановить устройство и отмотать назад, стал хмуро смотреть на вращающиеся бобины. После остановки снял катушку, сунул ее в картонную коробку и с ней вернулся в кабинет.

– Мы ждем, – отрывисто бросил Вульф.

Это подстегнуло меня. На моем столе возвышалась груда таких же картонок, и в спешке, кладя принесенную, я задел их, и коробки рассыпались по столу. Сконфузившись от шести пар устремленных на меня глаз, я по пути за магнитофоном наградил присутствующих холодным взглядом. Места для него на столе требовалось много, и мне пришлось сгрести разбросанные коробки в сторону. Наконец я водрузил магнитофон, подключил его, затем достал из коробки катушку и установил ее.

– Включать? – осведомился я у Вульфа.

– Давай.

Я щелкнул переключателем. Послышались треск и шипение, а затем раздался голос Вульфа: «Нет, мистер Ковен, я имел в виду совсем не это. Я всего лишь сомневаюсь, стоит ли вам, учитывая размер моего минимального гонорара, нанимать меня ради такого пустяка, как поиски украденного револьвера. Я на вашем месте подумал бы…»

– Нет! – завопил босс.

Я засуетился и выключил запись.

– Простите, – промямлил я, – это не та.

– Мне что, самому все сделать? – насмешливо предложил Вульф.

Я буркнул что-то под нос, включая перемотку. Потом снял бобину, пошарил среди коробок, выбрал нужную, вытащил катушку, установил ее и вновь нажал на клавишу. Тут же раздался громкий и отчетливый голос, и мы услышали следующий диалог.


«Ковен. На этот раз вам с Гудвином не удастся состряпать изощренную ложь. Здесь имеется несколько свидетелей.

Вульф. Так мы ничего не добьемся, мистер Ковен. Мы все запутались в этом деле, и пустая болтовня нам не поможет. Вы не хотите выплачивать мне миллион долларов. Я не хочу терять свою лицензию. Полиция не хочет добавлять очередное нераскрытое убийство к и без того длинному списку. Как ни крути, но основным и доминирующим фактором тут является насильственная смерть мистера Гетца, и я предлагаю заняться ею подробно. Если мы сможем разобраться…

Ковен. Вы сказали мисс Лоуэлл, будто знаете, кто его убил. Коли так, почему же не сообщаете об этом в полицию? Вот с чем нужно в первую очередь разобраться.

Вульф. Неужели вы это серьезно, мистер Ковен?

Ковен. Вы чертовски правы, я совершенно серьезно!

Вульф. Тогда я не совсем понимаю. Я слышал, как мисс Лоуэлл разговаривала с вами по телефону, и ваши ответы слышал тоже. И у меня возникло впечатление, что именно моя угроза поставить полицию в известность касательно личности человека, убившего мистера Гетца…»


– Достаточно, – провозгласил Вульф.

Я выключил запись. Вульф устремил взгляд на Ковена и сухо произнес:

– Я бы назвал это предложением передать имеющуюся у меня информацию полиции. А вы?

Ковен молчал. Вульф перевел взгляд.

– А вы, мисс Лоуэлл?

Та покачала головой:

– Я не специалист в этих вопросах.

– Ладно, – заключил Вульф. – Не будем препираться по поводу терминов, мистер Ковен. Мы предъявили вам запись. Кстати, касательно другой пленки, начало которой вы услышали благодаря нерасторопности мистера Гудвина, – вы, возможно, гадаете, почему я не передал ее полиции, дабы разоблачить вашу ложь. Что ж, объясню. В понедельник вечером, когда мне нанес визит инспектор Кремер, я все еще считал вас своим клиентом и не хотел смущать, пока не услышу ваших объяснений. К тому же мистер Кремер вел себя столь оскорбительно, что у меня пропало всякое желание рассказывать ему что бы то ни было. Теперь вы больше не являетесь моим клиентом. И мы будем обсуждать ситуацию как разумные люди или же вообще никак. Я не намерен выбивать из вас признание в том, что вы обманули полицейских. Они сами с вами разберутся. Я всего лишь настаиваю, чтобы мы продолжали обсуждение далее, отталкиваясь от того, что нам обоим известно как истина. В свете этого…

– Подождите минуту, – вмешалась Пэт Лоуэлл. – В воскресенье утром револьвер действительно лежал в одном из ящиков стола. Я ведь сама это видела.

– Знаю, что видели. Это один из узелков в путанице, и до него мы еще доберемся. – Вульф обвел взглядом гостей. – Мы хотим узнать, кто убил Адриана Гетца. Давайте этим и займемся. Что нам известно об убийце, будь он мужчиной или женщиной? Да много чего.

Во-первых, на прошлой неделе, не позже пятницы, он украл револьвер Ковена из ящика стола и спрятал его. А незадолго до убийства Гетца положил его назад и украл на этот раз револьвер Гудвина, вставив туда патроны из оружия, которое он вернул Ковену.

Во-вторых, по некоей причине мысль о дальнейшем существовании Гетца представлялась ему просто невыносимой.

В-третьих, ему было известно, с какой целью Ковен посетил меня в субботу вечером, а также какое задание выполнял Гудвин в его доме в понедельник. Больше того, он был посвящен во все детали мероприятия, запланированного Ковеном и Гудвином. Только зная…

– А мне все это до сих пор неизвестно, – пропищал Гильдебранд.

– И мне тоже, – заявил Пит Джордан.

– Невиновные могут позволить себе неведение, – ответил им Вульф. – Радуйтесь, коли вы не в курсе. Так вот, только зная конкретные детали, преступник мог разработать свою замысловатую махинацию и осуществить ее. Но я, с вашего позволения, продолжу. Итак…

В-четвертых, его замысел довольно оригинален, но уязвим. Его хорошо продуманный и весьма впечатляющий план свалить убийство Гетца на Гудвина хотя и довольно остроумен в некоторых отношениях, однако далек от совершенства. Зайти в кабинет Ковена, чтобы похитить из ящика револьвер Гудвина и вместо него подложить его собственный, переставив патроны, а затем спуститься этажом ниже, в комнату, где как раз спал Гетц, выстрелить ему в голову, использовав в качестве глушителя подушку, – все это было весьма неплохо, грамотно разработано и дерзко исполнено. Но что же наш преступник делает после этого? Для того чтобы орудие преступления обнаружили на месте совершения оного как можно быстрее – предосторожность, замечу, совершенно излишняя, – убийца запихивает его в обезьянью клетку. Возможно, то была лишь импровизация, но импровизация на редкость глупая. Мистер Гудвин просто не мог проявить себя подобным тупицей.

В-пятых, он люто ненавидел обезьянку: либо саму по себе, либо потому, что животное было непосредственным образом связано с Гетцем. Согласитесь, после совершения убийства ему необходимо было как можно скорее покинуть комнату, а вместо этого он тратит время на то, чтобы открыть окно. Признаю, его жестокость принесла плоды: по словам мисс Лоуэлл, обезьянка умирает.

В-шестых, в воскресенье утром он положил револьвер Ковена в ящик стола и после того, как два человека его там увидели, забрал снова. То была самая поразительная хитрость. Поскольку смысл подкладывать туда оружие имело лишь в том случае, если его там увидят, он намеренно устроил, чтобы как раз это и произошло. Зачем это понадобилось преступнику? Вероятно, уже зная, что должно произойти в понедельник, когда прибудет мистер Гудвин, и разработав свою махинацию, чтобы навлечь на моего помощника обвинение в убийстве, он полагал, будто заранее принимает меры по дискредитации показаний Гудвина. Поэтому в воскресенье утром наш злоумышленник не только подложил револьвер в ящик, но и сделал все, чтобы его там заметили – только, естественно, не мистер Ковен.

Вульф уставился в упор на одного из гостей.

– Вы ведь видели револьвер в ящике в воскресенье утром, мистер Гильдебранд?

– Да. – Его писк прозвучал фальшиво. – Но я его туда не клал!

– Я и не сказал, что клали. Вас пока что никто ни в чем не обвиняет. Вы работали в мастерской, поднялись проконсультироваться с мистером Ковеном и на площадке повстречали миссис Ковен, которая сообщила вам, что ее муж еще не встал, после чего вы отправились в его кабинет, застали там мисс Лоуэлл и, наконец, открыв ящик, оба увидели в нем револьвер. Все правильно?

– Я не поднимался туда специально, чтобы заглянуть в ящик. Мы просто…

– Да перестаньте же опровергать обвинения, которые вам не предъявляли. Что за дурная привычка! Тем утром до этого вы поднимались наверх?

– Нет!

– Это так, мисс Лоуэлл?

– Насколько мне известно, он не поднимался. – Пэт отвечала медленно, чуть растягивая слова, словно их количество было ограничено и ей приходилось их считать. – Мы заглянули в ящик лишь по случайности.

– Это так, миссис Ковен?

Та вскинула голову и переспросила:

– Что «так»?

– Тем утром до этого мистер Гильдебранд поднимался наверх?

Вид у нее был озадаченный.

– До чего «до этого»?

– Вы повстречали его в холле второго этажа и сказали, что ваш муж еще спит и что наверху в кабинете сидит мисс Лоуэлл. Он поднимался наверх до этого? Тем утром?

– Понятия не имею.

– Значит, вы не утверждаете, что он поднимался?

– Мне ничего об этом не известно.

– Нет ничего более надежного, нежели неведение… или опасного. – Вульф снова обвел всех взглядом. – А теперь позвольте завершить перечень фактов, известных нам об убийце. Пункт седьмой и последний: его отвращение к Гетцу было столь глубоким, что он даже пренебрег риском, что убийство Гетца повлечет за собой и убийство Ослепительного Дэна. Насколько в действительности был важен Гетц для создания саги о приключениях Ослепительного Дэна…

– Неправда! Это я придумал Ослепительного Дэна! – взревел Харри Ковен. – Ослепительный Дэн – мой! И Гетц тут вовсе ни при чем! – Он был просто вне себя.

– Ради бога, Харри, заткнись! – раздраженно бросила Пэт Лоуэлл.

Подбородок Ковена задрожал. Ему определенно требовалось пропустить еще стаканчика три.

– Вы не дали мне закончить мысль, – продолжил Вульф. – Я как раз хотел сказать, что, насколько в действительности был важен Гетц для создания саги о приключениях Ослепительного Дэна, я судить не берусь. Свидетельства на этот счет противоречивы. Но в любом случае этот человек горячо желал смерти мистера Гетца. Несомненно, теперь вы догадались, кто убийца?

– Нет, не догадались, – категорично заявила Пэт Лоуэлл.

– Что ж, тогда мне придется уточнить. – Вульф подался вперед. – Но сперва позвольте мне сказать пару слов полиции, конкретно мистеру Кремеру. Он вполне в состоянии и сам разгадать головоломку вроде этой, со всеми ее кажущимися сложностями. Что его поставило в тупик, так это продуманная ложь мистера Ковена, по всей видимости подкрепленная показаниями мисс Лоуэлл и мистера Гильдебранда. Если бы ему достало сообразительности допустить, что мистер Гудвин и я говорим правду и ничего кроме правды, дело показалось бы ему простым. Надеюсь, это послужит ему уроком.

Вульф на секунду задумался.

– Я обещал вам кое-что уточнить. Пожалуй, лучше всего действовать методом исключения. Если вооружиться составленным мною списком из семи известных об убийце фактов, это окажется детской забавой. Мистер Джордан, например, исключается согласно шестому пункту, поскольку в воскресенье утром отсутствовал. Мистер Гильдебранд исключается сразу по нескольким причинам, но в особенности тоже по шестому пункту: он не поднимался наверх до обсуждавшегося случая. Мисс Лоуэлл исключается, насколько я могу судить, пунктами четыре и пять. И я убежден, что никто из троих, названных мною, не отвечает требованиям третьего пункта. Я действительно не верю, что мистер Ковен доверился бы кому-либо из них до такой степени. И я не…

– Хватит! – раздался от дверей сердитый окрик.

Все обернулись. Кремер ворвался в кабинет и остановился слева от Ковена, между ним и его женой. Воцарилась мертвая тишина. Ковен вывернул шею и уставился снизу вверх на инспектора, но затем вдруг словно обмяк и уронил голову на ладони.

Кремер, буравя Вульфа взглядом и так и кипя от ярости, заговорил:

– Черт побери, если бы вы раньше выложили нам всю эту вашу игру в числа!

– Я не могу дать вам то, что вы не желаете брать, – язвительно отозвался Вульф. – Объяснять дальше? В воскресенье утром, когда эти двое увидели револьвер в ящике, мистер Ковен еще спал. Вам этого мало? Побеседуйте как следует с мистером Гильдебрандом. Ставлю свою лицензию против вашего значка, что он вспомнит, как во время разговора с миссис Ковен в холле та сказала нечто такое, из-за чего он и открыл ящик и посмотрел на револьвер. Что еще? Проверьте все вещи из ее комнаты в лаборатории. Она наверняка прятала оружие в нижнем белье, и вы должны найти этому подтверждение. Вы не можете вызвать Ковена в качестве свидетеля и спросить, говорил ли он ей, что затеял, – и если говорил, то когда именно. Муж не может свидетельствовать против собственной жены, но, конечно же…

Миссис Ковен встала. Она побледнела, но держала себя в руках и выглядела совершенно спокойной. Затем взглянула на поникшего головой супруга и сказала:

– Отвези меня домой, Харри.

Кремер моментально оказался рядом с ней.

– Харри! – тихо настаивала она. – Отвези меня домой.

Ковен поднял голову и повернулся к жене. Лица его мне было не видно.

– Сядь, Марсель, – произнес он. – Я все улажу. – Он перевел взгляд на Вульфа. – Если у вас имеется запись нашего разговора, который состоялся здесь в субботу, то ладно. Признаюсь: я лгал копам. Ну и что? Я не хотел…

– Замолчи, Харри, – набросилась на него Пэт Лоуэлл. – Позвони адвокату, пускай он с ними говорит. А сам держи язык за зубами.

Вульф кивнул:

– Хороший совет. Тем более, мистер Ковен, что я почти закончил. У нас имеется документальное свидетельство того, что мистеру Гетцу принадлежал не только дом, в котором вы живете, но и Ослепительный Дэн, а также, что он отчислял вам лишь десять процентов выручки.

Миссис Ковен рухнула в кресло и застыла, уставившись на мужа. Вульф обратился к ней:

– Полагаю, мадам, после совершения убийства вы отправились в комнату Гетца искать документы и, возможно, нашли кое-какие и уничтожили их. Наверняка это было частью плана, который вы лелеяли с прошлой недели, когда в первый раз похитили револьвер из ящика: после убийства мистера Гетца уничтожить все свидетельства принадлежности ему Ослепительного Дэна. И это было глупо, поскольку такой человек наверняка не стал бы хранить бесценные документы в столь легко доступном месте, так что их, несомненно, еще обнаружат. Но оставим поиски мистеру Кремеру. А под документальным свидетельством я имел в виду вот что… – Вульф повернулся и указал пальцем. – Вон та стопка на столе – приключения Ослепительного Дэна за последние три года. В одном эпизоде, с некоторыми вариациями повторявшемся ежегодно, он покупает персики у двух персонажей по имени Агги Гул и Хагги Крул. Агги Гул неизменно говорит, что дерево принадлежит ей, и отдает Хагги Крул десять процентов от полученной суммы, а остальное забирает себе. «А. Г.» – инициалы Адриана Гетца, а «Х. К». – Харри Ковена. Маловероятно, что это совпадение или просто шутка. Вероятно, у мистера Гетца была своеобразная психическая патология, выражавшаяся в том, что он получал удовольствие, скрывая истинного владельца Ослепительного Дэна и принуждая его номинального владельца к ежегодным публикациям этой детской аллегории. Всего лишь за какие-то жалкие десять процентов чистого дохода…

– Не чистого, а валового дохода, – возразил Ковен. – Это более четырехсот баксов в неделю чистыми, и я… – Он осекся под гневным взглядом жены.

– Жалкий червяк! – Вскочив с кресла, Марсель смотрела на него сверху вниз – суровая, возвышающаяся и подавляющая, несмотря на свой маленький рост. – Жалкий червяк! – бросила она снова с испепеляющим презрением. – Даже еще хуже!

Миссис Ковен резко развернулась к Вульфу:

– Ладно, вы поймали его. Единственный раз в жизни он повел себя как мужчина, но и то у него кишка оказалась тонка довести дело до конца. Гетц владел Ослепительным Дэном, все верно. Он придумал его несколько лет назад, нашел покупателя и нанял Харри, чтобы рисовать комиксы и служить фасадом, – моему мужу нужно было настоять на равной доле именно тогда, так нет же! Не было в нем никогда твердости, не тот он человек, и Гетц это прекрасно знал. Ослепительный Дэн быстро завоевал популярность, и с каждым годом она все росла и росла. Гетц позволял Харри довольствоваться славой, в то время как всем владел и получал денежки он сам. Вы сказали, что у него была своеобразная психическая патология, – может, и так, но я называю это по-другому. Гетц был вампиром.

– Приму это к сведению, – пробурчал Вульф.

– Так обстояли дела, когда я познакомилась с Харри, но до свадьбы – а мы поженились два года назад, – я об этом и знать не знала. Я признаю, Гетц был бы жив, если бы не я. Когда мне открылось истинное положение вещей, я попробовала уговорить Харри. Долго внушала мужу, что его имя связано с Ослепительным Дэном уже столь долго, что Гетц просто обязан назначить ему б́ольшую долю, по меньшей мере половину. Я не сомневалась, что Гетц согласится, стоит ему только потребовать. Харри утверждал, что пытался, – но где ему, он же тряпка! Я говорила мужу, что его имя уже хорошо известно, и он вполне может отделиться и начать что-нибудь другое самостоятельно, но характера у него и на это тоже не хватило. Нет, он не мужчина, а жалкий червяк. Но я не отставала. Чего уж греха таить, без конца допекала мужа. Если будет нужно, я дам показания в суде. И вот выяснилось, что я не знала Харри настолько хорошо, как мне это представлялось. У меня и в мыслях не было, что он решится на убийство. Я даже не подозревала, что мой муж на такое способен. Он, конечно же, сломается и все расскажет полиции, но учтите: если Харри при этом заявит, будто я знала, что он планирует убить Гетца, это неправда. Я ничего не знала и буду всё отрицать.

Бедный муж так и уставился ей в затылок с открытым от изумления ртом.

– Понимаю, – изрек Вульф строго и холодно. – Сначала вы планировали повесить убийство на незнакомца, мистера Гудвина… Потерпев здесь неудачу, решили сделать козлом отпущения собственного мужа. – Он покачал головой. – Нет, мадам, ничего у вас не получится. Вашей главной ошибкой было то, что вы открыли окно, чтобы погубить обезьянку, но вы допустили и другие промахи. Мистер Кремер?

Инспектору понадобилось сделать лишь шаг, чтобы взять ее под руку.

– Боже мой! – простонал Ковен.

Тут ожила Пэт Лоуэлл.

– Так вот чего вы добивались, задавая мне все эти свои вопросы! – воскликнула она, обращаясь к Вульфу.

Ну до чего же сообразительная девушка, люблю таких.

УБИЙСТВО ИЗ_ЗА КНИГИ

Глава первая

В тот зябкий январский вторник случилось нечто из ряда вон выходящее. Инспектор Кремер, заранее не договорившись о встрече, нагрянул около полудня в старый особняк Ниро Вульфа на Западной Тридцать пятой улице. Пройдя вслед за мной в кабинет, обменялся приветствиями с Вульфом, уселся в красное кожаное кресло и без обиняков выпалил:

– Я заскочил попросить о маленьком одолжении.

Самое поразительное, что он сам это признал. Я исторг сдавленный стон и едва не свалился со стула. Кремер ожег меня пронизывающим взглядом и спросил, не заболел ли я.

– Нет, сэр, – учтиво ответил я. – Я здоров как бык. Но вы меня только что ошарашили. Вы столько раз на моих глазах, приходя за одолжением, пытались взять его силой или выколотить, что теперь я просто потрясен. Ну да ладно, – великодушно отмахнулся я, – кто старое помянет…

Лицо инспектора, и без того красное, побагровело еще больше. Широкие плечи напряглись, а серо-голубые глаза прищурились, отчего паутинкой разбегавшиеся морщинки обозначились еще резче. Но, видимо, решив, что я валяю дурака, он сдержался.

– Знаете, кого бы я не прочь порасспросить на ваш счет? – осведомился он. – Дарвина. Чем вы занимались, пока обезьяна превращалась в человека?

– Хватит ссориться, – пробормотал из-за своего стола Вульф. В его голосе угадывалось раздражение. Вульф готов был спокойно созерцать, как мы с Кремером вцепимся друг другу в физиономии, но совершенно не выносил, когда его отрывали от разгадывания кроссворда в лондонской «Таймс». – О каком одолжении, сэр? – спросил он, нахмурившись.

– Сущий пустяк. – Кремер мигом успокоился. – Кое-что в связи с одним убийством. Неделю назад из Ист-Ривер возле Девяностой улицы выловили труп утопленника. Его звали…

– Леонард Дайкс, – бесцеремонно перебил его Вульф, пытаясь побыстрее покончить с этим делом, чтобы успеть разгадать кроссворд до обеда. – Доверенный делопроизводитель юридической конторы, лет сорока, пробыл в воде около двух дней. Имеются признаки сильного удара по голове, но смерть наступила от попадания воды в легкие. До вчерашнего вечера обвинения еще никому не предъявили. Я читаю все новости об убийствах.

– Еще бы, – по привычке буркнул Кремер, но тут же спохватился, что поступил нетактично, и поспешил исправиться, широко улыбнувшись. Он умел улыбаться, когда хотел. – Мало того, что преступник не найден, нам даже уцепиться не за что. Мы сделали все как положено, сами знаете, и зашли в тупик. Жил он один в крохотной квартирке в доме без лифта на Салливан-стрит. Квартиру успели обыскать до нас – не перевернули все вверх дном, но прочесали как следует. Ничего важного мы не нашли, но вот одна вещица, возможно, могла бы помочь, сумей мы разгадать ее смысл. – Он выудил из внутреннего кармана пиджака какие-то бумаги, выбрал из них конверт и достал из него сложенный пополам листок. – Мы нашли его в книге, в романе. Могу сказать, как называется роман и между какими страницами был заложен листок, но вряд ли это важно. – Кремер встал и передал листок Вульфу. – Взгляните.

Босс пробежал листок глазами, а я – благо мне полагалось быть в курсе всех дел, чтобы Вульф в случае чего мог свалить вину на меня, – поднялся и протянул руку. Он отдал листок мне.

– Почерк Дайкса, – пояснил Кремер. – Листок вырван из блокнота, найденного на письменном столе. Такие же блокноты лежат в ящике стола.

Я кинул взгляд на листок. Обычная белая бумага, шесть дюймов на девять, наверху аккуратным, почти прямым почерком написано и подчеркнуто слово «варианты». Далее следовал список имен:

Синклер Мид

Синклер Сэмпсон

Барри Боуэн

Дэвид Йеркс

Эрнест Винсон

Дориан Вик

Бэйрд Арчер

Оскар Шифф

Оскар Коудли

Лоренс Маккью

Марк Маккью

Марк Флик

Мэк Флик

Луи Гилл

Льюис Гилл.

Я вернул листок Кремеру.

– Ну и что? – нетерпеливо спросил Вульф.

– Мне было по пути, и я решил – заскочу-ка и покажу его вам. – Кремер сложил листок вдвое и спрятал его в конверт. – Не то чтобы я очень рассчитывал на вашу помощь – возможно, перечень имен не имеет к убийству никакого отношения, – но что-то задело меня за живое, и я решил заглянуть, спросить ваше мнение. Дайкс написал пятнадцать имен, но ни одно из них не числится в нью-йоркских или каких-либо иных телефонных справочниках. Нигде не зарегистрирован ни один человек под таким именем. Никто из друзей или коллег Дайкса, по их словам, не слыхал о подобных людях. Конечно, по всей стране мы не искали, но Дайкс родился в Нью-Йорке и, насколько нам известно, постоянно жил здесь. Где он откопал эти имена, черт побери?

– Он их выдумал, – буркнул Вульф. – Выбирал псевдоним для себя или кого-то еще.

– Об этом мы, естественно, подумали. Но, сколько ни искали, подтверждения этой версии не нашли.

– Продолжайте искать, если надеетесь, что овчинка выделки стоит.

– Да, конечно. Но мы всего лишь простые смертные, и я прикинул: дай-ка покажу список гению и посмотрю, что из этого выйдет. Гении ведь непредсказуемы.

Вульф пожал плечами:

– Очень жаль. Ничего не вышло.

– Что ж, прошу прощения… – Кремер встал, он явно был раздосадован, – что отнял у вас столько времени, да еще и бесплатно. – Не беспокойтесь, Гудвин, я найду дверь сам.

Он повернулся и вышел из комнаты. Вульф склонился над кроссвордом, нахмурил брови и взял со стола карандаш.

Глава вторая

Кремер не зря ехидничал. Вульф терпеть не мог тратить свое драгоценное мозговое вещество на то, что именовал работой, и за все годы, что я состоял у него на жалованье, как правило, лишь щедрый задаток мог заставить его впрячься в работу. Но Вульф отнюдь не бездельник. Да и может ли он бить баклуши, когда на свой доход частного детектива ему приходится содержать наш старый особняк с оранжереей под крышей, где под присмотром Теодора Хорстмана выращиваются орхидеи, Фрица Бреннера, который готовит лучшие блюда во всем Нью-Йорке, и меня, Арчи Гудвина, который выпрашивает прибавку к жалованью всякий раз, когда приобретает новый костюм, и время от времени добивается своего. Как ни крути, но в месяц выходит тысяч десять, а то и больше.

Весь январь, да и первую половину февраля дела шли не так уж успешно, если не считать нескольких мелких случаев, когда наши с Вульфом роли сводились лишь к инструктированию Сола Пензера, Фреда Даркина и Орри Кетера, да еще одной заварушки с участием банды похитителей мехов, когда в нас с Фредом стреляли.

Когда с того дня, как Кремер заскочил показать список гению и ушел ни с чем, прошло почти полтора месяца, утром в понедельник позвонил некий Джон Р. Уэлман с просьбой принять его, и я назначил ему на шесть вечера. Он явился на несколько минут раньше. Я провел его в кабинет и, усадив в красное кожаное кресло дожидаться, пока Вульф спустится из оранжереи, придвинул ему под правую руку маленький столик для удобства – а вдруг посетитель захочет черкануть пару строк, скажем, в чековой книжке. Джон Р. Уэлман был приземист, лысоват, с брюшком и носом-пуговкой, на котором с трудом удерживались очки без оправы. Простой серый костюм и скромная рубашка с галстуком придавали гостю не слишком респектабельный вид, но он сообщил по телефону, что занимается оптовой торговлей бакалейными товарами в Пеории, штат Иллинойс, и я успел выяснить состояние его дел в банке. Мы бы не отказались принять от него чек, если до этого дойдет, конечно.

При появлении Вульфа Уэлман встал и протянул руку. Порой Вульф заставляет себя скрыть свою неприязнь к обмену рукопожатиями с незнакомцами, а иногда и не скрывает ее. На сей раз он совершил над собой насилие, после чего обогнул угол стола и поместил свою тушу весом в одну седьмую тонны в единственное подходящее для нее кресло на всем белом свете. Он положил руки на подлокотники, откинулся на спинку кресла и посмотрел на посетителя.

– Слушаю, мистер Уэлман.

– Я хочу нанять вас, – сказал Уэлман.

– Для чего?

– Я хочу, чтобы вы нашли… – Голос посетителя прервался, а подбородок мелко-мелко задрожал. Уэлман потряс головой, словно отгонял мух, снял очки, вытер кончиками пальцев уголки глаз и снова нацепил очки, с трудом приладив их на место. – Боюсь, я не очень владею собой, – извинился он. – Я сильно недосыпаю в последнее время и устал. Я хочу, чтобы вы нашли убийцу моей дочери.

Вульф бросил на меня быстрый взгляд, и я извлек записную книжку и ручку. Уэлман не сводил с Вульфа глаз – я его не интересовал.

– Когда, где и как она умерла? – спросил его Вульф.

– Она погибла под колесами машины в Ван-Кортленд-парке семнадцать дней назад. В пятницу вечером, второго февраля. – Уэлман взял себя в руки. – Я хотел бы рассказать вам о ней.

– Я слушаю.

– Мы с женой живем в Пеории, штат Иллинойс. Я открыл там дело больше двадцати лет назад. У нас был единственный ребенок, наша дочь Джоан. Мы очень… – Он вновь умолк и какое-то время сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. – Мы очень гордились ею, – продолжал он. – Четыре года назад она окончила с отличием Смитовский колледж и устроилась на работу в редакционный отдел издательства «Шолл энд Ханна». Ею были довольны, мне сказал сам Шолл. В ноябре ей исполнилось двадцать шесть. – Он бессильно покачал головой. – Глядя на меня, не подумаешь, что моя дочь может быть красавицей, но это так. Она была прелестна, моя дочурка, все говорили, и голова у нее была светлая. – Из бокового кармана он вынул пухлый конверт. – Сейчас я вам покажу. – Он встал и передал конверт Вульфу. – Здесь с десяток самых лучших ее фотографий. Я приготовил их для полиции, но им они не потребовались, а вам, быть может, пригодятся. Взгляните сами.

Вульф протянул мне один из снимков, я встал и взял его. Красавицей в истинном смысле слова я бы ее не назвал, но если фото и впрямь походило на оригинал, то Джоан Уэлман была довольно интересной девицей. Подбородок, на мой вкус, великоват, но глаза и лоб были и впрямь что надо.

– Она была красавицей, – повторил Уэлман и снова умолк.

Вульф совершенно не выносил, когда люди преувеличивают.

– Я просил бы вас избегать таких слов, как «красавица» и «гордились», – проворчал он. – Нам нужны только факты. Вы хотите нанять меня, чтобы выяснить, кто сидел за рулем той машины?

– Я просто глупец, – вдруг сказал Уэлман.

– Тогда не нанимайте меня.

– Я не то имел в виду. Просто я несу всякий вздор вместо того, чтобы изложить суть дела. Сейчас. – Губы у него снова дрогнули, но он овладел собой. – Вот как было дело. Две недели назад, в субботу, мы получили телеграмму с извещением о смерти Джоан. Мы доехали на машине до Чикаго и оттуда вылетели в Нью-Йорк. Мы видели ее тело. Автомобиль переехал прямо через нее, а на голове, над правым ухом, была большая ссадина. Я говорил и с полицейскими, и с врачом, который освидетельствовал тело. – Уэлман уже полностью взял себя в руки. – Я не верю, что Джоан могла гулять в таком уединенном районе парка, в стороне от главной дороги, в такой холодный зимний вечер, и моя жена тоже не верит. И откуда у нее на голове эта ссадина? Не машина же ее ударила. Врач предполагает, что она ударилась при падении, но это сомнительно, и, по-моему, он сам настроен скептически. В полиции меня уверяют, что занимаются нашим делом, но я им не верю. Полагаю, что они считают случившееся обычным случайным наездом и все усилия сосредоточили на поисках машины. Я же убежден, что мою дочь убили, и думаю, что могу назвать имя убийцы.

– Вот как? – Вульф слегка вскинул брови. – Вы сказали об этом в полиции?

– Конечно. Но они только кивали и заверяли, что занимаются этим. Они ни на шаг не продвинулись, да и не продвинутся. Вот я и решил прийти к вам…

– У вас есть доказательства?

– Я считаю, что да, а полицейские, видно, нет. – Он вынул из внутреннего кармана пиджака конверт. – Джоан писала домой практически каждую неделю. – Он достал из конверта листок бумаги и развернул его. – Это копия, которую я напечатал, оригинал остался в полиции. Письмо датировано первым февраля. Я зачитаю вам только выдержку: «Еще хочу вам сказать, что завтра у меня необычное свидание. Поскольку теперь по решению мистера Ханны мы несем личную ответственность за отклонение рукописей (кроме разве что откровенной халтуры, а большинство рукописей таковой и являются), я возвращаю многие произведения авторам вместе с отпечатанной запиской, на которой стоит моя подпись, так уж у нас заведено. Осенью я возвратила рукопись романа некоему Бэйрду Арчеру и позабыла и думать о ней, как вдруг вчера мне позвонил в издательство человек, назвался Бэйрдом Арчером и спросил, помню ли я свое сопроводительное послание, и я ответила, что помню. Он спросил, читал ли еще кто-нибудь его рукопись, и я ответила, что нет, и тогда он сделал мне потрясающее предложение! Он сказал, что согласен платить двадцать долларов в час, если я соглашусь обсудить с ним роман и внести в рукопись поправки! Как вы на это смотрите? Даже если работа займет лишь пять часов, я заработаю лишнюю сотню, хотя она у меня долго не залежится – вы ведь знаете свою дочь, мои обожаемые и любящие родители. Встреча назначена на завтрашний вечер, сразу после работы». – Уэлман зашуршал письмом. – Письмо датировано…

– Могу я взглянуть? – Глаза Вульфа странно блестели. Видно, что-то в письме Джоан Уэлман его вдохновило, но, получив листок из рук Уэлмана, он лишь мельком взглянул на него и передал мне. Я внимательно прочитал письмо, стараясь в то же время не упустить ничего важного из разговора.

– Письмо датировано, – продолжал Уэлман, – первым февраля, четвергом. Свидание с этим мужчиной было назначено на следующий вечер, в пятницу, по окончании работы. А ранним утром в субботу ее тело нашли на безлюдной аллее в Ван-Кортленд-парке. Разве есть сомнения в том, кто убийца?

Вульф откинулся на спинку кресла:

– Ничто не указывало на возможность изнасилования? Свидетельств насилия не обнаружили?

– Нет. – Уэлман закрыл глаза, и ладони его сжались в кулаки. Совладав с чувствами, он открыл глаза. – Ничего подобного не было. Никаких следов насилия.

– А что говорят в полиции?

– Они пытаются разыскать этого Арчера, но не могут. Он как в воду канул. Они говорят, что им не за что ухватиться. Я думаю, что…

– Что за чушь! Конечно, им есть за что ухватиться. В издательствах имеются архивы. Он прислал рукопись осенью и получил назад вместе с запиской от вашей дочери. А вот как получил и по какому адресу?

– Рукопись отправили по почте на тот адрес, который он оставил: Клинтон-Стейшн, до востребования. Это на Западной Десятой улице. – Уэлман разжал кулаки. – Я не хочу сказать, что полицейские умыли руки; быть может, они делают все, что в их силах, но за семнадцать дней они не продвинулись ни на шаг, и мне не понравилось, как они разговаривали вчера и сегодня утром. Похоже, они не хотят заполучить еще одно нераскрытое убийство и предпочитают назвать это непредумышленным убийством, то есть надеются свести все к случайному наезду. Я мало знаком с методами нью-йоркской полиции, но как, по-вашему, от них ведь можно такого ожидать?

– Вполне возможно, – проворчал Вульф. – Так вы хотите, чтобы я доказал, что вашу дочь убили, и нашел убийцу?

– Да. – Уэлман вдруг смешался, открыл было рот, снова закрыл его. Он взглянул на меня, потом перевел взгляд на Вульфа: – Мистер Вульф, я признаю, что мною движет желание свести счеты. Я понимаю, что это грешно и безнравственно. Моя жена и пастор нашего прихода так говорят. На прошлой неделе я был дома, и они мне это сказали. Грешно замысливать мщение, но вот я здесь и ничего не могу с собой поделать. Пусть даже это случайный наезд, но полиция все равно не найдет убийцу, так что я твердо решил, что не вернусь в Пеорию и не возьмусь за дела до тех пор, пока убийца не будет разоблачен и не получит свое. У меня довольно прибыльное дело и собственность кое-какая имеется, но я согласен разориться и умереть нищим, лишь бы найти подлого негодяя, который убил мою дочь. Быть может, не стоит так говорить. Все же я вас не слишком знаю, разве что ослеплен вашей репутацией, так что вы можете и отказаться работать на человека с такими греховными помыслами, но я не хотел кривить душой.

Уэлман снял очки и принялся протирать их носовым платком. Это меня тронуло. Он не хотел смущать Вульфа и смотреть ему в глаза, пока Вульф принимает решение, браться ли за дело, которое предлагает такой закоренелый негодяй, как Джон Р. Уэлман из Пеории, штат Иллинойс.

– Я тоже буду откровенен, – сухо сказал Вульф. – Мотив мести как таковой не имеет значения, когда я решаю, браться за дело или отказать. Но своим признанием вы допустили ошибку, ибо если вначале я намеревался просить у вас задаток в две тысячи долларов, то теперь повышаю сумму до пяти тысяч. Но не только для того, чтобы это послужило вам уроком. Поскольку полиция за целых семнадцать дней ничего не нашла, нам придется потратить немало средств и усилий. Еще несколько вопросов, и я готов буду приступить.

– Я не хотел кривить душой, – повторил Уэлман.

Когда он ушел полчаса спустя, его чек остался на моем столе под пресс-папье вместе с копией последнего письма Джоан Уэлман, а моя записная книжка обогатилась новыми сведениями, которых вполне хватало, чтобы Вульф мог, как он выразился, приступить к делу. Провожая Уэлмана, я вышел с ним в прихожую и помог ему надеть пальто. Когда я приоткрыл дверь, чтобы его выпустить, он протянул мне руку, и я охотно пожал ее.

– Ничего, если я буду время от времени вам звонить? – робко спросил Уэлман. – Просто узнавать, нет ли чего нового? Я постараюсь не слишком надоедать, но вы уж извините, я очень настырный.

– В любое время, – заверил его я. – Я всегда готов сказать: «Ничего нового».

– Он ведь и в самом деле хороший сыщик, да?

– Лучше не бывает. – Я постарался вложить в голос максимум убежденности.

– Ну что ж… Тогда будем надеяться… – Уэлман вышел на крыльцо, продуваемое леденящим западным ветром, и я подождал, пока он спустится на тротуар. В подобном состоянии ему ничего не стоило загреметь вниз по всем семи ступенькам.

Вернувшись в прихожую, я задержался на миг перед дверью в кабинет и принюхался. Я знал, что Фриц готовит свиные ребрышки под соусом, который они придумали вдвоем с Вульфом, и, хотя дверь на кухню была закрыта, мой нос все же учуял волшебный аромат. Войдя в кабинет, я увидел, что Вульф сидит с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла. Я взял чек Уэлмана, полюбовался на него и запер в сейф, потом подошел к столу Вульфа, чтобы еще раз взглянуть на фотографии Джоан Уэлман. Да, судя по снимкам, с ней было приятно познакомиться.

Я раскрыл рот:

– Если вы работаете, то пора завязывать. Через десять минут ужин.

Глаза Вульфа приоткрылись.

– Ну так что у нас: убийство или нет? – поинтересовался я.

– Конечно убийство. – Голос Вульфа прозвучал надменно.

– Ага. Нам везет. А почему? Из-за того, что она не могла разгуливать по этому парку в феврале?

– Нет. Уж тебе-то следовало бы знать почему.

– Мне? Благодарю покорно. А почему мне?

– Эх, Арчи, Арчи! Сколько лет я тебя учу быть наблюдательным. Ты распустился. Недавно мистер Кремер показывал нам список имен на листке бумаги. Седьмым по счету шел Бэйрд Арчер. В тот вечер, когда ее убили, мисс Уэлман должна была встретиться с человеком по имени Бэйрд Арчер. Леонарда Дайкса, который составил этот список, тоже убили. Было бы очень глупо не предположить, что мисс Уэлман пала от руки убийцы.

Я круто повернулся, шагнул к своему вращающемуся креслу и уселся лицом к Вульфу.

– Ах, вот вы о чем, – небрежно бросил я. – Я решил, что это просто совпадение.

– Брось! Ты просто прошляпил. Ты распустился.

– Хорошо, я распустился. Я не электроническая машина.

– Нет такого слова.

– Теперь есть. Я ввел его. – Я просто кипел от негодования. – Я же не робот. С тех пор прошло полтора месяца, а я и взглянул-то на этот список одним глазком. Вы, правда, тоже, но ведь вы – это вы. А если бы наоборот? Вдруг бы я вспомнил это имя, а вы нет? Тогда я владел бы этим особняком и банковским счетом, а вы были бы у меня на побегушках. Как бы вам это понравилось? Или предпочитаете оставить все как есть? Выбирайте.

Он фыркнул:

– Соедини меня с мистером Кремером.

– Слушаюсь. – Я развернулся к телефону и набрал номер.

Глава третья

Говоря попросту, я отрыгнул. Если вас такое выражение шокирует, то у меня началась дисфагия. Как бы то ни было, но я решил, что Вульфу и инспектору Кремеру придется с этим примириться – так уж реагирует мой желудок на кислую капусту. Поймите меня правильно: я вовсе не собираюсь этим гордиться, но и наступать себе на горло не позволю. Хочу, чтобы принимали меня таким, каков я есть.

Если Кремер или Вульф и заметили, что случилось, то виду никто не подал. Сидя на своем обычном месте во время вечерних заседаний в кабинете, я находился в стороне от Вульфа, высившегося над столом, и Кремера, развалившегося в красном кожаном кресле. А начался разговор с того, что Вульф любезно предложил выпить, Кремер выбрал виски с содовой, и Фриц доставил напитки в кабинет. Кремер отхлебнул и похвалил виски, явно не покривив душой.

– Так вы сказали по телефону, – обратился Кремер к Вульфу, – что можете сообщить мне кое-что интересное.

Вульф отставил стакан с пивом и кивнул:

– Да, сэр. Если, конечно, вам это до сих пор нужно. В последнее время газеты перестали упоминать о Леонарде Дайксе – утопленнике, которого выловили из реки около двух месяцев назад. Вы еще занимаетесь этим делом?

– Нет.

– А что-нибудь прояснилось по нему?

– Нет, ничего.

– Тогда мне хотелось бы сначала посоветоваться с вами, поскольку дело довольно щекотливое. – Вульф откинулся назад и устроился поудобнее. – Я стою перед выбором. Семнадцать дней назад в Ван-Кортленд-парке на безлюдной аллее нашли тело молодой женщины, Джоан Уэлман. Ее сбила машина. Ее отец из Пеории, штат Иллинойс, не удовлетворен тем, как полиция ведет расследование, и нанял меня. Мы беседовали с ним сегодня вечером; два часа назад он ушел, и я немедленно позвонил вам. У меня есть основания полагать, что смерть мисс Уэлман не была случайной и что ее убийство связано с убийством Дайкса.

– Любопытно, – признал Кремер. – Вы это поняли, поговорив с клиентом?

– Да. И теперь я стою перед выбором. Я могу предложить сделку вашему коллеге из Бронкса. Я готов раскрыть ему связь между обоими убийствами, что ему, безусловно, поможет в расследовании, при условии, что он согласится со мной сотрудничать с тем, чтобы заверить моего клиента – когда дело раскроют, конечно, – что я заслужил свой гонорар. Или могу сделать такое же предложение вам. Поскольку дочь моего клиента убили в Бронксе, то есть на территории вашего коллеги, то, возможно, следовало связаться с ним, но, с другой стороны, Дайкса-то убили в районе Манхэттена. Что скажете?

– Что я скажу? – проворчал Кремер. – Нечто подобное я и ожидал и не обманулся. Вы хотите, чтобы в обмен на вашу информацию об убийстве я посулил вам помочь заработать гонорар, а если я не соглашусь, то вы продадите информацию полиции Бронкса. А если и там ваш номер не пройдет, то вы ее просто утаите? Так?

– Мне нечего утаивать.

– Черт побери, вы сами сказали…

– Я сказал, что у меня есть основания полагать, что существует связь между обоими убийствами. Конечно, в своих предположениях я исхожу из определенной информации, но в полиции известно все то же, что и мне. Полицейское управление – могущественная организация. Если вы войдете в контакт с уголовной полицией Бронкса, то весьма вероятно, что рано или поздно вы придете к тем же выводам, что и я. Я хотел только сэкономить вам время и усилия. Нельзя обвинить меня в утаивании информации, когда полиции двух районов известны те же факты, что и мне.

Кремер хрюкнул от возмущения.

– Ничего, когда-нибудь… – неясно пригрозил он и снова хрюкнул.

– Я делаю это предложение, – продолжал Вульф, – чтобы помочь вам, а также потому, что дело довольно запутанное и потребует значительных усилий, а мои возможности ограничены. А условие я ставлю потому, что, если вам с моей помощью удастся быстро покончить с этим делом, не прибегая больше к моим услугам, мне не хотелось бы, чтобы мой клиент отказался платить по счету. Я предлагаю вот что: если по завершении расследования вы придете к выводу, что убийство мисс Уэлман осталось бы нераскрытым, не обратись ко мне мистер Уэлман, то вы так ему и скажете. Только ему, не журналистам.

Вульф потянулся к своему стакану и отхлебнул пива.

– Что ж, это меня устраивает, – заявил Кремер. – Выкладывайте.

Вульф вытер губы носовым платком.

– И еще: мистер Гудвин должен получить допуск к обоим делам – Дайкса и мисс Уэлман.

– У нас нет дела Уэлман.

– Когда я объясню вам, как связаны оба убийства, вы его затребуете.

– Это противоречит инструкциям управления.

– В самом деле? Тогда прошу прощения. Было бы обоюдовыгодно обменяться информацией, и жаль, конечно, что придется затратить много времени и денег моего клиента, чтобы раздобыть сведения, которыми вы уже располагаете, но нарушать инструкции – нет, об этом не может быть и речи.

Кремер свирепо посмотрел на него.

– Знаете, Вульф, – начал он, – одна из причин, почему вы совершенно невыносимы, состоит в том, что вы ухитряетесь так ловко ехидничать, что это не воспринимается как ехидство. И это лишь один из арсенала ваших оскорбительных приемов. Будь по-вашему, я прослежу, чтобы вы получили все сведения. Что у вас там насчет связи?

– Вы принимаете мои условия?

– Да, черт побери! Не могу же я допустить, чтобы вы умерли с голоду.

Вульф повернулся ко мне:

– Письмо, Арчи.

Я достал письмо из-под пресс-папье и передал ему.

– Вот, – обратился Вульф к Кремеру, – копия письма, которое мисс Уэлман написала родителям в четверг, первого февраля. На следующий вечер, в пятницу, ее убили. – Он протянул руку, и Кремер привстал, чтобы взять письмо. – Можете прочитать его целиком, но интересующие вас сведения – в отчеркнутом абзаце.

Кремер читал долго и, покончив с чтением, нахмурился. Все еще не переставая хмуриться, он взглянул на Вульфа:

– Где-то мне попадалось это имя. Бэйрд Арчер. Вам не кажется?

Вульф кивнул.

– Хотите, проверим, сколько времени у вас уйдет на то, чтобы вспомнить?

– Нет. Где же?

– В списке имен, составленном Леонардом Дайксом, который вы приносили мне полтора месяца назад. Оно шло седьмым по счету, а может, восьмым. Но не шестым.

– Когда вы впервые увидели это письмо?

– Сегодня вечером. Я получил его из рук клиента.

– Провалиться мне на этом месте! – Кремер вытаращился на Вульфа, потом – на отчеркнутый абзац. Затем аккуратно и не спеша сложил письмо и сунул в карман.

– Оригинал находится у вашего коллеги из Бронкса, – пояснил Вульф. – А это моя копия.

– Угу. Я одолжу ее. – Кремер поднял стакан, отпил изрядный глоток и уставился на угол стола Вульфа. Потом отхлебнул еще и вновь вернулся к изучению стола. Так, чередуя глотки с разглядыванием стола, он осушил стакан. Потом отставил его на маленький столик. – Что еще у вас есть?

– Ничего.

– Что вы успели предпринять?

– Ничего. Отпустив клиента, я сел ужинать.

– Это уж точно. – Кремер пружинисто взлетел из кресла. – Ну, я пошел. Черт побери, а ведь я уже собирался домой!

Он зашагал в прихожую. Я двинулся следом.

Когда я вернулся в кабинет, проводив блюстителя закона, Вульф безмятежно откупоривал очередную бутылку пива.

– Как вы отнесетесь к тому, – предложил я, – что я вызову по телефону Сола, Фреда и Орри, вы нас проинструктируете, как действовать, и мы назначим срок, допустим, завтра на рассвете, для раскрытия обоих преступлений? То-то мы утрем нос Кремеру!

– Не заносись, Арчи, – сердито зыркнул на меня Вульф. – Все далеко не так просто. Люди мистера Кремера пусть и не очень рьяно, но разыскивали Бэйрда Арчера целых семь недель. Полицейские из Бронкса занимались расследованием семнадцать дней. Теперь они примутся за поиски по-настоящему. А вдруг Бэйрда Арчера вообще не существует?

– Но мы-то знаем, что он существовал достаточно долго для того, чтобы назначить свидание Джоан Уэлман на второе февраля!

– Нет. Мы знаем только, что она написала родителям про незнакомца, который представился по телефону Бэйрдом Арчером и рассказал про свою рукопись, направленную в издательство, прочитанную мисс Уэлман и возвращенную по почте Бэйрду Арчеру, до востребования. – Вульф покачал головой. – Нет, Арчи, быстрой победы здесь ожидать не приходится. Боюсь, пока мы доберемся до конца, мистер Уэлман и впрямь пойдет по миру, если, конечно, не откажется от помыслов о мести. Пусть полиция сделает все, что в ее силах.

Я слишком хорошо знал его, поэтому мне такое объяснение не понравилось.

– Опять вы будете сидеть и ждать? – упрекнул его я.

– Нет. Я только сказал: пусть полиция сделает все, что в ее силах. Это очень серьезная работа. Мы будем исходить из предположения, вполне оправданного, на мой взгляд, что мисс Уэлман в письме родителям не погрешила против истины. Если так, тогда в этом письме есть еще кое-что полезное для нас, помимо имени Бэйрда Арчера. Он спросил ее, читал ли еще кто-нибудь рукопись, и мисс Уэлман ответила, что нет. Возможно, вопрос был вполне невинный, но в свете того, что случилось, он наводит на размышления. Погибла ли она из-за того, что прочитала рукопись? Это отнюдь не праздное предположение. Как ты думаешь, сколько в Нью-Йорке стенографисток? Или, например, на Манхэттене?

– Не знаю. Пятьсот. А может, пять тысяч.

– Только не тысяч. А людей, которые делают качественные копии документов или рукописей с черновиков?

– Так это же машинописные бюро, а не стенографистки.

– Очень хорошо. – Вульф отпил пива и уселся поудобнее. – Сначала я думал предложить это мистеру Кремеру, но уж коль скоро нам все равно предстоит потратить часть денег мистера Уэлмана, то можем начать и отсюда. Мне хотелось бы знать содержание романа. Бэйрд Арчер мог напечатать рукопись сам, а возможно, и нет. Сол, Фред и Орри возьмут на себя машинописные бюро. Собери их завтра в восемь утра, и я их проинструктирую. Так мы сумеем выяснить не только содержание романа, но и заполучить словесный портрет Бэйрда Арчера.

– Ясно! – Теперь все становилось на свои места. – Я бы тоже не прочь поразмяться.

– Дойдет очередь и до тебя. Есть надежда, хотя и небольшая, что Бэйрд Арчер пытался пристроить роман в другое издательство. Во всяком случае, попытаем счастья. Начнешь с более известных фирм, класса «Шолл энд Ханна». Только не с завтрашнего дня. Завтра выбери все, что только можно, из дел мисс Уэлман и Дайкса в полиции. Например, была ли пишущая машинка в квартире Дайкса?

Я поднял бровь:

– Вы считаете, что Дайкс был Бэйрдом Арчером?

– Не знаю. Он составил список этих имен, причем, безусловно, вымышленных. Второго февраля он, конечно, не мог быть Бэйрдом Арчером, поскольку был убит за пять недель до этого. Загляни и в «Шолл энд Ханна». Несмотря на то что было написано мисс Уэлман в письме к родителям, я допускаю, что кто-то еще мог прочитать рукопись или хотя бы видел ее. Или мисс Уэлман могла поделиться своими впечатлениями о ней с кем-то из коллег. Или, наконец, что маловероятно, Бэйрд Арчер мог принести рукопись в издательство собственноручно, и тогда кто-то его припомнит… Хотя, конечно, с осени уже много воды утекло… – Вульф тяжело вздохнул и потянулся за стаканом. – Пожалуй, тебе следует продлить срок – к завтрашнему рассвету нам не успеть.

– Бога ради, – великодушно согласился я. – Продлеваю до пятницы.

Хорошо еще, что я не сказал, до какой пятницы.

Глава четвертая

Во вторник с утра, пока я натравливал Сола, Фреда и Орри на машинописные бюро, просматривал утреннюю почту и депонировал в банке чек Уэлмана, получилось так, что добрался я до офиса Кремера на Двадцатой улице уже в одиннадцатом часу. Самого Кремера на месте не оказалось, но он проинструктировал на мой счет сержанта Пэрли Стеббинса. Я один из немногих знакомых Пэрли, о которых у него не сложилось четкого мнения. Поскольку я частный детектив, то чем быстрее я откину копыта или хотя бы перестану мозолить порядочным людям глаза, тем, естественно, лучше – это азбука, но где-то в глубине души Пэрли точит червь сомнения: а вдруг бы я стал неплохим полицейским, если бы меня вовремя наставили на путь истинный?

Мне удалось не только ознакомиться с делами, но и переговорить с полицейскими, занимавшимися ими: с двумя – по делу Дайкса и с одним из Бронкса – по делу Джоан Уэлман. Ушел я почти в три, унося много ценной информации в записной книжке и еще больше в голове.

Вот вкратце, что я разузнал. Леонард Дайкс, сорока одного года, тело которого, зацепившееся за сваю, выловили из Ист-Ривер в первый день нового года, в течение восьми лет работал доверенным делопроизводителем, а не адвокатом в юридической конторе «Корриган, Фелпс, Кастин и Бриггс». Еще около года назад контора именовалась «О’Мэлли, Корриган и Фелпс», но О’Мэлли лишили практики, произошла реорганизация. Дайкс был холост, отличался здравым умом, преданностью и хорошо разбирался в делах. Каждый вторник вечером играл по мелочи в карты с друзьями. Имел двенадцать тысяч долларов в ценных бумагах, банковский счет, а также тридцать акций «Юнайтед стейтс стил», которые отошли по наследству его замужней сестре, живущей в Калифорнии, единственной близкой родственнице. Врагов и завистников не было. «Знакомств женского пола не имел», – бросилась мне в глаза фраза в одном из донесений. К делу были приложены один малопривлекательный снимок, сделанный, когда труп выловили из реки, и фотография живого Дайкса в его квартире. Объективности ради замечу, что до того, как утонуть, Дайкс выглядел симпатичнее. Немного, правда, пучеглазый, да и скошенный подбородок не слишком его красил.

В деле набралась бы еще добрая тысяча фактов, имевших к убийству такое же отношение, как и те, что я привел в качестве образца.

Что касается Джоан Уэлман, то в уголовном отделе полиции Бронкса версия о случайном наезде отнюдь не пользовалась такой популярностью, как считал Уэлман, к счастью не имевший доступа к делу об убийстве дочери. Не доверяли полицейские и версии о свидании в пятницу, изложенной в письме Джоан родителям, тем более что среди сотрудников Джоан не нашлось никого, кто бы об этом слышал. Последнее я бы поставил полиции в упрек, зная, как кишат мелкими сплетниками подобные конторы; и наоборот, готов отдать должное дочери нашего клиента: она умела держать язык за зубами и о личных делах не распространялась. Оставив тщетные попытки разыскать машину, которая переехала мисс Уэлман, полиция Бронкса сосредоточила все усилия на поклонниках девушки. Если хотите занять среднего полицейского сыщика любимым делом, усадите его с мужчиной, которого встречали в обществе хорошенькой девушки, только что злодейски убитой. Представьте себе, какие вопросы будет задавать полицейский, как он будет смаковать интимные подробности и вторгаться в личную жизнь незадачливого воздыхателя, кем бы тот ни был, не рискуя нарваться на отпор.

Полиция Бронкса буквально вывернула ухажеров Джоан Уэлман наизнанку. Особенно досталось некоему сочинителю рекламы Атчисону, скорее всего, потому, что его фамилия начиналась на А, а в середине имелось Ч, как и у Арчера. К счастью для Атчисона, в пятницу днем, второго февраля, он сел в четыре тридцать на поезд, чтобы провести уик-энд с друзьями в Уэстпорте. Двое агентов трудились как каторжные, стараясь развенчать его алиби, но тщетно.

Судя по полицейским протоколам, Джоан отличалась не только миловидной внешностью и умом, но и воистину викторианской добродетелью. В этом все трое допрошенных поклонников были единодушны. Они восхищались девушкой и уважали ее. Один из них целый год домогался ее руки и льстил себя некоторой надеждой. Если кто-либо из троицы и носил против Джоан камень за пазухой, то полиция Бронкса подтверждений тому не нашла.

Я вернулся домой, напечатал для Вульфа подробный отчет и принял по телефону донесения от Сола, Фреда и Орри.

Большую часть среды я провел в издательстве «Шолл энд Ханна» на Сорок пятой улице. В результате у меня создалось впечатление, что издательский бизнес – замечательный способ зашибать бабки. Само издательство размещалось на двух этажах, утопавших в коврах и обставленных роскошной мебелью. Как мне объяснили, Шолл отбыл во Флориду, а Ханна не приходит раньше половины одиннадцатого. Из приемной меня провели в кабинет одного из мелких начальников, срочно нуждавшегося в стрижке и жевавшего резинку. Когда я предъявил записку от нашего клиента, начальник проблеял, что они с радостью пойдут навстречу повергнутому в горе отцу покойной мисс Уэлман и я могу задавать вопросы всему персоналу, начиная с него самого. Только не смогу ли сначала рассказать, есть ли хоть какие-то сдвиги в расследовании? Не далее как вчера к ним снова нагрянули детективы из городской полиции и провели здесь чуть ли не целый день, а теперь Арчи Гудвин от самого Ниро Вульфа пожаловал. Наклевывается что-нибудь важное?

Я соврал что-то безобидное и взялся за него.

То обстоятельство, что Вульф никогда не покидает дом по делам, разве что побудительный мотив более важен, нежели перспектива получения гонорара, как, например, спасение собственной шкуры, во многом определяет мой стиль работы. Когда я иду по следу и мне удается раздобыть ценные сведения, я люблю их как следует обмозговать, прежде чем передоверить Вульфу, но когда я вышел из «Шолл энд Ханна», я ощущал себя как слепой котенок в потемках. Можно ли поверить, что я провел почти пять часов в издательстве, где работала Джоан Уэлман, опросив всех, от посыльного до самого Ханны, и не выведал ни одного мало-мальски значимого факта? К сожалению, все выглядело именно так. Лишь одна запись в толстой конторской книге, которую мне показали, имела отношение к интересующему меня делу. Привожу ее полностью.

НОМЕР: 16237

ДАТА: 2 окт.

ИМЯ И АДРЕС: Бэйрд Арчер, Нью-Йорк, Клинтон-Стейшн, до востребования.

НАЗВАНИЕ: «Не надейтесь…»

ЖАНР: Роман, 246 стр.

ПОЧТОВЫЕ РАСХОДЫ: 63 цента, расписка прилагается

ПРОЧИТАЛ(А): Джоан Уэлман

РЕШЕНИЕ: Отклонить. Отпр. почтой 25 окт.

Вот и вся моя добыча. Рукопись доставили по почте. Никто не слышал о Бэйрде Арчере. Никто больше не видел рукопись и ничего про нее не знает. Если Джоан и говорила кому-то про рукопись, то никто об этом не помнит. Она никому не рассказывала ни про телефонный звонок Бэйрда Арчера, ни про предстоящее свидание. Подобные «не» я могу перечислять еще долго.

Вечером я доложил Вульфу следующее:

– Похоже, дело в шляпе. Двести сорок шесть страниц напечатанного текста весят куда больше чем двадцать одна унция. Либо он печатал на обеих сторонах, либо использовал папиросную бумагу, либо поскупился на почтовые марки для пересылки. Нам остается только выбрать одно из трех, и он в наших руках.

– Шут гороховый! – прорычал Вульф.

– Можете предложить что-то лучшее? Из того мусора, что я раскопал?

– Нет.

– Но хоть что-то я раздобыл?

– Нет.

– Ладно. Тогда вот что. Мои два дня – ноль. Считая по две сотни на круг за день, четыреста долларов из мошны Уэлмана уже вылетели в трубу. Сыскному агентству или полиции это сошло бы с рук – таков их стиль, но на вас это не похоже. Ставлю на карту недельный заработок, что за последние сорок восемь часов вы даже не пытались пораскинуть мозгами!

– О чем? – осведомился Вульф. – Я не могу фехтовать с тенью. Дай мне хоть какую-то зацепку – жест, запах, слово, звук, на худой конец. Любую мелочь.

Я мысленно согласился, хотя ни за что не признался бы ему, что он прав. Да, верно, целая армия специально натасканных ищеек Кремера рыскала в поисках Бэйрда Арчера, но это ничего не значит. Никто даже понятия не имел, как он выглядит. Они не встретили никого, кто бы когда-либо знал или просто встречал человека под таким именем. Кроме имени, никаких доказательств, что Бэйрд Арчер – реальное лицо, а не фантом, не существовало. С тем же успехом можно было придумать человека под именем, допустим, Фритэм Чоад, а потом пуститься на его розыски. Ну посмотрите вы в телефонный справочник, убедитесь, что его там нет, а потом что?

Остаток недели я провел за сбором весьма любопытных сведений о вкусах и убранстве офисов различных издательств. И выяснил, что «Саймон энд Шустер» в Рокфеллеровском центре сходят с ума по модерну и скупают все подряд, невзирая на цену; что «Харпер энд бразерс» обожают старую мебель и не жалуют пепельницы; «Викинг-пресс» при приеме на работу женщин отдает предпочтение внешности и изяществу форм; помещения «Макмиллан компани» обставлены мягкими диванами, как пульмановские вагоны, и так далее. Короче говоря, я охватил практически всю отрасль, но вознаградил себя за терпение, лишь договорившись поужинать с молоденькой сотрудницей «Скрибнерс», которая, как подсказывало мне чутье, могла знать кое-что стоящее. Что же касается Бэйрда Арчера, то о нем никто и слыхом не слыхивал. Если он и передавал свою рукопись в другое издательство, то никаких следов не сохранилось.

За уик-энд я раза два пообщался с Пэрли Стеббинсом. Если мы сели на мель, то и полиции похвастать было нечем. Правда, они откопали одного Бэйрда Арчера в глухой глубинке штата Виргиния, но ему было за восемьдесят, и о том, что изобретен алфавит, он знал лишь понаслышке. Кремера обуревала надежда отыскать связь между Леонардом Дайксом и Джоан Уэлман, и трое его лучших людей трудились над заданием шефа не покладая рук. Когда я воскресным вечером доложил обо всем этом Вульфу, он фыркнул:

– Ослы. Я ведь принес им эту связь на блюдечке!

– Да, сэр, – посочувствовал я. – Что вас и изнурило.

– Я вовсе не изнурен. Я даже не устал.

– Значит, я солгал нашему клиенту. Когда он сегодня позвонил нам снова, я сказал, что вы совершенно изнемогли, ломая голову над его делом. У меня не было выхода – он уже теряет терпение. Чем вам не угодило пиво? Слишком холодное?

– Нет. Я думаю о тебе. Большинство машинописных работ выполняют женщины, не так ли?

– Не большинство. Все.

– Тогда с завтрашнего дня начнешь заниматься машинистками. Возможно, тебе повезет больше, чем Солу, Фреду и Орри, хотя и они будут заниматься тем же. Прежде чем браться за что-нибудь другое, мы закончим с этим. Среди машинисток наверняка найдутся и молодые и привлекательные. Не переусердствуй.

– Слушаюсь! – Я одарил его восхищенным взглядом. – Ваши вспышки озарения вгоняют меня в священный трепет. Гениальная идея!

– А что я могу сделать, черт побери?! – взорвался Вульф. – Достань хоть что-нибудь! Достанешь?

– Безусловно, – заверил я. – Допивайте пиво.

Вот так случилось, что на следующий день, в понедельник, покончив со своими утренними обязанностями, я отправился обследовать доставшийся мне сектор города в соответствии с планом, который мы разработали вместе с Солом. Наша славная троица уже поработала на Манхэттене до Четырнадцатой улицы, в районе Гранд-Сентрал и на Вест-сайде – от Четырнадцатой до Сорок второй улицы. Сегодня Фреду достался Бруклин, Орри выпал Бронкс, Сол выбрал Ист-сайд, а я занялся Вест-сайдом, начиная с Сорок второй улицы.

В половине одиннадцатого я вошел в дверь с табличкой «Стенографическая служба Бродвея» и сразу попал в преисподнюю. В комнату, достаточно просторную, чтобы вместить пять столов и столько же машинисток, их набили добрый десяток, и два десятка рук порхали над клавишами со скоростью, раза в два превышающей мою. Пытаясь перекрыть барабанную дробь, я крикнул ближайшей дамочке, на бюсте которой без труда разместилась бы книжная полка:

– У такой женщины, как вы, должен быть отдельный кабинет!

– У меня есть, – надменно откликнулась она и провела меня через дверь в крохотную клетушку за перегородкой.

Поскольку перегородка была высотой всего футов в шесть, грохот все равно стоял сумасшедший. Минуты две спустя хозяйка клетушки объяснила мне:

– Мы не даем информации о наших клиентах. У нас строго конфиденциальные услуги.

– У нас тоже! – крикнул я, протягивая ей визитную карточку. – Все очень просто. Наш клиент – уважаемая издательская фирма. Им передали рукопись романа, от которого в издательстве пришли в восторг и собираются его опубликовать, но вот незадача – страничка с фамилией и адресом автора куда-то запропастилась, и ее не могут найти. Имя автора они запомнили: Бэйрд Арчер, но вот адреса нет, и с автором нельзя связаться. Ничего, казалось бы, страшного, не гори они желанием опубликовать роман. В телефонной книге Бэйрда Арчера нет. Рукопись пришла по почте. Издательство помещало объявления, но безрезультатно. Я хочу знать только, не перепечатывали ли у вас рукопись романа Бэйрда Арчера, возможно, в сентябре прошлого года? Или около этого? Роман называется «Не надейтесь…».

Лед еще не растаял.

– В сентябре прошлого года? Долго же они ждали…

– Они пытались разыскать его.

– Если печатали у нас, страничка не могла потеряться. Мы подшиваем все материалы в скоросшиватели.

Об этом ребята меня предупреждали. Я уверенно кивнул:

– Да, конечно, только редакторы не любят возиться со скоросшивателями. Они их снимают. Если вы перепечатывали эту рукопись, будьте уверены, что автор очень хотел бы, чтобы вы помогли его разыскать. Дайте человеку шанс.

– Ну ладно, – сжалилась она. – Попробую поискать, только сперва кое-что выясню.

Она вышла.

Я прождал двадцать минут, пока она вернулась, и еще десять, пока она рылась в картотеке. Ответ был «нет». Бэйрда Арчера они не обслуживали. Я поднялся на лифте на восемнадцатый этаж, в офис «Машинописная служба Рафаэля».

Эти два визита отняли у меня почти час, а с такой скоростью, согласитесь, трудно рассчитывать на успех. Где я только не побывал – от подлинных гигантов, разместившихся в «Парамаунт билдинг» под вывеской «Метрополитен стенограферс инкорпорейтед», до каморки с кухонькой и ванной в конце Сороковых улиц, где ютились две девушки, работавшие на дому. Полакомившись на обед каннелони в «Сарди»15 за счет Джона Р. Уэлмана, я возобновил поиски.

Погода стояла довольно теплая для февраля, только никак не могла сделать выбор между пасмурной хмуростью и устойчивой изморосью, так что часа в три дня, когда я сумел без потерь пробиться к нужному зданию сквозь оживленные бродвейские толпы в районе Пятидесятых улиц, я пожалел, что не надел плащ вместо коричневого пальто. С этим визитом я решил покончить в два счета, поскольку в списке адресов значилось только имя женщины Рейчел Эйбрамс. Дом был довольно старый и невзрачный, слева от входа размещался магазинчик женского платья «Кэролайн», а справа – кафетерий «Мидтаун Итери». Войдя в вестибюль, я снял и хорошенько встряхнул пальто, а затем, ознакомившись с указателем, поднялся на лифте на седьмой этаж. Лифтер подсказал, чтобы я шел в комнату 728 налево по коридору.

Прошагав немного налево, я свернул направо, сделал несколько шагов, еще раз повернул направо и вскоре очутился перед комнатой 728. Дверь была нараспашку, и я поднял голову, чтобы удостовериться, что на двери и впрямь номер 728, а заодно и прочитал:

РЕЙЧЕЛ ЭЙБРАМС

стенография и машинопись


Я оказался в комнате размером футов десять на двенадцать, не больше, с рабочим столом, маленьким столиком, двумя стульями, вешалкой для одежды и облупленным, зеленой краски металлическим шкафчиком с выдвижными ящиками для картотеки. На вешалке я заметил женское пальто, шляпку и зонтик, а на столе позади пишущей машинки стояла ваза с желтыми нарциссами. На полу валялись разбросанные листы бумаги – виной, по-видимому, был сильный сквозняк из-за поднятого доверху окна.

Кроме сквозняка, с улицы через окно доносились голоса, а точнее, крики. В три шага я достиг окна, перегнулся через подоконник и свесился вниз. Прохожие останавливались под моросящим дождем, вытягивали шеи и пытались что-то разглядеть. Трое мужчин с разных сторон перебегали улицу, спеша к толпе, собравшейся перед самым домом, на тротуаре. Посреди толпы двое других мужчин склонились над распростертым на асфальте телом женщины, юбка которой высоко задралась, а голова была неестественно вывернута. У меня превосходное зрение, но с высоты семи этажей, да еще под мелким дождем, картина получилась довольно размытая. Большая часть зрителей разглядывала женщину, но некоторые задирали головы и смотрели прямо на меня. Футах в ста слева к толпе трусцой приближался полицейский.

Я утверждаю, что мне понадобилось не больше трех секунд, чтобы осознать, что случилось. Утверждаю я это не из хвастовства, благо доказать ничего не в состоянии, а чтобы отчитаться за свои действия. Назовите это предчувствием, интуицией или чутьем – как хотите, но ничего подобного со мной прежде не случалось. Вульф велел мне достать для него хоть что-нибудь, а я ухитрился опоздать на каких-то три минуты, а быть может, и на две. Будучи совершенно в этом уверен, дальше я действовал автоматически. Отпрянув от окна и выпрямившись, я метнул быстрый взгляд на стол, а потом на шкафчик. Со стола я начал только потому, что он стоял ближе.

Пожалуй, ни один обыск в истории не приносил столь быстрых результатов. С первого же взгляда я убедился, что средний ящик стола почти пуст. В верхнем были аккуратно разложены стопки писчей и копировальной бумаги, а также конверты. Нижний ящик был перегорожен на три отделения с массой всякой всячины, и в среднем отделении мне тут же бросилась в глаза коричневая записная книжка в обложке из искусственной кожи. На первой страничке вверху было написано слово «Приход», под которым шла первая запись, датированная 7 августа 1944 года.

Я перелистал странички до начала прошлого года, остановился на июле и стал просматривать записи, пока не наткнулся на: «12 сент. Бэйрд Арчер, 60 долларов, аванс». А шестью строчками ниже: «23 сент., Бэйрд Арчер, 38 долл. 40 центов, остаток».

– Черт бы меня побрал! – с чувством выругался я и, сунув книжку в карман, двинулся к двери. Я тешил себя надеждой, что Рейчел Эйбрамс жива и успеет хоть что-нибудь рассказать. Когда я завернул второй раз за угол, открылась дверь лифта и из него вышел полицейский. Я был настолько поглощен своими мыслями, что даже не удостоил его взглядом, что было ошибкой, так как блюстители порядка не выносят, когда на них не смотрят, особенно на месте происшествия. Полицейский остановился прямо передо мной и резко спросил:

– Вы кто такой?

– Губернатор Дьюи, – ответил я. – Как я вам нравлюсь без усов?

– А, остряк… А какое-нибудь удостоверение личности у вас есть?

Я вскинул брови:

– Как это я не заметил, что очутился за железным занавесом?

– Мне некогда с вами препираться. Как вас зовут?

– Знаете, уважаемый, – я покачал головой, – мне это уже надоедает. Доставьте меня в ближайший кремль, и я скажу вашему сержанту. – Я шагнул в сторону и вызвал лифт.

– Чокнутый какой-то, – сплюнул он и загромыхал по коридору.

Пришел лифт, и я вошел в кабину. Лифтер объяснил пассажирам, из-за чего поднялся такой сыр-бор. В вестибюле было безлюдно. Снаружи, на тротуаре, несмотря на изморось, толпа совсем сгустилась, и мне, чтобы пробиться в первый ряд, пришлось напустить на себя важный вид.

Возле тела дежурил полицейский, пытавшийся сдерживать напиравших зевак. Я уже заготовил фразу, которая обеспечила бы мне беспрепятственный доступ, но, когда пробился поближе и увидел все своими глазами, понял, что могу приберечь ее на другой раз. При падении бедняжке сильно досталось, и при взгляде на сломанную шею мои надежды, что в женщине еще теплится жизнь, улетучились как дым. Я даже не стал уточнять ее имя, поскольку оно было у всех на устах – Рейчел Эйбрамс. Я протиснулся сквозь толпу назад, дошел до перекрестка, остановил такси, забрался в него и назвал водителю номер дома на Западной Тридцать пятой улице.

Когда я взошел на крыльцо и отпер дверь, часы показывали пять минут пятого, стало быть, Вульф уже возился наверху с орхидеями. Повесив пальто и шляпу в прихожей, я взбежал на три лестничных пролета и вошел в оранжерею. Тысячу раз я любовался этим пышным великолепием, и всегда у меня при виде их дух захватывало, сегодня же я не замечал ни буйно распустившихся фаленопсисов, ни радужных каттлей.

Вульфа я застал вместе с Теодором в питомнике за пересаживанием дендробиумов хризотоксум в горшочки большего размера.

– Неужели это не терпит отлагательства? – сердито буркнул Вульф при моем приближении.

– Полагаю, что нет, – ответил я. – Она мертва. От вас мне нужно только разрешение позвонить Кремеру. Звонить мне придется в любом случае, поскольку меня видел не только лифтер, доставивший меня на ее этаж, но и полицейский, и к тому же я оставил отпечатки пальцев на ее письменном столе.

– Кто мертва?

– Та женщина, которая печатала рукопись Бэйрду Арчеру.

– Когда и как?

– Только что. Она погибла в тот миг, когда я поднимался на лифте в ее офис на седьмом этаже. Она спускалась быстрее, чем я поднимался, причем из окна. Смерть наступила от удара о тротуар.

– Откуда ты знаешь, что она печатала рукопись?

– Вот что я нашел в ящике ее стола. – Я вынул из кармана коричневую книжку и показал Вульфу те самые записи. Руки Вульфа были перепачканы землей, так что мне пришлось держать книжку перед его глазами. Я спросил: – Подробности рассказать сразу?

– Да, черт побери!

Пока я излагал все, не упуская ни единой мелочи, Вульф неподвижно стоял, касаясь кончиками грязных пальцев скамьи с горшочками и повернув ко мне голову с плотно сжатыми губами. Его желтоватый рабочий халат площадью с добрых пол-акра по оттенку удивительно напоминал нарциссы на столе Рейчел Эйбрамс.

Закончив рассказ, я мрачно осведомился:

– Мои комментарии выслушаете?

Он утвердительно кивнул.

– Возможно, мне следовало там задержаться, но толку бы от этого не было – я был слишком взбешен, чтобы рассуждать. Приди я на каких-то три минуты раньше, я бы застал ее в живых. Или если ее выкинули из окна, я мог застигнуть преступника врасплох. Вы же сказали, чтобы я хоть что-нибудь достал, вот я и приволок бы вам негодяя. Везучий, мерзавец! Должно быть, мы разминулись секунд на тридцать. А когда я выглянул из окна, он, наверное, вышел на улицу и зашагал прочь, не страдая болезненным любопытством.

Вульф приоткрыл и снова закрыл глаза.

– Если вы сомневаетесь, что ее выбросили, – раскипятился я, – то ставлю десять против одного! Не могу поверить, что женщина, печатавшая ту самую рукопись, выбрала именно сегодняшний день, чтобы сигануть из окна или нечаянно вывалиться.

– Тем не менее это не исключается.

– Я категорически против. Ну ладно, я все-таки кое-что для вас добыл, – похлопал я по записной книжке.

– Увы. – Вульф угрюмо вздохнул. – Твоя находка лишь подтверждает, что мисс Уэлман убили из-за того, что она прочитала рукопись, а мы и руководствовались именно такой гипотезой. Сомневаюсь, удовлетворилась бы мисс Эйбрамс тем, что ее смерть подтвердила нашу правоту. Большинство людей заслуживают лучшей участи. Мистеру Кремеру захочется получить эту книжку.

– Угу. Возможно, я ее зря прихватил, но вы так просили, что мне не терпелось добыть для вас хоть что-то. Отвезти ее Кремеру или позвонить, чтобы он прислал за ней?

– Ни то ни другое. Оставь ее на скамейке. Я вымою руки и сам ему позвоню. Ты займешься другим. Я допускаю, что мисс Эйбрамс могла кому-то рассказать про содержание рукописи, которую перепечатывала. Копни здесь. Найди ее родственников и друзей. Составь их список. Сол, Фред и Орри будут звонить в половине шестого. Ты позвонишь в пять двадцать пять и скажешь мне, где ты с ними встретишься и в каком часу. Поделите список между собой.

– Господи! – запротестовал я. – Это уж совсем притянуто за уши. Потом вы захотите еще снять отпечатки с валика ее пишущей машинки.

Вульф пропустил мой выпад мимо ушей и решительно зашагал к раковине. Я спустился этажом ниже к себе в комнату за плащом. Внизу я забежал на минутку к Фрицу, предупредить, чтобы к ужину меня не ждали.

Глава пятая

На большее не приходилось и рассчитывать. Разыскав в справочнике Бронкса домашний адрес Рейчел Эйбрамс, подтвердив его правильность после телефонных переговоров с какой-то женщиной и успев проскочить в метро до часа пик, я мысленно поздравил себя с удачным почином. Не прошло и шестидесяти минут с тех пор, как Вульф велел разыскать родственников и друзей мисс Эйбрамс, а я уже вошел в старый многоквартирный дом на Сто семьдесят восьмой улице, в квартале от Гранд-Конкур.

И тут же выяснил, что чересчур поторопился. Женщина, открывшая мне дверь в квартире 4Е, не прятала глаза и спросила как ни в чем не бывало:

– Это вы звонили? Что-нибудь случилось с моей Рейчел?

– Вы – мать Рейчел? – спросил я.

Она с улыбкой кивнула:

– Уже довольно давно. Во всяком случае, это никогда никем не оспаривалось. Что случилось?

К такому повороту я не подготовился. Я считал само собой разумеющимся, что какой-нибудь полицейский или журналист поставит мать в известность о случившемся до моего прихода, так что был готов к слезам и причитаниям, но отнюдь не к тому, что мне выпадет участь сообщить матери страшную весть. Правильнее, конечно, было бы сказать все как есть, но та величавая гордость, с которой несчастная мать произнесла имя «моя Рейчел», расстроила мои планы и нарушила душевное равновесие. Не мог я и просто извиниться и слинять, сказав, что ошибся номером, поскольку выполнял поручение, завалив которое только потому, что мне вожжа под хвост попала, я расписался бы в профессиональной непригодности. В итоге я из кожи вон вылез, чтобы пошире улыбнуться, но, должен признать, язык у меня присох к гортани.

Она продолжала спокойно и дружелюбно смотреть на меня выразительными темными глазами.

– Наверное, надо бы впустить вас внутрь, – сказала она, – только скажите сначала, что вы хотите.

– Навряд ли я отниму у вас много времени, – выдавил я. – По телефону я сказал вам, что меня зовут Арчи Гудвин. Я собираю материал для статьи о практикующих стенографистках. Ваша дочь обсуждает с вами свою работу?

Она слегка нахмурилась:

– Вы могли бы спросить ее сами. Разве вы не можете?

– Могу, конечно, если у вас имеется причина не говорить.

– С какой стати у меня была бы такая причина?

– Не знаю. Но вот, допустим, если бы она взялась печатать рассказ или статью по заказу какого-то мужчины, рассказала бы она вам о нем – о его внешности или манерах? Или о чем говорится в рассказе или статье?

– Разве это не противоречило бы правилам? – продолжала хмуриться миссис Эйбрамс.

– Нет, конечно. Да дело и не в правилах, мне хотелось оживить материал, показать отношение к ее ремеслу родственников, друзей…

– Так статья будет посвящена Рейчел?

– Да. – Здесь я не солгал. Ни на йоту.

– И ее имя будет напечатано?

– Да.

– Моя дочь никогда не обсуждает свою работу ни со мной, ни с отцом, ни с сестрами за исключением разве что финансовой стороны. Да и то лишь потому, что часть своего заработка она отдает мне – на семейные нужды, – одна из ее сестер учится в колледже. Но она никогда не рассказывает ни о заказчиках, ни о самой работе. Если ее имя попадет в печать, люди должны знать правду.

– Вы совершенно правы, миссис Эйбрамс. Вы знаете…

– Вы упомянули родственников и друзей. Отец Рейчел придет домой без двадцати семь. Ее сестра, Дебора, здесь, сидит над домашним заданием, ей всего шестнадцать… мала для вас, верно? Другой сестры, Нэнси, сегодня не будет, она у подруги, но вернется завтра, в половине пятого. Теперь друзья… Один молодой человек, Уильям Баттерфилд, хочет жениться на Рейчел, но он…

Она умолкла, и в глазах ее блеснул огонек.

– Прошу извинить, но это слишком личное. Быть может, дать вам его адрес?

– Будьте любезны.

Она продиктовала мне номер дома на Семьдесят шестой улице.

– …Еще она дружит с Гулдой Гринберг, которая живет под нами, на втором этаже, квартира 2С. Потом – Синтия Фри… Но это не настоящее ее имя. Вы ее, конечно, знаете.

– Нет, боюсь, не имею чести.

– Она выступает на сцене.

– Ах да, конечно же. Синтия Фри.

– Да. Она училась с Рейчел в средней школе, но потом бросила ее. Не стану говорить о ней дурного. Моя Рейчел такая верная, лучшего друга и не придумаешь. Вот я уже старею, и кто со мной останется? Мой муж, конечно, и Дебора с Нэнси, и друзья – но главное, я знаю: до самого моего конца со мной будет Рейчел. Об этом вы должны написать. Я вам еще расскажу о ней, мистер Гудвин, только вы войдите и сядьте… Ой, телефон звонит… Простите, я сейчас.

Она повернулась и устремилась в комнату. Я не шелохнулся. Через несколько секунд до меня донесся ее голос:

– Алло… Да, миссис Эйбрамс у телефона… Да… Да, Рейчел – моя дочь… Что вы сказали?..

Я не колебался, что делать дальше. Вопрос был только в том, оставить ли дверь распахнутой или прикрыть ее. Последнее казалось более разумным. Я тихонечко, стараясь не стучать, притворил дверь и начал спускаться по ступенькам.

Выйдя на улицу, я посмотрел на часы – они показывали пять двадцать четыре. Добравшись до перекрестка, я оглянулся, заметил в конце квартала аптеку, поспешил к ней, отыскал телефонную кабинку и набрал номер. Трубку снял Фриц и соединил меня с оранжереей.

Когда Вульф подошел, я сказал ему:

– Мне удалось поговорить с матерью Рейчел. Она сказала, что ее дочь никогда не рассказывает дома о своей работе. Мы беседовали в настоящем времени, потому что она еще пребывала в неведении о случившемся. Ей хочется увидеть имя Рейчел в газетах, и она его увидит благодаря этому мерзавцу, с которым я разминулся на три минуты. Я ей ничего не сказал, так как только потерял бы на этом время. Завтра, когда она осознает, что выяснение подробностей о работе ее дочери может помочь найти мне убийцу, она, возможно, что-нибудь припомнит, хотя вряд ли. Имена нескольких друзей я узнал, но живут они в разных местах. Попросите ребят позвонить мне по этому номеру. – Я продиктовал номер телефона.

– Мистер Кремер настаивает на встрече с тобой, – сказал Вульф. – Я рассказал ему все, и он послал за книжечкой, но желает видеть тебя лично. Судя по голосу, он разозлился. Пожалуй, тебе стоит заехать к нему. Все же мы действуем сообща.

– Угу. И давно? Ладно, ладно, поеду. Не усердствуйте.

Я подождал в кабинке, чтобы никто не занял ее. По мере поступления звонков я препоручил Уильяма Баттерфилда Солу, Гулду Гринберг – Фреду и Синтию Фри – Орри, добавив, что желательно разузнать имена других друзей и знакомых мисс Эйбрамс, и пусть занимаются ими сами. Покончив с наставлениями, я прогулялся пешком до метро.

На Западной Двадцатой улице я испытал на собственной шкуре, насколько разозлился Кремер. Я давно уже сбился со счету, пытаясь определить, сколько раз меня вызывали в это учреждение за последние годы. Когда у нас с Вульфом есть что-то, на что Кремер хотел бы наложить лапу (или Кремер думает, что есть), меня тут же препровождают в его кабинет. Если дело пустяковое, мной занимается сержант Пэрли Стеббинс или кто-то из низших чинов. Если же требуется задать мне нахлобучку, меня бросают на растерзание лейтенанту Роуклиффу. Когда мне придется выбирать между раем и адом, я не стану ломать голову, а просто спрошу: «А где Роуклифф?» Одно время мы с ним были на равных – он надоел мне ничуть не меньше, чем я ему, – пока в один прекрасный день меня не осенило: надо начать заикаться! Дело в том, что, когда Роуклифф горячится и выходит из себя, он слегка заикается. Вот я и придумал – сперва раздразнить его, а потом разок заикнуться и посмотреть, что получится. Результат превзошел все ожидания. Роуклифф так взбесился, что стал мычать и запинаться на каждом слове, после чего я с полным основанием подал жалобу, что он меня передразнивает. С тех пор козыри были у меня, и Роуклифф это знал.

Мы с лейтенантом мозолили друг другу глаза уже битый час – чистейший фарс, ведь Вульф уже выложил им все без утайки, и добавить мне было нечего. Роуклифф упорствовал, что я преступил закон, обыскав место происшествия и прикарманив записную книжку (сущая правда), и настаивал, что я наверняка нашел еще что-то и утаиваю это от полиции. Так мы сидели и толкли воду в ступе, пока наконец мне не дали подписать свои отпечатанные показания. Я подписал, Роуклифф прочитал и стал приставать с новыми вопросами. Я долго терпел, но потом мне наскучило.

– Послушайте, – сказал я, – вы же сами знаете, что несете полную галиматью. Чего вы добиваетесь – пытаетесь с-с-с-сломить мой дух?

Роуклифф стиснул зубы. Но он должен был что-то ответить.

– Я бы с удовольствием с-с-с-сломал тебе шею, – заявил он. – Убирайся отсюда к чертовой матери!

Я убрался, но не туда, куда он меня послал. Я твердо намеревался перекинуться парой слов с Кремером. Спустившись в вестибюль, я повернул налево, дошел до конца коридора и толкнул дверь, не постучав. Кремера не было, лишь Пэрли Стеббинс пыхтел над столом, заваленным бумагами.

– Заблудился? – поинтересовался он.

– Нет. Я пришел сдаваться. Я только что з-з-з-зажарил и слопал Роуклиффа. Вдобавок мне кажется, что кто-то здесь забыл меня поблагодарить. Если бы не я, ребята с участка почти наверняка посчитали бы это самоубийством или несчастным случаем, а посему никто бы не просмотрел записную книжку и не обнаружил этих записей.

– Верно, ты нашел книжку, – кивнул Пэрли.

– Я о том и толкую.

– И отнес ее домой Вульфу.

– А затем без промедления предоставил вам.

– Да, ты прав. Спасибо большое. Устраивает?

– Да. Только ответь на один вопрос, чтоб не дожидаться утренних газет. Как названо в заголовках падение Рейчел Эйбрамс из окна?

– Убийство.

– Гадали на кофейной гуще?

– Нет. Нашли следы пальцев на шее. Врач полагает, что ее душили. Стало ли это причиной смерти, покажет вскрытие.

– И я не успел на каких-то три минуты…

– Ну да? – притворно изумился Пэрли.

Я изрыгнул сочное словцо. Потом добавил:

– Хватит вам и одного Роуклиффа в отделе, – и отправился восвояси.

В приемной я зашел в телефонную кабинку, набрал номер, услышал голос Вульфа и доложил:

– Извините, что нарушаю ваш ужин, но мне нужны указания. Я в уголовке на Двадцатой улице, без наручников, провел час с Роуклиффом и пошушукался с Пэрли. Исходя из пятен на шее, официальная версия гласит, что ее задушили и выбросили из окна. Как я вам и говорил. Три имени, которые назвала миссис Эйбрамс, я распределил по нашим ребятам, велел им узнать еще что-нибудь и действовать по своему усмотрению. Сегодня вечером или завтра нужно еще разок навестить Эйбрамсов, только не мне. Сол, пожалуй, сумеет вызвать миссис Эйбрамс на откровенность. А я жду указаний.

– Ты ужинал?

– Нет.

– Возвращайся домой.

Я дошел до Десятой авеню и поймал такси. Дождь моросил не переставая.

Глава шестая

Вульф не любит встречаться и обсуждать дела с клиентами. Бесчисленное множество раз он твердил мне, чтобы я не впускал к нему клиентов. Поэтому, когда я вечером по указанию Вульфа позвонил в гостиницу Уэлману и пригласил его прийти к нам завтра в одиннадцать утра, я понял, что Вульф разделяет мою тревогу по поводу этого дела.

Восемь дней минуло с тех пор, как мы познакомились с нашим клиентом, хотя названивал он с завидным упорством: то из гостиницы, то из Пеории. Судя по всему, восемь дней не пошли ему на пользу. Он был облачен в тот же самый серый костюм или в точную его копию, но галстук и рубашку все же сменил. Лицо его было землистым. Повесив пальто нашего клиента, я заметил, что он, кажется, сбавил в весе. Уэлман промолчал, и я подумал даже, что он оглох, но потом, когда он вошел в кабинет, обменявшись с Вульфом приветствиями и опустившись в красное кожаное кресло, он извинился:

– Прошу прощения, вы что-то сказали о моем весе?

– Да, мне показалось, что вы похудели.

– Наверное, вы правы. У меня пропал аппетит, да и сон нарушился. Я возвращаюсь домой, иду в офис или на склад, и все из рук валится; сажусь на поезд, качу сюда, но и здесь не лучше. – Уэлман обратился к Вульфу: – Ваш помощник сказал мне по телефону, что новостей у вас нет, но вы хотите поговорить со мной.

Вульф кивнул:

– Не хочу, а вынужден. Позвольте задать вам вопрос. За восемь дней я потратил… сколько, Арчи?

– Около тысячи восьмисот.

– Почти две тысячи долларов из ваших средств. Вы заявили, что согласны на все, даже если я пущу вас по миру. Вы не должны соблюдать обязательства, принятые под давлением. Я люблю принимать от клиентов чеки, но лишь при условии, что не буду потом терзаться угрызениями совести. Как вы себя сейчас чувствуете?

Уэлман заметно смешался. Он сглотнул, потом ответил:

– Я же сказал, что у меня пропал аппетит.

– Я слышал. Вы должны есть. Человек должен есть. – Вульф жестами показал как. – Пожалуй, мне стоит обрисовать положение. Как вам известно, я считаю доказанным, что вашу дочь убил мужчина, который, назвавшись Бэйрдом Арчером, позвонил ей и назначил свидание. Убил из-за того, что она прочитала рукопись, о которой упоминала вам в письме. Полиция согласна с моими выводами.

– Я знаю. – Уэлман пытался сосредоточиться. – Это уже немало. И установили все это вы.

– Я установил еще кое-что. Большую часть ваших денег мы потратили на то, чтобы попытаться разыскать кого-нибудь, кто мог бы рассказать нам про рукопись, или про Бэйрда Арчера, или про то и про другое. Мы уже держали удачу за хвост, но в самый последний миг упустили. Вчера днем убили молодую женщину по имени Рейчел Эйбрамс, столкнув ее с седьмого этажа. Мистер Гудвин опоздал на три минуты. А вот сведения, которыми располагает полиция, но которые не предназначены для печати. В письменном столе убитой мистер Гудвин обнаружил записную книжку, где было записано, что в сентябре прошлого года Бэйрд Арчер уплатил мисс Эйбрамс девяносто восемь долларов сорок центов за перепечатку рукописи. Это окончательно доказывает, что вашу дочь убили из-за того, что она прочла рукопись, но это лишь подтвердило мое предположение и поэтому не столь для нас важно. Мы…

– Это доказывает, что убийца – Бэйрд Арчер! – Уэлман разволновался. Значит, он все еще в Нью-Йорке! Полиция должна найти его! – Он вскочил с кресла. – Я еду в…

– Успокойтесь, мистер Уэлман. – Вульф предостерегающе поднял руку. – Это доказывает, что убийца вчера днем был в том здании, и больше ничего. Для нас Бэйрд Арчер по-прежнему только некое имя, фантом, если хотите. Не успев спасти Рейчел Эйбрамс, мы до сих пор не нашли живого свидетеля, который мог бы подтвердить, что Бэйрд Арчер реально существует. Что касается розысков по вчерашнему следу, то это дело полиции, с которым они вполне справятся. Можете быть уверены: всех, кто работает и живет в этом здании, а также прохожих, очевидцев происшествия сейчас тормошат как следует. Присядьте, сэр.

– Я еду туда. В тот дом.

– После того, как я закончу. Сядьте, прошу вас.

Уэлман примостился на самый краешек кресла.

– Я хочу, чтобы вы поняли, – начал Вульф, – что рассчитывать на успех почти не приходится. Трое из моих людей расспрашивали родных и друзей мисс Эйбрамс, пытаясь узнать, не говорила ли она кому-нибудь о Бэйрде Арчере или рукописи, но безуспешно. Мистер Гудвин поговорил со всеми сотрудниками издательства «Шолл энд Ханна», которые могли быть в курсе дела, и побывал в других издательствах. Полиция, возможности которой не сравнимы c моими, целую неделю разыскивала следы Бэйрда Арчера или рукописи. Если и вначале перспективы не казались мне радужными, то теперь они почти безнадежны.

Уэлман поправил соскользнувшие с носа очки.

– Я же наводил о вас справки, – растерянно пробормотал он. – Я думал, вы никогда не сдаетесь.

– Я не собираюсь сдаваться.

– Простите, пожалуйста. Но мне показалось…

– Я просто обрисовал вам положение. «Почти безнадежно» – не значит, что дело проиграно. Положение стало бы и впрямь отчаянным, не будь у нас одной зацепки. Имя Бэйрда Арчера впервые всплыло на листке бумаги, исписанной рукой Леонарда Дайкса. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы предположить, что, составляя список имен, безусловно вымышленных, Дайкс пытался выбрать псевдоним для автора романа, написанного им самим или кем-то иным. И уже факт, а не предположение, что это имя Дайкс включил в составленный им список, что человек под этим именем был клиентом мисс Эйбрамс, что это имя стояло на титульном листе рукописи, прочитанной вашей дочерью, и, наконец, этим именем назвался мужчина, позвонивший ей и назначивший свидание. Я расписываю это столь детально, чтобы вам было все понятно.

– Спасибо, я понял.

– Очень хорошо, – вздохнул Вульф. Ему эти объяснения были явно не по душе. – Я надеялся раскрыть тайну рукописи с помощью коллег вашей дочери или машинистки, печатавшей рукопись, но ничего не вышло. Я оплошал. Последняя ниточка, ведущая к Бэйрду Арчеру, связана с Леонардом Дайксом, который, по-видимому, придумал этот псевдоним. Конечно, все это вилами по воде писано, и тем не менее это наша последняя надежда.

– Так действуйте же!

Вульф кивнул.

– Именно поэтому я и хотел поговорить с вами. Сегодня двадцать седьмое февраля. Тело Дайкса выловили из реки первого января. Дайкса убили. Полицию убийством не удивишь, да и юридическая контора, в которой работал Дайкс, постоянно имела дело с убийствами. Мистеру Гудвину разрешили ознакомиться с делом Дайкса. Полиция опрашивала сотрудников конторы про Бэйрда Арчера наряду с другими именами из списка Дайкса. Вне служебных обязанностей у Дайкса почти не было ни привязанностей, ни интересов. Восемь дней назад я доказал, что имя Бэйрда Арчера связывает убийство Дайкса с гибелью вашей дочери, поэтому полиция, естественно, снова взялась за юридическую контору и до сих пор ею занимается. Нет никаких сомнений, что сотрудников конторы опрашивали бесчисленное множество раз. Поэтому мне нет смысла продвигаться в том же направлении. Да меня и слушать никто не станет, тем более отвечать на вопросы.

– То есть вы отказываетесь… – напряженно соображал Уэлман.

– Нет. Я только хочу сказать, что действовать нужно окольными путями. В юридических конторах работают молодые женщины. Быть может, где-то и отыщется ровня мистеру Гудвину по части налаживания интимных отношений с молодыми женщинами, но я в этом сомневаюсь. Можем попробовать такой подход. Впрочем, это путь дорогой, длительный и не обязательно ведущий к успеху для вас и для меня. Будь там только одна женщина, которая обладала бы интересующими нас сведениями, дело было бы в шляпе, но вдруг их там десяток, а то и больше? Трудно прикинуть, в какую сумму это обойдется, сколько займет времени и принесет ли удачу. Поэтому я вынужден спросить вас: согласны ли вы продолжить или хотите выйти из игры?

Уэлман отреагировал как-то странно. Он не сводил глаз с Вульфа, чтобы ничего не упустить, а теперь переключился на меня, и взгляд у него был загадочный. Не то чтобы он меня изучал, но можно было подумать, что у меня вырос второй нос, а на голове шевелятся змеи. Я поднял брови. Уэлман повернулся к Вульфу.

– Вы имеете в виду… – Он откашлялся. – Пожалуй, хорошо, что вы меня спросили. После того, что я тогда сказал, вы вправе полагать, что я согласен на все, но это уж слишком… на мои деньги… десяток молодых женщин… по очереди…

– Что вы плетете, черт побери? – не выдержал Вульф.

Сохраняя бесстрастный вид, я вмешался. По трем причинам: нам требовался заработок, мне хотелось взглянуть на Бэйрда Арчера и не хотелось, чтобы, вернувшись в Пеорию, Джон Р. Уэлман рассказал всему городу, что нью-йоркские детективы соблазняют стенографисток оптом, по заказу.

– Вы не поняли, – сказал я Уэлману. – Благодарю за комплимент, но под «интимными отношениями» мистер Вульф подразумевал «держаться за руки». Он совершенно прав: порой я и впрямь завоевываю симпатии молодых женщин, но только потому, что я застенчивый, а женщинам такие нравятся. Я полностью с вами согласен, что нехорошо тратить на подобное ваши деньги. Положитесь на меня. Если дело вдруг примет серьезный оборот, я либо вспомню, что это ваши деньги и пойду на попятный, либо продолжу, но уже за собственный счет.

– Я вовсе не ханжа, – возразил Уэлман.

– Прекрати зубоскалить! – прикрикнул на меня Вульф.

– Я не ханжа, – настойчиво повторил Уэлман, – но я не знаю, кто эти женщины. Я понимаю, что это Нью-Йорк, но ведь среди них могут оказаться девственницы…

– Совершенно справедливо, – поспешил согласиться я. И обратился с упреком к Вульфу: – Мы с мистером Уэлманом понимаем друг друга. После некоего предела я его деньги не трогаю, даю слово. Правильно, мистер Уэлман?

– Пожалуй, да, – признал Уэлман. Встретившись со мной взглядом, он посчитал, что самое время протереть очки, и поспешил сделать это, воспользовавшись носовым платком. – Да, вы правы.

Вульф фыркнул:

– Вы не ответили на мой вопрос. Как быть с расходами, затратами времени и слабой надеждой на успех? К тому же все сведется к расследованию убийства Леонарда Дайкса, а не вашей дочери. Нам придется добираться к цели окольными путями. Что вы решили, сэр? Мы продолжаем или заканчиваем?

– Продолжаем. – Наш клиент, по-прежнему наш клиент, нацепил очки на нос. – Если только… Я хотел бы заручиться вашим словом, что наши отношения останутся совершенно конфиденциальными. Я не хочу, чтобы моя жена или наш пастор узнали о… новых обстоятельствах.

Видя, что Вульф закипает, как чайник, я поспешил вмешаться:

– От нас они ничего не узнают. И никто другой тоже.

– Вот и хорошо. Нужно ли выписать еще один чек?

Вульф сказал, что нет, пока рано. Мне показалось, что повестка дня уже исчерпана, но Уэлман пожелал задать несколько вопросов, главным образом о Рейчел Эйбрамс и о доме, в котором размещался ее офис. Видимо, он собрался наведаться туда и навести справки. Я, готовый на все, лишь бы выпроводить его из кабинета, прежде чем он опять забеспокоится о девственницах или переполнится чаша терпения Вульфа, который не выносит встреч и бесед с клиентами, не стал его отговаривать.

Распрощавшись с Уэлманом, я вернулся в кабинет. Вульф с хмурым видом откинулся на спинку кресла и вычерчивал на подлокотнике эллипсы.

Я потянулся и зевнул:

– Пойду-ка я, пожалуй, переоденусь. Бежевый костюм будет в самый раз. Девицы любят мягкий материал, который не царапается, когда склоняешь головку на плечо. А вы можете пока поразмыслить, какие хотели бы дать мне указания.

– Никаких указаний не будет, – прорычал Вульф. – Черт побери, раскопай мне, наконец, что-нибудь! – Он нагнулся и нажал кнопку звонка, чтобы Фриц принес пиво.

Глава седьмая

Не подумайте, что я всерьез ломал голову, какой костюм надеть, – это была лишь форма протеста, и довольно беспомощная. А что делать, ведь для того, чтобы завязать отношения с персоналом конторы «Корриган, Фелпс, Кастин и Бриггс», мне потребовалась бы более совершенная экипировка, чем бежевый костюмчик, даже такого нежного оттенка и приятный на ощупь, как мой. Как и сказал Вульф Уэлману, все сотрудники в конторе уже наверняка сыты по горло расспросами про Леонарда Дайкса и Бэйрда Арчера, поэтому стоит мне заявиться туда и раскрыть рот, как меня тут же спустят с лестницы. Я поднялся к себе в комнату, прежде всего чтобы уединиться и обмозговать положение подальше от Вульфа и телефона. Рассудил я просто. Чего у нас еще имеется в избытке, кроме меня, что способно привести в восторг этих девиц? Вы угадали: конечно же, орхидеи, да еще в это время года, когда все они буйно цветут и цветки сохраняются вплоть до самого увядания растений. Четверть часа спустя я возвратился в кабинет и заявил Вульфу:

– Мне понадобится уйма орхидей.

– Сколько?

– Не знаю. Для начала – десятка четыре-пять. Только я сам выберу.

– Это исключено. Послушай моего совета. Не трогай циприпедиум лорд Фишер, дендробиум цибеле…

– Такие расфуфыренные мне ни к чему. С меня хватит каттлей, брассов и лейлий.

– У тебя губа не дура. Научился разбираться.

– Еще бы. За столько лет.

Я вышел из дома, остановил такси и дал адрес уголовной полиции на Двадцатой улице. Там вышла неувязка. Пэрли Стеббинс ушел обедать. Пытаться получить то, за чем я пришел, от кого-то из оставшихся, было пустой тратой времени, поэтому я настоял на аудиенции у Кремера, и меня послали в его кабинет. Кремер сидел за столом, уминал салями с огурчиками и запивал их йогуртом. Когда я доложил, что хочу взглянуть на дело Дайкса и составить список сотрудников конторы, где он работал, Кремер заявил, что занят и не может со мной побеседовать, но рад был меня видеть и желает мне всего доброго.

– Да, сэр, – вежливо поблагодарил я. – Мы сделали для вас все, что могли. Проследили связь между Дайксом и Уэлман. Разнюхали все про Эйбрамс, пока она еще не остыла, и бескорыстно передали вам. Да, вы застряли, но и мы в тупике. Теперь мне понадобился список имен, который я мог бы запросто раздобыть в другом месте, затратив на это пару часов и двадцатку, но вы изволите быть слишком заняты. Нет, вы не виноваты, это все еда. Черт побери, занятная же у вас диета!

Кремер проглотил смесь салями и огурчиков, которую пережевывал, нажал кнопку внутренней связи и заговорил:

– Росси? Посылаю к тебе Гудвина. Арчи Гудвина. Покажи ему досье Леонарда Дайкса, и пусть он выпишет имена тех, кто работает в юридической конторе. Больше ничего ему не давай. И следи за ним. Ясно?

– Да, инспектор, – проскрежетал металлический голос.

Домой на Тридцать пятую улицу я поспел к обеду, заскочив еще по дороге в писчебумажный магазин, чтобы приобрести багажные наклейки. Остальное, что мне могло потребоваться, было под рукой.

Пообедав, я приступил к делу. В моем списке числилось шестнадцать женщин. Конечно, порывшись в деле, я мог бы узнать, кто есть кто, но на это ушло бы много времени, к тому же я не хотел быть необъективным. Девица, занимающаяся архивами, могла понадобиться мне не меньше, чем личная секретарша старшего компаньона Джеймса А. Корригана. Для начала я ограничился только именами и напечатал каждое из них на отдельной наклейке. Кроме того, я шестнадцать раз напечатал на простой бумаге (чтобы не испортить впечатление копией, отпечатанной через копирку):

Эти орхидеи настолько редкие,

что купить их нельзя.

Я отобрал их для Вас.

Если хотите узнать почему,

позвоните мне по телефону ПЕ 3-1212.

Спрятав конверт с наклейками и записками в карман, я поднялся в питомник, взял корзину и нож, перешел в оранжерею и принялся срезать орхидеи. Мне требовалось сорок восемь, по три штуки каждой женщине, но я срезал с запасом, на всякий случай, главным образом – каттлеи Дионисия, Катадин и Питерси, брассокаттлеи Калипсо, Фурниери и Нестор, а также лейлиокаттлеи Барбаросса, Карменсита и Сен-Готард. Букет получился потрясающий! Теодор предложил свои услуги, и я не стал отказываться. Правда, он пытался отговорить меня от Калипсо, которые якобы еще не полностью расцвели, но я настоял на своем.

В питомнике у нас хранятся подарочные коробки, нарядная бумага и ленточки. Теодор аккуратно укладывал цветы и прилагал записки, а я пришлепывал наклейки и ковырялся с лентами. Ох и пришлось мне с ними помучиться! Вульф-то собаку съел в этом деле, даже Теодору было далеко до него, не говоря уж обо мне, но сегодня командовал я. Когда наконец был завязан последний бантик, а все шестнадцать коробок тщательно упакованы в большую картонку, часы показывали без двадцати четыре. Времени хватало. Я стащил картонку вниз, надел пальто и шляпу, вышел, поймал такси и дал водителю адрес на Мэдисон-авеню в районе Сороковых улиц.

Контора «Корриган, Фелпс, Кастин и Бриггс» располагалась на восемнадцатом этаже одного из тех зданий, где не жалеют мрамора, чтобы пустить пыль в глаза; двустворчатая дверь в контору помещалась в самом конце широкого коридора. Пружины, удерживающие створки, были, должно быть, рассчитаны на то, чтобы вытолкнуть лошадь, поэтому я вступил в приемную без свойственной мне грации, что отношу также на счет громоздкой картонки. В просторной приемной двое клиентов дожидались аудиенции, сидя на стульях, еще один слонялся взад-вперед, а в углу, за стойкой, золотисто-пепельно-палевая блондинка с кислым выражением на смазливой мордашке колдовала над коммутатором. В нескольких шагах от нее стоял небольшой столик. Я подошел, поставил свой груз у стойки, развязал картонку и принялся вытаскивать одну за другой нарядные коробки с бантами и раскладывать их на столике.

Суровая привратница ожгла меня уничтожающим взглядом.

– Что там у вас, атомная бомба? – спросила она вредным голосом. – Или День матери16 в феврале?

Я покончил с коробками и придвинулся чуть ближе.

– На одной из коробок, – сказал я, – вы найдете собственное имя. На остальных – другие имена. Доставить нужно сегодня. Быть может, у вас прибудет бодрости и оптимизма…

Я замолк, так как говорил в пустоту. Девица выскочила из-за стойки и рысью метнулась к столику. Не знаю, на какое чудо она надеялась, но, судя по ее прыти, оно могло уместиться в столь изящной коробке. Пока она разыскивала свое имя, я пересек приемную, утвердился на надежном плацдарме перед предательской дверью, проскочил ее, не уронив достоинства, и был таков.

Если нарядные банты возымеют столь магическое действие на всех женщин в этой конторе, то обрывать телефон мне начнут с минуты на минуту; имея это в виду, я намекнул таксисту, что неплохо бы прорваться к Тридцать пятой улице менее чем за час, но, увы, сами знаете, что творится на Манхэттене в это время дня.

Когда мы наконец добрались, я взбежал по ступенькам, отпер дверь, метнулся на кухню и спросил у Фрица:

– Мне никто не звонил?

Он ответил, что нет. При этом глаза его странно заблестели.

– Знаешь, Арчи, – сказал он, – если тебе понадобится помощь с барышнями, можешь на меня рассчитывать. Забудь про мой возраст: швейцарец и в старости швейцарец.

– Спасибо. Буду иметь в виду. Теодор тебе насплетничал?

– Нет. Мистер Вульф рассказал.

– Экий завистник!

В мои обязанности входит докладываться, когда бы я ни возвращался с задания. Поэтому я пошел в кабинет и позвонил по внутреннему телефону в оранжерею, где Вульф ежедневно проводит время с четырех до шести.

– Я дома, – возвестил я. – Цветы доставлены. Кстати, я поставлю их в счет Уэлману по три доллара за штуку. Оптом.

– Нет. Я не торгую орхидеями.

– Но он же клиент. А без цветов нам не обойтись.

– Я не торгую орхидеями, – отрезал Вульф и бросил трубку.

Я достал учетную книгу, подсчитал затраченное время и расходы Сола, Фреда и Орри, которых отозвали с дела, и выписал им чеки.

Первый звонок я принял почти в шесть. Обычно я отвечаю: «Контора Ниро Вульфа, у телефона Арчи Гудвин», – но на сей раз решил, что стоит подсократить формальности, и сказал просто:

– Арчи Гудвин слушает.

– Это мистер Арчи Гудвин? – спросил суховатый, надтреснутый, но все-таки женский голос.

– Да.

– Меня зовут Шарлотта Адамс. Я получила коробку с орхидеями и вашей запиской. Большое спасибо.

– Не стоит благодарности. Симпатичные, правда?

– Просто загляденье, но только я не ношу орхидеи. Они из теплицы мистера Ниро Вульфа?

– Да, хотя он называет это оранжереей. Но вы можете смело вдевать их в петлицу, они для того и предназначены.

– Мне сорок восемь лет, мистер Гудвин, так что у вас должны быть какие-то особые причины, чтобы послать мне орхидеи.

– Буду с вами откровенен, мисс Адамс.

– Миссис Адамс.

– Все равно буду откровенен. Девушки то и дело выходят замуж и уезжают, и в моем списке появились гигантские прорехи. Я задал себе вопрос, чему больше всего обрадуются девушки этого города, и ответ оказался такой: десятку тысяч орхидей. Цветы, правда, не мои, но у меня есть к ним доступ. Потому я сердечно приглашаю вас завтра вечером в шесть часов посетить дом номер девятьсот два по Западной Тридцать пятой улице, полюбоваться орхидеями, а потом мы вместе отужинаем, и, я уверен, ничто не помешает нам хорошо провести время. Вы записали адрес?

– Я должна проглотить эту ахинею, мистер Гудвин?

– Ни в коем случае. Глотать будете завтра за ужином. Угощение будет, обещаю, пальчики оближете. Придете?

– Сомневаюсь, – сказала она и повесила трубку.

Во время разговора вошел Вульф и водрузил себя за стол. Он хмуро посмотрел на меня и принялся оттягивать нижнюю губу указательным и большим пальцами.

Я обратился к нему:

– Начало ни к черту. Почти пятьдесят, замужем, да еще и умничает. Она каким-то образом проверила номер и уже знала, что он ваш. Я, правда, и так собирался им открыться. У нас…

– Арчи!

– Да, сэр.

– Что за чушь ты нес насчет ужина?

– Никакой чуши. Я не успел вам сказать, что решил пригласить их отужинать с нами. Это очень поможет…

– Отужинать здесь?

– Где же еще?

– Нет. – Сказал он, как ножом отрезал.

Я возмутился.

– Это ребячество, – произнес я в тон Вульфу. – Вы презираете женщин – дайте мне высказаться, – во всяком случае, не терпите их общества. Раз уж вы зашли в тупик с этим делом и перевалили всю его тяжесть на меня, я хочу, чтобы мне развязали руки. К тому же я не верю, что вы способны выгнать из дома орду голодных братьев по разуму, независимо от их пола, в часы ужина.

Вульф стиснул губы. А разжав их, изрек:

– Прекрасно. Отведешь их ужинать в ресторан «Рустерман». Я позвоню Марко, и он предоставит вам отдельный кабинет. Когда выяснишь, сколько…

Тренькнул телефон, и я поспешно развернулся, снял трубку и сказал:

– Арчи Гудвин слушает.

– Скажите что-нибудь еще, – прощебетал женский голос.

– Теперь ваш черед, – возразил я.

– Вы приносили коробки?

Это была дама за коммутатором.

– Угадали, – признал я. – Все дошли по адресу?

– Да, кроме одной. Одна из наших девушек прихворнула и осталась дома. Ох и заварили же вы кашу, скажу я вам! А верно, что вы тот самый Арчи Гудвин, который работает у Ниро Вульфа?

– Тот самый. И это телефон Вульфа.

– Ну и дела! В записке сказано: позвонить и спросить почему. Так почему?

– Я затосковал и решил устроить пирушку. Завтра в шесть. Здесь, у Ниро Вульфа. Адрес в телефонном справочнике. Если и другие последуют вашему примеру, то вам ничего не угрожает. Бездна орхидей, уйма напитков, возможность узнать меня поближе и ужин, достойный «Мисс Америки». Можно полюбопытствовать, как вас зовут?

– Конечно. Бланш Дьюк. Так говорите, завтра в шесть?

– Точно.

– Вы не могли бы кое-что записать?

– Обожаю это занятие.

– Запишите: Бланш Дьюк. Потрясающее название для коктейля, правда? Так вот, два стаканчика джина, один – сухого вермута, две капли гранатового сиропа и две капли перно. Успели?

– Угу.

– Думаю, что приду, если нет, отведайте сами. Я никогда не знаю, что буду делать на следующий день.

Я проворковал, что советую ей прийти, развернулся и обратился к Вульфу:

– Эта поприветливее, чем миссис Адамс, и на том спасибо. А ведь еще и часа не прошло, как они закончили работу. Теперь насчет ужина в «Рустермане»… Им, конечно, лестно будет посидеть в лучшем ресторане Нью-Йорка…

– «Рустерман» отменяется.

– Вы же сказали, что…

– Я передумал. Ужин будет здесь. Я составлю меню с Фрицем… Пирожки с омарами и утка с вишней и виноградом. Женщинам придется по вкусу калифорнийский рислинг – вот он и пригодился, кстати.

– Вы же его не любите.

– Меня здесь не будет. Я уеду без пяти шесть, поужинаю с Марко и проведу вечер с ним.

В своих рассказах о Ниро Вульфе я не раз упоминал, что он никогда не оставляет дом по рабочим делам. Строго говоря, я мог бы сказать, что он собрался к Марко не по делам, а из-за них, но это просто увертка.

– Вам следовало бы хоть посмотреть на них, – попытался протестовать я. – И они так мечтают познакомиться с вами. Особенно миссис Адамс – ей сорок восемь, в самый раз для вас, семейная жизнь у нее не ладится, иначе она не стала бы работать. К тому же…

Зазвонил телефон. Я снял трубку и представился. Звонкое сопрано отбросило трубку от моего уха на несколько дюймов.

– Мистер Гудвин, я обязана была вам позвонить! Конечно, так не полагается, но, поскольку мы не знакомы и никогда не встретимся, считаю себя вправе не называть себя. Это самые чудесные орхидеи, что мне приходилось видеть! Я иду сегодня к друзьям на вечеринку, там будут все свои… То-то они рты пораскрывают, когда увидят орхидеи! А знаете, что я скажу, когда они спросят, кто подарил мне цветы? Я жду не дождусь! Конечно, я могу сказать, что они от тайного воздыхателя, но я не та девушка, которая мечтает о тайных воздыхателях, и не знаю, что им отвечу, но цветы такие расчудесные, что просто нельзя удержаться…

Когда я пять минут спустя положил трубку, Вульф пробормотал:

– Ты забыл пригласить ее.

– Да, – подтвердил я. – Она девственница. И боюсь, останется ею навсегда.

Глава восьмая

Пожалуй, впервые на моей памяти в оранжерее в отсутствие Вульфа очутилась целая компания посторонних. Страшное бремя ответственности ошарашило Теодора. Мало того, что он с замиранием сердца следил, чтобы никто из гостей не опрокинул скамейку или не ухватил цветок с уникального гибрида, так я еще уставил целый стол в питомнике подозрительными напитками. Поскольку беспризорные посетительницы то и дело наведывались к столу, Теодору заранее делалось плохо от одной мысли, что кто-то опрокинет стакан с крепким пойлом в горшочек, который он лелеял десять лет. Конечно, мне жаль было Теодора, но я хотел, чтобы гости чувствовали себя как дома.

Мой замысел сработал. Позвонили мне только семеро, но, судя по всему, они как следует все обсудили в конторе, поскольку пришло их аж десять, две группы по пять человек. Еще две позвонили сегодня, в среду, пока я отсутствовал. Дело было неотложным – я ездил в Бронкс поговорить с миссис Эйбрамс. Она, конечно, не пришла в восторг от моего визита, но я приехал просить об одолжении и выполнил свой долг до конца. В конце концов скрепя сердце она согласилась. Мне оставалось еще завербовать Джона Р. Уэлмана, но тут мне повезло – хватило одного звонка в гостиницу.

С моей точки зрения, эти дамочки все вместе смотрелись выше среднего, и мне было бы проще простого познакомиться с ними, угостить и развлечь байками про орхидеи, не будь я так занят тем, что мысленно рассортировывал их и расставлял по полочкам на будущее. Я мог бы избавить вас от необходимости выслушивать подробности того, как я это проделывал, тем более что вряд ли кто-то рискнет повторить мой подвиг. Сейчас-то мне ничего не стоит выложить вам всю их подноготную, но тогда наводить справки было не у кого.

Итак, я работал как каторжный, запоминая их имена и жадно впитывая крохи информации об их положении и роде занятий. Когда поспел ужин, я уже имел обо всех довольно приличное представление. Сорокавосьмилетняя Шарлотта Адамс была секретаршей старшего компаньона Джеймса А. Корригана. Сухопарая и хваткая, она явно пришла не для того, чтобы веселиться. Одних лет с ней была лишь пухленькая и прыщеватая стенографистка, с именем, произнося которое она принималась радостно хихикать: Хелен Трой17! Следующей по возрасту шла Бланш Дьюк, трехцветная блондинка. Я наполнил целый шейкер смесью по ее рецепту. Она уже дважды возвращалась в питомник на дозаправку, после чего для экономии энергии прихватила шейкер с собой.

Еще одной-двум дамам из оставшихся семи было около тридцати, а большинству едва перевалило за двадцать. Одна из них держалась особняком. Ее звали Долли Хэрритон, и она была членом коллегии адвокатов. Миловидная и сероглазая, она еще не входила в руководство конторы, но, видимо, рассчитывала войти: об этом я судил по уверенности, с которой она держалась, и по умному, проницательному взгляду. Когда она передвигалась по проходам между орхидеями, создавалось впечатление, что она накапливает сведения для перекрестного допроса цветовода, уклоняющегося от выплаты алиментов брошенной жене.

Далее стенографистка Нина Пэрлман, довольно высокая и осанистая, с большими темными глазами; машинистка Мэйбел Мур, тщедушная, щупленькая, в очках с красной оправой; секретарша Эммета Фелпса Сью Дондеро с изящной головкой и без помады – вполне в моем вкусе; делопроизводительница Порция Лисс, которой следовало бы заняться своими зубами или хотя бы поменьше смеяться; стенографистка Клэр Бэркхардт, либо только что окончившая среднюю школу, либо ловко прикидывавшаяся молоденькой; и, наконец, секретарша Луиса Кастина Элинор Грубер, которую я пригласил бы в том случае, если бы мне необходимо было пригласить только одну из них. При первом взгляде на нее вы могли бы подумать, что ей не мешало бы сбросить фунт-другой, но, попытайся вы потом прикинуть, где они, эти лишние фунты, вы неминуемо проголосовали бы за статус-кво.

К тому времени, когда подошла пора усаживаться за стол, мне удалось выудить несколько полезных подробностей, главным образом от Бланш Дьюк, Сью Дондеро и Элинор Грубер. Во вторник по окончании рабочего дня Корриган, старший компаньон, собрал их всех в своем кабинете и объявил, что ПЕ 3-1212 – это телефон Ниро Вульфа, что Арчи Гудвин – доверенный помощник Вульфа и что Вульф вполне может действовать в интересах пострадавшей стороны в одном из дел, проведенных их конторой. Он посоветовал не обращать внимания на записки, вложенные в коробки с орхидеями, и призвал усилить бдительность. Сегодня, в среду, когда весь персонал горячо обсуждал предстоящую пирушку (это мне поведала Бланш Дьюк после нескольких общений с шейкером), Мэйбел Мур не удержалась и рассказала об этом миссис Адамс, а миссис Адамс, предположительно посовещавшись с Корриганом, решила составить остальным компанию. На меня излили еще кое-какие бессвязные сплетни об отдельных дамочках, привязанностях и недовольствах, но этих сведений не хватило бы даже на то, чтобы оплатить расходы на выпивку.

В семь двадцать пять я загнал всю орду в питомник и сообщил, что вино к ужину уже охладилось, но если кто-то предпочитает прежние напитки, то я не возражаю. Бланш Дьюк тут же воздела руку с шейкером и провозгласила, что сохранит верность своему зелью. Вокруг одобрительно зажужжали и поспешили нагрузиться бутылками, соломинками, стаканами и прочими атрибутами веселья. Я возглавил шествие. Хелен Трой угодила каблуком в щель между паркетинами, пошатнулась и, пытаясь не упасть, взмахнула рукой с бутылкой и сшибла два горшочка с онцидиум варикозум. Начались охи и ахи.

Я проявил великодушие:

– Молодчина! Какое надо иметь присутствие духа, чтобы не выпустить из рук бутылку! За мной, дамы, пешком по орхидеям!

Внизу, в столовой, нас ждал праздничный стол, накрытый белоснежной скатертью, уставленный серебряными приборами и хрусталем и украшенный орхидеями. Я попросил собравшихся оставить мне место во главе стола и рассаживаться как душе угодно, а сам тихонько улизнул в кухню и спросил Фрица:

– Они здесь?

Он кивнул.

– Наверху, в южной комнате. Там уютно и скучать не приходится.

– Прекрасно. Ты предупредил, что, быть может, понадобится немного терпения?

– Да, они согласны. А как твои успехи?

– Все идет, как задумано. Две, правда, непьющие, но в целом публика уже веселится. Все готово?

– Конечно.

– Тогда полный вперед!

Присоединившись к сборищу, я занял место во главе стола, где всегда сидел Вульф, – мне такая честь выпала впервые. Дружно поднятые стаканы приветствовали мое возвращение после долгого отсутствия. Я растрогался и решил, что подобное проявление чувств должно быть вознаграждено. В тот самый момент, как в комнату вошел Фриц с огромной супницей, я отодвинул свой стул и поднялся на ноги. Порция Лисс продолжала трещать как сорока, но Долли Хэрритон, член коллегии адвокатов, цыкнула на нее.

Я начал речь:

– Леди и, слава богу, ни одного джентльмена! Мне так много предстоит вам сказать. Благодарю вас за то, что вы приняли мое приглашение. Если есть на свете зрелище прекраснее орхидей, то это вы. – Аплодисменты. – Мистер Вульф отсутствует, но согласно заведенному им порядку разрешите представить вам самого ценного обитателя нашего дома – мистера Фрица Бреннера, который сейчас разливает суп по тарелкам. Фриц, поклонись, пожалуйста. – Аплодисменты. – Я хочу попросить вас об одном одолжении. Вчера мне позвонила незнакомая дама, вполне благожелательная, которая отказалась назвать свое имя. Я прошу вас помочь мне опознать ее. Сейчас я воспроизведу кое-что, – не все, конечно, – надеясь, что это наведет вас на след. Имитатор из меня неважный, но я попробую. Итак, она сказала: «Мистер Гудвин, я обязана была вам позвонить! Конечно, так не полагается, но, поскольку мы не знакомы и никогда не встретимся, считаю себя вправе не называть себя. Это самые чудесные орхидеи, что мне приходилось видеть! Я иду сегодня к друзьям на вечеринку, там будут все свои… То-то они рты пораскрывают, когда увидят орхидеи! А знаете, что я скажу, когда они спросят, кто подарил мне цветы? Я жду не дождусь! Конечно, я могу сказать, что они от тайного воздыхателя, но…»

Продолжать смысла не было, потому что мой голос потонул в визгах и выкриках. Даже миссис Адамс настолько оттаяла, что улыбнулась уголком рта. Клэр Бэркхардт – та, что строила из себя школьницу, – подавилась булочкой. Я, торжествуя победу, сел на место и принялся за суп. Когда гам чуть поутих, я спросил:

– Как ее зовут?

В ответ загалдели, как на птичьем базаре, и мне пришлось уточнить имя у Сью Дондеро, моей соседки справа.

Кора Барт. Таковая в моей картотеке не значилась.

Поскольку Фрицу выпало обслуживать сразу одиннадцать душ, я предложил взять на себя все хлопоты по части выпивки. Преимущество такого расклада состояло в том, что я знал, кто что пьет, и мог наполнять опустевшие стаканы и бокалы, не задавая лишних вопросов; кроме того, Сью Дондеро вызвалась помогать. Мало того, что это было приятно, но мне еще и представился удобный случай, когда мы с ней вдвоем суетились у столика с напитками, предложить ей сделать то, на что мне очень хотелось склонить кого-нибудь из компании еще наверху, в оранжерее, но не было случая. Сью согласилась, и мы уговорились, что условный сигнал я подам, почесав правое ухо.

– Я рад, что вы не изменяете вермуту с содовой, – добавил я. – Девушка с такой внешностью имеет обязательства перед обществом. Продолжайте в том же духе.

– Не перед обществом, – возразила она. – Перед правописанием. После виски или джина у меня наутро голова раскалывается и буквы скачут перед глазами. Представьте сами: вместо «темная личность» я умудрилась однажды написать «томное личико»!

– Какой ужас! – Я всплеснул руками. – Должно быть, вы при этом смотрели на Нину Пэрлман.

Воздав должное супу, они в один присест расправились с пирожками. Что касается светской беседы и развлечения гостей, то они прекрасно обходились без меня, разве что пару раз мне пришлось ввернуть несколько словечек. Я порадовался, что Вульф удрал и избежал душевной травмы, которую неизбежно получил бы, увидев, как все, за исключением Элинор Грубер и Хелен Трой, обращаются с утятиной. Бедняги так наелись, что не отрезали и клали в рот по кусочку, а, за исключением двоих, вяло ковырялись в тарелках. Я понаблюдал за ними и понял, что, если не принять срочных мер, дело может кончиться плохо. Я возвысил голос, стараясь привлечь внимание:

– Дорогие дамы! Я хочу с вами посоветоваться. У нас…

– Речь, речь! – пропищала Клэр Бэркхардт.

– Это она и есть, дурочка! – пояснил чей-то голос.

– У нас демократия, – сказал я. – Насильно запихивать в вас ничего не будут, даже приготовленный Фрицем салат. Как ваш хозяин и отнюдь не тайный воздыхатель, я хочу, чтобы вы получили удовольствие от нашего вечера и, уходя, говорили: «Арчи Гудвин – парень что надо, на него можно положиться. Мы были полностью в его власти, а он дал нам возможность сказать „да“ или „нет“».

– Да! – выкрикнула Бланш Дьюк.

– Благодарю вас, – учтиво склонил я голову. – Я хотел спросить, кто из вас хочет отведать салата? Если хотите, то Фриц будет счастлив обслужить вас. Если нет… Итак, да или нет?

Я насчитал шесть или семь «нет».

– Вы по-прежнему согласны, мисс Дьюк?

– Что вы, конечно нет. Я не поняла, что вы имеете в виду салат.

– Что ж, значит, салату не повезло. А вот по поводу миндального пломбира мы голосовать не будем. Попробуйте хотя бы на язычок. – Я повернулся к Фрицу, стоявшему чуть сзади: – Извини, старина, так уж вышло.

– Да, сэр. – Он принялся собирать тарелки с нераспробованными утятами, одним из его коронных блюд. Я не стал выражать ему сочувствия, поскольку я его предупреждал. У меня было куда больше возможностей, чем у него, познакомиться с гастрономическими вкусами американок. Вот в обществе гурманов утята, бесспорно, стали бы сенсацией.

Горечь пилюли Фрицу чуть-чуть подсластила реакция наших перекормленных лакомок на миндальный пломбир. Хмель возымел свое действие, и некоторые из них пренебрегли правилами хорошего тона, принявшись за мороженое, пока Фриц еще не обслужил остальных. Порция Лисс воскликнула:

– Боже мой! Просто божественно! А как вам, миссис Адамс?

– Не знаю, Порция. Мне еще не положили. – Но несколько минут спустя она все же признала, хотя и довольно сдержанно: – И впрямь вкусно. Просто замечательно.

Остальные не скупились на похвалы. Хелен Трой первая покончила с пломбиром. Она встала, отодвинула стул и оперлась обеими ладонями о стол.

– Оле, оле. – Язык у нее уже заметно заплетался.

– Кто там держит речь? – выкрикнул чей-то голос.

– Я. Это девичья речь.

Кто-то прыснул.

– Да, девичья, – настаивала Хелен, – в моем-то возрасте. Я все сидела и думала, что мы можем сделать для мистера Гудвина, и теперь хочу провести голосование. Давайте проголосуем за то, чтобы одна из нас подошла к мистеру Гудвину, обняла его, поцеловала и назвала его Арчи.

– А кто именно? – осведомилась Мэйбел Мур.

– Сейчас проголосуем. Я выдвигаю себя. Я уже встала.

Раздались протестующие возгласы. Клэр Бэркхардт, сидевшая слева от Хелен Трой, ухватила ее за локоть и усадила на место. Выдвинули первых кандидатов. Кто-то предложил бросить жребий. Каких-нибудь полчаса назад я не стал бы вмешиваться, надеясь на то, что повезет Сью или Элинор, но на этой стадии я уже не мог рисковать – они так разошлись, что остановить их было бы трудно.

– Вам не кажется, что следовало бы посоветоваться со мной? – спросил я.

– Не встревайте, – отмахнулась Бланш Дьюк.

– Прошу прощения, но я вынужден. Риск слишком велик. Если одна из вас сейчас подойдет, обнимет и поцелует меня, я, быть может, и вспомню, что я хозяин, а быть может, и нет. С другой стороны…

– О ком идет речь? – хором спросили они.

– С другой стороны, – не ответив на вопрос, продолжал я, – если все это проделает другая, я не смогу скрыть разочарования. Не рассчитывайте, что я назову ее имя. Так что оставим эту затею. Тем более что предложение Хелен никто не поддержал, так что ваши намерения противозаконны. – Я подергал себя за правое ухо. – Да и сама идея поставлена с ног на голову. Ведь если выйдет по-вашему, то кому это понравится? Только не мне. Я куда больше люблю целовать сам, чем быть расцелованным. Но прошу понять меня правильно: вы мои гости, и я разобьюсь в лепешку, чтобы угодить вам. Я все для этого сделаю. У вас есть предложение?

– Целых два. – Сью Дондеро не подкачала.

– Отлично. Выкладывайте по одному.

– Во-первых, я предлагаю, чтобы мы все звали вас Арчи.

– Это запросто. Если, конечно, я могу называть вас Шарлоттой, Бланш, Долли, Мэйбел, Порцией, Элинор, Клэр, Ниной, Хелен и Сью?

– Ради бога. И второе: вы сыщик. Расскажите нам про вашу профессию что-нибудь захватывающее.

– Что ж… – Я с видимым замешательством осмотрелся по сторонам. – А может, поставим на голосование, как салат… Да или нет?

Не уверен, все ли, но большинство явно сказало «да». Фриц уже расставил чашечки и разливал кофе. Я слегка отодвинулся от стола, закинул ногу на ногу и в задумчивости пожевал губами.

– Я скажу вам, что я сделаю, – сказал я наконец. – Я мог бы порассказать вам о старых, давно раскрытых преступлениях, но думаю, что вас больше увлечет случай, которым мы занимаемся сейчас. Кое-какие лишние подробности я, быть может, попридержу, если позволите. Согласны?

Они хором ответили, что да. За исключением миссис Адамс, которая вдруг резко поджала губы, и Долли Хэрритон, в умных серых глазах которой отразилось неодобрение.

– Я буду касаться только главного, – небрежно заговорил я, – иначе это затянется на всю ночь. Речь пойдет об убийствах. Убиты были трое: мужчина по имени Леонард Дайкс, который работал в вашей конторе; девушка по имени Джоан Уэлман, редактор издательства; и девушка, которую звали Рейчел Эйбрамс, стенографистка и машинистка.

Послышался шепот, мои гостьи переглянулись. Нина Пэрлман с многозначительным видом сказала тихим бархатистым голосом, не изменившимся после шести коктейлей:

– Я их не убивала.

– Все три убийства совершил один человек? – спросила Элинор Грубер.

– Не опережайте события. Мы впервые столкнулись с этим делом по чистой случайности, когда к нам зашел полицейский и показал список из пятнадцати мужских имен, составленный Леонардом Дайксом. Полиция нашла этот список между страницами одной из книг у Дайкса дома. Мы с мистером Вульфом мельком просмотрели список, поскольку ничего интересного в нем не было. Потом…

– А почему полицейский показал вам список? – уточнила Долли Хэрритон.

– Потому что полиции не удалось найти никого с подобными именами, и он решил на всякий случай закинуть удочку, вдруг на кого-то из нас снизойдет озарение. Увы, не снизошло. Потом, шесть недель спустя, к нам пришел некий Джон Р. Уэлман и попросил расследовать причину гибели его дочери, тело которой со следами от наезда нашли в Ван-Кортленд-парке. Мистер Уэлман считал, что это убийство, а не несчастный случай. Он рассказал нам все, что знал, и познакомил с копией письма, которое Джоан, его дочь, прислала домой. В письме сообщалось, что ей позвонил по телефону мужчина, назвавшийся Бэйрдом Арчером, автором романа, который он присылал в фирму, где служила Джоан, несколько месяцев назад.

– О господи, – мрачно пробормотала Бланш Дьюк. – Опять этот Бэйрд Арчер.

– Если вам неинтересно, я могу умолкнуть, – предложил я.

Почти все они стали наперебой возражать.

– Хорошо, Джоан прочитала роман Арчера и отклонила его, приложив записку с мотивировкой отказа и собственноручной подписью. Арчер по телефону предложил заплатить двадцать долларов в час за то, что она согласится обсудить с ним роман и внести соответствующие поправки, и они уговорились встретиться на следующий день после работы. Так она написала в письме. На следующий вечер ее убили.

Я потянулся к своей чашечке, отхлебнул кофе и снова откинулся на спинку стула.

– Теперь прошу внимания. Напомню, что прошло шесть недель с тех пор, как полицейский показал нам список, который мы едва удостоили взглядом. Но стоило нам с мистером Вульфом увидеть в письме Джоан имя Бэйрда Арчера, как мы в тот же миг заметили, что это одно из имен, которые были в списке Дайкса. Следовательно, Леонард Дайкс был как-то связан с Джоан Уэлман, а поскольку оба они погибли внезапно и насильственной смертью, а Джоан в день своей гибели должна была встретиться с Арчером, логично предположить, что оба убийства связаны между собой и ниточка ведет к Бэйрду Арчеру. Когда вы попросили рассказать что-нибудь захватывающее из жизни сыщика, вы, должно быть, имели в виду погоню со стрельбой за убийцей в Центральном парке… Что ж, в этом есть своя прелесть, но я куда больше горжусь тем, как ловко мы опознали имя Бэйрда Арчера. Если бы не мы, то в лучшем случае один полицейский занимался бы на досуге делом Дайкса, а его коллега в Бронксе – делом Джоан Уэлман, а теперь целая армия копов идет по следу. Вот это и есть самое захватывающее, в моем понимании.

Я не посчитал нужным уточнять обстоятельства опознания имени Бэйрда Арчера. Окажись на моем месте Вульф, он бы изложил дело по-своему, не упустив случая выпятить свою роль, но Вульфа здесь не было, а я был. Я оглянулся по сторонам, убедился, что Фриц не забывает подливать кофе в пустеющие чашечки, что все обеспечены сигаретами со спичками, и продолжал:

– Теперь выдам вам один секрет. Если это просочится в прессу, полиция разнервничается, а я попаду в опалу, хотя меня и сейчас-то не больно жалуют. Так вот, девушка по имени Рейчел Эйбрамс работала стенографисткой и машинисткой в маленькой однокомнатной конторе на седьмом этаже здания на Бродвее. Позавчера она выпала из окна на тротуар и разбилась насмерть. Тоже захватывает, не так ли? Не случись мне зайти в ее контору две-три минуты спустя, смерть мисс Эйбрамс посчитали бы самоубийством или несчастным случаем. В ящике ее письменного стола я наткнулся на коричневую записную книжку, в которой она вела учет приходов и расходов. В колонке приходов я нашел две записи, свидетельствующие о том, что в сентябре прошлого года Бэйрд Арчер заплатил ей девяносто восемь долларов сорок центов.

Долли Хэрритон ахнула. Послышались и другие возгласы.

– Мне теперь сниться будет этот Бэйрд Арчер, – пробормотала Нина Пэрлман.

– Мне уже снится, – заверил я. – Сами видите, для сыщика здесь полное раздолье. Я не стану рассказывать, что предпринимает полиция, поскольку вы наверняка с ними достаточно пообщались в последние два дня, но вот какова наша точка зрения, которой мы и будем придерживаться, если не получим доказательств, что мы не правы. Мы уверены, что Джоан Уэлман убили из-за того, что она прочитала рукопись романа. Мы также уверены, что Рейчел Эйбрамс убили из-за того, что она перепечатала рукопись. Если не найдем ни Арчера, ни рукописи, то нам крышка. Есть предложения?

– О господи! – вздохнула Сью Дондеро.

– А вы найдите копию романа, – предложила Порция Лисс.

Кругом затихли.

– Послушайте, – словно повинуясь внезапному порыву, сказал я, – с вашего позволения, я хочу кое-что сделать. Сейчас наверху мистера Вульфа дожидаются два человека, которые имеют отношение к этому делу. Мне кажется, что стоит попросить их спуститься и рассказать вам, что они знают. – Я нажал ногой кнопку на полу. – Если вы не переутомились, конечно.

– Кто они такие? – пожелала узнать миссис Адамс.

– Отец Джоан Уэлман и мать Рейчел Эйбрамс.

– Не самая веселая пара, – заметила Долли Хэрритон.

– Вы правы. К помощи сыщиков обычно прибегают те, кому не до смеха.

– Я хочу посмотреть на них, – громко провозгласила Хелен Трой. – Такова уж человеческая натура.

Вошел Фриц, и я обратился к нему:

– Где миссис Эйбрамс и мистер Уэлман, Фриц? В южной комнате?

– Да, сэр.

– Будь добр, попроси их оказать нам любезность и спуститься сюда.

– Хорошо, сэр.

Он удалился. Я осведомился, не пересохло ли у кого в горле, и получил три заказа.

Глава девятая

Бланш Дьюк едва не испортила мне всю обедню.

Десять пар глаз так и впились в Уэлмана и миссис Эйбрамс, когда они в сопровождении Фрица вошли в гостиную. Правда, в двух или трех случаях изображение, должно быть, вышло недостаточно четким. Я встал, представил всех и провел вновь пришедших к приготовленным для них стульям, которые я поставил с обеих сторон от себя. Миссис Эйбрамс в платье из черного шелка, возможно искусственного, казалась испуганной и напряженной, но держалась с достоинством. Уэлман, все в том же сером костюме либо его двойнике, безуспешно пытался смотреть сразу на всех. Сидел он прямо, на краешке стула. Я открыл было рот, чтобы заговорить, но Бланш опередила меня:

– Вам надо выпить, друзья. Что вам налить?

– Нет, благодарю, – вежливо отказался Уэлман. Миссис Эйбрамс просто помотала головой.

– Но послушайте, – не унималась Бланш, – ведь у вас несчастье. Поверьте моему опыту, меня всю жизнь преследуют несчастья. Выпейте коктейль. Два стаканчика джина, один – сухого вермута…

– Заткнитесь, Бланш! – приказала миссис Адамс.

– Сама заткнись! – огрызнулась Бланш. – Это дружеская пирушка. Вам не заставить Корригана уволить меня, старая ябеда!

Я бы с радостью вышвырнул ее в окно. Пришлось вмешаться:

– Я правильно смешал вам этот коктейль, Бланш?

– Конечно.

– Зовите меня Арчи.

– Конечно, Арчи.

– Хорошо, и сейчас я тоже поступаю правильно. Я всегда все делаю правильно. Как по-вашему, я бы оставил миссис Эйбрамс и мистера Уэлмана вопреки их желанию без выпивки?

– Нет, конечно.

– Значит, договорились. – Я повернулся направо, поскольку раньше пообещал миссис Эйбрамс, что Уэлман будет первым. – Мистер Уэлман, я рассказал этим дамам про дело, которое мы расследуем с мистером Вульфом, и они заинтересовались отчасти из-за того, что служат в этой самой конторе, где служил Леонард Дайкс. Я сказал, что вы с миссис Эйбрамс поджидаете мистера Вульфа, и подумал, что, быть может, вы согласитесь рассказать нашим гостьям о вашей дочери Джоан. Я надеюсь, вы не против?

– Нет, нисколько.

– Сколько лет было Джоан?

– Ей было двадцать шесть. Двадцать девятого ноября был ее день рождения.

– Она была вашим единственным ребенком?

– Да, единственным.

– Она была хорошей дочерью?

– Лучше ее не было на всем белом свете.

Неожиданно – по крайней мере, для меня – нас прервали. Миссис Эйбрамс негромко, но ясно отчеканила:

– Она была нисколько не лучше, чем моя Рейчел.

Уэлман улыбнулся. Мне прежде не приходилось видеть, как он улыбается.

– Мы с миссис Эйбрамс уже обменялись впечатлениями. Мы сравнивали наших дочерей. Я согласен, не будем спорить. Ее Рейчел ничем не уступала моей дочери.

– Тут не о чем спорить, – поспешно вмешался я. – А какие планы строила Джоан: выйти замуж, продолжать карьеру или еще что?

– Боюсь, что точно не знаю, – промолчав, ответил мистер Уэлман. – Я же говорил вам, что она закончила Смитовский колледж с отличием.

– Да.

– Одно время она дружила с симпатичным молодым человеком из Дартмута, и мы даже думали, что они обвенчаются, но у нее тогда еще молоко на губах не обсохло и, слава богу, хватило ума это осознать. А здесь, в Нью-Йорке, она служила в этом издательстве почти четыре года, она нам писала в Пеорию о разных…

– А где эта Пеория? – спросила Бланш Дьюк.

Уэлман хмуро посмотрел на нее:

– Пеория? Это город в штате Иллинойс. Джоан писала нам о разных молодых людях, с которыми знакомилась, но нам казалось, что она не готовится к семейной жизни. Мы-то считали, что уже пора, во всяком случае ее мать так думала, но Джоан, по-видимому, полагала, что ее ждет карьера в издательстве. Она получала восемьдесят долларов в неделю, вполне прилично для двадцатишестилетней девушки, и в августе прошлого года, когда я приезжал в Нью-Йорк, Шолл сказал мне, что они очень надеются на нее. Как раз вчера я вспоминал об этом. Мы с ее матерью тоже надеялись на нее… – Он нагнулся вперед, посмотрел на миссис Эйбрамс, потом снова на меня. – Мы обсуждали это наверху с миссис Эйбрамс. Она чувствует то же самое, только у нее прошло всего два дня, и она еще всего не осознала. Я сказал ей, что, если вы дадите мне блокнот и карандаш и попросите записать все, что я помню о Джоан, готов держать пари, что припомню десяток тысяч, даже больше ее поступков и слов, замыслов и настроений. Вы не представляете себе, что значит иметь дочь.

– Да, вы правы. Вам есть что вспомнить.

– Верно. Я до того додумался, что уже начал себя спрашивать: а вдруг это наказание свыше за то, что слишком гордился ею? Но это не так – я вовсе не считал ее ангелом. Грехов за ней водилось с лихвой… Ребенком ей случалось лгать и изворачиваться, да и когда она выросла, она далеко не всегда поступала так, как мне хотелось, но я задал себе вопрос: могу ли я, положа руку на сердце, попрекнуть ее хоть одним неблаговидным поступком? И понял: нет, не могу.

Он умолк и начал обводить взглядом моих гостей. Не спеша, словно искал в каждом лице понимания.

– Нет, не могу, – твердо повторил он.

– Значит, она была само совершенство, – заметила Клэр Бэркхардт.

Думаю, она не хотела съязвить, но Бланш Дьюк пришла от ее реплики в ярость.

– Заткни свою глотку, ты, вундеркинд из вечерней школы! – обрушилась она на Клэр. – У человека горе! Он потерял дочь! Или ты тоже окончила колледж с отличием?

– Я никогда не училась в вечерней школе, – негодующе возразила Клэр. – Я закончила Олифантскую частную школу бизнеса!

– Я вовсе не говорил, что она была совершенством, – сказал Уэлман. – Нередко мне казалось, что она ведет себя неправильно. Впрочем, что бы я вам ни рассказывал, ее уже нет в живых, и теперь все изменилось. Но в ней, будь это в моей власти, я не стал бы менять ничего, ни единой черточки. Вот посмотрите на себя… сколько вы выпили… Будь здесь ваши отцы, вряд ли бы они одобрили это. А теперь представьте, что сегодня вечером вас убили и родители отвезли вас домой и похоронили… Неужели после этого вы можете подумать, что они упрекнули бы вас в пристрастии к спиртным напиткам? Конечно нет! Они будут помнить о вас только самое лучшее, только то, чем могли бы гордиться… – Он вытянул шею. – Не так ли, миссис Эйбрамс? Ведь именно так вы относитесь к вашей Рейчел?

Миссис Эйбрамс подняла голову. Обратилась она даже не к Уэлману, а скорее ко всем присутствующим:

– Как я отношусь к моей дочери Рейчел? – Она покачала головой. – Прошло всего два дня. Буду с вами искренна. Пока говорил мистер Уэлман, я сидела и думала. Моя Рейчел спиртного в рот не брала. Если бы я хоть раз увидела, что она выпивает, я не пожалела бы крепких слов, чтобы отругать ее как следует. Даже страшно представить, как бы я вышла из себя. Но вот сейчас, сиди она здесь с вами за столом и выпей столько, что не узнала бы собственную мать, я бы сказала ей: «Пей, доченька! Пей на здоровье!» – Она судорожно сжала руки. – Не хочу кривить душой, но, быть может, я путано говорю. Вдруг вы не поняли, что я хочу сказать…

– Мы поняли, – еле слышно прошелестела Элинор Грубер.

– Мне повезло больше, чем мистеру Уэлману, у меня есть еще две дочери. Деборе шестнадцать, она у меня толковая, кончает школу. А Нэнси двадцать, она учится в колледже, как Джоан, дочь мистера Уэлмана. Они поумнее, чем Рейчел, и более шустрые. Рейчел, конечно, не получала восемьдесят долларов в неделю, как Джоан, ведь ей приходилось платить за аренду конторы и прочее, но все же зарабатывала она неплохо, однажды вышло даже сто двадцать долларов за неделю, правда ей пришлось засиживаться допоздна. Вы только не думайте, что я заставляла ее трудиться до изнеможения. Некоторые наши друзья так считают, но они ошибаются. Рейчел радовалась, что ее сестренки такие головастые, и она сама уговорила Нэнси поступить в колледж. Когда у нее случался дополнительный заработок, я твердила: «Купи себе, наконец, новое платье или прокатись куда-нибудь», а она только смеялась и отвечала: «Что ты, мамуля, я труженица». Она звала меня мамулей, а Нэнси и Дебора зовут меня мамой – вот и вся разница. – Она снова стиснула руки. – Вы знаете, что прошло всего два дня с тех пор, как ее не стало? Знаете?

– Да, знаем, – донеслось с разных сторон.

– Поэтому я еще не представляю, что будет, когда пройдет больше времени, как у мистера Уэлмана. Он долго размышлял и теперь заплатил огромные деньги, чтобы мистер Вульф отыскал убийцу Джоан. Если бы у меня тоже водились деньги, возможно, я поступила бы так же… Не знаю… Пока я могу думать только о Рейчел. Я пытаюсь понять, почему так случилось. Рейчел была простой труженицей. Исправно трудилась и получала честно заработанное вознаграждение. Она никому не причиняла зла. Не делала ничего дурного. И вот мистер Гудвин рассказал, что к ней обратился мужчина, Рейчел отпечатала ему рукопись, он расплатился, и вдруг какое-то время спустя он возвращается и убивает мою дочь. Я пытаюсь осознать, почему так случилось, и не могу. Сколько бы мне ни объясняли, я никогда не смогу понять, почему кому-то понадобилось убивать мою Рейчел. Нет в мире человека, который мог бы сказать: «Рейчел Эйбрамс меня обидела». Вы женщины и знаете, как трудно быть такой, чтобы о вас никто дурного слова не сказал. Я вот совсем не такая.

Миссис Эйбрамс умолкла. Потом стиснула губы, словно собираясь с духом, и заговорила снова:

– Однажды я плохо обошлась со своей Рейчел… – Подбородок ее мелко задрожал. – Извините меня, ради бога… – Она запнулась, всхлипнула, встала со стула и быстро зашагала к двери.

Джон Р. Уэлман не стал соблюдать правила хорошего тона. Ни слова не говоря, он вскочил и последовал за миссис Эйбрамс. Из-за двери донесся его голос, потом все стихло.

Гости сидели словно пришибленные.

– Есть еще кофе, – сообщил я. – Кому-нибудь подлить?

Желающих не оказалось. Я вновь заговорил:

– Миссис Эйбрамс допустила одну неточность. По ее словам, я сказал ей, будто мужчина, который расплатился с Рейчел за перепечатку рукописи, потом вернулся и совершил убийство. На самом деле я сказал ей, что Рейчел убили из-за того, что она печатала рукопись, не имея в виду, что убийца – непременно ее клиент.

Слушали меня не все. Три гостьи утирали глаза платочками. Еще две не скрывали слез.

– Вы можете это доказать? – вызывающе спросила Долли Хэрритон.

– Доказательств у нас нет. Но идея нравится.

– Вы просто спятили, – заявила вдруг Хелен Трой.

– Вот как? Почему?

– Вы сказали, что смерть Леонарда Дайкса связана с этими двумя убийствами. Вы хотели сказать, что все трое погибли от руки одного убийцы?

– Я этого не говорил, но уверен, что так и есть. У меня нюх.

– Значит, вы и впрямь ненормальный. С какой стати Кону О’Мэлли вздумалось бы убивать этих девчонок? Он не…

– Замолчите, Хелен! – рявкнула миссис Адамс.

Девушка пропустила окрик мимо ушей и продолжила как ни в чем не бывало:

– Он не убивал…

– Замолчите! Вы пьяны!

– Ничего подобного! Я была чуть-чуть пьяна, а теперь трезва как стеклышко. Кто угодно протрезвел бы, послушав эту пару. – Она уставилась на меня в упор. – Кон О’Мэлли вовсе не убивал Леонарда Дайкса из-за какой-то рукописи. Просто по вине Дайкса О’Мэлли вылетел из фирмы, вот он и отомстил. Все это знают…

Голос ее потонул в хоре возгласов. Кто-то пытался урезонить Хелен, остальные старались перекричать друг дружку. Я подумал, что, быть может, таким образом они снимают с себя напряжение после трагического повествования Уэлмана и миссис Эйбрамс, но, как выяснилось, я был прав лишь наполовину. Миссис Адамс и Долли Хэрритон пытались унять самых разгоряченных коллег, но тщетно. Судя по тому, что я наблюдал, и по обрывкам фраз, доносившихся до моих ушей, давно тлеющая вражда разгорелась и переросла в битву. Насколько я разобрался, по одну сторону баррикады оказались Хелен Трой, Нина Пэрлман и Бланш Дьюк, а по другую – Порция Лисс, Элинор Грубер и Мэйбел Мур; Сью Дондеро подливала масла в огонь, но не ввязывалась в драку, а Клэр Бэркхардт, вундеркинд из вечерней школы, еще не доросла до рукопашной. Миссис Адамс и Долли Хэрритон держались над схваткой.

Во время сравнительного затишья, без которого не обходится ни одно крупное сражение, Бланш Дьюк вдруг пустила в ход тяжелую артиллерию против Элинор Грубер:

– А в чем ты была, когда О’Мэлли сказал это? В ночной рубашке?

Все ошарашенно прикусили языки, чем поспешила воспользоваться миссис Адамс.

– Просто возмутительно! – произнесла она. – Как вам не стыдно! Бланш, сейчас же извинитесь перед Элинор.

– С какой стати? – окрысилась Бланш.

– Бесполезно, – отмахнулась Элинор. Она повернулась ко мне, и я увидел, как она побледнела. – Мы должны все извиниться перед вами, мистер Гудвин.

– А я так не считаю, – сухо сказала Долли Хэрритон. – Поскольку мистер Гудвин подстроил этот спектакль, причем отдадим ему должное – режиссер он ловкий и умелый, не стоит перед ним извиняться. Поздравляю, мистер Гудвин, чисто сработано.

– Я не согласен, мисс Хэрритон. Поздравлений я не заслужил.

– Я ничего не знаю и знать не хочу, – отрезала Элинор, глядя на меня. – Я хочу спросить вот что. После того, что наговорила тут Бланш, и всего прочего, что вы, должно быть, слышали. Знаете ли вы, кто такой Конрой О’Мэлли?

– Конечно. Полиция допустила меня к делу Леонарда Дайкса. Бывший компаньон конторы, которого лишили практики примерно год назад.

Элинор кивнула.

– Он был главным компаньоном. Контора называлась тогда «О’Мэлли, Корриган и Фелпс». Я была его секретаршей. Теперь я секретарша Луиса Кастина. Нужно ли объяснять, что выпад Бланш… ее намеки на наши отношения с мистером О’Мэлли – это всего лишь злопыхательство?

– Разумеется, миссис Грубер. Можете говорить или выбросьте это из головы.

– Ладно. Жаль, конечно, потому что на самом деле мы с Бланш подружки. Просто дело это уже начало затихать, а тут опять появились полицейские и все разбередили; а теперь оказывается, что это из-за вас, точнее, из-за того, что вы рассказали в полиции про убитых девушек. Я вас не виню, жаль только… Словом, вы ведь сами видели, что тут только что творилось. Вы слышали, о чем мы говорили?

– Частично.

– В любом случае вы слышали слова Хелен о том, что Конрой О’Мэлли убил Дайкса в отместку за то, что по вине Дайкса его лишили практики. Это неправда. О’Мэлли исключили за подкуп старшего из присяжных при разборе гражданского иска. Не знаю, кто донес об этом в суд, его имя так и не вышло наружу, но это мог быть только кто-то с противной стороны. Конечно, наша контора вся кипела, какие только бредовые версии не обсуждались: например, что донос написал Луис Кастин, потому что О’Мэлли недолюбливал его и не принимал в руководство конторой, или…

– Вы считаете свою выходку разумной, Элинор? – сухо спросила Долли Хэрритон.

– Да, – ответила Элинор не моргнув глазом. – Он должен понять. – Она вновь обратилась ко мне: – Доносчиками могли быть и другие, например мистер Корриган или мистер Бриггс, по тем же причинам… Леонард Дайкс тоже мог донести, потому что О’Мэлли собирался его уволить. Нисколько не удивилась бы, узнав, что и меня называли в числе возможных доносчиков из-за того, например, что О’Мэлли отказывался подарить мне новую ночную рубашку. Со временем сплетни почти прекратились, но вот убили Леонарда Дайкса, и все началось по новой. Кто-то распустил слух, что Дайкса убил О’Мэлли, когда узнал, что донос написал Дайкс… Вот тогда-то мы и хлебнули горя. Контора гудела как растревоженный улей. Причем никто ничего не знал. Вот вы слышали, как Бланш спросила меня, не была ли я в ночной рубашке, когда О’Мэлли мне кое-что сказал.

По-видимому, она решила, что задала мне вопрос, поэтому я пробормотал что-то вроде «да, слышал».

– На самом деле несколько недель назад он сказал мне, что, по слухам, анонимное письмо про подкуп отправила судье жена старшего из присяжных. Вряд ли я была при этом в ночной рубашке – для конторы я предпочитаю другой наряд, а дело происходило в конторе… Теперь-то он больше не работает у нас, но время от времени наведывается. Так что все слухи о том, что Дайкса убил О’Мэлли, – это досужий вымысел.

– А почему ты не выскажешь своего мнения? – спросила Хелен Трой. – Ведь ты думаешь, что Дайкса убил дядя Фред. Вот и скажи.

– Я никогда не говорила этого вслух, Хелен.

– Но ведь ты так думаешь, не правда ли?

– И я тоже! – запальчиво выкрикнула Бланш Дьюк.

– А кто такой дядя Фред? – поинтересовался я.

Ответила мне Хелен:

– Это мой дядя Фредерик Бриггс. Они не любят его. Думают, что он донес на О’Мэлли из-за того, что тот не брал его в компаньоны, а Дайкс прознал об этом и угрожал сказать О’Мэлли, поэтому дяде Фреду и пришлось убить Дайкса, чтобы обезопасить себя. Ты ведь так думаешь, Элинор? Признайся.

– Я так думаю, – не унималась Бланш.

– Послушайте, девушки, – серьезным тоном начала Долли Хэрритон, – вы служите в юридической конторе и должны сознавать, что одно дело – чесать языком в дамской комнате, но совсем другое – разговаривать с мистером Гудвином. И разве вам не приходилось слышать, что такое клевета?

– А я ни на кого не клевещу, – сказала Элинор, и это было сущей правдой. Она посмотрела на меня. – Я все это говорила лишь потому, что, по-моему, вы зря потратили такую уйму орхидей, вкусной еды и напитков. Ваш клиент – мистер Уэлман, вы расследуете смерть его дочери, и вы пошли на эту авантюру и на эти расходы, потому что уверены в существовании связи между ее гибелью и Леонардом Дайксом. Что же касается списка имен, который нашли у него дома, – какой-нибудь знакомый Дайкса мог пожаловаться, что никак не выберет себе псевдоним, и они с Дайксом могли придумать десяток имен, и Дайкс записал их на бумаге… Да мало ли объяснений можно тут напридумывать? А из ваших слов следует, что, кроме имени Бэйрда Арчера, ничто больше не связывает Дайкса с Джоан Уэлман и Рейчел Эйбрамс.

– Нет, – возразил я. – Есть еще кое-что. Всех их убили.

– В Нью-Йорке каждый год убивают множество людей, – покачала головой Элинор. – Поймите, я только хочу открыть вам глаза. Вы нас спровоцировали или, может быть, не вы, а миссис Эйбрамс с мистером Уэлманом, и из той перепалки, которую мы затеяли, вы могли сделать неверные выводы. Я хочу, чтобы вы это поняли. Мы все надеемся, что вы отыщете убийцу, но только действовать вам следует иначе.

– Послушайте, – заговорила Нина Пэрлман. – У меня есть предложение. Давайте все скинемся и наймем его, чтобы он нашел, кто донес на О’Мэлли и кто убил Дайкса. И все будет ясно.

– Какая чушь! – возмутилась миссис Адамс.

Порция Лисс возразила:

– А я бы лучше наняла Арчи, чтобы он поймал негодяя, который убил девушек!

– Это ни к чему, – сказала ей Бланш. – Уэлман нанял его как раз для этого.

– А сколько вы берете? – полюбопытствовала Нина.

Ответа не последовало. Не потому, что я решил обидеться, а потому, что был занят. Встав со стула, я подошел к столику у стены, на котором красовалась внушительных размеров ваза из китайского фарфора, вынул из кармана записную книжку, выдрал из нее пару листков, порвал их на равные части и принялся писать. Бланш спросила, что я затеял, но также не удостоилась ответа, пока я наконец не закончил, сложил листочки в вазу и, прихватив ее с собой, вернулся к столу и встал за спиной миссис Адамс.

– Признаю, – начал я, – что вечер оказался испорчен по моей вине, и приношу свои сожаления. Если вам кажется, что я столь невежливо выпроваживаю вас, я тоже весьма сожалею, но, увы, у меня больше нет иллюзий, что нам удастся достичь прежнего веселья. С позволения мистера Вульфа, могу попытаться хоть немного утешить вас. В течение одного года, начиная с сегодняшнего дня, всем вам будут доставлять каждый месяц по три орхидеи. По три сразу или по одной, как пожелаете. По возможности, будем стараться учитывать ваши пожелания и подбирать соответствующую окраску.

Со всех сторон посыпались выражения восторга и благодарности. Клэр Бэркхардт поинтересовалась:

– А можем мы сами приходить и выбирать цветы?

Я сказал, что это можно устроить, если договориться заранее.

– Немного раньше, – продолжал я, – когда еще ничто не омрачало нашего веселья, возникла идея, что одна из вас, по вашему выбору, выразит мне от вашего имени благодарность за этот вечер. Быть может, вам уже расхотелось благодарить меня, но если нет, то у меня есть предложение. В этой вазе десять клочков бумаги, на каждом из которых я написал имя одной из вас. Я прошу миссис Адамс достать одну бумажку из вазы, и та из вас, чье имя там окажется, окажет мне честь, если согласится, не теряя времени, поехать со мной в «Боболинк», где мы будем танцевать и прожигать жизнь, пока один из нас не запросит пощады. Должен предупредить, я довольно вынослив.

– Если вы записали и меня, то прошу меня исключить, – потребовала миссис Адамс.

– Если вытянете бумажку со своим именем, мы вам позволим тянуть еще, – великодушно разрешил я. – Есть еще самоотводы?

– Я обещала к полуночи вернуться домой, – сказала Порция Лисс.

– Это ерунда. Запросите пощады в половине двенадцатого.

Я поднес вазу к миссис Адамс, примерно на уровне ее глаз.

– Достаньте одну бумажку, пожалуйста.

Затея была ей явно не по вкусу, но другого быстрого и легкого пути покончить с неудавшейся вечеринкой не было, и после секундного колебания она запустила руку в вазу, выудила клочок бумаги и положила его на стол.

Мэйбел Мур, сидевшая слева от миссис Адамс, завопила:

– Сью!

Я сгреб остальные бумажки и сунул их в карман.

Сью Дондеро запротестовала:

– Господи, не могу же я идти в «Боболинк» в таком наряде!

– В конце концов, мы можем выбрать и другое место, – успокоил я. – Сопротивление бесполезно, если, конечно, вы не желаете заново бросить жребий.

– А что толку? – фыркнула Бланш. – Вы готовы поклясться, что не на всех бумажках стоит имя Сью?

Я не стал ронять свою честь голословным отрицанием. Я просто с гордым видом выпростал из правого кармана руку и бросил девять бумажек с разными именами на стол. Я полагал, что позже вечером мне представится возможность показать Сью девять бумажек из моего левого кармана, те самые, что я выгреб из вазы.

Глава десятая

Обычно Фриц относит поднос с завтраком наверх в спальню Вульфа в восемь утра, но в этот четверг Вульф позвонил мне и сказал, что хочет со мной поговорить, прежде чем поднимется в девять в оранжерею, и я решил заодно избавить Фрица от необходимости лезть наверх. Итак, в пять минут девятого, подав Вульфу завтрак, я придвинул себе стул и уселся. Иногда Вульф завтракает в постели, а иногда за столом у окна. Утро выдалось на редкость солнечное, и он предпочел сесть у окна. Взглянув на необъятных размеров желтую пижаму, зазолотившуюся в веселых солнечных бликах, я невольно заморгал. Вульф старается никогда не начинать разговор, пока не опустошит неизменный стакан апельсинового сока, который выпивает отнюдь не залпом, поэтому я напустил на себя кроткий вид и смиренно ждал. Наконец он отставил пустой стакан, трубно прокашлялся и принялся намазывать полурастаявшее масло на горячий блинчик.

Теперь он позволил себе заговорить:

– В котором часу ты вернулся домой?

– В два двадцать четыре.

– Где ты был?

– Водил девушку в ночной клуб. Она та самая единственная, что я искал всю жизнь. Свадьба назначена на воскресенье. Все ее родственники живут в Бразилии, и выдавать ее замуж некому, так что не взыщите, но быть вам посаженым отцом.

– Фу! – Он откусил намазанный маслом кусок блинчика с ветчиной. – Что случилось?

– В общих чертах или дословно?

– В общих. Подробности потом.

– Собралось всего десять человек, в том числе молодая и смазливая, но деловая адвокатша и старая боевая лошадь. Они выпивали наверху, но сокрушили всего пару онцидиумов. К тому времени…

– Форбези?

– Нет, варикозум. К тому времени, как мы спустились, они уже развеселились вовсю. Я сидел на вашем месте. Я предупреждал Фрица, что их хватит только на суп и пирожки, а на утку места не останется, и, конечно, оказался прав. Я выступал, мне внимали, но про убийства я молчал вплоть до кофе, когда меня попросили рассказать о работе сыщика, как было условлено, и я согласился. В нужный момент я послал за нашим клиентом и миссис Эйбрамс, и началось такое, что даже ваше сердце смягчилось бы, хотя, конечно, вы бы никогда в этом не признались. А они признались, утирая слезы. Причем Уэлман имел наглость заподозрить, что я слишком много себе позволяю. Во всяком случае, он ушел провожать миссис Эйбрамс, хотя до вчерашнего вечера не был с ней знаком. Да, кстати, я сказал им, что нашел имя Бэйрда Арчера в записной книжке Рейчел Эйбрамс, поскольку мне надо было подготовить почву для того, чтобы позвать миссис Эйбрамс. Если это просочится в прессу, Кремер станет рвать и метать, но книжку-то нашел я, а Кремер сам говорит, что я не умею держать язык за зубами.

– Полностью с ним согласен. – Вульф чуть отхлебнул дымящегося черного кофе. – Так, значит, они расчувствовались?

– Да. Шлюзы у них открылись, и они принялись митинговать насчет того, кто донес на О’Мэлли, бывшего старшего компаньона, которого лишили практики за подкуп присяжного, и кто убил Дайкса. Теорий у них хоть отбавляй, но если есть хоть мало-мальски ценные сведения, то они их тщательно скрывают. Одна из них – ее зовут Элинор Грубер, весьма недурна собой, но слишком умничает, – раньше была секретаршей О’Мэлли, а теперь – Луиса Кастина… Так вот, она попыталась наставить меня на путь истинный, утверждая, что, видите ли, ей противно смотреть, как мы теряем время, пытаясь найти связь между Дайксом и Джоан с Рейчел, поскольку таковой не существует. Никто не возражал. Я решил взять тайм-аут и испробовать индивидуальный подход, выбрав для начала Сью Дондеро, секретаршу Эммета Фелпса. Я повел ее в ночной клуб, где истратил тридцать четыре доллара из денег нашего клиента. Задача-минимум состояла в том, чтобы завязать дружественные отношения, но мне удалось удачно ввернуть угрозу, что, если понадобится, мы разнесем контору «Корриган, Фелпс, Кастин и Бриггс» на столь мелкие клочки, что санитарная служба города предъявит нам иск за загрязнение улиц. Как я уже упоминал, бракосочетание состоится в воскресенье. Надеюсь, она вам понравится. – Я повернул руку ладонью вверх. – Посмотрим, что выгорит. Если у кого-нибудь из компаньонов или служащих этой конторы рыльце и в самом деле в пушку, то, думается, кое-чего я все же добился. Если же нет, значит, миссис Грубер не только красотка, но и умница, поэтому я, быть может, поменяю Сью на нее. Время покажет, если, конечно, у вас нет желания высказаться сейчас.

Вульф расправился с ветчиной и с омлетом, приготовленным на масле с хересом, и приступил к десерту – блинчикам, щедро политым тимьяновым медом. В кабинете он бы уже давно насупился и глазел исподлобья, во время трапезы же он не позволял себе хмуриться.

– Терпеть не могу обсуждать дела за завтраком, – изрек он.

– Я знаю.

– Подробности расскажешь потом. Разыщи Сола и поручи ему выяснить, почему О’Мэлли лишили практики.

– В деле Дайкса в полиции все эти сведения есть. Я же вам говорил.

– Тем не менее пусть Сол этим займется. А Фреда и Орри попроси поинтересоваться связями Дайкса вне конторы.

– Да у него не было никаких связей!

– Ничего, пусть поработают. Мы выдвинули гипотезу и либо докажем ее, либо опровергнем. Продолжай свое знакомство с женщинами. Пригласи кого-нибудь из них пообедать.

– Это не очень удобно. У них перерыв…

– Мне некогда с тобой препираться. Я хочу почитать газету. Ты уже завтракал?

– Нет. Я поздно встал.

– Иди позавтракай.

– С удовольствием.

Но прежде я позвонил Солу, Фреду и Орри и пригласил их на инструктаж. После завтрака мне предстояло, кроме инструктажа, привести в порядок еще кое-какие дела, которые я успел запустить. Вскоре позвонил Пэрли Стеббинс, которого интересовало, как прошел званый вечер, и я осведомился, за кем из моих гостей он установил слежку, либо, наоборот, кто из них нашептал ему про ужин, но Пэрли не пожелал откровенничать. С приглашением пообедать я решил повременить. Сью столь бурное развитие отношений могло отпугнуть, а мысль о том, что придется потратить пятьдесят минут драгоценного дневного времени на другую, меня не вдохновляла. К тому же я не выспался и не успел побриться.

Спустившись в одиннадцать часов в кабинет, Вульф просмотрел утреннюю почту, продиктовал два письма, полистал каталог и, наконец, затребовал подробный отчет. Под «подробным» он подразумевает каждый жест, слово или интонацию, и я настолько поднаторел в выполнении этого требования, что не только Вульф оставался удовлетворен, но и я сам получал удовольствие. Отчет занял у меня больше часа. Когда я закончил, Вульф задал несколько вопросов, а потом приказал:

– Позвони мисс Трой и пригласи ее пообедать.

– Понимаю и сочувствую, – сказал я, – но выполнить не могу, не обессудьте. Вы отчаялись, а потому мечетесь. Я мог бы представить целый ворох убедительных возражений, но выскажу всего два: во-первых, уже почти час, следовательно, я никак не успею, а во-вторых, мне просто не хочется. Понимаете, в некоторых делах я смыслю больше вашего, особенно в том, как вытягивать нужные сведения из женщин. Поверьте мне, трудно придумать большую нелепость, нежели заставить меня пригласить перезрелую, с прыщеватой физиономией племянницу адвоката перехватить на ходу кусок в переполненной забегаловке в центре Манхэттена, тем более что сейчас она наверняка уже сидит в баре у фонтана и уписывает пломбир с кленовым сиропом и орешками…

Вульфа передернуло.

– Прошу прощения, если огорчил вас, но пломбир с кленовым сиропом и орешками…

– Заткнись! – прорычал Вульф.

Тем не менее я отдавал себе отчет, что все нити в моих руках. Верно, Сол, Фред и Орри уже собирали сведения, но от Джоан Уэлман они были еще дальше, чем я. Если хоть у одной из тех десяти, с которыми я познакомился, или из тех шести, кого я еще не имел чести лицезреть, имелся в заначке один-единственный, даже самый пустячный фактик, благодаря которому Ниро Вульф принялся бы поочередно выпячивать и втягивать губы, то выудить эту информацию предстояло только мне, и если я не хотел проковыряться до Рождества, до которого оставалось всего десять месяцев, то следовало поторапливаться.

Вернувшись после обеда в кабинет, Вульф устроился в своем кресле за столом и погрузился в томик поэзии Оскара Хаммерштейна, выкинув из головы все мысли об убийстве, а я бесцельно слонялся взад-вперед, пытаясь придумать, что бы предпринять, когда зазвонил телефон, и я поспешил снять трубку.

Женский голос известил меня:

– Мистер Корриган желает переговорить с мистером Вульфом. Соедините меня с мистером Вульфом, пожалуйста.

Я скорчил гримасу.

– Как вы добрались домой, миссис Адамс? Без приключений?

– Да.

– Замечательно. Мистер Вульф сейчас занят, читает томик стихов. Соедините меня с Корриганом.

– Право, мистер Гудвин…

– Вам меня не переубедить, и к тому же позвонили вы, а не я. Соедините меня с ним. – Я прикрыл трубку ладонью и шепнул Вульфу: – Мистер Джеймс А. Корриган, старший компаньон.

Вульф отложил книжку в сторону и потянулся к телефону, стоявшему у него на столе. Я оставался на проводе, как было всегда, кроме тех случаев, когда Вульф жестом указывал, чтобы я положил трубку.

– Ниро Вульф слушает.

– Это Джим Корриган. Я хотел бы поговорить с вами.

– Пожалуйста.

– Не по телефону, мистер Вульф. Лучше нам встретиться, да и кое-кто еще из моих коллег хотел бы поприсутствовать. Вы не могли бы приехать к нам в контору, скажем, в половине шестого? Один из моих коллег сейчас в суде.

– Я никогда не езжу по деловым вопросам, мистер Корриган. Я принимаю людей в своем собственном кабинете. В половине шестого я буду занят, но в шесть могу вас принять, если желаете.

– Хорошо, в шесть, но все же лучше бы встретиться у нас. Нас будет четверо или даже пятеро. В шесть, в нашей конторе?

– Нет, сэр. Если встреча состоится, то только здесь.

– Подождите минутку.

Прошло больше трех минут. Наконец трубка снова ожила:

– Извините, что заставил вас ждать. Все в порядке, мы будем у вас к шести или чуть позже.

Вульф повесил трубку, и я последовал его примеру.

– Что ж, – заметил я, – по меньшей мере мы потревожили пчелиный улей. Впервые за десять дней хоть кто-то затрепыхался.

Вульф взялся за книгу.

Глава одиннадцатая

Никогда прежде в нашей конторе не собирались столь мощные юридические силы. Сразу четверо практикующих адвокатов и один лишенный практики.

Джеймс А. Корриган (секретарша – Шарлотта Адамс) был примерно одних лет со своей секретаршей, а то и чуть помоложе. У него была нижняя челюсть боксера-профессионала, сложение как у ушедшего на пенсию жокея, а в глазах такой голодный блеск, какой мне доводилось видеть не у бродячего пса, которого дразнят костью, а скорее у кошки при виде канарейки.

Эммет Фелпс (секретарша – Сью Дондеро) оказался для меня полной неожиданностью. По словам Сью, в конторе он считался ходячей энциклопедией и мог наизусть процитировать любой прецедент или подробности забытого судебного процесса, не заглядывая в справочники. На вид ему было немного за пятьдесят. Ростом за шесть футов, широкоплечий, с длинными руками, он выглядел бы очень браво в генеральском или адмиральском мундире.

Луис Кастин (секретарша – Элинор Грубер) был самым молодым в этой компании, примерно моих лет. У него в глазах не было никакого голодного блеска, напротив, в них застыло сонное выражение. Должно быть, он нацепил маску, поскольку Сью рассказала мне, что именно он выступает в суде, где за ним утвердилась репутация бойца, и именно ему контора доверяет самые трудные дела с тех пор, как О’Мэлли отлучили от практики. Он не следил за осанкой и потому казался ниже, чем был на самом деле.

Фредерик Бриггс, он же дядя Фред Хелен Трой, был седой как лунь, с удлиненным костлявым лицом. Если у него и была секретарша, то я ее не знаю. Привычка дяди Фреда придурковато моргать, глядя на собеседника, вызывала у меня недоумение по поводу того, что на седьмом (а может, на восьмом) десятке лет его сделали компаньоном, а с другой стороны, кто их знает в юридических фирмах, может, у них так заведено. Лично я не доверил бы ему и менять промокательную бумагу на пресс-папье.

Конрой О’Мэлли, который был старшим компаньоном и гением защиты в суде, пока его не вышибли из адвокатуры за подкуп присяжного, выглядел, как и следовало ожидать, словно в воду опущенным, а горькая складка у рта, казалось, так и останется у него на всю жизнь. А вот если убрать эту складку и подтянуть отвислые щеки да добавить блеска в глазах, то совсем нетрудно представить, что он способен покорить судебный зал; но в нынешнем его состоянии он, пожалуй, не покорил бы и самого себя в телефонной будке.

Красное кожаное кресло я предоставил Корригану, старшему компаньону, а остальных рассадил полукругом лицом к Вульфу. Как правило, когда у нас посетители, я достаю ручку и блокнот только по сигналу Вульфа, нынче же днем я приготовился заранее, поэтому стоило Корригану раскрыть рот, как я тут же начал стенографировать. Реакция последовала мгновенно и единодушно. Все они хором затявкали, преисполненные негодования и возмущения. Я прикинулся удивленным.

Вульф, который знает мои выходки, хотел было сделать мне замечание, но, не удержавшись, усмехнулся. Видно, идея одним махом заставить блеять четверых адвокатов и одного экс-адвоката пришлась ему по душе.

– Я не думаю, что нам потребуется вести запись, – спокойно сказал Вульф.

Я отложил записную книжку, но так, чтобы до нее было легко дотянуться. Юристской братии это нисколько не понравилось. В течение всей нашей беседы они поочередно метали на меня взгляды, желая убедиться, что я не пытаюсь украдкой что-либо записать.

– Это конфиденциальная частная беседа, – заявил Корриган.

– Да, сэр, – согласился Вульф. – Но все сказанное может подлежать огласке, поскольку я не являюсь вашим клиентом.

– Совершенно верно. – Корриган улыбнулся, но голодный блеск у него в глазах не исчез. – Мы не стали бы возражать против такого клиента. Наша контора не гоняется за клиентами, мистер Вульф, но, думается, нет смысла говорить, что если вам когда-нибудь понадобятся наши услуги, то вы окажете нам честь.

Вульф наклонил голову на одну восьмую дюйма. Я приподнял бровь на такое же расстояние. Итак, адвокаты пытаются нас умаслить.

– Перейду сразу к делу, – возвестил Корриган. – Вчера вечером вы заманили сюда большую часть наших сотрудниц и пытались их соблазнить.

– Соблазнить в юридически наказуемом смысле слова, мистер Корриган?

– Нет… Нет, конечно. Все ваши орхидеи, крепкие напитки, экзотические блюда… Вы подвергли испытанию не их целомудрие, а осмотрительность. Ответственность за это полностью несет мистер Гудвин.

– За все поступки мистера Гудвина, как моего помощника, здесь отвечаю я. Вы обвиняете меня в злом умысле?

– Нет, нисколько. Пожалуй, я скверно начал. Сейчас я попытаюсь изложить вам ситуацию с нашей точки зрения, а вы поправите меня, если я заблуждаюсь. Итак, человек по фамилии Уэлман нанял вас расследовать смерть его дочери. Вы решили, что существует связь между ее смертью и двумя другими, а именно Леонарда Дайкса и Рейчел Эйбрамс. И…

– Не решили, а предположили. Это рабочая гипотеза.

– Хорошо. И вы действуете в этом направлении. Гипотезу свою вы выдвинули, исходя из двух фактов: появления имени Бэйрда Арчера во всех трех случаях и насильственной гибели всех троих людей. Второй – это чистое совпадение и не имел бы никакого значения без первого. Если рассуждать объективно, ваши предпосылки не выглядят убедительными. Поэтому мы подозреваем, что вы разрабатываете свою гипотезу лишь потому, что не нашли ничего лучше, но мы можем и ошибаться.

– Нет. Вы совершенно правы.

Адвокаты обменялись многозначительными взглядами. Фелпс – ходячая энциклопедия шести с лишним футов ростом – что-то пробормотал, но я не разобрал слов. О’Мэлли был единственным, кто даже глазом не моргнул. Чересчур поглощен своей тоской.

– Конечно, мы не вправе ожидать, что вы выложите карты на стол, – трезво рассудил Корриган. – Мы пришли сюда не расспрашивать вас, а ответить на ваши вопросы.

– О чем?

– Обо всем, что имеет отношение к делу. Мы готовы раскрыть перед вами все карты, мистер Вульф; собственно говоря, нам ничего другого не остается. Буду откровенен: наша контора оказалась в очень уязвимом положении. Еще одного крупного скандала мы не выдержим. Чуть больше года прошло с тех пор, как наш старший компаньон был лишен практики и едва избежал суда за уголовное преступление. Это был страшный удар для нашей конторы. Мы реорганизовались, прошло несколько месяцев, и мы стали постепенно отвоевывать утраченные позиции, когда убили нашего доверенного делопроизводителя Леонарда Дайкса. Ничто не связывало исключение О’Мэлли из адвокатуры со смертью Дайкса, но у нас любят устраивать шум из ничего. Второй удар причинил нам еще больший ущерб, чем первый, но время шло, убийство Дайкса оставалось нераскрытым, и слухи стали было затихать, как вдруг вспыхнули с новой силой из-за убийства совершенно неизвестной нам молодой женщины по имени Джоан Уэлман. Правда, на сей раз урон был не столь велик. Полиция пыталась с нашей помощью или с помощью сотрудников конторы напасть на след человека, которого звали Бэйрд Арчер или который называл себя так, но ничего не вышло. Через неделю бесплодных усилий полиция оставила нас в покое, но с недавних пор они снова зачастили к нам; причин мы не знали, но теперь выяснили, что это связано со смертью еще одной незнакомой нам молодой женщины по имени Рейчел Эйбрамс. Как по-вашему, разве не имели мы права считать, что нас преследуют?

– Думаю, мое мнение не играет роли, – пожал плечами Вульф. – Вы действительно имели право считать, что вас преследуют.

– Да, конечно. От нас и теперь не отстают. Но больше так продолжаться не может. Как вы знаете, Эйбрамс погибла три дня назад. И полиция снова пытается выйти на след Бэйрда Арчера, хотя совершенно очевидно, что если бы в нашей конторе хоть одной живой душе было что-нибудь известно об этом имени или самом Бэйрде Арчере, то полиция давно бы об этом узнала. Тем не менее сейчас нам ничего не остается, как сидеть сложа руки и ждать, пока они найдут этого проклятого Бэйрда Арчера, а также надеяться, что со временем все уляжется. Так нам казалось еще вчера. А знаете, что произошло в суде сегодня днем? Луис Кастин выступал защитником по важному для нас делу, а в перерыве к нему подошел представитель обвинения и сказал… Что он сказал, Луис?

– Он спросил, – заерзал на стуле Кастин, – не подыскиваю ли я себе новое место, чтобы не остаться без работы, когда лопнет наша фирма. – Голос его звучал довольно резко и никак не соответствовал сонному виду. – Он пытался вывести меня из себя, чтобы склонить процесс в свою пользу. Но у него ничего не вышло.

– Вот видите? – обратился Корриган к Вульфу. – Еще вчера все было иначе. Пока не принесли коробки с орхидеями и записками от вашего Гудвина. А сегодня мы узнали, что происходило вчера вечером. И что происходило это здесь, и что Гудвин сказал одной из наших сотрудниц, будто вы полагаете, что ниточка к убийце Джоан Уэлман тянется в нашу контору и что вы от нее не отступитесь. А мы достаточно наслышаны о вас и ваших методах, чтобы понять, чем это нам грозит. Пока вы одержимы идеей, вы ни перед чем не останавливаетесь. Полиция может от нас отстать, и слухи сойдут на нет, но вы от нас не отстанете, и мне страшно подумать, как это скажется на персонале конторы. Они и так вчера чуть не передрались по вашей милости.

– Чепуха! – вмешался я. – Они уже давно грызутся.

– Они уже поостыли. А вы их завели да еще пригласили потерявших дочерей отца и мать, чтобы наши сотрудницы совсем утратили самообладание. Одному богу известно, на что вы еще способны. – Корриган вновь обратился к Вульфу: – Итак, мы решили с вами встретиться. Спрашивайте нас, о чем хотите. Вы говорите, что для вас это рабочая гипотеза, в таком случае проверяйте ее. Вы расследуете убийство Джоан Уэлман и полагаете, что один из нас или, возможно, мы все можем оказать вам помощь. Мы к вашим услугам. Пора кончать с этим делом. – Корриган посмотрел на меня и вежливо попросил: – Вы не дадите мне воды?

Я посчитал само собой разумеющимся, что он имел в виду не только воду, и уточнил, что именно, одновременно нажимая кнопку – сигнал для Фрица, поскольку мне не полагалось отлучаться во время совещания. Заодно я осведомился, не найдутся ли еще охотники промочить горло. В итоге двое из них предпочли бурбон, двое – скотч, а один заказал водку. Они переговаривались вполголоса. Бриггс, придурковатый моргун, встал со стула, чтобы чуть-чуть размяться, и пересек комнату, пожелав полюбоваться нашим здоровенным глобусом и, возможно, заодно попытаться определить свое местоположение. Я заметил, что Вульф не велел принести себе пива, что, на мой взгляд, не лезло ни в какие ворота. Я не имею ничего против его привычки избегать совместной выпивки с возможным убийцей, но нынешних гостей он видел впервые и не имел против них никаких улик. Типично ослиное упрямство, только и всего.

Корриган отставил в сторону наполовину опустевший стакан и сказал:

– Начинайте.

– Насколько я вас понял, сэр, – пробурчал Вульф, – вы хотите, чтобы я расспросил вас и убедился, что моя гипотеза безосновательна. Это может растянуться на весь вечер. К сожалению, мой ужин ждать не будет.

– Мы можем уйти и возвратиться позднее.

– И я не могу поручиться, что мне хватит одного часа или даже дня, чтобы прийти к определенному выводу.

– Мы согласны. Главное, чтобы вы от нас отстали как можно быстрее и не причинили конторе и ее репутации еще большего вреда.

– Очень хорошо. Тогда вопрос. Кто из вас первым предложил встретиться со мной?

– А какое это имеет значение?

– Я задаю вопросы, мистер Корриган.

– Да, да. Это предложение внес… – Старший компаньон запнулся. – Да, верно, Фелпс.

– Ничего подобного, – возразил Фелпс. – Вы зашли ко мне и спросили, что я об этом думаю.

– Тогда, значит, вы, Фред?

Бриггс заморгал.

– Не знаю, Джим. Я вечно что-нибудь предлагаю, быть может, и на сей раз… Помню только, Луис позвонил мне, когда у него был перерыв на обед, уточнить кое-какие цифры, и мы с ним обсуждали встречу с мистером Вульфом.

– Верно, – согласился Кастин. – И вы сказали, что обдумываете этот вопрос.

– Черт возьми, сколько же вы будете мусолить ответ на элементарный вопрос?! – послышался язвительный возглас. Это не выдержал Конрой О’Мэлли, экс-компаньон. – Предложение исходило от меня. Я позвонил вам около одиннадцати. Джим, вы рассказали про вмешательство Ниро Вульфа, и я сказал, что единственный выход для нас – встретиться с ним.

Корриган поджал губы:

– Верно. А потом я пошел посоветоваться с Эмметом.

Вульф обратился к О’Мэлли:

– Вы позвонили мистеру Корригану сегодня утром около одиннадцати?

– Да.

– С какой целью?

– Узнать, что нового. Я уезжал из Нью-Йорка на неделю и не успел вернуться, как на меня насела полиция – все с тем же Бэйрдом Арчером. Я и хотел выяснить, что случилось.

– Куда вы ездили?

– Я был в Атланте, штат Джорджия, собирал сведения о поставках стали для строительства моста.

– Для кого?

– Для этой конторы. – Рот О’Мэлли скривился еще больше, словно перечеркивая лицо наискосок. – Вы же не думаете, что мои старые коллеги позволят мне умереть с голоду? Они и не позволяют. Я принимаю пищу каждый день. При увольнении мне не только выдали часть дохода от незавершенных дел, но и позволили вести кое-какие операции вне стен конторы. Знаете, какая главная отличительная черта у моих бывших компаньонов? Любовь к ближнему. – Он ткнул указательным пальцем себя в грудь. – А я как раз и есть их ближний.

– Черт возьми, Кон! – взорвался Фелпс. – К чему этот балаган? Чего вы добиваетесь? И на что рассчитываете?

Огонек в сонных глазах Кастина вспыхнул было и снова потух во время тирады О’Мэлли.

– Мы пришли сюда для того, чтобы отвечать на вопросы Вульфа, – сухо проронил он. – Давайте отвечать конкретно.

– Нет, – возразил Вульф, – это не судебное разбирательство. Порой уклончивый ответ бывает столь же красноречивым, как и ложь. Но я надеюсь, что вы постараетесь как можно реже прибегать ко лжи, поскольку я извлеку из этого пользу лишь после того, как уличу вас во лжи, а тут хлопот не оберешься. Например, я собираюсь задать вопрос каждому из вас: не пытались ли вы писать художественные произведения или не испытывали ли творческого зуда, который сдерживали? Если вы все станете это отрицать, а позже выяснится, что один из вас солгал, мне это скажет о многом, поэтому вам лучше сразу говорить правду, чтобы не попасть в дурацкое положение. Вы когда-нибудь пробовали свои силы в беллетристике, мистер О’Мэлли? Или испытывали тягу к этому?

– Нет.

– А вы, мистер Бриггс?

– Нет.

Всего оказалось пять «нет».

Вульф откинулся на спинку кресла и обвел адвокатскую братию глазами.

– Конечно, – сказал он, – для подтверждения моей гипотезы нужно, чтобы Леонард Дайкс или один из его знакомых написал художественное произведение, достаточно масштабное, чтобы называться романом… Лучше, чтобы автором оказался Дайкс, поскольку убили именно его. Полиция, конечно, расспрашивала вас на этот счет, и вы в один голос твердили, что не слышали о литературной деятельности Дайкса, но я предпочитаю получать сведения из первых рук. Мистер Корриган, знали ли вы или слышали от кого-либо о том, что Дайкс написал, писал или намеревался написать художественное произведение?

– Нет.

– Мистер Фелпс?

Вновь пять «нет».

Вульф кивнул:

– Теперь вы понимаете, почему я, даже если мы проведем вместе с вами целую неделю, все равно буду вынужден обратиться к вашему персоналу? Здесь уж мистеру Гудвину и карты в руки. И я не стал бы на вашем месте отговаривать этих молодых женщин от встречи с мистером Гудвином. Если они ослушаются и вы их уволите, то они лишь с большей готовностью откликнутся на его предложения. Если же вы конкретно предупредите их о том, что они должны умалчивать о литературных увлечениях или амбициях Дайкса, о которых знают или слышали, то рано или поздно это дойдет до ушей мистера Гудвина, и я спрошу вас, почему вы пытались скрыть от меня эти факты. Если же кто-то из женщин располагает подобными сведениями, быть может, случайно услышав оброненную кем-то фразу, то мы об этом узнаем.

Никто из них и ухом не повел.

– Мы не школьники, Вульф, – со скучающей улыбкой заговорил Луис Кастин. – Что касается меня, я готов предоставить вам любые сведения, которыми располагаю и которые могут иметь отношение к вашему делу. Хотя мне кажется, что я ничего такого не знаю. Но я пришел сюда – как и все остальные, – чтобы вы сами в этом убедились.

– Тогда ответьте мне на вопрос, мистер Кастин, – безмятежно произнес Вульф. – Как я понял, лишение мистера О’Мэлли практики подорвало репутацию вашей конторы, но лично вы от этого выиграли, став компаньоном и представителем конторы в суде вместо О’Мэлли. Правильно?

Глаза Кастина утратили сонное выражение. Они засверкали.

– Я категорически отрицаю, что это имеет отношение к вашему делу.

– Мы должны обсудить мое предположение. Вы, конечно, вправе не отвечать мне, но тогда зачем вы здесь?

– Ответьте ему, Луис, – сказал О’Мэлли с язвительной усмешкой. – Скажите «да», и дело с концом.

Они уставились друг на друга. Сомневаюсь, чтобы любой из них когда-нибудь мерил столь ненавидящим взглядом обвинителя на судебном процессе.

– Да, – наконец сказал Кастин, глядя на Вульфа отнюдь не сонными взглядом.

– И естественно, ваша доля в прибылях конторы возросла?

– Да.

– Существенно?

– Да.

Вульф переместил взгляд налево:

– Вы ведь тоже выиграли, мистер Корриган? Вы сделались старшим компаньоном, и ваша доля тоже увеличилась?

Нижняя челюсть Корригана еще больше выдалась вперед.

– Я сделался старшим компаньоном конторы, которая оказалась на самом краю пропасти. Да, моя доля выросла, но доходы наши резко снизились. Я бы больше выгадал, если бы ушел из конторы.

– Что же вам помешало? – съязвил О’Мэлли. Судя по его тону, Корригана он ненавидел на четыре пятых меньше, чем Кастина.

– Обязательства перед партнерами, Кон. Мое имя было на дверной табличке рядом с их именами. Я не мог бросить их в беде. Я слишком предан нашему делу.

Внезапно без малейшего предупреждения О’Мэлли вскочил на ноги. Думаю, в судебном зале он проделывал это тысячу раз, чтобы высказать возражение или драматизировать предложение считать своего подзащитного невиновным, но остальные, похоже, испугались не меньше моего. А он вскинул руку и звенящим голосом провозгласил: «Предан!» Потом плюхнулся на стул, взял стакан, поднял его, изрек: «За преданность!» – и выпил.

Четверо компаньонов переглянулись. Я изменил свое мнение о неспособности О’Мэлли справиться с телефонной будкой.

– А вы, мистер Бриггс? – продолжил Вульф. – Вы ведь тоже продвинулись после ухода мистера О’Мэлли?

Бриггс усердно заморгал.

– Вы меня возмущаете, – натужно сказал он. – И вообще я возражаю против вашей затеи. Я много о вас знаю, мистер Вульф, и считаю, что ваши методы неэтичны и достойны осуждения. Я был против того, чтобы обращаться к вам.

– Фредерику надо было стать судьей, – мрачно сказал О’Мэлли. – Его следовало назначить судьей сразу по окончании юридического факультета. Идеальный получился бы судья. У него дерзкий склад ума, который упивается принятым решением, даже не попытавшись разобраться в сути дела.

Фелпс – ходячая энциклопедия – запротестовал:

– Хватит язвить, Кон. Не все же такие умные, как вы. Может, это даже и к лучшему.

– Вы совершенно правы, Эммет, – согласно кивнул О’Мэлли. – Беда в том, что вы всегда правы. И знаете, меня это никогда не возмущало… то, что вы вечно правы… сам не знаю почему. Но не потому, что вы единственный, кто не выгадал после моего падения; это меня ничуть не возмутило.

– Но я тем не менее выгадал. Я продвинулся на одну ступеньку, и моя доля тоже выросла. – Фелпс посмотрел на Вульфа. – Все мы что-то выиграли на несчастье нашего компаньона, точнее, выиграем, если не обанкротимся из-за этой истории. Даже я. Строго говоря, я не адвокат, я ученый. Для адвоката самое интересное дело то, которым он занимается в данный момент. Для меня же самое интересное то, что рассматривалось венским судом в 1568 году. Я упомянул это лишь для того, чтобы объяснить, почему ваше дело для меня невыносимо скучно. Если бы я сам убил Дайкса и обеих женщин, я бы, наверное, не скучал, да и то сомневаюсь. Так что не взыщите, слушать я, конечно, буду внимательно, но без всякого интереса. Надеюсь, вы меня простите.

А вот это, подумал я, пригодится мне при дальнейшем общении со Сью Дондеро, секретаршей Фелпса. Из ее скудных реплик о боссе я не вынес впечатления, что он такой циник, а Сью не помешает узнать кое-что новое о его характере, если она, конечно, этого не знает. Вообще-то девушки считают, что обязаны знать все о своих боссах.

Вульф выслушивал излияния энциклопедии склонив голову.

– Значит, убийства утомляют вас, мистер Фелпс?

– Я этого не говорил. «Утомлять» – активный глагол. Я попросту безразличен к ним.

– Но ведь в данном случае под угрозой ваши средства к существованию?

– Да. Поэтому я здесь. Я пришел, и я согласен отвечать, но не рассчитывайте, что вам удастся расшевелить меня.

– Тогда я и пытаться не буду. – Вульф перевел взгляд на О’Мэлли: – Кстати, мистер О’Мэлли, а вы почему пришли?

– Преданность. – Я успел снова наполнить его стакан, и О’Мэлли поднял его. – За преданность!

– Кому? Вашим бывшим коллегам? У меня создалось впечатление, что вы к ним не слишком расположены.

– Это лишний раз подтверждает, – О’Мэлли поставил стакан, – что внешность обманчива. К моим-то закадычным друзьям – Джиму, Эммету, Луи и Фреду? Да я за них хоть в огонь… Кстати, так и получилось. Это достаточно веская причина для моего прихода?

– Я бы предпочел менее сомнительную.

– Тогда как вам понравится такая? Я был на редкость способным и честолюбивым человеком. Но мой талант и мои способности развивались в одном направлении: войти с портфелем в руке в зал судебного заседания, выступать перед судьей и присяжными и так воздействовать на их мысли и чувства, чтобы они вынесли оправдательный вердикт. За четыре года я не проиграл ни одного процесса, пока в один прекрасный день не столкнулся с почти неизбежно грядущим поражением; никаких сомнений в том не было. Под гнетом неизбежности я совершил страшную ошибку: впервые в жизни пошел на подкуп присяжного. В итоге присяжные не пришли к единому мнению, суд через несколько недель вынес компромиссное решение, и я уже радовался, что вышел сухим из воды, как вдруг разразился скандал. Кто-то донес на меня в суд, присяжного взяли в оборот, он раскололся, и я влип по самые уши. За недостаточностью улик меня не осудили – голоса присяжных разделились поровну, но практики меня лишили.

– Кто написал донос?

– Тогда я не знал. Теперь у меня есть основания полагать, что это была жена подкупленного присяжного.

– Кто-нибудь из ваших коллег был посвящен в ваш замысел?

– Нет. Они бы не согласились на это. Они были возмущены до предела… возмущением праведников. «Праведники» – это те, которые не попались с поличным. Да, они не отвернулись от меня, помогли в беде, но я был обречен. И вот он я – человек необычайного таланта, который нельзя использовать. Туда, где может сверкать мой талант, меня не допускают. Более того, я заклеймен. Теперь даже те, кому мои услуги пригодились бы в частном порядке, шарахаются от меня, как от чумного. Я разорен. Нет никакого смысла влачить столь жалкое существование, и если я продолжаю жить, то лишь из какого-то извращенного упрямства. Все средства к существованию я получаю от этой конторы – выплаты по делам, которые остались незавершенными после моего ухода, гонорары за разовые поручения. Так что я очень заинтересован, чтобы контора процветала. Предлагаю это вам в качестве причины моего появления у вас. Если не нравится, то у меня есть еще альтернативный вариант. Желаете выслушать?

– Если он не слишком фантастичен.

– Совсем не фантастичен. Я озлоблен против моих бывших коллег, потому что один из них прикончил Дайкса и обеих женщин, хотя повода не знаю, но вы от них не отвяжетесь, пока не найдете этот повод, и я хочу при этом присутствовать. Это лучше?

– Кое-что привлекательное здесь есть.

– Вот вам еще. Я сам убил Дайкса и женщин, хотя снова не знаю, по какой причине, но считаю, что вы более опасны для меня, чем полиция, поэтому нельзя упускать вас из виду. – О’Мэлли взял в руку стакан. – Уже четыре… Пожалуй, хватит.

– Пока хватит, – согласился Вульф. – Хотя версии взаимоисключающие. По одной из них, коллеги помогли вам в беде, по другой – бросили на произвол судьбы. А как было на самом деле?

– Они бились как львы, чтобы выручить меня.

– Черт бы вас побрал, Кон! – вскипел Фелпс. – Ведь именно так и было! Мы бросили все дела! Просто из кожи вон лезли!

О’Мэлли и бровью не повел.

– Значит, принимаем этот вариант, – сказал он Вульфу. – Номер два. Свидетели нашлись, а это уже кое-что.

– В любом случае я предпочитаю этот вариант. – Вульф посмотрел на настенные часы. – Я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что вам известно про Дайкса, джентльмены, но настала пора ужинать. Еще раз приношу свои извинения, что мы не готовы принять гостей.

Все поднялись. Корриган спросил:

– В котором часу нам вернуться?

Вульф поморщился. Перспектива работать, пока шел процесс пищеварения, его не прельщала.

– В девять? – предложил он. – Это удобно?

– Да, – заверили они.

Глава двенадцатая

Когда в час ночи Вульф посчитал, что пора ставить точку, и отпустил юристов, создалось впечатление, что мне всерьез придется взяться за девушек. Не могу сказать, чтобы адвокаты уклонялись от прямых ответов. Мы выудили из них, пожалуй, четыре тысячи фактов, по тысяче в час, но предложи мне кто-нибудь сдать их оптом за десятицентовик, я бы посчитал, что остался с барышом. Мы разбухли от информации, но не услышали ничего, имеющего хоть самое отдаленное отношение к Бэйрду Арчеру или упражнениям в жанре беллетристики. Вульф даже до того опустился, что спросил каждого из них, где и как они провели вечер второго февраля и день двадцать шестого февраля, хотя полиция, безусловно, проверяла и перепроверяла их показания.

Про Леонарда Дайкса мы знали уже столько, что могли запросто написать его биографию – документальную или в виде романа. Начал он как конторский рассыльный, но благодаря усердию, прилежанию, преданности и известной смекалке дорос до управляющего делами конторы и доверенного делопроизводителя. Убежденный холостяк. Курил трубку, а однажды во время застолья в конторе совершенно опьянел после двух стаканов пунша, из чего следовало, что закладывать за воротник он не привык. Вне работы он почти ничем не увлекался, разве что летом ходил на бейсбол, а зимой – на хоккей. Никто из пятерых даже предположить не мог, кто и за что поднял руку на Дайкса.

По малейшему поводу между ними вспыхивала перебранка. Например, когда Вульф поинтересовался, как отнесся Дайкс к изгнанию О’Мэлли, Корриган ответил, что Дайкс вскоре после этого подал ему письмо с прошением об увольнении, и Вульф пожелал узнать, когда именно. Летом, ответил Корриган, кажется, в июле, точно он не помнит. Вульф осведомился о содержании письма.

– Боюсь, что точно не припомню, как там было сформулировано, – начал Корриган, – но личная порядочность, утверждал он, заставила его написать это прошение. В письме говорилось, что до него дошли слухи о том, что в конторе его обвиняют в несчастье, случившемся с О’Мэлли, и, хотя слухи эти совершенно беспочвенны, мы, возможно, посчитаем, что, продолжай он работать, это может повредить конторе. Кроме того, управляющим делами конторы его сделал О’Мэлли, а новое руководство, возможно, захочет что-то изменить, так что он просит дать ему расчет.

– И вы его уволили? – буркнул Вульф.

– Нет, конечно. Я вызвал его, сказал, что у нас нет к нему ни малейших претензий, а ему не следует обращать внимание на сплетни.

– Я хотел бы взглянуть на письмо. Оно у вас?

– Думаю, оно в архиве… – Корриган запнулся. – Нет, не там. Я переслал его Кону О’Мэлли. Оно у Кона.

– Я вернул его вам, – убежденно заявил О’Мэлли.

– Если вернули, то я этого не помню.

– Должно быть, вернул, – подтвердил Фелпс, – потому что, когда вы мне показали… Нет, это было другое письмо. Вы мне показывали письмо Дайкса и сказали, что собираетесь отправить его Кону.

– Совершенно верно, – сказал О’Мэлли. – И я возвратил… Минутку, кажется, я ошибся. Да, я вернул его Фреду, отдал прямо в руки. Я зашел в контору, Джима на месте не оказалось, и я отдал письмо Фреду.

Бриггс глупо заморгал.

– Это ни в коем случае не соответствует истине, – возмутился он. – Письмо мне показал Эммет. – Он продолжал моргать, обводя глазами присутствующих. – Безответственное заявление, но оно меня отнюдь не удивляет. Мы хорошо знаем, что Кон – человек безответственный и верить ему нельзя.

– Черт возьми, Фред, – вступился Фелпс, – зачем ему лгать? Потом, он вовсе не говорил, что показал вам письмо, – он сказал, что передал его вам в руки.

– Это ложь! Чистейшей воды вымысел!

– Мне кажется, – заметил Вульф, – что не стоит так горячиться из-за этого дела. Я хотел бы посмотреть не только это письмо, но и другие документы, составленные Дайксом, – письма, справки, отчеты или их копии. Я хочу ознакомиться с его стилем. Особенно не увлекайтесь – с полдесятка бумаг вполне достаточно. Вы сделаете это?

Они сказали, что да.

Выпроводив гостей, я потянулся, зевнул и спросил:

– Обсуждать будем сразу или отложим до утра?

– А что здесь обсуждать, черт возьми? – Вульф отпихнул кресло и поднялся на ноги. – Отправляйся спать. – C этими словами он двинулся к своему лифту.

На следующий день, в пятницу, мне либо дьявольски не повезло, либо дважды намеренно отказали. Позвонив Сью Дондеро с предложением прошвырнуться куда-нибудь вдвоем, я в ответ услышал, что она уезжает на уик-энд и вернется лишь поздно вечером в воскресенье. Тогда я набрал номер Элеонор Грубер как лучшей из возможных замен, но узнал, что она уже занята. Потом я пробежал глазами весь список, стараясь быть объективным, и остановил свой выбор на Бланш Дьюк. Когда я до нее дозвонился, то должен признать, особой радости в голосе не уловил, но, быть может, она всегда так сдержанна, сидя на коммутаторе. В пятницу она не могла, но дала согласие на семь вечера в субботу.

Сол, Фред и Орри регулярно докладывали о результатах по телефону, а в пятницу, около шести часов вечера, Сол явился сам. Если выдвинуть Сола Пензера в президенты Соединенных Штатов, я не стал бы за него голосовать только по одной причине: он никогда не сможет одеваться подобающим образом. Никогда не сумею понять, как он ухитряется шнырять по Нью-Йорку, проникая в любые места, в выцветшей коричневой шляпе и заношенном костюме и не привлекать внимания своим сомнительным видом. Какое бы сложное задание ни поручал ему Вульф, Сол всегда идеально вписывался в отведенную роль и исполнял ее лучше кого бы то ни было, исключая меня. Поэтому я готов внести предложение избрать его президентом, а потом купить ему новый костюм и шляпу и посмотреть, что из этого выйдет.

Сол примостился на краешек одного из желтых кресел и спросил:

– Что-нибудь наклевывается?

– Нет, – ответил я. – Сам знаешь, обычно нельзя угадать, когда закончится то или иное расследование; на сей же раз дело верное. Как только потратим последний доллар клиента, мигом выходим из игры.

– Неужто настолько скверно? А мистер Вульф пытается пораскинуть умом?

– Ты хочешь спросить, работает он или лодырничает? Он бьет баклуши. До того докатился, что стал расспрашивать людей, где они были в три пятнадцать в понедельник двадцать шестого февраля. Хорошенькое занятие для гения…

Вульф вошел, поприветствовал Сола и уселся за стол. Сол доложил. Вульф, как всегда, пожелал знать все подробности и услышал их: имена судьи, старшины и прочих присяжных, суть дела, которое проигрывал О’Мэлли, включая имена тяжущихся, и так далее. Донос пришел в суд по почте в напечатанном на машинке письме без подписи и содержал настолько подробную информацию, что после непродолжительной проверки было решено допросить старшину присяжных. Все попытки найти автора анонимки не увенчались успехом. Зато сам присяжный, не устоявший перед напором блюстителей закона, признался, что получил от О’Мэлли три тысячи долларов наличными, и более половины денег у него нашли. Защитником на суде, как в деле присяжного, так и в деле О’Мэлли, выступал Луис Кастин, и, благодаря его блистательной защите, голоса присяжных в обоих случаях разделились. Сол потратил целый день, пытаясь получить доступ в архив, чтобы взглянуть на злосчастную анонимку, но все впустую.

Подкупленный старшина присяжных по фамилии Андерсон служил продавцом в обувной лавке. Сол дважды побеседовал с ним и с его женой. Позиция жены зиждилась на четырех китах: во-первых, она не писала никакого письма; во-вторых, не знала, что муж получил взятку; в-третьих, знай она, что мужу дали взятку, она ни за что не донесла бы на него; и, в-четвертых, она не умела печатать на машинке. Судя по всему, муж ей верил. Конечно, это ничего не доказывало, поскольку способности некоторых мужей доверять своим женам воистину безграничны, но когда и Сол поручился за нее, мы с Вульфом отступились. Сол обладает поразительным нюхом и чует лжеца даже сквозь бетонную стену. Он предложил привести чету Андерсонов, чтобы Вульф смог убедиться сам, но Вульф отказался. Солу поручили присоединиться к Фреду и заняться друзьями и знакомым Дайкса вне конторы.

Субботним утром посыльный принес внушительных размеров конверт. Внутри было отпечатанное на фирменном бланке послание от Эммета Фелпса, шестифутового энциклопедиста, равнодушного к убийствам:

Уважаемый мистер Вульф!

Согласно Вашей просьбе посылаю Вам некоторые материалы, подготовленные Леонардом Дайксом.

К сему прилагается его письмо от 19 июля 1950 г. с просьбой об увольнении, с которым Вы хотели ознакомиться. О’Мэлли оказался прав: он, по всей видимости, и впрямь вернул письмо мистеру Бриггсу, поскольку оно обнаружилось в наших архивах. Мистер О’Мэлли вчера заходил в контору, и я сказал ему, что письмо нашлось.

Будем признательны, если Вы возвратите нам материалы, ознакомившись с ними.

Письмо Дайкса занимало целую страничку текста, отпечатанного через один интервал, но в нем содержалось только то, о чем нам рассказал Корриган, – что ходившие по конторе слухи о доносе на О’Мэлли, возможный ущерб для репутации конторы, а также вероятные перемены в связи с изменением руководства – все это побуждает его с глубочайшим почтением просить об увольнении. Правда, слов на это Дайкс затратил раза в три больше, чем требовалось. Что касается остального – отчетов, справок, копий писем, – то, возможно, Вульф и ознакомился со стилем Дайкса, но толку ему от этого было как от прошлогоднего снега. Покончив с очередной бумажкой, Вульф передал ее мне, и я прилежно изучал ее от корки до корки, чтобы больше не давать ему повода для высказывания обидных колкостей, вроде той, которой я удостоился, когда оплошал с именем Бэйрда Арчера. Дойдя до конца, я вернул ему всю кипу, обронив вскользь какое-то малозначащее замечание, и сел за свою машинку, чтобы отпечатать несколько писем, надиктованных Вульфом.

Я сосредоточенно лупил по клавишам, когда он вдруг спросил:

– А это что означает?

Я встал, подошел и посмотрел. В руке у него было письмо Дайкса об увольнении. Вульф протянул письмо мне:

– Вот эти обозначения в углу, сделанные карандашом. Что это такое?

Я увидел нацарапанные карандашом значки: Пс. 145–3.

– Да, я тоже обратил внимание, – закивал я. – Понятия не имею. Почтовая секция номер 145, отделение 3?

– Нет, «c» – строчная, а не заглавная.

– Ну и что? Изобразить восторг по этому поводу?

– Нет. Возможно, какой-то пустяк, но все же странно, даже любопытно. Ты ничего не можешь предложить?

Я прикусил губу, чтобы придать себе задумчивый вид.

– С первого взгляда нет. А вы?

Он взял у меня письмо и нахмурился.

– Давай порассуждаем. «П» – заглавная, а «c» – строчная, следовательно, это не инициалы. Мне известно лишь одно слово в нашем языке, которое обычно сокращают как «Пс». А цифры следующие за «Пс», только повышают вероятность того, что я прав. Ты не догадался?

– Ну… «Пс» – может означать «постскриптум», а цифры…

– Нет. Возьми Библию.

Я подошел к стеллажам, достал Библию и вернулся к столу.

– Открой псалом сто сорок пять и прочитай третий стих.

Признаюсь, что мне пришлось залезть в оглавление. Отыскав Псалтырь, я пролистал страницы до нужного места и заглянул в псалом сто сорок пять.

– Черт бы меня побрал! – невольно вырвалось у меня.

– Читай! – заревел Вульф.

Я начал читать:

– «Не надейтесь на князей, на сына человеческого, в котором нет спасения».

– Ага, – сказал Вульф, исторгнув вздох, казалось, из самого нутра.

– Верно, – признал я, – роман Бэйрда Арчера назывался «Не надейтесь…». Наконец-то вы застукали этого парня, хотя и по чистой случайности. Придется сделать официальную заявку на то, чтобы это совпадение занести в книгу рекордов. Надо же, именно в той бумаге, которую вы так настойчиво просили, оказались таинственные значки, и вы их расшифровали. Если вы столь…

– Фу, – фыркнул Вульф. – Здесь нет никакого совпадения, и любой идиот мог расшифровать эти обозначения.

– Значит, я – сверхидиот.

– Нет. – Он был настолько доволен собой, что мог проявить великодушие. – Без тебя у нас ничего не вышло бы. Ты привел сюда этих женщин и напугал. Они так напугались, что кто-то из них счел необходимым признать существование связи между Бэйрдом Арчером и неким лицом в конторе.

– Что за «кто-то»? Кто-то из женщин?

– Я предпочел бы мужчину, к тому же именно мужчин я просил предоставить мне документы, составленные Дайксом. Ты напугал мужчину, а может, и мужчин. Я должен знать кого. Ты договорился на сегодняшний вечер?

– Да. С блондинкой, что сидит на коммутаторе. Только представьте: трехцветная гамма на одной голове.

– Очень хорошо. Выясни, кто мог сделать эту надпись на письме Дайкса столь характерным прямоугольным почерком. Дай бог, чтобы это не оказался сам Дайкс. – Вульф сдвинул брови и потряс головой: – Вношу поправку. Узнай только, чей почерк напоминает эти значки. Лучше их пока не показывать, как и само письмо.

– Конечно. Валяйте, усложняйте дальше, мне это раз плюнуть.

Впрочем, оказалось, что сложность задачи я преувеличивал, потому что скопировать почерк ничего не стоило. Днем, прежде чем приготовить наживку, я как следует попрактиковался, чтобы набить руку. Вечером же, в шесть сорок, когда я выходил из дома на свидание, в нагрудном кармане моего недавно купленного светло-синего костюма покоилась одна из присланных нам бумаг – отпечатанный отчет Дайкса – с надписью, которую я сделал карандашом на одном из полей: СОЗ-4620.

Глава тринадцатая

Бланш Дьюк поразила меня в тот вечер. Проглотила перед ужином две порции своей излюбленной гремучей смеси – джин, вермут, гранатовый сироп и перно – и баста! Завязала. Кроме того, пришла она в премиленьком, хотя и довольно простом, синем платье и почти без косметики. Да, самое главное, танцевала она куда лучше, чем Сью Дондеро. В целом, если сенсацию в «Боболинке» она не произвела, то и краснеть мне за нее не пришлось, ну а оркестр благодаря Бланш смотрелся даже лучше, чем того заслуживал. К десяти часам я уже согласился бы уплатить по счету пополам с нашим клиентом, но сдержал порыв, поскольку все-таки выполнял служебное задание.

Когда мы возвратились к своему столику после того, как я отплясал самую лихую и затейливую самбу в своей жизни, а Бланш не отставала ни на шаг, словно мы проделывали это сотни раз, я предложил ей промочить горло, учитывая, что ужин остался в далеком прошлом, но она отказалась.

– Послушай, – воспротивился я, – так дело не пойдет. Я тут блаженствую с тобой, хотя мне положено работать. Я собирался напоить тебя как следует, чтобы развязать язык, а ты пьешь только воду. А как заставишь тебя проболтаться, если ты отказываешься от спиртного?

– Я люблю танцевать, – заявила Бланш.

– Неудивительно, судя по тому, как ловко у тебя это выходит. Я, правда, тоже парень не промах, но я озабочен. Хватит мне уже наслаждаться – пора хоть что-нибудь из тебя вытянуть.

Бланш покачала головой:

– Я не пью, когда танцую, потому что люблю танцевать. Попробуй лучше завтра днем, когда я буду мыть голову. Ненавижу эти дурацкие волосы. А почему ты думаешь, что мне известно что-то, представляющее для тебя интерес?

Наш официант выжидательно завис над столиком, и я вознаградил его, заказав какую-то мелочь.

– А как же иначе? – обратился я к Бланш. – Коль скоро ты считаешь, что Дайкса убил О’Мэлли, у тебя должны быть какие-то основания.

– Я вовсе так не считаю.

– В среду вечером ты говорила иначе.

– Чтобы разозлить Элинор Грубер, – отмахнулась она, – она без ума от О’Мэлли. Что же касается меня, то я вовсе так не считаю. Думаю, Лен Дайкс покончил с собой.

– Вот как? А кого это должно разозлить?

– Никого. Сью разве что, но она мне симпатична, поэтому я лучше об этом умолчу.

– Сью Дондеро? А почему?

– Как тебе сказать… – Бланш нахмурилась. – Ты ведь не знал Лена Дайкса?

– Нет.

– Странный он был малый. В целом вроде неплохой, но с причудами. Перед женщинами робел, но фотографию одной из них всегда таскал в бумажнике, и как ты думаешь чью? Своей сестры, чтоб мне не сойти с этого места! А однажды я увидела, как он…

Внезапно она запнулась. Оркестр играл конгу. Плечи Бланш ритмично задергались. Мне ничего не оставалось делать. Я поднялся, предложил ей руку, Бланш выскочила из-за стола, и мы поспешили к танцующим. Четверть часа спустя мы вернулись к столику, сели и обменялись восхищенными взглядами.

– Давай покончим с допросом, – предложил я, – и тогда уж напрыгаемся до упаду. Ты сказала, что однажды увидела, как Дайкс… что делал?

Бланш на мгновение опешила, потом спохватилась:

– Ах да. А что, мы непременно должны обсудить это?

– Я должен.

– Ну ладно. Я увидела, как он смотрит на Сью. Черт возьми, вот это был взгляд! Я отпустила какую-то шуточку по этому поводу, чего делать не следовало, потому что Дайкс решил тогда, что может излить мне душу. Оказалось, что он впервые…

– Когда это было?

– Год назад, может, больше. Оказалось, что он впервые влюбился – в его-то возрасте! Он настолько потерял голову, что дело шло к язве желудка. Он тщательно скрывал свое чувство от всех, не считая меня, конечно, – я была посвящена во все подробности. Сколько раз он пытался пригласить ее куда-нибудь, но она отказывалась. Он спрашивал меня, что делать, и я, желая хоть что-то придумать, сказала, что Сью очень романтическая натура и ему нужно каким-то образом прославиться: выдвинуть свою кандидатуру в сенат, выступить за «Янки»18 или написать книгу. Вот он и написал книгу, но издатели ее отклонили, и он покончил с собой.

Ни один мускул не дрогнул на моем лице.

– Он сам сказал тебе, что написал книгу?

– Нет, он не упоминал об этом. Как раз тогда он перестал говорить со мной о Сью, да я и избегала говорить на эту тему, чтобы не бередить рану. Но поскольку я сама предложила ему написать книгу, а потом разгорелся весь сыр-бор о романе, отвергнутом издательством, нетрудно было смекнуть, в чем дело.

Я мог возразить, что самоубийство Дайкса в декабре никак не проливало свет на убийства Джоан Уэлман и Рейчел Эйбрамс в феврале, но хотел успеть перейти к главному, прежде чем оркестр спутает мои карты. Я лучезарно улыбнулся:

– Может, ты и права насчет самоубийства, но не наводишь ли ты тень на плетень? Может, он в тебя влюбился, а не в Сью?

Бланш фыркнула:

– В меня? Если это комплимент, то мог придумать и получше.

– Это не комплимент. – Моя рука нырнула во внутренний карман пиджака и извлекла оттуда сложенный листок бумаги. – Это отчет конторских расходов, подготовленный Дайксом и датированный маем прошлого года. – Я развернул его. – Я собирался спросить тебя, как случилось, что Дайкс записал на нем номер твоего телефона, но теперь тебе ничего не стоит ответить, что как раз тогда он названивал тебе и советовался про Сью, так что спрашивать нет никакого смысла.

Я принялся складывать бумажку.

– Номер моего телефона? – изумилась Бланш.

– Угу. Сомервилл три, четыре-шесть-два-ноль.

– Дай посмотреть.

Я протянул ей листок, и она уставилась на надпись.

– Лен не писал это, – заявила она.

– Почему?

– Это не его почерк.

– А чей? Твой?

– Нет. Это почерк Корригана. У него все буквы такие квадратные. – Она нахмурилась. – А что это значит? С какой стати Корригану понадобилось записать мой номер на старом отчете?

– Ладно, это не столь важно. – Перегнувшись через столик, я взял бумажку у нее из рук. – Я просто подумал, вдруг это почерк Дайкса, и решил спросить на всякий случай. Возможно, Корриган хотел позвонить тебе зачем-то после работы. – Послышалась барабанная дробь, и оркестр грянул удалой фокстрот. Я сунул отчет в карман и поднялся на ноги. – Ну хватит. Давай проверим, справимся ли мы с этим ритмом.

Мы справились.

Когда я вернулся домой, около двух часов ночи, Вульф уже давно спал у себя наверху. Я задвинул засовы на передней и задней дверях, пару раз крутанул головку сейфа и выпил стакан молока, прежде чем подняться в спальню. Человек никогда не бывает полностью удовлетворен. Натягивая на голову одеяло, я размышлял о капризах судьбы. Почему Сью не могла танцевать так, как Бланш? Вот бы придумать, как взять красоту одной и талант другой и соединить…

С тех пор как Вукчич, большой друг Вульфа и владелец ресторана «Рустерман», уговорил Вульфа установить внизу, на цокольном этаже, бильярдный стол, воскресный распорядок дня в нашем доме изменился. По утрам Вульф теперь возился на кухне, изобретая вместе с Фрицем очередное сногсшибательное блюдо. В половине второго приходил Марко и помогал его дегустировать, после чего они на пять часов уединялись в бильярдной погонять шары. Я редко составлял им компанию, даже не будучи занят, так как Вульф впадал в бешенство, стоило мне положить несколько шаров подряд.

Впрочем, в это воскресенье я рассчитывал поломать установившийся распорядок, и не успел Вульф, позавтракав у себя в комнате, спуститься и войти на кухню, как я выпалил:

– Запись на письме сделана почерком Джеймса А. Корригана, главного компаньона.

Вульф, набычившись, уставился на меня, потом перевел взгляд на Фрица.

– Я решил отказаться от гусиного жира, – свирепо пролаял он.

Я возвысил голос:

– Запись на письме сде…

– Я слышал! Отнеси письмо мистеру Кремеру и все ему расскажи.

Когда он переходил на такой тон, срываться на визг смысла не имело, поэтому я сдержался.

– Вы приучили меня, – отчеканил я, – запоминать дословно любую беседу, в том числе и с вами. Вчера вы заявили, что хотите знать, кого мы напугали и чей почерк напоминает эти значки. Я потратил целый вечер и уйму денег клиента, чтобы это выяснить. Да я лучше проглочу это письмо, чем отдам Кремеру! Что из того, что сегодня воскресенье? Если они и впрямь напуганы, они придут. Могу я позвонить им?

Вульф поджал губы:

– Что еще ты выяснил?

– Больше ничего. Это все, о чем вы просили.

– Ладно. Приемлемо. Нам с Фрицем нужно приготовить гвинейского цыпленка, а времени в обрез. Подумай сам, что случится, если ты приведешь сюда мистера Корригана или даже всех этих адвокатов? Я покажу ему карандашные значки, а он станет отрицать, что когда-либо их видел. Я спрошу, кто еще имел доступ к письму, и услышу в ответ: любой из них. На все это уйдет минут пять. А потом что?

– Чушь. Раз уж вам так неохота работать в воскресенье и подмывает непременно помахать кием, давайте подождем до завтра. Но на кой черт отдавать письмо Кремеру?

– Потому что в одном отношении он не уступает мне и даже превосходит. Адвокатам станет ясно, как давно уже ясно мне, что я был прав, предположив, что кто-то из их конторы связан с убийствами трех человек. Этот кто-то уже испугался, а полицейский инспектор способен испугать его еще больше и заставить раскрыться. Отнеси письмо мистеру Кремеру и не приставай ко мне. Бильярд для меня не развлечение, сам знаешь: это тренировка.

Он решительно шагнул к холодильнику.

Я уже собрался было пару часов полистать вечерние газеты, но потом решил, что такая ребяческая выходка, предпринятая в отместку Вульфу, ничего не даст. К тому же было неясно, куда он гнет. Может быть, он и в самом деле хотел предаться чревоугодию и поиграть на бильярде вместо того, чтобы впрячь мозг в работу, а может, он он что-то задумал. Он нередко замышлял какую-то хитрость, не посвящая меня в свой план, так что я мог допустить, что и на сей раз он неспроста решил передать злополучное письмо Кремеру, а не пускать его в ход самому. Преодолевая пешком пятнадцать кварталов до Двадцатой улицы под студеным мартовским ветром, грозившим отморозить мне правую щеку, я невольно подумал, что от этой погоды можно ждать и более подлой выходки, например дождя или снега.

Кремера на месте не оказалось, зато был Пэрли Стеббинс. Он усадил меня на стул в торце своего стола и выслушал мой рассказ. Я выложил все без утайки, умолчав только о том, каким путем мы выяснили, что это был почерк Корригана, поскольку не видел смысла втягивать Бланш в эту историю. Я просто сказал, что у нас есть основания полагать, что почерк очень похож на почерк Корригана. Пэрли знал, что роман Бэйрда Арчера назывался «Не надейтесь…». Он пошарил вокруг, пытаясь найти Библию, чтобы проверить третий стих сто сорок пятого псалма, но безуспешно. Настроен Пэрли был скептически, хотя и по другому поводу.

– Значит, говоришь, Вульф увидел письмо вчера? – уточнил он.

– Совершенно верно.

– И ничего не предпринял?

– Совершенно верно.

– И он не спрашивал об этом ни Корригана, ни остальных?

– Опять угадал!

– Тогда в чем же дело?

– Понятия не имею. Мы выполняем свой гражданский долг.

Пэрли скептически фыркнул:

– Чтобы Вульф подбросил такой лакомый кусочек, сам его не отведав? Еще чего!

– Если не нравится, – с достоинством заявил я, – я заберу письмо назад, а там посмотрим, может, удастся раздобыть для тебя что-нибудь похлеще. Тебя устроит подписанное собственноручно признание убийцы с указанием дат и мест преступления?

– Меня устроит заявление за твоей подписью с указанием, как вы раздобыли письмо.

– Сочту за честь, если у тебя найдется приличная пишущая машинка.

Принесли же мне то, что я и ожидал, – видавший виды «Ундервуд» примерно моего возраста. Я потребовал новую ленту, которую они в конце концов откопали.


Дома я привел в порядок кое-какие конторские дела и устроился поудобней полистать воскресные газеты. Время от времени в комнату вваливался Вульф и утаскивал на кухню очередную порцию газет. Около полудня он вошел, водрузился в свое кресло и затребовал у меня полный отчет о встрече с мисс Дьюк. Видимо, дальнейшая судьба гвинейского цыпленка уже не вызывала у него беспокойства. Я повиновался, втайне рассчитывая, что меня посвятят в стратегию операции, если таковая разработана, но удостоился лишь сухого кивка.

На этом воскресная программа была исчерпана, если не считать того, что после обеда я был приглашен сыграть на бильярде и набрал двадцать девять очков, а после ужина мне было велено передать Солу, Фреду и Орри, чтобы они собрались к одиннадцати утра.

Когда Вульф спустился из оранжереи, вся троица уже дожидалась его в кабинете: Сол Пензер, маленького роста, но жилистый, в заношенном коричневом костюме; Фред Даркин, круглолицый и румяный, с наметившейся лысиной, занявший красное кожаное кресло по праву старшего по возрасту; и Орри Кетер, коротко подстриженный, с квадратным подбородком и выглядевший достаточно молодо, чтобы играть в регби. Сначала Вульф заслушал Фреда, потом Орри, а Сола оставил напоследок.

Присовокупив то, о чем они поведали, к тому, что мы уже знали из полицейских архивов, от девушек и руководства конторы, а также с учетом результатов субботнего общения с Бланш, можно было заключить, что про Леонарда Дайкса нам известно почти все. Рассказывая вам о нем, я мог бы исписать добрых пятьдесят страниц, и вы бы знали тогда не меньше нашего, но что толку? Если кто-то из тех, кто его знал, и имел представление о том, кто убил Дайкса и почему, то он предпочитал об этом умалчивать. Сол, Фред и Орри были прекрасными сыщиками, но и им не удалось ничего добиться, хотя расспросили они всех, кого можно было, кроме разве что сестры Дайкса, живущей в Калифорнии. Вульф продержал их до самого обеда и лишь тогда отпустил. Сол, который, как и я, терпеть не может приходить с пустыми руками, предложил поработать еще день-другой на свой страх и риск, но Вульф не согласился.

После их ухода Вульф сидел и смотрел перед собой целых три минуты, прежде чем отодвинул кресло и встал, хотя Фриц уже приглашал обедать. Испустив тяжелый вздох, он прорычал, чтобы я следовал за ним. Едва мы вернулись в кабинет после обеда, за которым никто не проронил ни слова, как в дверь позвонили, и я пошел открывать. Те случаи, когда я испытывал радость при виде стоявшего на крыльце полицейского, можно пересчитать по пальцам, но это был как раз тот случай. Появись здесь даже скромный патрульный, это все равно значило бы, что что-то случилось или случится, но на крыльце стоял инспектор Кремер собственной персоной. Я открыл, пригласил его войти, повесил пальто и шляпу и провел в кабинет, даже не удосужившись сообщить Вульфу о его приходе.

Кремер поздоровался с Вульфом, и тот пробурчал в ответ что-то невнятное. Инспектор сел, вынул из кармана жилета сигару, осмотрел ее, зажал между зубами, переложил из стороны в сторону, пробуя, где лучше, после чего вынул ее изо рта.

– Я раздумываю, с чего начать, – пробормотал он.

– Могу я помочь? – вежливо осведомился Вульф.

– Да. Но я обойдусь. Во-первых, сразу предупреждаю: кричать и топать ногами я не стану. Это не поможет, потому что я сомневаюсь в том, что могу к чему-нибудь прицепиться. Наша договоренность все еще в силе?

– Конечно. А в чем дело?

– Тогда просветите меня насчет одной мелочи. Когда вы решили обманным путем натравить нас на Корригана, почему вы выбрали именно его?

Вульф помотал головой:

– Вам придется начать снова, мистер Кремер. На первой попытке вы промахнулись. Никакого обмана…

Кремер грубо прервал его, для верности присовокупив крепкое словцо.

– Я сказал, что кричать не стану, – продолжал он, – и не собираюсь, но судите сами. Вы обнаружили письмо с карандашными значками – первая серьезная улика в этом деле, которая связывает кого-то из адвокатской конторы с Бэйрдом Арчером, а следовательно, c убийцей. Находка воистину бесценная. Использовать ее вы могли по-разному, но предпочли переслать письмо мне. Сегодня утром я направил туда лейтенанта Роуклиффа. Корриган признал, что почерк напоминает его собственный, но категорически отрицал, что сделал эту пометку, видел ее или знает, что она означает. Остальные тоже все отрицали. – Кремер склонил голову набок. – Много раз я сидел здесь и развесив уши выслушивал ваши гипотезы, основанные на куда более скудных предпосылках, чем моя. Не знаю, как вы заполучили образец почерка Корригана, но это, конечно, несложно. Я так же не знаю, кто из вас с Гудвином нацарапал эти значки на письме, да и плевать. Главное, что один из вас. Я хочу лишь знать, для чего? Вы слишком умны и ленивы, чтобы проделывать такие фокусы лишь из любви к искусству. Потому-то я и не кипячусь и не брызгаю слюной. Вы, безусловно, на что-то рассчитывали. На что именно?

Он снова вставил в рот сигарету и стиснул ее зубами.

Вульф внимательно посмотрел на него.

– Проклятье! – с сожалением сказал он. – Боюсь, что так мы ничего не добьемся.

– Почему, черт побери? По-моему, я рассуждаю вполне здраво.

– Согласен. Но мы не можем найти общего языка. Вы согласны меня слушать, только если я признаю, что мистер Гудвин или я сделали эту пометку на письме, подделав почерк Корригана. И не станете слушать, если я отвергну вашу гипотезу и предложу взамен свою, которая сводится к тому, что пометка и впрямь сделана с обманной целью, но не нами. Или выслушаете?

– Попробуйте.

– Очень хорошо. Некто захотел подкинуть мне улику, которая поддержала бы мою линию расследования, но такую улику и таким образом, чтобы мы не продвинулись к цели ни на шаг. Подстава Корригана могла быть преднамеренной, но могла быть и случайной; кого-то пришлось бы подставить в любом случае, а Корригана могли выбрать, поскольку он практически неуязвим. Я не хотел оказаться в дурацком положении, поэтому предпочел, чтобы действовали другие. Мне снова пришлось бы столкнуться с негодующими отрицаниями. А теперь тех же результатов добился лейтенант Роуклифф, я же остался в стороне. Они не знают, и, главное, мой противник не узнает моих намерений. Я, со своей стороны, не знаю ни кто он такой, ни его планов, ни мотивов, что побудили его бросить мне перчатку, но хотел бы знать. Если он пойдет на это еще раз, вполне вероятно, я все это узнаю. – Вульф повернул ладонь тыльной стороной кверху. – У меня все.

– Я вам не верю.

– Иного я не ожидал.

– Хорошо. Я вас внимательно выслушал, теперь послушайте меня. Вы сами сделали эту надпись и преподнесли мне. Для чего?

– Мне очень жаль, мистер Кремер, но помочь вам я бессилен. Если, конечно, вы не готовы предположить, что я выжил из ума, но в таком случае зачем тратить на меня время?

– Я и не собираюсь. – Кремер встал с кресла, и его решимость не выходить из себя внезапно улетучилась как дым. Он швырнул незажженную сигарету в мою корзину для бумаг и промахнулся на добрый ярд. – Мерзкий, лживый пивной бочонок! – прошипел он, повернулся и вышел.

Решив, что такое поведение не заслуживает учтивого прощания, я не двинулся с места. С другой стороны, мне пришлось в голову, что Кремер тоже не лыком шит и может попытаться нас одурачить, поэтому, как только входная дверь хлопнула, я встал, направился через прихожую к двери, посмотрел через одностороннее стекло и увидел, что он подходит к машине, дверца которой уже услужливо распахнута перед ним.

Когда я вернулся в кабинет, Вульф сидел откинувшись на спинку кресла, прикрыв глаза и наморщив лоб. Я уселся, надеясь, что он не ощущает такой беспомощности, как я, но, всмотревшись в выражение его лица, я чуть-чуть приободрился. Я взглянул на часы. Стрелки показывали два часа пятьдесят две минуты. Когда я взглянул еще раз, было шесть минут четвертого. Мне захотелось зевнуть, но я решил, что не имею на это права, и подавил зевок.

– Где мистер Уэлман? – Рык Ниро Вульфа вывел меня из оцепенения.

– В Пеории. Он уехал еще в пятницу.

Вульф раскрыл глаза и выпрямился:

– Сколько времени самолет летит до Лос-Анджелеса?

– Часов десять-одиннадцать. Некоторые больше.

– Когда ближайший рейс?

– Не знаю.

– Выясни. Подожди. Когда-нибудь на твоей памяти нас припирали к стенке, как сейчас?

– Нет.

– Его отчаянный гамбит с этой пометкой на письме – к чему это? Проклятье! Ничего, кроме сплошных отрицаний. У тебя есть имя и адрес сестры Дайкса в Калифорнии?

– Да, сэр.

– Позвони мистеру Уэлману и скажи, что я предлагаю послать тебя встретиться с ней. Скажи, что, если он не согласится, мы умываем руки. Если он готов оплатить эти расходы, забронируй место на следующий рейс и укладывай вещи. К тому времени я подготовлю инструкции. В нашем сейфе много наличных денег?

– Да.

– Возьми столько, чтобы хватило. Ты готов на то, чтобы пересечь континент на самолете?

– Согласен рискнуть.

Он содрогнулся. Для него и поездка в такси за двадцать кварталов – безумная авантюра.

Глава четырнадцатая

На Западном побережье я не был уже несколько лет. Почти всю ночь я проспал, но, когда стюардесса утром принесла кофе, проснулся и принялся разглядывать в иллюминатор землю. Пустыня, между прочим, смотрится куда аккуратнее, нежели земля, поросшая растительностью, и проблемы сорняков там нет, но сверху мне виделись такие пространства, где здоровенные сорняки в полном цвету были бы только на пользу.

Часы показывали 11.10, когда самолет замер на бетонной полосе в лос-анджелесском аэропорту, поэтому, перед тем как встать, выйти на трап и спуститься, я перевел стрелки на десять минут девятого. Было тепло, стоял легкий туман, но солнце было плотно укрыто облаками. К тому времени, как я получил свой чемодан и нашел такси, лицо и шея у меня стали мокрыми и пришлось вытереть их платком. Правда, в машине меня обдуло ветром, но, боясь подхватить воспаление легких в чужом городе, я наглухо закрыл окно. Люди выглядели так же, как в Нью-Йорке, а вот архитектура строений и пальмы казались искусственными. Не успели мы добраться до отеля, как пошел дождь.

Я съел обычный свой завтрак, а потом поднялся в номер и принял обычный свой душ. Номер у меня – я остановился в «Ривьере» – был чересчур пестрым, но мне это не мешало. Правда, в нем попахивало плесенью, однако из-за дождя открыть окно я не решился. Когда я побрился, оделся и разобрал чемодан, было уже больше одиннадцати, а поэтому я позвонил в справочную и спросил номер телефона Кларенса О. Поттера, проживающего в Глендейле по адресу: 2819, Уайткрес-авеню.

Я набрал номер, и после трех гудков женский голос произнес: «Алло!»

– Будьте любезны попросить к телефону миссис Кларенс Поттер, – вежливо, но не чересчур сладко проговорил я.

– Я слушаю. – Голос был высокий, однако без пронзительных нот.

– Миссис Потер, это говорит Томпсон, Джордж Томпсон. Я приехал из Нью-Йорка, вы меня не знаете. Я здесь по делам, и мне хотелось бы побеседовать с вами по одному важному поводу. Я готов встретиться в любое удобное для вас время, но чем раньше, тем лучше. Говорю я из отеля «Ривьера» и мог бы подъехать прямо сейчас, если вас это устраивает.

– Как вы сказали? Томпсон?

– Совершенно верно. Джордж Томпсон.

– Но зачем я вам? В чем, собственно, дело?

– Вопрос весьма личного характера. Я ничем не торгую, не беспокойтесь. Мне нужно разузнать у вас кое-что о вашем покойном брате, Леонарде Дайксе, и наш разговор никаких неприятностей вам не доставит, а быть может, и пойдет на пользу. Я был бы крайне вам благодарен, если бы сумел повидать вас сегодня.

– Что вы хотите знать про моего брата?

– Это не совсем телефонный разговор, миссис Поттер. Позвольте мне заехать и побеседовать с вами.

– Что же, приезжайте. Я буду дома до трех.

– Спасибо. Я сейчас же отправляюсь.

Что я и сделал. Схватив шляпу и плащ, я вышел из номера. Но внизу в вестибюле меня задержали. Я уже бежал к выходу, как кто-то позвал: «Мистер Томпсон!» Поскольку я был целиком сосредоточен на своем задании, то чуть было не испортил дела. Но вовремя спохватился и, повернувшись, увидел, что портье протягивает мне желтый конверт.

– Вам телеграмма, мистер Томпсон.

Я вернулся, взял конверт и вскрыл его. Телеграмма гласила: «Черт побери, сообщи, благополучно ли прибыл?»

Я вышел, сел в такси, сказал шоферу, что мы едем в Глендейл, но сначала должны остановиться возле какой-нибудь аптеки. Когда он подъехал к аптеке, я вошел в телефонную будку и продиктовал телеграмму: «Добрался благополучно. Еду на встречу с интересующим нас лицом».

Пока мы добирались до Глендейла, осадков выпало не меньше чем на три четверти дюйма. Уайткрес-авеню, по-видимому, только что продолжили, ибо она еще не была заасфальтирована, а дом под номером 2819 стоял почти в самом конце улицы, и над ним на краю обрыва возвышалось какое-то недавно высаженное дерево, все в маленьких листочках и крохотных цветочках.

Перед домом росли две покосившиеся пальмы и еще одно дерево. Таксист остановился прямо на обочине дороги – с правой стороны колеса омывал поток воды глубиной дюйма в четыре – и объявил:

– Приехали.

– Да, – согласился я, – только я не тюлень. Может, подъедете к дому?

Он что-то пробурчал, сдал назад, въехал на развороченную землю, которой еще предстояло превратиться в подъездную дорожку, и остановился шагах в двадцати от входной двери – большой розовой коробки с коричневой отделкой. Я заранее предупредил его, что ждать меня не нужно, а потому расплатился, вылез и метнулся к двери, которая была защищена от стихии козырьком размером с крышку ломберного столика. Когда я нажал кнопку звонка, чуть ниже уровня моих глаз появилась щель размером три на шесть, и оттуда донесся голос:

– Мистер Джордж Томпсон?

– Я самый. Миссис Поттер?

– Да. Извините, мистер Томпсон, но я позвонила мужу и передала ему наш разговор, и он сказал, чтобы я никого из посторонних в дом не впускала. Знаете, здесь еще так необжито… Поэтому, если просто скажете мне, что вас интересует…

Косые струи дождя, посмеиваясь над навесом с карточный стол, заливали меня в тех местах, которые не были прикрыты плащом, а под плащом было не менее мокро, чем снаружи, так как я обливался потом. Положение было не то чтобы отчаянным, но не самым приятным.

– Вы видите меня через щель? – спросил я.

– Да. Для этого она и приспособлена.

– Как я выгляжу?

– Мокрым, – хихикнула она.

– По-вашему, я похож на преступника?

– По-моему, нет.

По правде говоря, меня это порадовало. Я пролетел три тысячи миль, чтобы взять на пушку эту самую миссис Поттер, и, прими она меня с распростертыми объятиями, мне пришлось бы терзаться угрызениями совести. Теперь же, стоя под проливным дождем по приказу ее мужа, я не испытывал ни малейшего стыда.

– Послушайте, – сказал я, – вот что я вам предложу. Я литературный агент из Нью-Йорка, и на разговор нам потребуется минут двадцать, а то и больше. Подойдите к телефону, позвоните какой-нибудь приятельнице; лучше, если она живет поблизости. Скажите ей, чтобы она не вешала трубку, подойдите сюда и отворите дверь. Вернитесь бегом к телефону и попросите приятельницу не вешать трубку и дальше. Я войду и сяду на другом конце комнаты. Если я сделаю хоть шаг, с вами будет ваша приятельница. Годится?

– Видите ли, мы переехали сюда только месяц назад, и моя приятельница живет за много миль отсюда.

– Ладно. У вас есть табуретка?

– Табуретка? Конечно.

– Принесите ее сюда, садитесь, и мы поговорим через щель.

Опять послышалось хихиканье. Потом щелкнул замок, и дверь распахнулась.

– Глупости, – с вызовом заявила миссис Поттер. – Входите.

Я пересек порог и очутился в небольшой прихожей. Хозяйка стояла держась за дверь и старалась казаться храброй. Я снял плащ. Она закрыла дверь, открыла стенной шкаф, вынула оттуда вешалку, расправила на ней плащ, с которого стекала вода, и повесила его на угол дверцы стенного шкафа. Туда же я повесил и шляпу.

– Сюда, – кивнула она направо, и я, последовав за ней, очутился в большой комнате, одна сторона которой была целиком из наглухо закрытых стеклянных дверей. У противоположной стороны располагался искусственный камин, в котором полыхали искусственные дрова. Красный, белый и желтый ковры сочетались цветами с подушками на плетеной мебели, а верх столика, заваленного книгами и журналами, был без стекла.

Она предложила мне сесть, что я немедленно сделал. А сама встала от меня на таком расстоянии, что мне потребовалось бы добрых три прыжка, чтобы схватить ее, но вряд ли стоило это делать. Она была на три дюйма ниже, на несколько лет старше и по меньшей мере на десять фунтов полнее того идеала, который стоил бы таких усилий, но темные горящие глаза на круглом личике, безусловно, делали ее привлекательной.

– Если вы промокли, – сказала она, – придвиньтесь поближе к огню.

– Спасибо, все в порядке. Наверное, эта комната при свете солнца смотрится чудесно.

– Да, нам тоже очень нравится. – Она села на краешек стула, подобрав под себя ноги и не забывая сохранять дистанцию. – Знаете, почему я вас впустила? Из-за ваших ушей. Я определяю людей по ушам. Вы знали Лена?

– Нет, я его никогда не видел. – Я скрестил ноги и откинулся на спинку кресла в доказательство того, что вовсе не собираюсь на нее нападать. – Весьма признателен своим ушам за то, что они укрыли меня от дождя. По-моему, я уже сказал вам, что я литературный агент?

– Да.

– А пришел к вам потому, что вы, насколько я понимаю, единственная наследница своего брата. Он оставил все вам, не так ли?

– Да. – Она села чуть глубже. – Благодаря ему мы купили этот дом. Дом полностью оплачен, причем наличными, без всяких закладных.

– Прекрасно. А будет еще лучше, когда дождь перестанет и выглянет солнышко. Дело в том, миссис Поттер, что поскольку вы согласно завещанию вашего брата единственная его наследница, то все, что у него было, принадлежит вам. Меня же интересует нечто, чем, по-моему, он владел, – нет, не пугайтесь, это не имеет никакого отношения к тому, чем вы уже воспользовались. Вполне возможно, что вы об этом и понятия не имеете. Когда вы видели брата в последний раз?

– Шесть лет назад. Я ни разу не встречалась с ним после сорок пятого года, когда вышла замуж и переехала в Калифорнию. – Она чуть покраснела. – Когда он умер, я не ездила на похороны, потому что нам это было не по карману. Разумеется, если бы я знала, что он оставил мне все деньги и акции, я бы, конечно, поехала, но мне об этом стало известно позже.

– Вы переписывались? Получали от него письма?

– Мы обязательно писали друг другу раз в месяц, – кивнула она, – а иногда и чаще.

– Упоминал ли он о том, что написал книгу, роман? Или что пишет?

– Нет. – Она вдруг нахмурилась. – Подождите минутку, может, и упоминал. – Она была в нерешительности. – Знаете, Лен всегда считал, что сумеет сделать что-нибудь значительное, но, кроме меня, по-моему, никому об этом не говорил. После смерти наших родителей у него осталась только я, к тому же я была моложе его. Он был против моего брака и некоторое время не писал и не отвечал на мои письма, но потом опять начал писать, и письма у него были длинные, в несколько страниц. Неужели он написал книгу?

– У вас сохранились его письма?

– Да, сохранились.

– Они здесь?

– Да. Но сначала, по-моему, вы должны объяснить мне, что вам нужно.

– Согласен. – Сложив руки, я смотрел на нее, на ее круглое, полное серьезного внимания личико.

Дождь больше меня не поливал, и я стал мучиться сомнениями, ибо наступил ответственный момент, когда мне предстояло решить, обмануть ее или сказать правду. Вульф оставил это на мое усмотрение: «Поговоришь с ней и сделаешь вывод». Я еще раз взглянул ей в лицо, в ее вдруг погасшие глаза и решился. Если я ошибся, придется мне не лететь обратно в Нью-Йорк самолетом, а перенести себя туда пинком в зад.

– Выслушайте меня, миссис Поттер. Будете слушать внимательно?

– Конечно.

– Отлично. Вот что я собирался вам сказать. Я – Джордж Томпсон, литературный агент. В моем распоряжении находится экземпляр рукописи романа, который написан Бэйрдом Арчером. У меня есть основания считать, что Бэйрд Арчер – это псевдоним, которым пользовался ваш брат, и что в действительности роман написан вашим братом, но уверенности в этом нет. У меня также есть основания считать, что я могу продать этот роман одной из крупных кинокомпаний за немалые деньги, скажем за пятьдесят тысяч долларов. Вы – единственная наследница вашего брата. Я хочу вместе с вами просмотреть письма, написанные вам братом, чтобы убедиться, нет ли в них подтверждения того, что авторство принадлежит ему. Независимо от того, найдем мы доказательства этому или нет, я намерен передать рукопись для хранения в один из местных банков, а вас попросить написать письмо в ту юридическую контору в Нью-Йорке, где служил ваш брат. В этом письме вы должны упомянуть о том, что у вас есть экземпляр рукописи романа, сочиненного вашим братом под именем Бэйрда Арчера, упомянув название романа, а также тот факт, что агент по фамилии Томпсон считает, что сумеет продать роман киностудии за пятьдесят тысяч долларов, поэтому вам хотелось бы проконсультироваться с ними, ибо вы не знаете, как совершаются подобные сделки. Хорошо бы еще добавить, что Томпсон прочел рукопись, а вы нет. Понятно?

– Но если вы можете ее продать… – Она смотрела на меня широко открытыми глазами. Нет, что ни говорите, а она прелесть. Перспектива ни с того ни с сего получить пятьдесят тысяч – причина вполне основательная, чтобы распахнуть глаза, какими бы чистыми они ни были. – Если рукопись принадлежит мне, почему же я не могу просто сказать вам: «Продайте ее»? – спросила она.

– Вот видите, – упрекнул я ее, – вы меня плохо слушали.

– Я слушала внимательно.

– Нет, не слушали. Я предупреждал вас, что все это я только собирался вам сказать. Кое-какая правда в этом есть, но, к сожалению, ее очень мало. Я действительно считаю, что ваш брат под именем Бэйрда Арчера написал роман, и мне хотелось бы посмотреть его письма, чтобы убедиться, не упоминает ли он об этом, но рукописи у меня нет, нет и надежды продать роман в кино, я не литературный агент, и зовут меня не Джордж Томпсон. А теперь…

– Значит, все это была ложь? – Она встала. – Кто вы? Как вас зовут?

– Уши у меня остались прежними? – спросил я.

– Что вам угодно?

– Я хочу, чтобы вы меня выслушали. То, что я вам сказал, ложью назвать нельзя, ибо я вас предупредил, что только собирался так говорить. Теперь же я намерен сказать вам правду и советую сесть, так как мой рассказ будет длинным.

Она села, заняв не больше трети стула.

– Меня зовут Арчи Гудвин, – начал я. – Я частный сыщик и работаю на Ниро Вульфа.

– На Ниро Вульфа!

– Верно. Ему будет приятно узнать, что о нем наслышаны, а я обязательно об этом упомяну. Его нанял человек по фамилии Уэлман, чтобы отыскать убийцу своей дочери. Убита и еще одна девушка, некая Рейчел Эйбрамс. А перед этим убили вашего брата. У нас есть основания считать, что все три преступления совершены одним и тем же человеком. Почему мы так считаем, рассказывать долго и сложно, поэтому об этом я сейчас говорить не буду. Если эти подробности вас интересуют, позже я вам их изложу. А сейчас скажу только, что согласно нашей версии ваш брат был убит, потому что написал роман. Джоан Уэлман погибла, потому что его прочла, а Рейчел Эйбрамс – из-за того, что его перепечатала.

– Роман, который написал Лен?

– Да. Не спрашивайте у меня, о чем роман, потому что я не знаю. Если бы знал, мне не пришлось бы приезжать сюда к вам. Я приехал просить вас помочь нам найти человека, убившего троих, один из которых был вашим братом.

– Но я не… – Она сглотнула. – Чем я могу вам помочь?

– Я же объясняю. Я мог бы обманом заставить вас оказать нам помощь, как только что доказал. Ради возможности получить пятьдесят тысяч долларов вы бы пошли на что угодно – сами знаете, что я прав. Вы бы разрешили мне копаться в письмах вашего брата в поисках доказательств, и, даже если бы мы их не нашли, вы все равно написали бы письмо в юридическую контору. Вот и все, что я прошу вас сделать, только сейчас я говорю с вами откровенно и прошу сделать это не за кучу денег, а для того, чтобы поймать убийцу вашего брата. Если вы были готовы сделать это за деньги, в чем нет сомнения, не кажется ли вам, что вы обязаны сделать это, чтобы привлечь убийцу к ответу?

Она хмурилась, стараясь сосредоточиться:

– Но я не понимаю… Вы хотите, чтобы я написала письмо?

– Да, мы считаем, что ваш брат написал роман и что именно это обстоятельство играет существенную роль во всех трех убийствах. Мы считаем, что в этом деле замешан один из сотрудников конторы, который либо сам совершил эти преступления, либо знает, кто их совершил. По нашему мнению, этот человек твердо настроен не дать ни единой живой душе ознакомиться с содержанием романа. Если мы правы и вы пошлете такое письмо, как я сказал, ему придется прибегнуть к действиям, причем поспешным, что нам и требуется. Если же мы ошибаемся, ваше письмо никому вреда не причинит.

Она продолжала хмуриться:

– А что я должна написать в этом письме?

Я повторил, добавив еще несколько подробностей. К концу моего объяснения она начала медленно качать головой.

– Но это же значит, – сказала она, когда я умолк, – что мне придется солгать, сказав, что у вас есть экземпляр рукописи, когда на самом деле его у вас нет. Не могу же я так откровенно лгать!

– Возможно, и нет, – с участием согласился я. – Если вы из тех, кто ни разу в жизни не солгал, вам, конечно, не по силам ложь, хотя она будет в помощь поискам человека, который убил вашего брата и двух молодых женщин: одну он переехал машиной, а вторую выбросил из окна. Даже в том случае, если ваша ложь не причинит никакого вреда человеку ни в чем не повинному, я бы ни за что не решился спровоцировать вас на первую в жизни ложь.

– Не надо язвить. – Ее щеки чуть порозовели. – Я вовсе не утверждала, что никогда не лгала. Я не святая. Вы совершенно правы, я бы сделала это ради денег, но только в случае, если бы не знала, что это ложь. – Глаза ее вдруг блеснули. – Почему бы нам не начать все сначала, а потом сделать, как вы предлагаете?

Мне захотелось крепко ее обнять.

– Сделаем все по порядку, – предложил я. – Прежде всего, в любом случае нам следует посмотреть его письма – нет возражений? – а потом уж решить, как действовать дальше. Письма у вас?

– Да. – Она встала. – Они в коробке в гараже.

– Помочь вам?

– Нет, – сказала она и вышла.

Я встал и подошел к окну полюбоваться калифорнийским пейзажем. Будь я тюленем, он, наверное, показался бы мне прекрасным. Собственно, и у меня не было бы к нему претензий, если бы хоть в одном из писем Дайкса нашлось то, что я искал. Нет, я не надеялся отыскать пересказ содержания романа, меня вполне устроило бы и одно неприметное упоминание о нем.

Когда миссис Поттер вернулась – быстрее, чем я предполагал, – в руках у нее были две пачки писем, перетянутые тесемкой. Она положила их на столик со стеклянной крышкой, села и развязала тесемку.

Я подошел поближе.

– Начните с писем, датированных, скажем, мартом прошлого года. – Я придвинул стул. – Дайте-ка несколько мне.

– Я справлюсь сама, – покачала головой она.

– Вы можете пропустить что-нибудь важное, какой-нибудь намек, например.

– Не пропущу. Извините, мистер Томпсон, но я не могу позволить вам читать письма моего брата.

– Не Томпсон, а Гудвин. Арчи Гудвин.

– Извините, мистер Гудвин. – Она разглядывала штемпели на конвертах.

По-видимому, переубедить ее было нельзя, и я решил, по крайней мере временно, воздержаться от этого намерения. Тем более что мне было чем себя занять. Я вынул блокнот и ручку и принялся сочинять письмо:

Уважаемые господа!

Я хотела бы посоветоваться с вами, поскольку мой брат работал у вас много лет, вплоть до самой его смерти. Его звали Леонард Дайкс. Я его сестра, и он завещал мне все свое имущество, о чем вам, наверное, известно.

У меня только что побывал, назвавшись литературным агентом, некий Уолтер Финч. Он сказал, что в прошлом году мой брат написал роман…

Я задумался. Миссис Поттер, прикусив зубами нижнюю губу, читала письмо. Ладно, решил я, напишу, а коли придется вычеркнуть, труда большого это не составит. И снова принялся строчить.

…о чем я уже знала, потому что брат как-то упомянул об этом в письме, но не более того. Мистер Финч сказал, что у него есть экземпляр рукописи романа «Не надейтесь…» и что, хотя имя автора романа Бэйрд Арчер, в действительности он принадлежит перу моего брата. Мистер Финч лично сказал мне, что сумеет продать роман киностудии за 50 000 долларов, а поскольку брат оставил все мне и я законная владелица этого романа, он просит меня подписать документ, разрешающий ему действовать в качестве моего агента с правом на получение десяти процентов от той суммы, которую заплатит кинокомпания.

Я посылаю вам письмо авиапочтой, потому что речь идет о большой сумме денег, а я надеюсь, что вы дадите мне хороший совет. Здесь я не знаю ни одного адвоката, к которому могла бы обратиться. Мне хотелось бы знать, насколько эти десять процентов разумная цена и следует ли мне подписать документ. Еще мне хотелось бы знать, не должна ли я прежде, чем подписывать, ознакомиться с тем, что продаю, поскольку мистер Финч показал мне только конверт, в котором была рукопись, а не содержимое конверта, и ушел, не оставив ее мне, и, таким образом, я не имела возможности прочитать роман.

Прошу вас ответить мне также авиапочтой, поскольку мистер Финч настаивает на незамедлительных действиях.

Большое вам спасибо.

С уважением…

Не могу сказать, что письмо вышло легко. Мне пришлось многое перечеркивать и менять, пока я наконец не сочинил приведенный выше текст, который затем переписал набело. Я внимательно его перечитал, еще раз продумал и пришел к выводу, что в нем есть только одно вызывающее сомнение предположение, но я уповал на Господа Бога, что мне не придется его вычеркивать.

Моя сообщница упорно листала письмо за письмом, и я принялся следить за тем, как у нее идет дело. Справа от нее уже лежали четыре конверта с прочитанными письмами, и если она начала с марта, а он писал раз в месяц, значит, она сейчас читает июльское письмо. Мне ужасно хотелось схватить следующее письмо, но я сдержался и, когда она закончила читать и начала складывать письмо обратно в конверт, встал и решил размяться. Она читала страшно медленно. Я прошел в противоположный конец комнаты к стеклянным дверям и выглянул на улицу. Под проливным дождем недавно высаженное дерево высотой в два моих роста клонилось чуть ли не до земли, и я попытался сосредоточиться на его дальнейшей судьбе, что, надо признаться, плохо у меня получалось, как вдруг раздался ее голос:

– Я знала, что что-то такое есть! Вот оно. Слушайте!

Я круто повернулся и зашагал к ней.

– «А вот новость только для тебя, дорогая моя Пегги, – читала она. – Всю мою жизнь я многие свои секреты делил только с тобой, но об этом я не хотел рассказывать даже тебе. Однако теперь, когда все позади, я готов поведать тебе о том, что я написал роман! Он называется „Не надейтесь…“ Есть причина, по которой я не могу опубликовать его под своим именем и вынужден взять псевдоним, но раз ты теперь уже знаешь, то это не имеет для тебя никакого значения. Я уверен, что роман будет опубликован, потому что, по-моему, языком я владею неплохо и в этом отношении мне себя упрекнуть не в чем. Но все это строго между нами. Не говори об этом даже своему мужу».

Миссис Поттер посмотрела на меня, потом на стопку писем:

– Вот видите! Я забыла название, но помнила… Нет! Что вы… – Она попыталась удержать письмо в руках, но было уже поздно. Одним прыжком я метнулся к ней, левой рукой выхватил у нее письмо, а правой схватил со стола конверт и отскочил назад.

– Успокойтесь, – сказал я ей. – Ради вас я готов пройти сквозь огонь, поскольку сквозь воду я уже прошел, но это письмо, хотите вы или нет, улетит со мной. Это единственное на свете доказательство того, что роман написал ваш брат. Мне оно дороже, чем письмо от Элизабет Тейлор, в котором она умоляла бы позволить ей взять меня за руку. Если в нем есть что-либо такое, что не позволяет быть оглашенным в суде, такие строки прочитаны не будут, но письмо нужно мне целиком и конверт тоже. Если бы я хотел сбежать, я мог бы одним ударом уложить вас и, перешагнув, выйти отсюда. Лучше еще раз посмотрите на мои уши.

– Вам незачем было выхватывать письмо у меня из рук, – возмущалась она.

– Прошу прощения, я действовал необдуманно. Я могу вернуть его вам, а вы – мне с условием, что, если вы не захотите, я отниму его силой.

Глаза ее блеснули, и, поняв это, она чуть покраснела. Она протянула руку. Я сложил письмо, положил его в конверт и отдал ей. Она посмотрела на него, потом на меня и протянула письмо мне. Я взял его.

– Я делаю это, – торжественно произнесла она, – потому что, по-моему, мой брат хотел бы, чтобы я поступила именно так. Бедный Лен. Вы думаете, его убили из-за того, что он написал этот роман?

– Да. Теперь я это знаю. И от вас зависит, поймаем ли мы его убийцу. – Я вынул блокнот, вырвал страницу и подал ей. – Все, что вам предстоит сделать, – это написать вот такое письмо на своей почтовой бумаге. Остальное я объясню потом.

Она принялась читать. Я сел. Она казалась прекрасной. Прекрасными выглядели и ненастоящие дрова в ненастоящем камине. Даже дождь, который лил не переставая… Нет, хватит с меня.

Глава пятнадцатая

В 3.23 из телефона-автомата в какой-то в глендейлской аптеке я позвонил Вульфу. Всегда приятно докладывать о выполненном поручении и слышать от него: «Приемлемо». На этот раз я удостоился даже большей похвалы. Когда я изложил ему все, что его интересовало, в том числе и содержание письма Дайкса, которое было у меня в кармане, и письма миссис Поттер, которое я, только что наклеив авиамарку, опустил в щель почтового ящика возле глендейлской почты, наступило пятисекундное молчание, а затем я услышал: «Весьма приемлемо». После стоивших мне еще пять долларов обсуждений планов на будущее, в том числе и возможности непредвиденных обстоятельств, я нырнул под проливным дождем в ожидающее меня такси и назвал шоферу адрес в нижней части Лос-Анджелеса. Дождь сопровождал нас всю дорогу. На перекрестке мы на одну восьмую дюйма ушли от столкновения с грузовиком, и шофер извинился, сказав, что не привык ездить под дождем.

– Скоро привыкнете, – ответил я, что, по-моему, ему не очень понравилось.

Офис сыскного агентства занимал половину десятого этажа грязного старого здания с лифтами, издававшими на ходу стоны и скрипы. Я один раз много лет назад уже был там, и, поскольку утром из отеля предупредил, что, возможно, зайду, меня ждали. В угловой комнате мне навстречу поднялся малый по имени Фердинанд Долман, у которого были два подбородка и четырнадцать волос, прикрывавших лысину.

– Рад видеть тебя, старина! – протягивая мне руку, оживленно воскликнул он. – Как поживает наш толстяк?

Очень мало людей были знакомы с Ниро Вульфом настолько, чтобы называть его «наш толстяк», и Долман никак не входил в их число, но пытаться учить его хорошим манерам не было времени, поэтому я просто предпочел не обращать внимания. Я перекинулся с ним парой фраз, чтобы было с чего начать разговор, а затем перешел к делу и объяснил, что мне требуется.

– У меня как раз есть такой человек, – заявил он. – И на твое счастье, он только что выполнил очень трудное задание и сейчас здесь. Тебе повезло, сказать по правде. – Он взял трубку и распорядился: – Пришлите ко мне Гибсона.

Через минуту дверь распахнулась, и вошел человек. Я бросил на него взгляд, и одного взгляда было достаточно. Одно ухо у него напоминало капустный лист, а взгляд был способен пробуравить стену.

Долман начал было говорить, но я перебил его.

– Нет, – категорически заявил я, – не годится. Не тот тип.

Гибсон усмехнулся. Долман велел ему выйти, что он и сделал. Когда дверь за ним закрылась, я решился на откровенность.

– Как у тебя хватает нахальства рекомендовать мне такого идиота? Если он только что выполнил трудное задание, то мне жаль тех, кто выполняет легкие. Мне нужен человек образованный или хотя бы умеющий говорить, как образованный, не слишком молодой, но и не старый, сообразительный, быстрый, способный воспринять кучу новых для него фактов с тем, чтобы потом ими воспользоваться.

– Господи боже, – скрестил руки на затылке Долман, – может, тебе нужен сам Эдгар Гувер?

– Мне наплевать, как его зовут, но если у тебя такого нет, так и скажи, и я пойду искать в другом месте.

– Почему же нет? Есть. У нас работает больше пятидесяти человек. Найдем такого, какой тебе требуется.

– Давай его сюда.

Наконец такой нашелся, но лишь после того, как я отсидел в конторе часов пять и перебрал с десяток претендентов. Может, я и был чересчур разборчив, поскольку отнюдь не исключал возможности, что вся его деятельность будет состоять только в том, чтобы получать в день свою двадцатку плюс деньги на непредвиденные расходы, но после того, как мне удалось направить расследование по верному пути, я вовсе не хотел рисковать и допустить даже малейшую ошибку. Человек, которого я выбрал, был моего возраста, и звали его Натан Гаррис. Лицо у него было сплошь из одних углов, пальцы костлявые, и если я кое-что смыслил в глазах, то он подходил мне по всем статьям. Я судил людей не по ушам, как Пегги Поттер.

Я привел его к себе в отель. Мы поели у меня в номере, и я до двух ночи растолковывал ему, что мне от него нужно. Ему предстояло вернуться домой, взять кое-что из вещей и зарегистрироваться в отеле «Южные моря» под именем Уолтера Финча, получив такой номер, который бы меня устраивал. Я позволил ему записать все, что он хотел, уточнив, что к тому времени, когда это может понадобиться, чего может и не случиться вовсе, он должен все это крепко-накрепко запомнить. Чтобы не забивать ему голову разными подробностями, я позволил себе сказать ему только то, что может знать литературный агент Уолтер Финч, и не больше, а потому, когда он ушел, он ничего не знал про Джоан Уэлман, Рейчел Эйбрамс, а также про Корригана, Фелпса, Кастина и Бриггса.

Ложась спать, я приоткрыл окно на три дюйма, и утром лужа дождевой воды добралась до края ковра. Взяв часы с ночного столика, я увидел, что уже 9.20, или 12.20 в Нью-Йорке. На глендейлской почте мне сказали, что письмо полетит самолетом, который сядет в Ла Гуардия в восемь утра по нью-йоркскому времени, а значит, будет доставлено на Мэдисон-авеню, быть может, в ту самую минуту, когда я потягивался и зевал.

Беспокоила меня миссис Кларенс Поттер. Она уверила меня, что ее муж, независимо от того, одобрит он наши совместные действия или нет, вмешиваться не будет, но под ложечкой у меня сосало, особенно на пустой желудок, когда я думал о том, что он может натворить, послав телеграмму Корригану, Фелпсу, Кастину и Бриггсу. Выдержать я был не в силах. Не закрыв окна и даже не посетив ванной комнаты, я набрал ее номер в Глендейле. Мне ответила она сама.

– Доброе утро, миссис Поттер. Говорит Арчи Гудвин. Я только хотел спросить… Вы рассказали мужу про нашу затею?

– Конечно. Я же предупредила вас, что расскажу.

– Я помню. И как он к этому отнесся? Нужно мне с ним поговорить?

– По-моему, нет. Он не очень понял, что я ему рассказала. Я объяснила, что у вас нет экземпляра рукописи и что ее, по-видимому, вообще не существует, но он считает, что вы должны попробовать ее разыскать и попытаться продать киностудии. Я сказала ему, что нам следует подождать ответа на мое письмо, с чем он согласился. Он все поймет, я уверена, когда хорошенько подумает.

– Разумеется. Что касается Уолтера Финча, то я его нашел, и он живет в отеле «Южные моря». Ростом он чуть выше среднего, на вид ему лет тридцать пять. У него костлявое лицо, длинные костлявые пальцы и темно-карие глаза, которые кажутся черными. Разговаривая, он смотрит собеседнику в глаза, и у него довольно приятный баритон. Хотите это все записать?

– Нет, я запомню.

– Уверены?

– Да.

– Буду надеяться. Я весь день проведу у себя в номере в «Ривьере». Если что-нибудь случится, звоните мне в любое время.

– Обязательно.

Какая умница с блестящими глазками, подумал я, вешая трубку. Она отлично знает, что муж у нее тупица, но ни за что не хочет в этом признаться. Я позвонил, попросил принести мне завтрак и газеты, умылся, почистил зубы и поел, так и не сняв пижамы. Затем позвонил в «Южные моря» и попросил соединить меня с Уолтером Финчем. Он был у себя в номере 1216 и сказал, что успешно справляется с домашним заданием. Я велел ему быть на месте, пока не позвоню снова.

Приняв душ, я побрился, оделся, прочитал все газеты и, полюбовавшись в окно на дождь, позвонил коридорному и попросил принести мне журналы. Я заставил себя не сидеть в ожидании телефонного звонка, потому что могут пройти целые сутки и еще полдня, прежде чем раздастся звонок, и было незачем портить себе нервы. Тем не менее, перелистывая журналы, я довольно часто поглядывал на часы, переводя местное время на нью-йоркское. Одиннадцать пятьдесят, значит, там уже два пятьдесят. Двенадцать двадцать пять означает три двадцать пять. Четыре минуты второго – это четыре минуты пятого. Час сорок пять – без четверти пять, то есть почти конец рабочего дня. Отбросив журналы в сторону, я снова подошел к окну полюбоваться на дождь, потом позвонил в бюро обслуживания и заказал обед.

Я жевал кусочек филе альбакора, когда зазвонил телефон. Чтобы показать самому себе, как я спокоен, я дожевал и проглотил рыбу, а уж потом снял трубку. Звонила миссис Поттер.

– Мистер Гудвин, мне только что позвонил мистер Корриган!

Хорошо, что я успел проглотить филе.

– Отлично! И что же он сказал?

– Он расспрашивал меня про мистера Финча. Я сказала ему все, что вы велели. – Она говорила чересчур быстро, явно волнуясь, но я не стал перебивать. – Он спросил, где рукопись, и я ответила ему: у мистера Финча. Он спросил, видела ли я ее или читала, и я сказала: нет. Он велел мне не подписывать никаких контрактов и ни на что не соглашаться, пока мы с ним не увидимся. Он вылетел из Нью-Йорка, будет в Лос-Анджелесе завтра в восемь утра и прямо из аэропорта приедет ко мне.

Забавно. Я все еще глотал филе, хотя мог поклясться, что оно давно уже у меня в желудке. Рыба была вкусной.

– Как по-вашему, он мог что-либо заподозрить?

– Ни в коем случае! Я была на высоте!

– В этом я не сомневаюсь. Будь я рядом, я бы обязательно погладил бы вас по головке. А то и сделал бы еще что-нибудь, поэтому хорошо, что меня там не было. Может, мне приехать порепетировать с вами все заново? Что вы ему скажете?

– По-моему, в этом нет необходимости. Я все помню.

– Ладно. Он захочет как можно скорее добраться до Финча, но сначала задаст вам кучу вопросов. Что вы скажете, если он попросит вас показать ему письмо вашего брата, в котором тот упоминает о том, что написал роман?

– Я скажу, что у меня нет письма. Что я его не сохранила.

– Правильно. Корриган появится у вас часам к девяти. В какое время уходит из дома ваш муж?

– В двадцать минут восьмого.

– Отлично. Вряд ли вас поджидает опасность, даже если он убийца, поскольку ему известно, что вы ни разу не видели рукописи, но тем не менее рисковать мы не можем. Я не сумею приехать к вам, потому что должен быть у Финча в номере, когда Корриган явится туда. Поэтому слушайте. Ровно в восемь утра к вам придет человек, который предъявит удостоверение из сыскного агентства. Спрячьте этого человека так, чтобы он мог слышать все, что происходит. Посадите его…

– Вот еще! Ничего со мной не случится!

– Не уверен. Из-за этой рукописи уже убили троих. Он приедет к вам в восемь, и вы…

– Мой муж может отпроситься с работы и утром остаться дома.

– Нет. Извините, но такой вариант исключается. Ваш разговор с Корриганом будет нелегким, и нам вовсе ни к чему, чтобы в него кто-нибудь вмешивался, даже ваш муж. Придет человек с удостоверением, вы его впустите в дом, спрячете, и пусть он уйдет не раньше чем через час после отъезда Корригана. Либо так, либо я приеду сам, но это сорвет всю нашу игру. В каком отеле Финч?

– В «Южных морях».

– Опишите его.

– Довольно высокий, лет тридцати с чем-то, с костлявым лицом и костлявыми руками, темные глаза, и, когда говорит, не сводит с вас взгляда.

– Правильно. Ради бога, не перепутайте и не опишите меня. Помните, что к вам приходил Финч…

– Неужто вы сомневаетесь во мне, мистер Гудвин?

– Нет, не сомневаюсь.

– О чем же тогда разговор?

– Ладно, забудем. Во второй половине дня меня в номере не будет. Если вам что-нибудь понадобится, попросите передать, что вы звонили. Желаю удачи, миссис Поттер.

– И вам того же.

Филе немного остыло, но я прикончил его с удовольствием. Настроение у меня поднялось. Я позвонил Финчу в «Южные моря» и сказал, что рыбка, быть может из крупных, клюнула и попалась на крючок, а потому я зайду к нему в восемь утра. Он в боевой готовности, ответил он. Я поднял трубку, решив было позвонить в Нью-Йорк, но передумал. Глупо, конечно, считать, что есть риск в звонке Джорджа Томпсона по номеру Ниро Вульфа, но лучше быть глупым, чем потом о чем-то жалеть. Взяв плащ и шляпу, я спустился в вестибюль и оттуда пробежался под дождем до ближайшей аптеки. Из телефона-автомата я позвонил Вульфу, но, когда доложил о том, как развиваются события, он только хмыкнул в ответ, и все. Никаких инструкций или наставлений. У меня сложилось впечатление, что я оторвал его от чего-то важного, к примеру от решения кроссворда.

Я не совсем утонул, пока нашел такси, которое доставило меня в сыскное агентство. На этот раз мне не пришлось быть у Долмана таким разборчивым, как накануне, ибо любой идиот был способен помешать у себя под носом убить женщину, но даже в этом случае я не хотел иметь дело с Гибсоном или кем-нибудь вроде него. Долман продемонстрировал мне довольно приличного малого, которого я тщательно проинструктировал, заставив повторить все мои наставления. Оттуда я поехал в «Южные моря», намеренно не предупредив Финча, чтобы лишний раз проверить его и посмотреть его номер. Он лежал на кровати, читая книгу под названием «Сумерки абсолюта», что показалось мне чересчур умным для сыщика, но, с другой стороны, Финч ведь был литературным агентом, поэтому я воздержался от комментариев. Номер был отличный, не большой и не маленький, с ванной комнатой в одном углу и большим стенным шкафом в другом. Долго я там не задержался, потому что нервы у меня были на пределе. Я обязан быть возле телефона у себя в номере в «Ривьере». Если что-нибудь случится, я должен узнать об этом первым. Например, Кларенс Поттер скоро явится домой с работы или уже явился. Что, если он засомневался еще больше и решил приступить к действиям?

Но до самой ночи телефон упрямо молчал.

Глава шестнадцатая

В четверг утром в 8.02 я появился в номере Финча в «Южных морях». Он уже встал и был одет, но еще не завтракал, да и я перед уходом из «Ривьеры» выпил лишь апельсинового сока. Засунув мокрые от дождя шляпу и плащ поглубже в стенной шкаф, я попросил его заказать яичницу с ветчиной, оладьи с медом и кофе. Он позвонил в обслугу, попросил принести все, что я велел, а для себя заказал чернослив, гренки и кофе, что заставило меня бросить на него подозрительный взгляд, но он выглядел нормально. Когда он положил трубку, я позвонил в Глендейл, и после четырех гудков услышал голос миссис Поттер.

– Говорит Арчи Гудвин, миссис Поттер. Доброе утро! Мой человек приехал?

– Да, он появился десять минут назад. Он спрячется в кухне. Знаете, как я волнуюсь?

– Конечно знаю. Не бойтесь, все будет в порядке. Если даже Корриган заметит ваше волнение, он отнесет его за счет перспективы получения пятидесяти тысяч долларов. Не беспокойтесь. Хотите о чем-нибудь спросить?

– Нет.

– Отлично. Я у Финча в «Южных морях». Позвоните мне, если потребуется, и обязательно, когда он уедет.

Так она и сделает, пообещала она. Я позвонил в аэропорт. Самолет из Нью-Йорка, который по расписанию должен был прибыть в восемь часов, приземлился на десять минут раньше.

Кухня в «Южных морях» была хуже, чем в «Ривьере», но я съел все, что мне принесли. Покончив с завтраком, мы вывезли столик с посудой в холл, а затем обсудили, стоит или не стоит застелить постель. Гаррис, или Финч, считал, что нужно застелить. Я же доказывал, что это будет выглядеть странно, ибо ни один литературный агент не встает так рано, чтобы к этому часу, освободив комнату, дать возможность горничной застелить постель, и он был вынужден со мной согласиться. Потом он спросил, буду ли я стоять или сидеть в стенном шкафу, и я ответил, что буду стоять, потому что стул может скрипнуть в самый неподходящий момент. Не успели мы покончить с этой проблемой, как зазвонил телефон. Я сидел рядом, но велел Финчу взять трубку и ответить.

– Алло! – сказал он. – Да, это Уолтер Финч… Да, я разговаривал с миссис Поттер… Совершенно справедливо… Нет, я не знал, что она написала вам, мистер Корриган. Я знаю только, что она хотела получить квалифицированный совет… Да, но я хотел бы сначала поговорить с ней, если вы не возражаете.

Молчание.

– Да, это Финч, миссис Поттер. Мистер Корриган говорит, что хочет встретиться со мной по вашей просьбе насчет рукописи… Да, понимаю… Понятно… Разумеется, я встречусь с вами, прежде чем будет составлен контракт… Будьте любезны передать ему трубку.

Молчание.

– Да, я понимаю, мистер Корриган… Нет, пожалуйста, я готов обсудить этот вопрос… Да, если вы сумеете приехать ко мне сейчас же. У меня в одиннадцать деловое свидание… Комната двенадцать-шестнадцать в «Южных морях»… Итак, жду вас. Сеть приготовили? – с усмешкой повернулся он ко мне.

– Не сеть, а острогу. Что там произошло?

– Да ничего серьезного. Он, по-видимому, считает, что заполучил клиента, но она не дает согласия. Он едет по собственному почину отстоять права скромной женщины, не имея к ней никаких претензий.

– Если хотите, – предложил я, – могу вам объяснить, в чем беда нашей цивилизации.

– Буду рад. В чем же?

– Мы перестали пить шампанское из дамских туфелек. Из ее туфельки я выпил бы хоть сейчас.

Я сел, наклонился, развязал шнурки, снял туфли и отнес их в стенной шкаф, убрав подальше с дороги. В одних носках я пропрыгал по тому месту, где мне предназначалось стоять, но скрипа не услышал.

Когда я вышел из шкафа, зазвонил телефон. Финч взял трубку, сказал «Алло!», а потом, прикрыв рукой микрофон, объяснил:

– Миссис Поттер. Хочет знать, какого цвета туфельку вы предпочитаете.

– Да, миссис Поттер? – Я взял трубку. – Это Арчи Гудвин.

– Он пробыл здесь не больше десяти минут. И почти ничего у меня не спрашивал! Спросил только про мистера Финча и про письмо от брата, а потом попросил меня сказать, что будет представлять мои интересы в качестве адвоката. Я ответила ему, как вы велели, но, когда он разговаривал с мистером Финчем, он делал вид, будто он уже мой адвокат. Я надеялась, что он еще будет расспрашивать о том, о чем вы меня предупредили, но он не стал. Так что мне нечего вам рассказать, но я звоню, потому что обещала.

– Он уехал?

– Да, его ждало такси.

– Значит, ваша роль, вероятно, завершена и вы можете, если хотите, отпустить своего телохранителя. Я только что сказал мистеру Финчу, что мне хотелось бы выпить шампанское из вашей туфельки.

– Что? О чем вы говорите?

– Вы слышали, что я сказал. К сожалению, я опоздал. Я дам вам знать, как будут развиваться события, и вы, пожалуйста, сообщите мне, если он вам позвонит, причем тотчас же.

– Хорошо.

Я повесил трубку и повернулся к Финчу:

– В нашем распоряжении минут двадцать. Хотите что-нибудь повторить?

– Нет. Я все помню.

– Будем надеяться. – Я сел. – Могу вам рассказать, что представляет собой этот Корриган, но, по-моему, лучше не стоит. Скажу только, что ставлю три против одного, что он убийца, и если так, мы загнали его в угол, откуда он еще скалит зубы. Не думаю, что в данных обстоятельствах он решится броситься на вас, но, если решится, на мою помощь не рассчитывайте. Из шкафа я вылезу, только если случится убийство. Когда он начнет вас убивать, орите во всю глотку.

– Спасибо, – усмехнулся он, сунув руки под пиджак, вытащил оттуда пистолет и положил его себе в карман.

Финч назвал Корригану номер комнаты, поэтому тот мог позвонить снизу, а мог и не позвонить. Трудно было предсказать также, с какой скоростью доставит его сюда таксист, поэтому могло случиться, что Корриган появится раньше, чем мы его ждем, поднимется прямо наверх, остановится возле двери и услышит голоса. Мы заранее перестали разговаривать. Я сидел в кресле, откинувшись на спинку и разглядывая потолок, когда в дверь постучали – не так, как обычно стучит горничная. Не успел Финч дойти до двери, как я одним движением поднялся с кресла и очутился в стенном шкафу, плотно прикрыв за собой дверцы.

По голосу я определил, что это был сам старший компаньон, и никто другой. Я слышал, как дверь закрылась, как кто-то прошел мимо шкафа и как Финч предложил посетителю сесть.

– Надеюсь, вы понимаете, почему я здесь, мистер Финч, – заговорил Корриган. – Моя контора получила письмо от миссис Поттер, в котором она просит квалифицированного совета.

– Понятно, – отозвался Финч.

– По ее словам, – продолжал Корриган, – вы утверждаете, что в вашем распоряжении имеется рукопись романа Бэйрда Арчера «Не надейтесь…» и что в действительности автор – ее покойный брат Леонард Дайкс, который взял себе псевдоним Бэйрд Арчер.

Я затаил дыхание. Вот как раз в этом месте была ловушка, о которой я предупредил агента заранее.

– Нет, не совсем так, – возразил Финч. – Что автор Дайкс, я не утверждаю. Я сказал, что у меня есть основания полагать, что это он.

Я бесшумно вздохнул.

– Какие основания, смею спросить? – сказал Корриган.

– Весьма состоятельные. Но, честно говоря, мистер Корриган, я не понимаю, по какому праву вы меня допрашиваете. Вы не представляете интересы миссис Поттер. Вы слышали, что она сказала мне по телефону. Естественно, ей я скажу все, что она пожелает знать, но почему я должен говорить это вам?

– Видите ли… – начал было Корриган, но замолчал. – Тут могут быть замешаны интересы других людей, помимо миссис Поттер. Вам, наверное, известно, что Дайкс был сотрудником моей юридической конторы?

– Да, мне это известно, – ответил Финч.

Ошибка, он этого знать не мог. Я закусил губу.

– Точно так же, как у вас есть основания полагать, что автор книги Дайкс, – сказал Корриган, – так и у меня есть основания считать, что тут замешаны интересы других людей. Может, не будем тратить время и перейдем прямо к делу? Позвольте мне посмотреть рукопись. Перелистать ее в вашем же присутствии. Тогда вопрос будет решен.

– Боюсь, я не могу этого сделать, – возразил Финч. – Она ведь мне не принадлежит, насколько вам известно.

– Но она у вас, – настаивал Корриган. – Откуда она у вас?

– Я получил ее на совершенно законных основаниях в процессе своей деятельности в качестве литературного агента, – ответил Финч.

– Вашего телефона нет в телефонном справочнике Нью-Йорка, – заметил Корриган. – Два литературных агента, когда их спросили, ответили, что никогда про вас не слышали.

– В таком случае вам незачем тратить на меня время, – отозвался Финч. – Мистер Корриган, не забываете ли вы, что мы не в России и вы не состоите на службе в КГБ?

– Нет, не забываю, – стоял на своем Корриган. – Что плохого может случиться, если вы позволите мне просмотреть рукопись?

– Дело не в том, что может случиться, – возразил Финч, – а в принятой в нашем бизнесе этике. Агент не должен демонстрировать рукопись своего клиента любому, кто захочет ее посмотреть. Разумеется, я бы охотно показал ее вам, фактически был бы обязан это сделать, если бы вы представляли интересы миссис Поттер, которой, как мне известно, принадлежит эта рукопись. Но поскольку это не так, то нам не о чем и говорить.

– Но ведь я на самом деле представляю интересы миссис Поттер, – продолжал настаивать Корриган. – Она обратилась ко мне за советом. Она полностью доверяет моей конторе. Она не хочет, чтобы мы официально стали ее адвокатами, только потому, что боится, что ей придется платить нью-йоркской конторе большие деньги. Но мы готовы действовать в ее интересах бесплатно.

– Почему же вы ей об этом не сказали? – спросил Финч.

– Я пытался это сделать, – ответил Корриган. – Но здешние жители, особенно женщины того класса, к которому она принадлежит, с непонятной подозрительностью относятся к жителям Нью-Йорка, как вам, несомненно, известно. Это глупое предубеждение, а миссис Поттер большим умом не отличается.

«До чего же ты сам дурак, братец мой», – подумал я.

– Вам может быть любопытно, – продолжал он, – почему я проявляю такое внимание к столь незначительному обстоятельству и даже прилетел сюда. Я вам скажу. Я уже упомянул о том, что тут задействованы интересы других людей, и у меня есть основания считать, что это достаточно серьезные интересы. Должен предупредить вас, что вы можете весьма осложнить жизнь как себе, так и миссис Поттер. Из надежных источников мне известно, что рукопись содержит клеветнические измышления. Даже предлагая ее на продажу, вы, как я понимаю, рискуете подвергнуться суровому наказанию. Я настоятельно советую вам обратиться к квалифицированному юристу и заверяю, что являюсь таковым. Я готов дать вам совет бесплатно, действуя отнюдь не из благотворительных побуждений, а отстаивая уже упомянутые мною интересы. Позвольте мне взглянуть на рукопись!

– Если я приду к выводу, – возразил Финч, – что мне нужен совет адвоката, я знаю, куда обратиться. Я никогда прежде с вами не встречался. Никогда про вас не слышал. Откуда мне знать, кто вы такой и чем занимаетесь?

– Естественно, вы не знаете, – согласился Корриган. Я услышал, что он встал. – Вот, пожалуйста. Это поможет рассеять ваши сомнения. Здесь… В чем дело?

Какие-то звуки. Потом послышался голос Финча:

– Я человек вежливый, вот и все. Если посетитель встает, я тоже встаю. Уберите ваши документы, мистер Корриган. Меня они мало интересуют. Что касается меня, то я вас не знаю, но вы суете свой нос в мои дела, чего я терпеть не намерен. Рассказ о том, что вы прилетели сюда только по той причине, что, по вашему мнению, в книге содержится клевета, звучит, мягко говоря, не очень убедительно. Рукописи, которая находится в моем распоряжении, вам не видать. Вам придется… О-ох!

Только так я могу выразить услышанный мною звук. Последовавшие за ним звуки описать невозможно, зато легко было понять. Упал стул. Раздались топот, хрюканье и мычанье. Потом три подряд – сомневаться не приходилось – удара, после чего на пол упало нечто более тяжелое, чем стул.

– Вставайте, и попробуем еще разок, – сказал Финч.

Пауза. Слышно было, как кто-то, хрипло дыша, встает с пола.

– Я потерял голову, – признался Корриган.

– Пока нет, – отозвался Финч. – Но в следующий раз вполне возможно. Уходите!

На этом беседа завершилась. Корриган на прощанье даже не попытался высказаться. Я услышал только шаги, открылась и закрылась дверь, потом опять шаги, снова открылась дверь, через минуту-другую закрылась, и в замке повернулся ключ. Я не двигался с места, пока дверцы стенного шкафа не распахнулись без моего участия.

– Ну как? – усмехнулся Финч.

– Вы в списке особо отличившихся, – ответил я. – На этой неделе мне повезло: сначала я встретил миссис Поттер, а потом вас. Куда вы ему угодили?

– Дважды под дых и разок по шее.

– Как это случилось?

– Он замахнулся первым, а потом попытался обхватить меня руками. Да это ерунда. Я больше устал от разговора, зная, что вы все время слушаете, и проголодался. Хочу обедать.

– Пока рано, можете съесть только сандвич, да и то в такси. Теперь ваш ход. Он хочет увидеть рукопись, не то у него возникнут проблемы, и ставлю десять к одному, что сейчас он едет к миссис Поттер, которую считает дурой. Вам предстоит добраться до нее раньше его и там задержаться. – Я назвал адрес. – Глендейл. Я ей позвоню. Поезжайте.

– Но что…

– Бегите, черт побери! Зададите мне свой вопрос в письменном виде.

Схватив шляпу и плащ из стенного шкафа, он бросился к дверям. Я поднял упавший в драке стул, расправил ковер, взял из шкафа свои туфли и надел их. Потом уселся в кресле возле телефона и позвонил в Глендейл.

– Миссис Поттер? Арчи Гудвин…

– Был?

– Да. Я сидел в стенном шкафу, пока Финч с ним беседовал. Он был готов отдать свой диплом правоведа, только чтобы посмотреть рукопись. А когда увидел, что ничего не получается, попытался уложить Финча, но сам оказался в нокдауне. Он быстро ушел, и ставлю десять к одному, что он едет к вам, а поэтому отправил вслед за ним Финча и надеюсь, что Финч доберется до вас раньше Корригана.

– Мистер Гудвин, я сказала вам, что не боюсь!

– Не сомневаюсь. Но Корриган навалится на вас, требуя, чтобы вы признали его своим адвокатом, а при Финче сделать этого не посмеет. Тем более, я уверен, Финч вам понравится, он не такой резкий и грубый, как я. Можете даже угостить его обедом. Если вы сделаете Корригана своим поверенным, то, что бы он ни говорил, я приеду и побью ваши окна камнями.

– Чтобы я могла считать вас резким и грубым, да? Право, по-моему, вы мне совсем не доверяете.

– С чего вы это взяли? Если Корриган приедет к вам первым, постарайтесь задержать его до приезда Финча и не забудьте, что Финч у вас уже бывал.

– Не забуду.

Мы повесили трубки.

Подойдя к окну и с радостью убедившись, что дождь почти прекратился, я поднял окно на целых четыре дюйма, чтобы впустить в комнату немного свежего воздуха. Я заколебался, не позвонить ли Вульфу, но все-таки решил подождать, посмотреть, как будут развиваться события. Поскольку у меня с утра не было времени почитать газеты, я позвонил и попросил принести несколько и, когда их принесли, устроился поудобнее и принялся читать. В газетах, кроме спортивных новостей, ничего интересного не было, но я тем не менее подробно их просмотрел, желая удостовериться, не случилось ли чего такого, что потребовало бы моего немедленного внимания, а затем взял книгу Финча «Сумерки абсолюта». Какой-то смысл в ней я уловил, но, признаться, не нашел ничего, что могло бы убедить меня в ее увлекательности.

Зазвонил телефон. Это был Финч. Он звонил от миссис Поттер. Начал он с того, что напомнил мне, что не стал спорить со мной, хоть я и предложил ставку в один к десяти.

– Я помню, – согласился я. – Он приезжал, верно?

– Да. Я опередил его минут на пять. Увидев меня, он удивился и не слишком обрадовался. Он пожелал поговорить с миссис Поттер наедине, но я, с ее ведома и согласия, все слышал, сидя на кухне. Он убеждал ее в том, насколько опасна клевета и что позволить ему прочитать рукопись и получить квалифицированный совет ничего не будет стоить. Он так наседал на нее, что ей, бедняжке, нелегко было с ним справиться. Ведь она не могла утверждать, что не знает его, как сделал я. Вы бы ее послушали!

– Жаль, что не довелось. Так что же она говорила?

– Она сказала, что если в рукописи есть клеветнические измышления, то она не хочет знать об этом и не хочет, чтобы об этом знал я, потому что в таком случае нельзя будет продать роман киностудии, а вот так, ни о чем не ведая, мы можем заключить сделку, и тогда пускай киношники сами все решают, тем более что у них наверняка есть неплохие адвокаты. Ему так и не удалось втолковать ей, что даже в этом случае она несет ответственность.

– Здорово! Поцелуйте ее за меня.

– С удовольствием. Тем более что она сидит здесь, рядом со мной. Честно говоря, посылать меня сюда было все равно что просто выбросить деньги на машину.

– Ничего. Корриган, конечно, уехал?

– Да. Его ждало такси.

– Он может вернуться. Он приехал за рукописью и не откажется от своего намерения. Побудьте там. Оставайтесь с миссис Поттер, пока я не дам вам знать.

– По-моему, она опасается, что ее мужу может не понравиться, что в доме в его отсутствие находится посторонний мужчина.

– Еще бы! Пока вы там, помогите по хозяйству. Например, выпрямите дерево, что недавно посадили позади дома. Оно совсем согнулось. Я же постараюсь сделать так, чтобы вы убрались восвояси до того, как ее благоверный вернется домой.

– Постарайтесь, – сказал он.

Я вытянул ноги, скрестил руки на затылке и, нахмурившись, уставился на носки своих туфель. По-видимому, требовалось позвонить Вульфу. Сейчас, насколько я понимал, предстоял ход Корригана, но Вульф мог бы что-нибудь предложить, а не сидеть у меня за спиной в ожидании чужого хода. С другой стороны, я по-прежнему располагал свободой действий, не ограниченной рамками инструкций, и если бы мог придумать нечто, достойное сообразительности миссис Поттер, следовало бы это сделать. Поэтому я сидел и придумывал разные идеи, но ни одна из них не заслуживала внимания, и я уже размышлял над четвертым или пятым вариантом, когда услышал, что у двери кто-то копошится. В замочную скважину вставили ключ, потом повернули его. Я было подумал, что горничных следовало бы научить стучать, прежде чем входить в номер, как дверь распахнулась и в ее проеме возник Корриган.

Он, разумеется, увидел меня, но, поскольку я сидел спиной к окну, не узнал. Поэтому, когда он пробормотал что-то вроде: «Прошу прощения, я, по-видимому, ошибся номером», – я было решил, что у него хватило сообразительности на нас двоих. Но в эту минуту он узнал меня и застыл открыв рот и вытаращив глаза.

– Нет, это именно тот номер, который вам нужен, – встав с кресла, сказал я. И пригласил: – Входите.

Он был ошеломлен.

– Закройте дверь и входите, – повторил я. – Не бойтесь. Я ждал вас. Неужели вы решили, что Финч такой дурак, чтобы помчаться в Глендейл и оставить рукопись здесь без присмотра? – Он сделал шаг назад, а я быстро добавил: – Если вы броситесь вниз, я не стану вас догонять. Я просто позвоню портье и попрошу вызвать полицию, и вас не только задержат, но и будут выяснять, откуда у вас ключ. Не думаю, что вы проникли в номер с целью грабежа, но тем не менее сумею подобрать статью из Уголовного кодекса и повесить ее на вас.

Он локтем толкнул дверь, но она закрылась плотно, и ему пришлось налечь на нее всем телом. Потом он двинулся ко мне, остановившись в двух шагах.

– Значит, вы приехали сюда вслед за мной, – заявил он. Голос у него сел. Ростом с жокея, зато с челюстью, как у боксера, и горящими от злости глазами, впечатление он производил неприятное. Его макушка была на добрый дюйм ниже уровня моих глаз. – Вы приехали сюда вслед за мной? – повторил он на этот раз в виде вопроса.

Я покачал головой:

– Ни на один ваш вопрос я отвечать не намерен. Равно как и не собираюсь ничего спрашивать у вас, кроме, пожалуй, одного: почему вы не позвонили Ниро Вульфу и не посоветовались с ним? Сделайте это хотя бы сейчас. Вот телефон.

Он сел не потому, что ему захотелось со мной поговорить. Просто его не держали ноги.

– Вы меня преследовали, – сказал он.

– Законом это не возбраняется, – возразил я. – А вот то, что только что сделали вы, взяв ключ от чужого номера, то ли с помощью взятки портье, то ли просто попросив, акт противозаконный. У вас есть что сказать в свою защиту?

– Нет.

– Абсолютно нечего?

– Нет.

– Будете звонить мистеру Вульфу?

– Нет.

– Тогда телефоном воспользуюсь я. Извините. – Я взял телефонный справочник, нашел нужный мне номер, поднял трубку и назвал его телефонистке. Ответил женский голос. Я назвался и сказал, что хочу поговорить с мистером Долманом. Через секунду он был у телефона.

– Долман? Арчи Гудвин. Я в отеле «Южные моря», в номере двенадцать-шестнадцать. Здесь со мной человек по имени Джеймс А. Корриган, но он скоро уедет. Я хочу, чтобы за ним проследили. Пришлите мне сразу трех хороших ребят, и пусть еще трое будут наготове, если потребуется.

– Какого черта? Он что, слышит тебя?

– Да, поэтому Гибсона не присылай. Корриган, по-видимому, вот-вот тронется в путь, поэтому им понадобится машина. Займись этим побыстрее.

Я положил трубку, потому что, во-первых, разговор был закончен, а во-вторых, Корриган уже встал и двинулся к двери. Я догнал его и, схватив за руку, развернул к себе лицом.

Он не растерялся.

– Это нападение с применением физического насилия, – заявил он.

– Совершенно справедливо, – согласился я. – А как мне доказать, что вы проникли в эту комнату незаконно, если я дам вам уйти? Может, вызвать гостиничного охранника?

Он стоял, задыхаясь от злости и не сводя с меня горящих ненавистью глаз. Я был между ним и дверью. Он повернулся, подошел к креслу и сел. Я остался стоять.

– Они появятся минут через пятнадцать, – объяснил я. – Почему бы нам пока не поговорить о чем-нибудь?

Молчание. Челюсти у него словно заклинило. Прислонившись к дверцам стенного шкафа, я разглядывал его.

Прошло, пожалуй, целых полчаса, пока не раздался стук в дверь. Я открыл, они вошли, и будь я проклят, если последним не оказался Гибсон. Проходя мимо меня, он усмехнулся. Оставив дверь открытой, я обошел их и рассмотрел как следует.

– Меня зовут Фил Буратти, – представился жилистый человек с орлиным носом. – Я за старшего.

– Отлично, – сказал я ему. – Вам следует не упускать из виду вот этого субъекта, – ткнул я пальцем в Корригана, – и больше ничего. Это Джеймс А. Корриган, адвокат из Нью-Йорка. Он уже уходит. Поскольку он вас знает, можете держаться к нему как можно ближе. Звоните мне прямо сюда.

– Следить за ним? – выпучил глаза Буратти.

– Да. Смотрите, не упустите его из виду.

Гибсон заржал так, что задрожали стекла. Корриган встал и двинулся к двери. Ему пришлось пройти между мной и этими тремя, и он проделал это с достоинством. Троица не двинулась с места.

– А вы чего ждете? – спросил я.

– Идиотство, – прокомментировал Буратти. – Пошли, ребята.

Он вышел первым, а за ним двое других.

Закрыв дверь, я опустился в кресло. Прежде чем позвонить Вульфу, мне хотелось подумать, не глупость ли я совершил, позволив Корригану увидеть меня. Я посмотрел на часы: 12.20. Значит, в Нью-Йорке 3.20. Я пришел к выводу, что действовал я, пожалуй, не очень разумно, но признаваться в этом нет нужды, и решил звонить. Линия была занята. Конечно, звонить в эту пору, когда Лос-Анджелес и Голливуд хотят поговорить с Нью-Йорком до обеда, а Нью-Йорк желает побеседовать с побережьем после обеда, было чистым безумием. Я сидел, ходил взад и вперед по комнате, опять садился. Каждые десять – пятнадцать минут звонила телефонистка, чтобы сообщить, что линия все еще занята. Наконец в четверть второго я услышал голос Вульфа.

Я доложил ему о происшедшем, не упуская подробностей. Рассказал о визите Корригана к миссис Поттер, о его появлении у Финча в номере, закончившемся небольшим столкновением, о повторной поездке Корригана в Глендейл, где его уже ждал агент, и о телефонном звонке Финча мне.

– Когда Финч сообщил, что Корриган уехал ни с чем, – продолжал я, – я, естественно, решил, что он вернется в отель и постарается проникнуть к Финчу в номер, чтобы найти рукопись. Стоять у двери снаружи было неразумно, поскольку он меня знает. Я решил притаиться и встретить его в номере, когда он войдет. Он вошел, открыв дверь ключом. Увидев меня, он был потрясен, как и следовало ожидать. Я предложил ему побеседовать, но он не пожелал, поэтому я не сумел выяснить ничего, что могло бы нам помочь. Я позвонил Долману, он прислал мне двоих агентов и гориллу с чувством юмора, и, когда Корриган ушел, час десять минут назад, эти трое сели ему на хвост.

– При миссис Поттер есть человек?

– Да. По-моему, я об этом сказал. Финч.

– Тогда новых инструкций не будет. Оставайся на месте.

– Мне бы пришпилить его еще чем-нибудь.

– У тебя ничего нет. Как альбакор?

– Изумительный.

– Так и должно быть. Звони мне в случае надобности.

– Есть, сэр.

Он повесил трубку. Все в мире относительно. Если бы я признался, что Корриган застал меня врасплох, не миновать бы мне взбучки. Размышляя по этому поводу, я подошел к окну посмотреть, идет ли еще дождь, когда зазвонил телефон. Это был Буратти.

– Мы в аэропорту, – доложил он. – Он направился прямо сюда. Вы сказали, что можно держаться поблизости, поэтому я стоял прямо за ним, когда он попросил билет на первый же рейс в Нью-Йорк. Первым оказался самолет компании «Трансуорлд эйрлайнс», который вылетает в пять, и он взял билет. Сейчас он в телефонной будке, кому-то звонит. Нам лететь в Нью-Йорк с ним?

– Нет, не надо. Хотелось бы захватить с собой Гибсона, но здесь, наверное, без него не обойтись. Возьмите мне один билет на тот же рейс и подождите меня в аэропорту. У меня еще кое-какие дела, поэтому наберитесь терпения. Есть шанс, правда небольшой, что он может что-нибудь придумать, так что не упускайте его из виду.

Я повесил трубку, а потом позвонил в Глендейл. Мне, вероятно, не суждено больше встретиться с миссис Поттер, но поговорить-то с ней я, по крайней мере, могу.

Глава семнадцатая

Где-то над Нью-Мексико или, быть может, над Оклахомой я стал сомневаться, правильно ли поступил, взяв билет на тот же самолет, что и Корриган. Вполне можно было лететь и на следующем. А сейчас, сидя на месте номер пять, в то время как он сидел на четырнадцатом, позади меня, я никак не мог заснуть. В подобной ситуации логика беспомощна. Если следовать логике, то вряд ли он в полном пассажиров самолете пройдет по переходу и воткнет в меня нож, в особенности видя, что при мне нет ни портфеля, ни достаточно объемистой папки, куда можно было бы поместить рукопись романа. Но тем не менее спать я не мог, и меня раздражало, что он сидит сзади. Я хотел предложить ему поменяться местами, но это было смехотворно.

Это была долгая и утомительная ночь…

В аэропорту Ла Гуардия, где мы приземлились утром строго по расписанию, он меня опередил, и, схватив свой портфель, побежал к такси. Я же, прежде чем получить чемодан, зашел в телефон-автомат и, позвонив Фрицу, предупредил, что буду завтракать через тридцать минут, и попросил приготовить побольше блинчиков. Когда мое такси переезжало через Куинсборо-бридж, я впервые за четыре дня увидел солнце.

Вульф утром спускался только в одиннадцать, побывав уже у себя в оранжерее, но Фриц встретил меня так, будто я не был дома целую вечность. Распахнув входную дверь, он выхватил у меня из рук чемодан, повесил мою шляпу на вешалку и провел прямо в кухню, где тут же поставил на огонь сковородку. Я сидел на высоком стуле, попивая апельсиновый сок, когда услышал шум лифта, и через минуту в нарушение всех правил в кухне появился Вульф. Я отнесся к этому с пониманием и с почтением пожал протянутую мне руку. Мы обменялись подходящими к случаю замечаниями, и он сел. Кухня – единственное на свете место, где он не возражает усесться на стул, хотя его зад на сиденье явно не умещается. Я занял свое место за столом, и Фриц бросил мне на подогретую тарелку первый блинчик.

– Он похудел, – сказал Фриц Вульфу. Фриц уверен, что без него мы оба через неделю умерли бы с голоду.

Вульф согласно кивнул и сообщил мне новость:

– На сипропедиум минос появились два цветка.

– Замечательно, – откликнулся я с полным ртом. И, проглотив, спросил: – Вы, наверное, хотите, чтобы я подробно все изложил? Мне…

– Ешь свой завтрак.

– В отличие от вас я могу есть и говорить о делах одновременно. Мне нечего добавить к тому, что вам уже известно, кроме того, что прилетел я на одном с Корриганом самолете. В аэропорту он схватил свой саквояж и смылся. Насколько я понимаю, при наличии того, что мы уже собрали здесь, мы вот-вот готовы к атаке?

– Где? – фыркнул он. – На кого?

– Не знаю.

– И я не знаю. Когда ко мне впервые восемнадцать дней назад пришел мистер Уэлман, я высказал предположение, что Дайкс написал этот роман, и что обе женщины были убиты из-за того, что знали содержание романа, и что в убийстве замешан кто-то из юридической конторы. Это предположение подтвердилось, вот и все. Больше нам ничего не известно.

Я проглотил еще один блинчик.

– Значит, моя поездка в залитую дождем Калифорнию была пустым времяпрепровождением?

– Ни в коем случае. Мы сумели заставить его или их задвигаться, а значит, проявить себя. Теперь нам предстоит продолжить процесс, придумав что-то новое.

– Сразу после завтрака? Я ведь не спал всю ночь.

– Посмотрим. Движение, когда оно началось, остановить трудно. – Он посмотрел на настенные часы. – Я опаздываю. Посмотрим… Рад, что ты вернулся. – Он встал и вышел из кухни.

Я завершил завтрак, проглядел утреннюю газету и поднялся в кабинет. Я не был удивлен, увидев кипу неразобранной почты, – по-видимому, во время мого отсутствия он постарался не забивать себе голову мыслями. Счета и прочие бумаги были вынуты из конвертов и аккуратно сложены у меня на столе, а настольный календарь открыт на девятом марта, то есть на сегодняшнем дне. Я был тронут. Я просмотрел несколько бумаг, потом, взяв чемодан, поднялся к себе в комнату. Комната тоже обрадовалась мне. Когда я у себя, я всегда включаю телефон, но на этот раз забыл. Я разложил вещи по местам, разделся, принял душ и брился электрической бритвой, когда в дверях, задыхаясь, появился Фриц.

– Телефон, – сказал он. – Мистер Корриган хочет говорить с мистером Вульфом.

– Ах ты, черт! Забыл включить телефон. Сейчас возьму трубку.

Я включил телефон и поднял трубку:

– Говорит Арчи Гудвин.

Корриган процедил сквозь зубы, что желает поговорить с Вульфом, но я ответил, что до одиннадцати Вульф занят. Тогда он сказал, что они хотели бы с ним повидаться, и я спросил, кто именно.

– Я и мои компаньоны.

– В одиннадцать вас устроит? Или лучше в половине двенадцатого?

– В одиннадцать. Постараемся не опоздать.

Перед тем как покончить с бритьем, я позвонил Вульфу по внутреннему телефону и сказал:

– Вы были правы. Когда движение началось, остановить его трудно. Руководители юридической конторы будут здесь в одиннадцать.

– Вот видишь, – откликнулся он. – И придумывать ничего не надо.

Было только десять тридцать, а потому я занялся личными делами. Я умею быстро одеваться, но не люблю, когда меня к этому принуждают. Когда я спустился вниз, я был готов ко всему, в том числе и к двухчасовому сну, но с этим, было очевидно, придется подождать.

Они опоздали на десять минут, поэтому Вульф, когда они подъехали, был уже в кабинете. Прежде чем начать разговор, я заметил одну интересную деталь. В торце письменного стола Вульфа лицом к нему, если помните, стоит красное кожаное кресло. Это самое удобное место для посетителя, и, когда к нам приходят двое или больше человек, туда обычно садится старший из них. Когда та же группа была у нас в прошлый раз, в кресло как старший компаньон уселся Корриган, но сейчас туда опустился не кто иной, как седовласый, непрерывно мигающий Бриггс, дядя Фред Хелен Трой. По-видимому, кроме меня, никто не обратил на это внимания, что само по себе тоже было примечательным. Когда они расселись, ближе всех ко мне оказался Эммет Фелпс, длиннорукий, шести футов росту, не человек, а ходячая энциклопедия, следующим сидел Корриган, затем тяжело опустившийся на стул сонный на вид Луис Кастин, преемник Конроя О’Мэлли, с горькой складкой у рта.

Вульф повел взглядом слева направо и обратно:

– Итак, джентльмены?

Заговорили одновременно трое.

– Я в таком бедламе разговаривать не в состоянии, – резко сказал Вульф.

Инициативу взял на себя Фредерик Бриггс, который сидел в обитом красной кожей кресле.

– В прошлый раз, – медленно заговорил он, – я и мои компаньоны явились к вам против воли и предложили задавать вопросы. На этот раз у нас есть вопросы к вам. Если вы помните, я охарактеризовал ваш метод как безнравственный и достойный порицания, и вы подтвердили это определение тем, что сфабриковали пометку на заявлении Дайкса с просьбой об отставке, подделав почерк одного из нас, а затем передали этот документ в полицию. Чем вы можете оправдать свои действия?

– Ничем, мистер Бриггс. – Брови Вульфа взлетели вверх.

– Ваш ответ неприемлем, – яростно заморгал Бриггс. – Я настаиваю… Мы настаиваем на ответе.

– В таком случае я вам отвечу. – Вульф был само спокойствие. – Как вы утверждаете, пометка сделана рукой мистера Корригана. Этому есть три возможных объяснения. Первое: мистер Корриган сам сделал эту пометку некоторое время тому назад. Второе: я подделал эту надпись совсем недавно. И третье: это было сделано кем-то из вас, включая и мистера Корригана, либо до, либо после того, как я попросил показать заявление мне. Разыскать заявление у вас в конторе совсем нетрудно. Вы, сэр, разумеется, не знаете, какое из этих трех объяснений соответствует истине, если, конечно, не сделали надпись своей рукой. На вопросы полиции вы все заявили, что ничего подобного не совершали. Я заявил то же самое. – Вульф стукнул по столу рукой. – Не могу поверить, что вы наделяете меня исключительным правом на ложь.

– Это не ответ. Я настаиваю…

– Перестаньте, Фред, – раздраженно перебил его Кастин.

По-видимому, он проснулся.

– Я говорил вам, что таким путем мы ничего не добьемся. Рассудить нас некому, даже если бы вы знали, кто на это способен. Переходите к делу.

– Он не сумеет. – Фелпс, равнодушный всезнайка, тоже разозлился. – Пусть говорит Кон.

О’Мэлли покачал головой. Горькая складка с его губ не исчезла, даже когда он заговорил:

– Спасибо, Эммет, но меня отстранили от практики. Вы забыли?

– Продолжайте, Фред, – велел Корриган своему младшему – но не по возрасту – партнеру.

– Мне представляется, – настаивал Бриггс, – что мы должны потребовать от вас ответа на мой вопрос, но, исходя из обстоятельств, я вынужден отказаться от этого намерения. – И кивнул Вульфу. – Далее. Мы пятеро, в том числе и мистер О’Мэлли, крайне заинтересованы в защите репутации и благосостояния нашей конторы. В этом мы единодушны. Ваша же позиция, откровенно заявленная, состоит в том, что основным фактором, вызвавшим смерть Леонарда Дайкса, является рукопись романа, предположительно написанного им под чужим именем, а также что эта рукопись послужила причиной гибели двух женщин и что один или несколько сотрудников нашей конторы знали о существовании этой рукописи и поэтому являются косвенными участниками этих преступлений. Правильно?

Вульф кивнул:

– Изложено плохо, но в принципе я согласен.

– Велите вашему человеку взять записную книжку, и я сформулирую наше заявление вторично.

– Перестаньте, Фред, – рассердился Кастин. – Он ведь не возражает. Что еще вам требуется? Продолжайте.

Бриггс снова заморгал.

– Я готов продолжать, как мы договорились, но при условии, что меня не будут перебивать. – Он повернулся к Вульфу: – Значит, вы не возражаете? Очень хорошо. Следовательно, краеугольным камнем в предпринятом вами расследовании является содержание рукописи, не так ли?

– Да.

– И следовательно, содержание рукописи является весьма важным фактором и для нас, руководства конторы, а также и мистера О’Мэлли. Правильно?

– Да.

– Отсюда следует, что, если бы нам была предоставлена возможность ознакомиться с содержанием рукописи, мы, естественно, должны были бы приложить все усилия, чтобы этим воспользоваться. Правильно?

Вульф потер нос.

– Не хотелось бы уклоняться от сути вопроса, но хотя это и в самом деле естественно, возникает вопрос о праве. Если это делается во имя закона, тогда да. Если же чтобы укрыть преступника, тогда нет.

– Вопрос об укрытии преступника исключается.

– В таком случае, – пожал плечами Вульф, – сказанное вами совершенно справедливо.

– Отлично. Именно из этих соображений мы сейчас собрались у вас. Нам неизвестно, как вам удалось предвосхитить появление мистера Корригана в Калифорнии, но ваш человек не только очутился там, но и сумел помешать мистеру Корригану ознакомиться с рукописью, из чего следует, что сам он ее видел, а это значит, что вам и ему знакомо содержание рукописи. Вы вовлекли нашу контору в это дело, вы убедили полицию, что мы имеем самое непосредственное отношение к совершенным преступлениям, вы подделали пометку на заявлении, которое мы передали вам…

– Прошу последнее утверждение взять обратно! – гаркнул Вульф.

– Напрасно вы это делаете, Фред, – сказал О’Мэлли. – Не стоит об этом упоминать.

Бриггс продолжил:

– Исходя из обстоятельств, я временно снимаю это утверждение, не отказываясь от него окончательно. Но это ничуть не меняет моего мнения о справедливости нашего требования изложить нам содержание рукописи. Вы втянули нас в это дело. Мы требуем, чтобы вы подтвердили необходимость нашего в нем участия. – И Бриггс, моргая, оглядел своих коллег. – Итак, достаточно ли ясно и убедительно? – спросил он.

Да, согласились они.

– Достаточно ясно, – хмыкнув, согласился и Вульф, – только слишком уж длинно вы об этом говорили. Вы, джентльмены, что-то чересчур засуетились, явившись сюда всей толпой. Почему бы, черт побери, одному из вас не позвонить мне по телефону и не попросить изложить содержание рукописи? У вас на вашу просьбу ушло бы пять секунд, а у меня на мой ответ – две.

– И что бы вы нам ответили? – спросил Кастин.

– Что я еще не готов.

– Не готов к чему?

– Приступить к действиям.

Чтобы оценить весь эффект этих слов, надо было слышать, как Вульф их произнес. Он не огрызнулся, не отрезал, а произнес их вполне будничным тоном, но если кому-либо из присутствующих было чего опасаться, то он должен был почувствовать, какую угрозу таят в себе эти три спокойно и отчетливо сказанных слова. Адвокаты переглянулись.

– Вы хотите сказать, что отказываетесь что-либо нам сообщить? – возмутился Бриггс.

– В данную минуту – да, – кивнул Вульф. – Я еще не готов. Как практикующие адвокаты, вы, джентльмены, знаете, что сила аргумента зависит от того, как и когда им пользуются. Чтобы раздобыть эти сведения, мне пришлось потрудиться, и я намерен извлечь из них максимум пользы.

– Что я вам говорил, джентльмены? – встал Эммет Фелпс. – Мы только зря тратим время.

– Мистер Фелпс невысокого мнения о наших умственных способностях, – сухо заметил Вульф.

– Предложите ему деньги, – посоветовал О’Мэлли. – Купите у него то, что ему известно. Сумму эту можно будет потом узаконить, правда, Эммет? – Он встал. – Только на меня не рассчитывайте. У меня нет ни пенни.

– Мне хотелось бы предупредить разговоры о преднамеренном недоброжелательстве, – сказал Вульф. – Я не испытываю никакого удовольствия, держа людей в напряженном ожидании. Я был предельно искренен, сказав, что мне нужно еще кое в чем убедиться, прежде чем приступить к действиям. Действовать, не подготовившись полностью, раскрыть свои карты преждевременно было бы большой ошибкой, а я не дурак.

Кастин встал, подошел к столу и, опершись на него, наклонился к Вульфу:

– Я скажу вам, что я думаю. Я думаю, что все это блеф. По-моему, вы знаете про эту рукопись не больше, чем знаем мы. По-моему, вам известно ровно столько, сколько было известно тогда, когда мы неделю назад явились сюда. – Он выпрямился. – Пойдемте, джентльмены. Он просто шулер. – Кастин повернулся ко мне: – И вы тоже, Гудвин. Жаль, что не я полетел в Калифорнию вместо Джима. Вам пришлось бы туго.

Он вышел из кабинета. За ним следом двинулись Фелпс и О’Мэлли. Корриган, который до сих пор не проронил ни слова, хотел что-то сказать, шагнул к столу, но раздумал и, не спуская с меня глаз, направился к дверям. Бриггс выполз из красного кожаного кресла и, поморгав, сказал Вульфу:

– Сегодня я еще раз убедился в правоте собственной оценки ваших методов и тактики. – И, повернувшись, вышел.

Я не спеша приблизился к дверям холла и, стоя на пороге, смотрел, как они влезают в свои пальто. Я бы охотно проводил гостей, но Фелпс опередил меня, придержав дверь, пока все они не вышли, чем очень мне помог, а потом захлопнул ее изо всех сил. Вернувшись в кабинет, я занял место за своим столом и позволил себе зевнуть во весь рот. Вульф сидел, откинувшись на спинку кресла, глаза его были закрыты.

– Еще какое-либо движение предвидится? – спросил я. – Или наступило время для раздумий?

Молчание. Я зевнул еще раз.

– Иногда, – заметил я, – вы попадаете как раз в точку и говорите чистую правду. Как, например, когда сказали, что вам нужно еще кое в чем убедиться, прежде чем приступить к действиям. Можно, конечно, возразить, что хорошо бы больше, чем кое в чем, но хватит и одного факта, а именно: Фелпс, ученый и любитель литературы, вполне мог их прихлопнуть только по той причине, что роман был так скверно написан, что вытерпеть это было ему не по силам.

В ответ ни слова, ни звука. И я вдруг взорвался. Вскочив на ноги, я заорал:

– Займитесь делом, черт побери! Придумайте что-нибудь! Сделайте что-нибудь!

– А я-то сказал, что рад твоему возвращению, – не открывая глаз, отозвался он.

Глава восемнадцатая

Такой день я бы ни за что не хотел пережить снова, даже если бы знал, чем он завершится. Начнем с того, что Вульф был совершенно невыносим. После обеда он устроился за столом с книгой в руках, и сколько бы я ни делал самых разных попыток завязать разговор, ничего не получалось. Затем позвонил Сол Пензер, но Вульф приказал мне положить трубку и не слушать их беседу. Я уже подозревал, что он поручил слежку Солу, поскольку, проверив сейф, где у нас хранились наличные, а затем обратившись к расходной книге, я убедился, что он выплатил Солу триста долларов. Меня всегда обижало, когда он, давая задание одному из наших подручных, не считал нужным поставить меня в известность.

Правда, я вел себя еще хуже, чем он. Он уже дважды велел мне ложиться спать, чего я, естественно, делать не собирался. Я хотел быть на месте, если зазвонит телефон. Я хотел быть на месте, если явится миссис Адамс, чтобы сознаться в трех убийствах. Но выписывать чеки, регистрировать рост и цветение орхидей или просматривать каталоги я не хотел. Моя задача состояла в том, чтобы случайно не уснуть, что стало еще более трудным, когда Вульф в четыре часа встал и ушел в оранжерею. За два последующих часа мне пришла в голову приятная мысль, а именно: позвонить в Глендейл и сообщить миссис Поттер, что я благополучно добрался домой, но я решил, что звонить не стоит, ибо это может превратиться в привычку. И вот так с помощью жевательной резинки я продолжал, если можно так сказать, бодрствовать.

Как раз перед ужином снова позвонил Сол, и снова мне было велено повесить параллельную трубку. В конце разговора Вульф только хмыкнул, и все. После ужина он велел мне ложиться спать, и одному лишь Богу известно, как мне этого хотелось, но я заупрямился и пошел гулять. Я зашел в кино, где меня очень привлекала возможность положить голову на мягкое плечо соседки и подремать, но вдруг я опомнился, вскочил и побежал домой. Было чуть больше десяти.

Вульф сидел за столом, просматривая свои записи со сведениями о состоянии орхидей, накопившиеся за время моего отсутствия.

– Есть новости? – спросил я.

– Нет.

Я сдался.

– Пойду, пожалуй, полежу. – Я повернул замок сейфа. – Входную дверь я закрыл на засов и проверил, заперт ли черный ход. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Зазвонил телефон. Я взял трубку:

– Резиденция Ниро Вульфа. Говорит Арчи Гудвин.

– Мне нужен Ниро Вульф.

– А кто его спрашивает?

– Джеймс Корриган.

Прикрыв микрофон рукой, я доложил Вульфу:

– Корриган. Голос хриплый, он явно встревожен. Будете с ним разговаривать?

Вульф взял трубку. Я тоже стал слушать.

– Говорит Ниро Вульф. Мистер Корриган?

– Да. Я отправил вам письмо, но, поскольку вину за все несете вы, я считаю, что вам следует услышать то, что сейчас произойдет. Надеюсь, этот звук вам будет сниться до конца ваших дней. Слушаете? Секунду!

– Да, но…

– Слушайте.

У меня лопнули барабанные перепонки – по крайней мере, мне так показалось. Сочетание рева и удара. Я рефлекторно отдернул трубку, потом снова приложил ее к уху. Послышался какой-то невнятный стук, потом что-то упало, и наступила тишина.

– Алло! Алло! – закричал я в трубку.

Молчание. Я положил трубку и повернулся. Вульф сидел, держа трубку в руках, и смотрел на меня исподлобья.

– Ну что? – спросил он.

– Могу задать такой вопрос и вам. Откуда мне знать? Наверное, он застрелился.

– Где он?

– Понятия не имею.

– Там говорило радио.

– Я слышал. «Жизнь Райли», программа «Дабл-ю-эн-би-си».

Он не спеша положил трубку и еще раз посмотрел на меня:

– Какой-то абсурд. Не могу поверить. Соедини-ка меня с Кремером.

Крутанувшись на стуле, я набрал номер. Когда ответили, я попросил Кремера, но его на месте не оказалось. Стеббинса тоже не было. Я разыскал сержанта Орбака, доложил об этом Вульфу, и он взял трубку:

– Мистер Орбак? Говорит Ниро Вульф. Вы знакомы с делом Дайкс – Уэлман – Эйбрамс?

– Да.

– Известен ли вам человек по имени Джеймс А. Корриган?

– Да, я слышал это имя.

– Мне только что позвонили. Говорящий назвался Джеймсом А. Корриганом, но голос был хриплым и взволнованным, поэтому я не могу поручиться, что это был сам Корриган. Говорящий сказал… Вам, пожалуй, лучше это записать. У вас есть при себе карандаш и бумага?

– Секунду. Слушаю вас.

– Он сказал, что говорит Корриган, и затем цитирую: «Поскольку вину за все несете вы, я считаю, что вам следует услышать то, что сейчас произойдет. Надеюсь, этот звук будет вам сниться до конца ваших дней. Слушаете? Секунду!» Цитата закончена. Сразу после этого послышался грохот, похожий на выстрел, за ним другие звуки, и затем наступило молчание. Можно было разобрать только бормотание радио.

– Он сказал, откуда звонит?

– Я доложил вам все, что знаю. Как я уже сказал, больше мне ничего не известно.

– Где вы в данную минуту?

– У себя в доме.

– Вы будете на месте, если понадобитесь?

– Да.

– Хорошо. – Он повесил трубку. Мы с Вульфом сделали то же самое.

– Вам отказывает память, – заметил я. – Вы забыли, что он еще сказал, будто отправил вам письмо.

– Я предпочитаю просматривать свою почту без посторонних. Где живет мистер Корриган?

Я взял телефонный справочник Манхэттена, перелистал его и нашел адрес. Затем, чтобы перепроверить, я подошел, открыл шкаф с архивом, достал папку с делом Уэлмана и перелистал имеющиеся в ней бумаги.

– Корриган живет в доме 145 на Восточной Тридцать шестой улице. Фелпс живет в доме 317 на Западной стороне Центрального парка. Кастин живет в доме 165 на Парк-авеню. Бриггс – в Ларчмонте, а О’Мэлли по адресу: 202, Восточная Восемьдесят восьмая улица. – Я положил папку обратно и запер шкаф. – Могу ложиться?

– Нет.

– Я так и думал. А что делать: сидеть и ждать? Если даже они найдут труп, они могут не позвонить нам до утра. А на такси я доберусь за пять минут до пересечения Тридцать шестой с Лексингтон-авеню. И стоить это будет пятьдесят центов, включая чаевые. Если пусто, я вернусь домой. Ехать?

– Да.

Я спустился в холл, надел шляпу и пальто и пешком прошел квартал в северном направлении. На Десятой авеню я остановил такси, сел и назвал водителю адрес.

Напротив дома 145 на Восточной Тридцать шестой, во втором ряду стояла оборудованная радиотелефоном пустая машина. Я вошел в здание. В подъезде, в списке проживающих, Корриган был указан пятым. Я вошел в вестибюль. Этот дом, скорее всего, принадлежал когда-то одной семье, а потом его переделали в многоквартирный, с лифтом без лифтера. Лифт стоял в подвале. Оттуда доносились голоса, но никого не было видно. Я вызвал лифт, нажал кнопку пятого этажа и поднялся наверх. Когда лифт остановился, я вышел. На площадке справа была всего одна дверь, и около нее стоял полицейский.

– Кто вы такой? – неприветливо встретил он меня.

– Арчи Гудвин. Я работаю на Ниро Вульфа.

– Что вам нужно?

– Я хочу лечь спать. Но прежде должен убедиться, не провели ли нас. Мы сообщили об этом случае в полицию. Человек, который, по его словам, здесь живет, позвонил нам и велел слушать. Раздался звук выстрела или что-то очень похожее. Трубку он не повесил и молчал, и тогда мы позвонили в уголовный отдел. Мы не знаем, отсюда ли был звонок, поэтому я приехал убедиться.

– А почему в уголовку?

– Потому что это может иметь отношение к делу, которое они сейчас расследуют. У нас там друзья – иногда друзья, иногда враги, сами знаете, как это бывает. Ваш напарник там?

– Нет. Дверь заперта. Он сошел вниз за консьержем. А что этот человек сказал, когда позвонил?

– Велел слушать, что произойдет. А потом, похоже, раздался выстрел. Можно приложить ухо к двери?

– Зачем?

– Послушать радио.

– Я про вас знаю. Говорят, большой шутник. Мне что, смеяться?

– Нет, сегодня не до шуток. Я очень хочу спать. По телефону нам слышно было радио, и я хочу проверить, если вы не возражаете.

– Только не дотрагивайтесь до ручки двери.

– Постараюсь.

Он отодвинулся, и я приложил ухо туда, где дверь соединяется с притолокой. Мне хватило десяти секунд. Пока я слушал, лифт поехал вниз.

Я выпрямился.

– Точно, Билл Стерн. «Дабл-ю-эн-би-си».

– Вы слышали по телефону Билла Стерна?

– Нет. Но передачу вела «Дабл-ю-эн-би-си». «Жизнь Райли». А в десять тридцать в эфир выходит Билл Стерн.

– Молодцы «Янки», правда?

Я, честно говоря, болею за «Джайнтс», но мне нужно было попасть в квартиру и поэтому следовало быть дипломатичным.

– Еще бы! – подтвердил я. – Надеюсь, Мэнтл покажет, на что способен.

Он тоже надеялся, но уверен не был. По его мнению, эти вундеркинды редко оказываются достойными тех баек, что про них рассказывают. У него были и другие предположения, которые он собирался мне поведать, когда подъехал и остановился лифт, дверь отворилась, и оттуда вышли сразу двое. Один был тоже полицейский, второй – коротышка с остатками зубов да к тому же хромой, одетый вместо халата в вышедшее из моды пальто. Полицейский, изумившись при виде меня, спросил:

– А это кто? Из отделения?

– Нет. Это Арчи Гудвин от Ниро Вульфа.

– Откуда он здесь взялся? Ладно, потом. Отойдите от двери! Давайте ключ!

Коротышка не стал спорить и отошел от двери. Старший из полицейских вставил ключ в замочную скважину, повернул его и, положив носовой платок на ручку двери, – я еле удержался от смеха – нажал ее и в сопровождении второго полицейского вошел в квартиру. Я тоже проскользнул туда вслед за ними. Мы очутились в узком холле, куда выходили три двери. Дверь справа была отворена, и полицейский направился туда. Сделав два шага, он остановился как вкопанный, поэтому я чуть на него не налетел.

Это была довольно большая гостиная, обставленная мужчиной. Это я понял с первого взгляда. На столе в дальнем конце комнаты, между окон, стоял телефон, трубка которого валялась на полу. Там же на полу, дюймах в шести от трубки, покоилась голова Джеймса А. Корригана, а сам он лежал ногами к окну. Еще на полу футах в двух от бедра Корригана валялся револьвер – оттуда, где я стоял, мне показалось, что это «марли» тридцать второго калибра. Горел свет. Включено было и стоявшее на краю стола радио, откуда Билл Стерн вещал, что он думает о том, как плохо играют наши баскетболисты. У Корригана на виске справа темнело большое пятно, на расстоянии казавшееся почти черным.

Полицейский подошел к нему и присел на корточки. Через десять секунд, чего явно было достаточно, он поднялся и сказал:

– Умер незадолго до нашего появления. – Голос у него дрожал, но он сумел взять себя в руки. – Этим телефоном пользоваться нельзя. Спустись вниз и позвони.

Второй полицейский вышел.

– Вам он виден оттуда, Гудвин? – теперь уже с твердостью в голосе спросил старший. – Подойдите поближе, только ничего руками не трогайте.

Я приблизился.

– Это он. Тот, что звонил. Джеймс А. Корриган.

– Значит, вы слышали, как он застрелился?

– Наверное. – Я положил одну руку себе на живот, а другую на горло. – Я не спал всю прошлую ночь и сейчас плохо себя чувствую. Я схожу в ванную комнату.

– Только ничего не трогайте.

– Не буду.

Я бы не сумел смотаться, если бы не радио. Музыка заглушала мои шаги, когда я добрался до двери, которая так и осталась открытой, потом на цыпочках выбрался в холл и вышел на лестницу. Спустившись на четыре этажа вниз, я на минуту остановился у двери, которая вела в вестибюль на первом этаже, и, когда ничего не услышал, открыл ее и вышел. Коротышка с испуганным видом топтался у лифта. Он ничего не сказал, я тоже промолчал и направился к выходу. На улице я сразу повернул направо, прошел полквартала до Лексингтон-авеню, остановил такси и через семь минут уже вылезал из него у входа в дом Вульфа.

Войдя в кабинет, я невольно усмехнулся. Книга, которую читал Вульф, раскрытой лежала на столе, а он возился с бумажками, на которых были записи по орхидеям. Смех! Он явно читал книгу, но, когда услышал, что я открываю входную дверь, быстро бросил ее на стол и занялся этими бумажками, чтобы показать мне, как ему трудно, потому что я вовремя не перенес сведения с них на постоянные регистрационные карточки. Это выглядело так по-детски, что я не мог удержаться от улыбки.

– Разрешите вас побеспокоить? – почтительно спросил я.

Он поднял взгляд:

– Поскольку ты быстро вернулся, я полагаю, ничего интересного не произошло?

– Ваше предположение ошибочно. Я спешил вернуться, потому что туда должен был прибыть отряд специалистов, и тогда меня бы задержали на всю ночь. Корригана я видел. Пуля прошла через висок.

Бумажки выпали у него из рук.

– Поподробнее.

Я рассказал ему все, что видел и слышал, в том числе и мысли полицейского по поводу «Янки». Вульф, когда я начал рассказывать, хмурился почти неприметно, но к концу истории был туча тучей. Он задал мне несколько вопросов, посидел, постукивая указательным пальцем по подлокотнику кресла, и вдруг ни с того ни с сего выпалил:

– Был ли этот человек простофилей?

– Кто, полицейский?

– Нет, мистер Корриган.

Я пожал плечами:

– В Калифорнии он вел себя довольно глупо, но я не назвал бы его простофилей. А что?

– Абсурд полный. Если бы ты там задержался подольше, может, сумел бы узнать что-нибудь, способное прояснить ситуацию.

– Если бы я там задержался, меня загнали бы в угол, пока кое-кто не надумал бы разузнать подробности…

– Пожалуй, да, – неохотно согласился Вульф. Он посмотрел на часы и, упершись большими пальцами рук о край стола, оттолкнул кресло. – Проклятие! От таких мыслей не уснешь!

– Да. Особенно зная, что в полночь или чуть позже раздастся звонок, а то и кто-нибудь явится.

Я ошибся. И проспал беспробудным сном целых девять часов.

Глава девятнадцатая

В субботу утром мне так и не удалось дочитать до конца газетные сообщения о самоубийстве известного адвоката Джеймса А. Корригана. Пока я завтракал, нам позвонили четыре раза. Первым Лон Коэн из «Газетт», который хотел расспросить Вульфа о звонке от Корригана, а потом еще два журналиста с тем же намерением. От них я отбился. Четвертый звонок был от миссис Эйбрамс. Она прочла утреннюю газету и желала знать, не мистер ли Корриган, который застрелился, был убийцей ее Рейчел. От нее я тоже отделался.

Из-за того, что мне пришлось завтракать дольше, чем обычно, я нарушал планы Фрица, поэтому, когда принесли утреннюю почту, вторую чашку кофе мне пришлось взять с собой в кабинет. Я просмотрел конверты, бросил все, кроме одного, на свой стол, поглядел на часы и увидел, что уже 8.55. Ровно в девять Вульф, что бы ни случилось, шел в оранжерею. Я вскочил, взбежал на один пролет лестницы, постучался, не дожидаясь ответа, вошел и объявил:

– Вот оно. Письмо в конверте юридической конторы. Штамп почтового отделения на Гранд-Сентрал-стейшн, датированный вчерашней полночью. Письмо толстое.

– Вскрой конверт. – Он стоял одетый, готовый уйти.

Я вскрыл конверт и вынул его содержимое.

– Напечатано через один интервал, датировано вчерашним днем, наверху озаглавлено: «Ниро Вульфу». Девять страниц. Без подписи.

– Читай.

– Вслух?

– Нет. Уже девять часов. Можешь мне позвонить или прийти в оранжерею, если понадобится.

– Еще чего! Да это просто наглость.

– Ни в коем случае. Расписание, нарушенное не из крайней необходимости, превращается в привычку, зависящую только от прихоти. – И он вышел из комнаты.

Я принялся читать.

Я решил написать это письмо без подписи в конце. По-моему, я хочу написать его, в основном чтобы облегчить себе душу, но и не только из-за этого. После прошлогодних событий я утратил уверенность во всем. Быть может, где-то в глубине души у меня сохранилось уважение к правде и справедливости, обретенное мною в юности благодаря как религиозному, так и светскому образованию, чем, возможно, тоже объясняется мое желание написать это письмо. Словом, каков бы ни был истинный мотив…

Внизу зазвонил телефон. У Вульфа аппарат был отключен, поэтому мне пришлось спуститься. Звонил сержант Пэрли Стеббинс. Пэрли всегда готов был довольствоваться разговором со мной вместо Вульфа, и правильно делал. Он не дурак и всегда помнит, какой урок преподал ему Вульф в деле Лонгрена.

Говорил он со мной не слишком вежливо, но без подковырок. Сказал, что они интересуются прежде всего двумя обстоятельствами. Во-первых, вчерашним звонком Корригана и, во-вторых, моей поездкой в Калифорнию и особенно встречами там с упомянутым Корриганом. Когда я сказал, что буду рад удовлетворить их интерес и обязательно приду, он ответил, что приходить не нужно, так как инспектор Кремер хочет видеть Вульфа и зайдет к нам в одиннадцать или чуть позже. Мы с Вульфом возражать не будем, сообщил я, и Пэрли, не попрощавшись, повесил трубку.

Я сел за стол и снова принялся читать.

Словом, каков бы ни был истинный мотив, я собираюсь написать письмо, а потом уж решить, отправить его или сжечь. Даже если я его отправлю, все равно оно будет без подписи, потому что я не хочу придать ему силу документа. Вы, разумеется, предъявите его полиции, но без моей подписи оно будет недействительно и не может быть опубликовано как написанное мною. Поскольку из содержания письма будет совершенно ясно, что писал его я, данное обстоятельство может показаться бессмысленным, но тем не менее без моей подписи оно послужит всем желаемым мною целям, каковыми бы ни были на то причины, тем более что это цели нравственного, а не юридического характера.

Я постараюсь не слишком распространяться о своих мотивах. Меня они беспокоят сильнее, нежели сами события, но для Вас и других людей события имеют куда большее значение. Вас ведь более всего заботит получение засвидельствованного мной признания в том, что я написал анонимное письмо в суд с информацией о передаче О’Мэлли взятки старшему из присяжных, но я хотел бы добавить, что мой поступок был мотивирован различными обстоятельствами. Не буду отрицать, что побудительной причиной было желание сделаться старшим компаньоном, что увеличивает власть, авторитет и личные доходы, но не меньшую роль играло и беспокойство о репутации нашей конторы. Наличие в качестве компаньона человека, способного на подкуп присяжных, не только нежелательно, но и чрезвычайно опасно. Вы спросите, почему я просто не высказал всего этого О’Мэлли в лицо и не потребовал, чтобы он вышел из дела. Но, не желая признать, от кого и каким образом я получил эту информацию, во что не намерен вникать и сейчас, я не мог представить бесспорных доказательств, а поскольку отношения между компаньонами у нас в конторе были весьма напряженными, то я не был уверен, что меня поддержат. Поэтому я и написал в суд уведомляющее письмо.

Заимев с той поры, подумал я про себя, привычку не подписываться. И продолжал читать.

О’Мэлли был лишен права на практику, что, конечно, нанесло удар нашей конторе, но не смертельный. Я стал старшим компаньоном, а Кастин и Бриггс сделались членами руководства конторы. По прошествии нескольких месяцев мы снова твердо встали на ноги. Летом и осенью прошлого года наш доход превысил полученный когда-либо прежде, отчасти благодаря превосходной деятельности Кастина в качестве нашего представителя в суде, но в не меньшей степени благодаря моему руководству. Затем в понедельник 4 декабря – эту дату я никогда не забуду, если останусь в живых и буду способен помнить и забывать, – я вернулся в офис вечером, мне нужно было кое-что доделать, и в поисках какого-то документа я влез в стол Дайкса. Документа там, где я надеялся его отыскать, не оказалось, и я стал выдвигать один ящик за другим. В одном из них я увидел коричневый парусиновый портфель и заглянул в него. Документа там не было. В нем лежала пачка аккуратно сложенных страниц. На верхней странице было напечатано заглавие: «Не надейтесь…» Роман о безнравственности нынешних адвокатов, сочиненный Бэйрдом Арчером. Меня взяло любопытство, и я перелистнул страницу. Роман начинался фразой: «Не все адвокаты – разбойники с большой дороги». Я прочел еще немного, а потом сел на стул Дайкса и принялся читать не отрываясь.

До сих пор не могу поверить в то, что Дайкс оказался таким дураком. Благодаря работе у нас в конторе он должен был неплохо разбираться в законе о диффамации и тем не менее написал такой скверный роман с надеждой, конечно, его опубликовать. Не буду отрицать, что адвокаты, когда на карту поставлены их амбиции, совершают порой противоправные поступки, как, например, О’Мэлли, который дал взятку присяжному. Дайкс, по-видимому, решил, что, взяв себе псевдоним, он тем самым сделается неуязвим. Роман этот по большей части представлял собой описание деятельности нашей конторы и существующих в ней взаимоотношений. Имена, естественно, были изменены, а большинство эпизодов и обстоятельств были вымышленными, но это явно была наша контора. Роман оказался написан так плохо, что, вероятно, никак не увлек бы обычного читателя, – я же не мог от него оторваться. Там рассказывалось о том, как О’Мэлли дал взятку присяжному (я называю наши имена вместо выдуманных Дайксом), о том, что я узнал об этом и послал в суд анонимку, и о том, как О’Мэлли лишили практики. Правда, конец он придумал по-своему. В романе О’Мэлли сделался пьяницей и умер в отделении для алкоголиков в Бельвью, и, когда я пришел навестить его перед смертью, он, указывая на меня, закричал: «Не надейтесь!» В этом отношении роман был полным абсурдом. Предполагалось, что О’Мэлли узнал, что на него донес я, хотя нигде не объяснялось, откуда он мог это выяснить.

Я унес роман домой. Если я, случайно на него наткнувшись, его прочел, то почему этого не мог сделать кто-нибудь другой? Рисковать я не имел права. Вернувшись домой, я понял, что не смогу уснуть, снова спустился вниз, взял такси и поехал на Салливан-стрит, где жил Дайкс. Я поднял его с постели и сказал ему, что нашел рукопись его романа и прочел ее. Поскольку я волновался, то тоже совершил непоправимую ошибку. Я решил, что он знает о моем доносе на О’Мэлли, и спросил, откуда он об этом узнал. Мне следовало понять, что это он придумал как автор.

Но все это значения не имело. Он в самом деле об этом не знал. Я сочинил письмо в суд здесь, у себя в квартире, где пишу это письмо. Но из предосторожности напечатал его на машинке в «Клубе путешественников». Был всего один шанс на миллиард, что меня там выследят, но и этого было достаточно. В связи с тем, что наша же контора взялась защищать О’Мэлли, когда его обвинили в даче взятки старшему из присяжных, нам дали фотостаты всех вещественных доказательств, в том числе и анонимного письма. Дайкс научился довольно хорошо разбираться в документах и, согласно установившейся практике, тщательно проработал фотостат анонимного письма. Он заметил, что буква «т» выделяется из ряда других букв, чуть клонясь вправо, и вспомнил, что видел такое и в других документах. Например, в памятной записке, адресованной ему, которую я напечатал за два месяца до этого на той же самой машинке в «Клубе путешественников». Я об этом совершенно забыл, а если бы и помнил, то не придал бы этому никакого значения. Но, зацепившись за этот, казалось бы, малозначительный факт, Дайкс с помощью лупы сравнил фотостат с памятной запиской и установил, что оба документа напечатаны на одной и той же машинке. Разумеется, это еще не являлось неопровержимым доказательством того, что письмо напечатал и послал в суд я, но Дайкса это убедило.

Тот факт, что я нашел рукопись и прочитал ее, его ошеломил. Он клялся, что не преследовал никакого намерения вывести меня на чистую воду, и, когда я принялся упрекать его в том, что он, наверное, кому-то уже об этом сказал, возможно самому О’Мэлли, он дал слово, что не говорил никому, и я ему поверил. Тот экземпляр рукописи, который я нашел у него в столе, был, по его словам, возвращен ему издательской фирмой «Шолл энд Ханна», куда он его предлагал, и он собирался передать его в руки литературного агента. Стенографическая же запись романа, которую расшифровала и перепечатала машинистка, равно как и второй его экземпляр, были у него дома. Он отдал их мне, я принес их к себе и уничтожил. Через два дня, перечитав роман еще раз, я уничтожил и первый экземпляр.

Я считал, что почти избавился от опасности. Разумеется, ничего страшного я не совершил, но, если станет известно о том, что я донес на своего компаньона, сочинив анонимку, моя карьера, а вместе с ней и репутация рухнут. И дело было не столько в том, что сможет или сумеет предпринять сам О’Мэлли, сколько в реакции других, особенно моих нынешних партнеров и прочих людей, с кем я был связан по службе. Я был бы конченым человеком. Пока же я чувствовал себя вне опасности. Если Дайкс не лгал, а я был уверен, что он не лжет, все экземпляры рукописи уничтожены. Он дал мне слово, что никогда никому не скажет об этом, но я больше надеялся на то, что он сам заинтересован держать язык за зубами. Его собственное благополучие зависело от благополучия нашей конторы, а если он заговорит, то это неминуемо приведет к гибели конторы.

Я несколько раз приезжал к Дайксу по вечерам и однажды совершил глупый и необдуманный поступок, хотя в ту пору он казался мне несущественным. Нет, я ошибаюсь – это случилось не у него дома, а у нас в офисе по окончании рабочего дня. Я вынул из подшивки заявление Дайкса об уходе с работы, написанное им за несколько месяцев до случившегося, и положил себе на стол. Я спросил у него без какой-либо на то причины, насколько мне помнится, не из шекспировской ли строки взято название романа «Не надейтесь…». Нет, ответил он, это взято из третьей строфы сто сорок пятого псалма, и на уголке его заявления с просьбой об увольнении я написал: «Пс. 145–3».

Зазвонил телефон, но я взял трубку, лишь дочитав эти строки до конца. Звонил Луис Кастин. Голос его звучал бодро – значит, ночь он провел спокойно. Ему хотелось поговорить с Вульфом.

– Только после одиннадцати, – ответил я.

– А вам можно его побеспокоить? – довольно резко спросил он.

– Конечно, я ведь здесь живу.

– Мои компаньоны и я держим совет, поэтому я говорю не только от своего имени, но и по их просьбе. Я у себя в офисе. Передайте Вульфу, что я хотел бы как можно скорее с ним повидаться. Передайте ему, что самоубийство нашего старшего компаньона нанесло нам непоправимый удар, и если будет установлено, что Вульф намеренно и предумышленно вынудил его совершить этот акт, то мы постараемся, чтобы он нес за это ответственность. Можете ему это передать?

– Это крайне испортит ему настроение на сегодняшний день.

– Надеюсь, ему придется пребывать в крайне испорченном настроении весь остаток дней.

Послышались частые гудки. Я хотел было возобновить чтение письма, но по размышлении решил пока его отложить и позвонил по внутреннему телефону в оранжерею. Вульф ответил. Я передал ему разговор с Кастином.

– Фу! – буркнул он и повесил трубку.

Я снова принялся за письмо Корригана.

…Я был убежден, что мне ничего не грозит, но тем не менее никак не мог прийти в себя. И в конце декабря меня ожидал неприятный сюрприз, доказывающий всю неустойчивость моего положения. В один прекрасный день ко мне в кабинет явился Дайкс и потребовал увеличить ему жалованье на пятьдесят процентов. Он надеялся солидно заработать на продаже романа, сказал он, а поскольку ему пришлось отказаться от такого источника доходов, он имеет право на значительное повышение жалованья. Я сразу понял, что следовало понять гораздо раньше: многие годы, если не всю жизнь, мне суждено быть объектом шантажа и требования Дайкса будут расти по мере роста его желаний. Меня охватил страх, но я сумел скрыть его от Дайкса, сказав, что о подобном увеличении жалованья я обязан поставить в известность своих компаньонов. Я попросил его зайти ко мне домой на следующий вечер, в субботу 30 декабря, чтобы поговорить об этом деле.

К тому часу, когда он должен был прийти, я уже принял решение его убить. Сделать это оказалось на удивление нетрудно, ибо он не подозревал меня в подобном намерении и не был настороже. Когда он устроился в кресле, я под каким-то незначительным предлогом оказался у него за спиной и, схватив тяжелое пресс-папье, нанес ему удар по голове. Он беззвучно осел, и я ударил во второй раз. В течение четырех часов, пока я ждал, чтобы улицы окончательно опустели, мне пришлось нанести ему еще три удара. Тем временем я сходил за своей машиной и припарковал ее у подъезда. Когда пришла пора, я, никем не замеченный, снес его вниз, втащил в машину, поехал в северную часть города к причалу на Ист-Ривер в районе Девяностых улиц и там сбросил в воду. Должно быть, я совсем потерял голову, поскольку решил, что он умер. Когда через два дня я прочел в газете о том, что обнаружен труп человека, утонувшего в реке, я понял, что, когда сбросил его с причала, он был просто оглушен и еще жив.

Было два часа ночи, но мне предстояло сделать еще кое-что. Я поехал вниз на Салливан-стрит, где вошел в квартиру Дайкса, открыв ее ключом, который взял у него из кармана. Голыми руками квартиру можно было бы обыскать за час, но в перчатках у меня на это ушло целых три. Я нашел всего три документа, которые стоили потраченного времени. Два из них оказались расписками Рейчел Эйбрамс в получении денег от Бэйрда Арчера за перепечатку рукописи, а третьим было письмо, адресованное Бэйрду Арчеру до востребования в почтовое отделение на Клинтон-стейшн и написанное на бланке издательства «Шолл энд Ханна» за подписью Джоан Уэлман. Я сказал, что обыскал квартиру тщательнейшим образом, но на полках стояло множество книг, и у меня, даже если бы я счел это необходимым, все равно не хватило бы времени перелистывать каждую. Поступи я так, я бы нашел листок со списком имен, из которых Дайксу приглянулось Бэйрд Арчер, а вам никогда бы его не видеть, и мне не довелось бы писать сейчас письмо.

С неделю или около того у меня не было никаких намерений в отношении Джоан Уэлман или Рейчел Эйбрамс, но затем я вдруг начал беспокоиться. Одна из них перепечатала рукопись, а другая ее прочла. Суд над О’Мэлли и присяжным заседателем и процедура отстранения О’Мэлли от практики были полностью отражены в газетах всего лишь год назад. Что, если одна из этих женщин, а то и они обе заметили сходство между событиями реальными и вымышленными из романа Дайкса? Что, если они уже сказали кому-то об этом или при случае скажут? Они, конечно, представляли меньшую опасность, нежели Дайкс, но тем не менее сбрасывать их со счетов не приходилось.

Все чаще и чаще я задумывался о них и наконец решил кое-что предпринять. Тридцать первого января, в среду, я позвонил Джоан Уэлман на работу. Я назвался Бэйрдом Арчером и предложил заплатить ей за советы, которые она могла бы мне дать в отношении моего романа, и попросил встретиться в пятницу в половине шестого вечера. Мы встретились в «Рубиновой комнате» в «Черчилль-отеле», выпили и побеседовали. Она оказалась приветливой и интеллигентной женщиной, и я уже начал думать о том, что у меня не хватит сил причинить ей боль, как вдруг она ни с того ни с сего заметила, что содержание моего романа удивительно напоминает реальные события, имевшие место здесь, в Нью-Йорке, год назад. Она сказала, что не уверена, помнит ли фамилию лишенного практики адвоката, кажется, О’Мара, и спросила, не помню ли я.

Нет, не помню, ответил я. И объяснил, что, задумывая роман, я, по-видимому, сам того не сознавая, обратился к событиям из реальной жизни. Насколько ей помнится, отозвалась она, из газет не следовало, что О’Мара предал один из своих компаньонов, и было бы интересно заняться расследованием и выяснить, не помогло ли мне мое подсознание не только повторить напечатанное в газетах, но и интуитивно проникнуть в то, что никогда не было опубликовано. Мне этого было более чем достаточно.

Пока мы ужинали, я старался уговорить ее поехать ко мне в Бронкс, чтобы еще раз взглянуть на рукопись. Я пережил неприятный момент, когда она спросила, почему я, обитая в Бронксе, попросил писать мне до востребования на почтовое отделение в Клинтон-стейшн, но я нашел ответ, который ее удовлетворил. Она сказала, что поедет со мной за рукописью, но дала мне понять, что в квартиру подниматься не будет. Меня беспокоило, что я предложил ей встретиться в таком людном месте, как «Рубиновая комната», но ни она, ни я никого из знакомых там не приметили, поэтому я решил осуществить задуманное.

Мы сели в машину у входа в «Черчилль» и поехали в направлении Вашингтон-Хайтс. Там в одном из переулков все произошло столь же просто, как и с Дайксом. Я сказал, что лобовое стекло запотело изнутри, и полез в задний карман за носовым платком, а на самом деле взял в руку гаечный ключ и нанес ей удар по голове. Она не издала ни звука. Я попытался посадить ее, но не сумел и потому перетащил назад и положил на пол. По дороге к Ван-Кортленд-парку я несколько раз останавливался, чтобы посмотреть на нее. Один раз она зашевелилась, и мне пришлось нанести ей еще один удар.

В парке я въехал в глухую, безлюдную аллею, но, поскольку было только десять вечера и могло получиться так, что в самую ответственную минуту даже сейчас, в феврале, на ней появится какая-нибудь машина, я выбрался из парка и еще часа два ездил по городу, а потом снова вернулся в парк. Риск был сведен к минимуму, и, кроме того, я все равно должен был на него пойти. Я вытащил ее из машины, положил на землю ближе к обочине, переехал и быстро скрылся оттуда. Только проехав несколько миль, я остановился у фонаря и посмотрел, не осталось ли на машине пятен крови или еще чего-нибудь, но переезжал я ее медленно и осторожно, а потому машина оказалась совершенно чистой.

Я отложил письмо, посмотрел на часы и увидел, что уже 9.35. В Пеории, штат Иллинойс, было 8.35, и Джон Р. Уэлман, судя по распорядку дня, который он мне дал, уже был у себя на работе. Я снял телефонную трубку, заказал его номер и вскоре заговорил с ним:

– Мистер Уэлман? Арчи Гудвин. Я обещал позвонить, как только что-нибудь прояснится. Корриган, старший компаньон из той юридической конторы, был найден вчера вечером мертвым на полу собственной квартиры с дыркой в голове. Рядом валялся пистолет. Я…

– Он что, застрелился?

– Не знаю. Лично я думаю, что да. Я бы сказал, что картина проясняется, но решаю не я, а мистер Вульф. Я звоню вам только потому, что обещал. Исходя из обстановки на данную минуту, больше мне сказать нечего. Мистер Вульф занят у себя наверху.

– Спасибо, мистер Гудвин. Большое вам спасибо. Я еду в Чикаго, а оттуда лечу к вам. По приезде в Нью-Йорк я вам позвоню.

– Прекрасно, – ответил я, повесил трубку и опять взялся за чтение:

В живых оставался только один человек, знавший содержание рукописи, – Рейчел Эйбрамс, которая ее перепечатывала. Логика подсказывала мне, как следует поступить.

Еще три месяца назад я ни разумом, ни сердцем не мог заподозрить в себе потенциального убийцу. По-моему, я знал себя, по крайней мере, не хуже, чем большинство людей. Я понимал, что в самооправдании того, что я причинил О’Мэлли, есть элемент софистики, но без этого интеллектуального источника ни один человек не способен сохранить чувство собственного достоинства. Во всяком случае, я стал совершенно другим после того, как сбросил в воду тело Дайкса. В то время я этого не понимал, зато теперь знаю. Перемена была не столь разительной в мыслях, сколько в душе. Если процесс подсознательного вообще может быть выражен в терминах рациональных, то процесс, происходивший у меня в душе, можно разложить на следующие составляющие: а) я хладнокровно убил человека; б) я не менее порядочный и гуманный человек, чем прочие люди, и уж ни в коем случае не злой и не извращенный, а потому в) традиционное восприятие акта совершения убийства не является имеющим законную силу и безнравственным.

Я не имел права позволить себе испытать отвращение к мысли о расправе с Джоан Уэлман, во всяком случае такое, что могло бы удержать меня от дальнейших действий, ибо если считать ее гибель морально неприемлемой, то как оправдать убийство Дайкса? После смерти Джоан Уэлман я перестал сомневаться. Теперь, при наличии достаточного мотива, я был способен на убийство любого числа людей, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести.

Поэтому, замышляя расправу над Рейчел Эйбрамс, я раздумывал только над тем, насколько в этом есть необходимость и можно ли ее осуществить, не подвергаясь излишнему риску. Необходимость есть, решил я. Что же касается риска, то я положился на обстоятельства. В этом случае я не мог использовать тот же фокус, какой использовал с Джоан Уэлман, поскольку она знала Дайкса как Бэйрда Арчера. Мой план оказался настолько прост, что его и планом-то нельзя было назвать. В один прекрасный, но дождливый день я без приглашения явился к ней в офис. Если бы она была не одна или возникло какое-либо другое непредвиденное обстоятельство, мне пришлось бы удалиться и придумать иной способ действий. Но весь ее офис, оказалось, состоял всего из единственной комнаты, в которой она была одна. Я сказал ей, что мне нужно кое-что перепечатать, и, приблизившись, якобы чтобы показать текст, схватил ее за горло, а после того, как она потеряла сознание, открыл окно, поднял ее и бросил вниз. К сожалению, у меня не было времени искать, не сохранился ли у нее еще один экземпляр рукописи Дайкса. Я выбежал из офиса, спустился по лестнице на этаж ниже и там сел в лифт. Когда я выбрался из здания, тело ее лежало на тротуаре, а вокруг уже собиралась толпа. Через три дня, когда я с моими компаньонами пришел к Вам, я узнал, что опередил Вашего Гудвина не более чем на две минуты. Значит, счастье на моей стороне, решил я, несмотря на то что Гудвину удалось найти в ее финансовом реестре имя Бэйрда Арчера. Застань он ее в живых, он бы узнал содержание рукописи.

К тому времени, когда мы впервые явились к Вам девять дней назад, я понял, что мне грозит опасность, но был убежден, что сумею ее предотвратить. Вам стало известно о Бэйрде Арчере и рукописи, Вы поняли, что вся эта история связана с Дайксом и, следовательно, с нашей конторой, – но не более того. Вы заметили пометку «Пс. 145–3», сделанную моей рукой на его заявлении об увольнении, и правильно ее расшифровали, что мне почти ничем не грозило, ибо кто угодно мог легко подделать мой прямой, ровный почерк, и мои компаньоны дружно помогли мне убедить полицию, что Вы сами, наверное, сделали эту пометку в попытке обмануть нас.

В среду, когда мы получили письмо от миссис Поттер, мне и в голову не пришло, что Вы имеете к этому какое-либо отношение. Я счел это смертельным ударом, нанесенным судьбой в самый неподходящий момент. Письмо принесли мне, но поскольку оно было адресовано не кому-то лично, а в контору, то наш клерк, обрабатывающий почту, прочел его, и поэтому я вынужден был показать его моим компаньонам. Мы обсудили сложившееся положение и пришли к единодушному выводу, что одному из нас следует лететь в Калифорнию. Мы разделились во мнении, кому именно следует лететь, но, как старший компаньон, я настоял на своей кандидатуре. Никто не стал со мной спорить, и я вылетел первым же рейсом.

Что произошло в Калифорнии, Вам известно. Я пошел на риск, но считал себя в относительной безопасности, пока не очутился в номере Финча, где вместо него встретил Гудвина. С этой минуты мое положение стало безысходным, но я пока отказывался сложить оружие. Я понял, что с помощью Гудвина Вам стало известно содержание рукописи, а значит, и мое предательство по отношению к О’Мэлли, но тем не менее полагал возможным избежать обвинения в убийстве. Всю ночь в самолете, сидя всего лишь в нескольких футах позади Гудвина, я обдумывал все возможные ходы и способы действий.

Из Лос-Анджелеса я позвонил одному из своих компаньонов, и они все собрались у нас в офисе, когда я утром приехал туда прямо из аэропорта. Они пришли к единодушному мнению посетить Вас и потребовать изложить содержание рукописи. Я настаивал на ином образе действий, но переубедить их не сумел. Когда мы пришли к Вам, я был готов к обвинению меня в доносе на О’Мэлли, предполагая, что Вы расскажете нам о рукописи, но вместо этого Вы нанесли мне очередной удар. Вы ничего нам не рассказали, заявив, что не совсем готовы к действиям и что Вам требуются еще кое-какие подробности. Для меня это означало только одно: Вы не хотите обнародовать мой донос на О’Мэлли до тех пор, пока не будете готовы использовать этот факт как доказательство для обвинения меня в убийстве, и Вы не высказались бы таким образом, если бы не были уверены, что будете вот-вот готовы. Какие именно подробности Вам требовались, я не знал, но это не имело значения. Я не сомневался, что либо я уже у Вас в руках, либо вскорости буду.

Мои компаньоны решили еще раз все обговорить за обедом, но я, сославшись на усталость, поскольку провел ночь в самолете, поехал домой. Снова заработала подкорка, ибо, к крайнему моему удивлению, мною вдруг завладело навязчивое желание покончить с собой. Я не стал с ним бороться. Я решил покориться ему. Но я еще не пришел к окончательному выводу, оставить ли Вам рассказ о моей беде и о причинах, приведших к ней. Я сел за письмо, которое писал несколько часов. Сейчас я прочту его и решу. Если я его пошлю, то только Вам, поскольку Вы стали причиной моей смерти. Больше всего меня интересует, чем мотивированы мои поступки, что заставляет меня написать это письмо и послать его именно Вам, а не кому-нибудь другому? Но начни я об этом рассуждать, мне никогда не закончить письма. Если я все-таки пошлю его Вам, то знайте, что я не пытаюсь подсказать Вам, что с ним делать, поскольку Вы все равно поступите как сочтете нужным. Вот и я делаю то же самое: поступаю так, как считаю нужным.

Вот и всё. Я собрал страницы, сложил их и засунул в конверт, а потом встал и поднялся на три пролета в оранжерею. Вульф был в питомнике, где разглядывал корни нескольких дендробиумов, которые он вытащил из горшков.

– Вам следует это прочесть, – сказал я, протягивая ему конверт с письмом.

– Когда спущусь.

– В одиннадцать придет Кремер. Если вы будете читать письмо при нем, он разозлится. Если же поговорите с ним не прочитав письма, я предпочитаю не присутствовать.

– О чем там говорится?

– Корриган полностью признается в доносе на своего компаньона О’Мэлли и в трех убийствах. Приводит подробности.

– Хорошо. Только помою руки.

Он подошел к раковине и открыл кран.

Глава двадцатая

– Это, – сказал Вульф инспектору Кремеру, – не только совершенно правильно по существу, но и грамотно изложено.

Он держал в руках принесенную Кремером машинописную запись разговора с сержантом Орбаком, когда мы докладывали о том, что сказал нам по телефону Корриган, прежде чем выстрелить в себя.

– Вы, наверное, держали трубку параллельного аппарата, а, Гудвин? – посмотрел на меня Кремер. – И тоже слышали Корригана?

Кивнув, я встал, взял бумагу у Вульфа, прочел ее и отдал обратно.

– Все правильно. Именно так он и сказал.

– Я хочу, чтобы вы оба подтвердили это письменно.

– Охотно, – согласился Вульф.

Кремер сидел в красном кожаном кресле с таким видом, будто устроился в нем надолго.

– Кроме того, – почти дружелюбно добавил он, – желательно, чтобы Гудвин написал подробное объяснение по поводу своей поездки в Калифорнию. Но сначала мне хотелось бы услушать его устный отчет.

– Нет, – твердо сказал Вульф.

– Почему нет?

– Из принципа. У вас появилась дурная привычка не просить нас, а требовать. Мне это не нравится.

– Его действия в Калифорнии, на мой взгляд, явились причиной самоубийства.

– Докажите.

– Еще чего! – прорычал Кремер. – Ладно, прошу, и не от себя лично, а как сотрудник полиции Нью-Йорка.

– Отлично. Обнаружив сделанную рукой Корригана пометку на заявлении Дайкса, которую его компаньоны и вы приняли за мистификацию, я счел, что будет только справедливо свести счеты и в самом деле совершить мистификацию. Мне хотелось…

– Значит, вы продолжаете настаивать, что эта пометка сделана Корриганом?

– Нет, я никогда этого не утверждал. Я только отвергал обвинение в том, что пометка сделана либо мистером Гудвином, либо мной. Я решил доказать, что в юридической конторе кто-то имеет непосредственное отношение к рукописи Бэйрда Арчера, а следовательно, и к убийствам. Дальше рассказывай ты, Арчи.

– Есть, сэр. Все как на духу?

– Да.

Будь я с Кремером наедине и вели он мне рассказать все как на духу, я бы изрядно над ним потешился, но в данных обстоятельствах решил от шуток воздержаться. Я изложил ему все, что было, аккуратно и подробно, начиная с моего приезда в «Ривьеру» и кончая последним взглядом, брошенным на Корригана в Ла Гуардия, где он бежал на такси. Когда я закончил свой рассказ, он задал мне несколько вопросов, на которые я тоже дал четкий ответ.

Кремер жевал незажженную сигару. Вынув ее изо рта, он повернулся к Вульфу:

– Суммируя все это: вы ввели в заблуждение…

– Разрешите, – перебил его Вульф. – Раз уж вы выслушали часть того, что нам известно, дослушайте до конца. Вчера утром не прошло и трех часов после возвращения Корригана, как они все впятером явились сюда. Они потребовали, чтобы я рассказал им, о чем говорится в рукописи, но я отказался. Я вынужден был бы отказаться в любом случае, поскольку понятия об этом не имею, но сказал им, что не готов к действиям, что мне нужно еще кое-что разузнать. Я дал им понять, что мое расследование не завершено.

– И, обманув, заставили его покончить с собой, – понимающе кивнул Кремер.

– Разве? Кто вам сказал, что он покончил с собой?

– A разве нет, черт побери?

– Не знаю. Вы же были там, у него в квартире, а не я. К каким выводам вы пришли?

Кремер потер ухо:

– Все свидетельствует о самоубийстве. Револьвер принадлежит ему, выстрел был произведен с близкого расстояния. Отпечатки пальцев нечеткие. Медицинский эксперт по прибытии заявил, что смерть наступила менее часа назад. Пока у нас нет никаких оснований полагать, что в квартире был еще кто-то. Обнаружена травма от удара по голове, но он, скорее всего, при падении ударился об угол стола. Имелось…

– Вашего «все свидетельствует о самоубийстве» достаточно, – отмахнулся Вульф. – В такого рода делах вы дока. И тем не менее следствие продолжается?

– Во всяком случае, не завершено. Поэтому я и пришел к вам. Я только что сказал, что вы обманом заставили его покончить с собой, и вполне возможно, что вам еще не раз придется об этом услышать, но сейчас мне хотелось бы узнать гораздо больше, чем вы уже сказали. Если это самоубийство, то почему? Потому что, по его мнению, вам стало известно содержание этой чертовой рукописи? Потому что, по его мнению, вы подобрали к нему ключ? В связи с чем? С убийством? Я хочу знать как можно больше и не уйду, пока не узнаю.

– Хорошо, – поджал губы Вульф, выдвигая ящик стола. – Вот что я получил по почте сегодня утром. – Он вынул из ящика толстый конверт. – Может, это будет ответом на ваши вопросы. – И он протянул конверт Кремеру.

Инспектор встал, взял конверт и снова сел в кресло. Сначала он со всех сторон оглядел конверт, а потом уже вынул из него письмо и развернул. Прочитав несколько строк, он поглядел на Вульфа, что-то промычал и опять принялся за чтение. Закончив первую страницу, он подложил ее под последнюю и спросил:

– Вы подтверждаете, что письмо пришло сегодня утром?

– Да, сэр.

Больше он ничего не говорил и не спрашивал, пока не дочитал до конца. Вульф сидел откинувшись на спинку кресла, расслабившись и закрыв глаза. У меня же глаза были открыты. Я не сводил их с физиономии Кремера, но он был настолько увлечен письмом, что выражение лица у него не менялось. Завершив чтение, он вернулся к какому-то месту на третьей или четвертой странице и перечитал его. Затем, сжав губы, опять посмотрел на Вульфа.

– Вы получили письмо три часа назад, – сказал он.

– А в чем дело? – открыл глаза Вульф.

– Вы получили письмо три часа назад. У вас есть мой телефон. Сержант Стеббинс разговаривал с Гудвином в девять часов. Гудвин ничего ему не сказал.

– Я тогда еще не прочел письма, – объяснил я. – Его только-только принесли.

– Вам известен номер моего телефона.

– Хватит! – рассердился Вульф. – К чему этот разговор? Я что, утаил от вас или уничтожил письмо?

– Нет, – зашуршал страницами Кремер. – Какие у вас есть доказательства тому, что письмо написано Корриганом?

– Никаких.

– Какие есть доказательства тому, что Корриган не написал этого письма под вашу диктовку?

– Никаких. – Вульф выпрямился. – Мистер Кремер, мне кажется, вам стоит уйти. Если вы считаете меня способным на подобную глупость, то больше нам не о чем разговаривать. У вас есть письмо, – ткнул он пальцем, – возьмите его и идите.

Кремер сделал вид, что не слышал его слов.

– Вы утверждаете, что это написал Корриган?

– Нет. Я утверждаю только, что получил письмо сегодня утром и понятия не имею, кто его написал. Полагаю, что разузнать это большого труда не составит. Если у Корригана в квартире есть пишущая машинка и расследование докажет, что письмо напечатано на этой машинке, то это может служить существенным доказательством.

– Кроме того, что вы мне сказали, других сведений у вас нет?

– Нет.

– Располагаете ли вы еще какими-либо доказательствами, кроме этого письма, в поддержку версии о том, что убийства совершены Корриганом?

– Нет.

– Или что он донес на своего компаньона О’Мэлли?

– Нет.

– Верите ли вы, что Корриган был способен написать такое признание?

– Ответить на этот вопрос я пока не могу. Я прочитал это письмо один раз, и довольно бегло. Я хотел бы попросить вас разрешить мистеру Гудвину снять с письма копию, но вполне обойдусь и без нее.

– Незачем. Я пригляжу, чтобы вы получили копию, только с условием, чтобы письмо без моего согласия не появилось в газетах. – Кремер сложил страницы и засунул их в конверт. – На письме есть ваши с Гудвином отпечатки пальцев, а также мои. Постараемся выяснить, нет ли чьих-либо еще.

– Если это подделка, – сухо заметил Вульф, – то я думаю, что человек, способный все это придумать, предусмотрел и такое обстоятельство.

– Да, теперь все в этих делах мастера.

Чуть наклонив голову, Кремер разглядывал Вульфа. Изжеванная сигара, которую он на время беседы вытащил изо рта, выскользнула у него из пальцев и упала на пол, но он не нагнулся, чтобы подобрать ее.

– Признаю, что ваша затея удалась. Конечно, многое еще предстоит проверить, но операция проведена блестяще. Что вы теперь будете делать? Пошлете вашему клиенту счет?

– Нет.

– Почему нет?

– Мой клиент, мистер Уэлман, не дурак. Прежде чем предъявить ему счет, мы с ним должны убедиться, что я заработал эти деньги. – Вульф поглядел на меня. – Арчи, поскольку память у тебя хорошая, могу ли положиться на то, что ты запомнишь письмо, написанное, как из него следует, мистером Корриганом?

– Оно чересчур длинное, – возразил было я, – и прочел я его всего лишь раз.

– Я сказал, что пришлю вам копию, – напомнил Кремер.

– Я знаю. И хотелось бы получить ее как можно скорее. Хорошо бы еще раз проверить все упомянутые в нем факты, да и я тщательно его исследую, раз получается, что я обнаружил убийцу и вынудил его признаться, не имея на это никаких доказательств. У нас их нет и сейчас, поскольку в письме отсутствует подпись.

– Я помню.

– В таком случае проверьте все подробности, каждое слово. Хотите услышать, что, по-моему, следует сделать?

– Разумеется.

– Основной интерес сосредоточен на анонимном письме, сообщающем о проступке, совершенном О’Мэлли. Допустим, что его послал не Корриган, а кто-то другой. В этом случае признание может быть совершенно достоверным, за исключением одной немаловажной детали, а именно: кто его написал? Подлинный преступник, почуяв, что я уже к нему приближаюсь, решил сделать виновным Корригана, но не учел того, что для этого потребуется еще одно убийство. Поэтому прежде всего следует выяснить, Корриган ли донес на О’Мэлли. Для этого вам, разумеется, потребуется письмо, написанное в суд, или его фотостат и еще что-нибудь, напечатанное на машинке в «Клубе путешественников». А для этого следует выяснить, кто еще из их руководства конторы был частым посетителем этого клуба и имел доступ к пишущей машинке. Поскольку вы представляете власть, вам разузнать все это гораздо легче, чем мне.

Кремер кивнул:

– Что еще?

– Пока ничего.

– Что вы намерены делать?

– Сидеть на месте.

– В один прекрасный день наживете себе на заду мозоли. – Кремер встал, заметил на полу сигару, нагнулся, поднял ее и бросил в мою корзинку для бумаг. Манеры у него явно улучшались. Он направился было к двери, но, остановившись, обернулся: – Не забудьте то, что сказал вам Корриган по телефону. И кстати, как, по-вашему, звонил он сам или нет?

– Не знаю. Я ведь сказал, говорил он хриплым голосом и волновался. Может, это и вправду был он, а если нет, то для того, чтобы по телефону вас приняли за другого, особого таланта не требуется.

– Приму к сведению. Значит, не забудьте написать, что говорил по телефону Корриган или кто-то другой, что Гудвин делал в Калифорнии и как вы получили по почте это письмо. Сегодня же.

– Обязательно, – пообещал Вульф, после чего Кремер удалился окончательно.

Я посмотрел на часы.

– Как я вам уже говорил, часа три назад звонил Кастин, – доложил я начальству. – Он просил вас позвонить ему как можно скорее. Он хочет предупредить, что они намерены подать на вас в суд. Соединить вас с ним?

– Нет.

– Позвонить Сью, Элинор или Бланш и договориться о свидании?

– Нет.

– Придумать еще что-нибудь?

– Нет.

– Значит, все кончено? Значит, Корриган написал письмо и застрелился?

– Нет, черт побери. Нет. Бери блокнот. Приготовим Кремеру наши показания.

Глава двадцать первая

Ровно через двое суток, в одиннадцать утра в понедельник, инспектор Кремер снова был у нас.

За это время мы успели сделать многое. Я, например, подстригся, а заодно помыл голову. И провел несколько приятных часов с Лили Роуэн. Полчаса беседовал с нашим клиентом Уэлманом, который заехал к нам сразу после прилета из Чикаго и остался в Нью-Йорке в ожидании дальнейших событий. Я славно отоспался за два последних дня и прошелся до Баттери и обратно с остановкой в уголовном отделе полиции на Двадцатой улице, доставив им, как просил Кремер, наши показания. Я снял пять копий с той копии покаянного письма Корригана, которую, как мы договорились, нам прислал Кремер. Я ответил на три звонка Сола Пензера, переключив его на Вульфа и повесив по указанию Вульфа свою трубку. Ответил еще на тридцать – сорок телефонных звонков, ни один из которых вас не заинтересует. Выполнил кое-какие рутинные дела и шесть раз поел.

Вульф тоже не бездельничал. И тоже шесть раз поел.

Единственное, что мы не сделали, – это не прочли в газетах не подписанного Корриганом письма с признанием своей вины. Потому что его в газетах не было, хотя все они, разумеется, извещали о смерти выдающегося адвоката, пустившего пулю себе в висок, и вспоминали о других предшествовавших этому печальных событиях, связанных с возглавляемой им юридической конторой. По-видимому, Кремер хотел сохранить письмо с покаянием Корригана себе на память, пусть и без автографа.

В понедельник утром, усевшись в красном кожаном кресле, он объявил:

– Окружной прокурор готов квалифицировать смерть Корригана как самоубийство.

Вульф, сидя за столом, наливал себе пива. Он поставил бутылку на стол, подождал, пока пена осядет настолько, чтобы из наклоненного под углом стакана одновременно полилось пиво, а губы омочило пеной, поднял стакан и выпил. Он любил, чтобы пена обсохла на губах, но позволял себе это, только когда не было посторонних, поэтому вынул платок и вытер рот.

– Я, пожалуй, с ним согласен. – Кремер, приняв приглашение выпить пива, на что он соглашался крайне редко, держал стакан в руке. – Могу сообщить вам, как обстоят дела на сегодняшний день.

– Слушаю.

– Признание напечатано на машинке, которая имеется у него в квартире. Он пользовался ею уже много лет. Он всегда кое-что печатал сам, а потому у него дома был запас фирменных бланков и конвертов. Его секретарь, миссис Адамс, допускает, что в манере перепечатки и в самом тексте нет ничего, что могло бы вызвать сомнение, напечатано ли письмо им собственноручно.

– Допускает?

– Да. Она его защищает. Она не верит, что он донес на О’Мэлли или совершил убийство. – Кремер опустошил стакан и поставил его на стол. – Я мог бы рассказать вам еще многое про это письмо, но сомнений в том, что оно написано Корриганом, ни у прокурора, ни у меня нет. Нам не довелось опровергнуть ни одного из приведенных там фактов. Что же касается дат совершения убийств, то есть тридцатого декабря, второго февраля и двадцать шестого февраля, то, разумеется, мы проверили на этот счет не только Корригана, но и всех прочих. Проверка дает ему алиби на двадцать шестое, день убийства Рейчел Эйбрамс, но после тщательной проверки мы убедились в наличии неточности. Хорошо бы, конечно, будь он жив, еще раз перепроверить, прежде чем передавать дело в суд, где нам пришлось побороться бы с защитой, но, поскольку он мертв, значит, суда не будет. Проверить его алиби на четвертое декабря, когда, по его словам, он был вечером в офисе, нашел рукопись Дайкса и прочел ее, мы не можем. А больше проверять нечего.

– Как насчет остальных в эти же дни? – пробурчал Вульф. – Что показала проверка?

– У всех положение почти такое же, как у Корригана, уцепиться нам практически не за что. По-моему, я уже говорил вам, что ни у кого, кроме О’Мэлли, нет алиби на тот день, когда была убита Рейчел Эйбрамс. Он был в Атланте; к тому же, исходя из содержания рукописи, он вообще исключается. О нем говорилось только, что его лишили практики за подкуп присяжного, а, как всем известно, в этом никакой тайны нет. Если, конечно, вы не считаете, что в письме содержится ложь по поводу рукописи?

– Нет. В этом отношении я полностью доверяю написанному в письме.

– Значит, где был О’Мэлли, значения не имеет. – Кремер потянулся за бутылкой, вылил остатки пива себе в стакан и уселся поглубже в кресло. – Теперь насчет машинки в «Клубе путешественников». Она стоит в алькове возле рабочей комнаты, но была в ремонте месяца два назад. Это нас не обескуражило, поскольку в бумагах фирмы мы нашли две памятные записки, адресованные миссис Адамс и напечатанные Корриганом на этой машинке. Мы взяли оригинал анонимного письма в суд, информирующего о поступке О’Мэлли, и убедились, что оно было напечатано именно на этой машинке. Корриган от случая к случаю ею пользовался. Два-три раза в неделю он обедал в клубе, а по четвергам играл в бридж. Никто из его компаньонов не состоит в этом клубе. Двое из них, Кастин и Бриггс, обедали там раз-другой по приглашению Корригана, вот и все. Поэтому нам представляется…

– Это, – перебил его Вульф, – существенный факт. Чрезвычайно. Как тщательно его проверили? Приглашенный к обеду гость вполне мог воспользоваться машинкой, особенно если ему понадобилось замести следы.

– Да, знаю. В субботу вы сказали, что на этом желательно сосредоточить внимание. Я поручил проверку лично Стеббинсу, приказав ему действовать тщательнейшим образом, что он и сделал. Теперь смотрите. Допустим, вы – Кастин или Бриггс, идете туда на обед в качестве гостя Корригана. Допустим, вы хотите воспользоваться в определенных целях этой машинкой. А как это сделать, как проникнуть туда, где она стоит, да так, чтобы этого не заметили ни Корриган, ни обслуживающий вас человек? По-моему, рассчитывать на это не приходится, верно?

– Да.

– Поэтому похоже, что Корриган в самом деле донес на своего компаньона. Это одно уже делает признание куда более достоверным, подписано оно или нет, – к такому выводу пришли и в офисе у прокурора. Да и вы, по-моему, утверждали практически то же самое в субботу? Что-нибудь не так?

– Нет, все так. – Вульф издал смешок, похожий на кудахтанье. – Я просто хочу принять от вас извинение.

– Черт побери! За что я должен извиняться?

– Вы обвинили нас с Гудвином в том, что мы сами сделали эту загадочную пометку на заявлении Дайкса об уходе с работы. Итак?

Кремер поднял стакан и не спеша выпил пиво. Потом поставил стакан на стол.

– Пожалуй, – признал он. – Только эта штука до сих пор представляется мне типичным для вас фокусом, поэтому я подожду с извинением. В письме Корригана есть одна деталь, которая не дает мне покоя. Там говорится, что он сделал эту пометку в декабре, поэтому ее не могло быть там, когда они видели заявление летом, все правильно. Но она должна была быть там неделю назад, в субботу, когда заявление было послано вам. Тем не менее трое из них утверждают, что ее не было. Фелпс попросил свою секретаршу по фамилии Дондеро посмотреть, лежит ли заявление в архиве, она нашла его и передала ему. В то утро в офис на совещание по просьбе Корригана явился О’Мэлли, и, когда секретарша принесла заявление, они оба его видели. Клясться, что пометки на нем не было, они не станут, но оба утверждают, что, если бы была, они бы обязательно ее заметили. Более того, девица говорит, что готова засвидетельствовать перед судом, что на письме пометки не было. Говорит, что, будь она там, она бы тоже непременно ее заметила. Фелпс продиктовал ей свое письмо вам, она его напечатала. Фелпс его подписал, она положила это письмо, заявление Дайкса об уходе и другие бумаги, написанные Дайксом, в конверт, адресованный вам, послала за курьером и отнесла конверт в приемную, где оставила телефонистке, сидевшей за коммутатором, для передачи курьеру. Чему же мне прикажете верить?

Вульф повернул руку вверх ладонью.

– Фелпс и О’Мэлли оставили письмо открытым. Секретарша лжет.

– Значит, черт побери?..

– По привычке, свойственной женскому полу.

– Глупости! Не шутками же нам отделываться, если придется заговорить об этом в суде. Но на данный момент, по-моему, можно об этом забыть. Придется, если решили верить письму Корригана.

– Арчи, – повернул голову Вульф, – мы отдали мистеру Кремеру заявление Дайкса уже с пометкой?

– Да, сэр.

– И конверт? Конверт, в котором оно было нам прислано?

– Нет, сэр.

– Конверт у нас?

– Да, сэр. Как вам известно, мы храним все, пока дело не будет окончательно закрыто, за исключением того, что передаем полиции.

Вульф кивнул.

– Возможно, он нам понадобится в случае, если нас обвинят в косвенном соучастии. – Он повернул к Кремеру: – А как насчет прокуратуры? Они тоже согласны об этом забыть?

– Они считают это незначительным фактом. Если, разумеется, верить всему остальному в письме.

– Показывали ли вы письмо коллегам Корригана?

– Конечно.

– Они ему верят?

– И да и нет. Не поймешь, потому что они все какие-то полоумные. Еще бы, год назад их старшего компаньона лишили практики, а ныне их новый старший компаньон сознается в убийстве трех человек и кончает с собой, – их положению не позавидуешь. По мнению Бриггса, им следует заявить о том, что письмо с признанием – подделка, и привлечь вас к ответственности, но это пустая болтовня. Пока он не говорит, что вы или Гудвин убили Корригана, но скоро начнет. Фелпс и Кастин утверждают, что, если признание и подлинное, все равно оно не может служить документом, потому что не подписано и его опубликование будет считаться диффамацией. По их мнению, мы должны забыть про письмо, одновременно приняв его за истину. Почему бы нет? Корриган умер, значит, дело об убийствах можно закрыть, и тогда они смогут понемногу прийти в себя. К нам они испытывают примерно то же чувство, что и Бриггс, но настроены более реалистично. Посмотреть в глаза О’Мэлли они не решаются, хотя он не оставляет их в покое. Все время старается чем-нибудь досадить. Послал цветы жене присяжного, которому дал взятку, с письмом, в котором просит прощения за то, что подозревал ее в доносе на него. И, прежде чем послать письмо, он прочитал его своим бывшим компаньонам в присутствии лейтенанта Роуклиффа и поинтересовался их мнением на сей счет.

В стакане у Кремера пива осталось на один глоток. Сделав этот глоток, он потер нос кончиком пальца и снова откинулся на спинку кресла, по-видимому желая поведать нам еще кое-что.

– Наверное, на этом можно поставить точку. Прокурор округа будет готов выступить перед прессой с заявлением, как только решит, можно ли обнародовать признание. Слава богу, что ему, а не мне принимать это решение. Что же касается главного вопроса – поставить ли крест на этих убийствах или нет? – то это придется решать и мне. Я-то, может, и готов на это, но приходится считаться с вами. Вот почему я явился сюда. Уже пару раз я по глупости пнул ногой шляпу, в которой вы запрятали кирпич, поэтому теперь остерегаюсь сломать палец. Вы установили связь между Джоан Уэлман и Дайксом, заметив имя Бэйрда Арчера. Вы разыскали Рейчел Эйбрамс, и, не опоздай Гудвин на две минуты, она осталась бы жива. Вы взяли Корригана на пушку, заставив его пустить себе пулю в лоб. Поэтому я повторяю вопрос, который задал вам позавчера: готовы ли вы послать своему клиенту счет?

– Нет, – ровным голосом отозвался Вульф.

– Я так и думал, – прорычал Кремер. – Чего вы ждете?

– Я уже перестал ждать. – Вульф стукнул ладонью по подлокотнику кресла – жест столь непривычный для него, что мне показалось, он вот-вот сорвется на крик. – Вынужден перестать. Вечно это продолжаться не может. Придется приступать к действиям с тем, чем я располагаю, или отказаться от всего.

– А чем вы располагаете?

– Тем же, чем и вы! И ничем более. Может, этого и недостаточно, но возможности отыскать кое-что новое я не вижу. Если я…

Зазвонил телефон, и я повернулся, чтобы ответить. Это был Сол Пензер. Ему требовался Вульф. Вульф взял трубку, знаком велев мне положить мою, что я и сделал. В том, что мы с Кремером имели возможность слышать, ничего интересного не было. В основном мычание через определенные промежутки. По-видимому, Солу было о чем доложить.

– Все правильно. Приходи сюда в шесть часов, – наконец произнес Вульф, повесил трубку и повернулся к Кремеру. – Должен сделать поправку. Теперь у меня есть кое-что, чего нет у вас, но чем вы могли бы с легкостью овладеть, если бы пожелали. Улик добавилось, но ненамного. Однако больше надеяться не на что, и я приступаю к действиям. Если хотите, можете тоже принять участие.

– В чем?

– В рискованной, но решительной попытке обнаружить убийцу.

– Вы могли бы поделиться и тем, что вам известно. Что вам только что сказали и кто?

Вульф покачал головой:

– Вы начнете настаивать на поиске новых фактов, из-за чего момент будет упущен, а ваши поиски ни к чему не приведут. Он сумел перехитрить вас и почти справился со мной. Я хочу вступить с ним в схватку и вывести его на чистую воду. Можете нам посодействовать, если угодно.

– Каким образом?

– Доставив всех подозреваемых сюда сегодня в девять вечера. В том числе и десять женщин, которых мистер Гудвин угощал ужином две недели назад. Возможно, они мне понадобятся. И конечно, приходите сами.

– Если я их доставлю сюда, я буду иметь право вмешиваться.

– Мистер Кремер, – вздохнул Вульф, – три недели назад мы договорились о сотрудничестве. Я честно придерживался нашей договоренности. Ничего не утаивая, я сообщал вам все, что мне удавалось узнать. И что же получается? Вы, окончательно отчаявшись, готовы солидаризироваться с прокуратурой округа в безусловной капитуляции. Вы попались на обман. Я – нет. Я знаю, кто преступник, знаю, почему он это сделал, знаю как. Я намерен застать его врасплох. Вы настаиваете на своем желании вмешиваться?

Кремер остался равнодушен к доводам Вульфа.

– Я говорю, что если я доставлю их сюда, то буду присутствовать как официальное лицо и оставлю за собой право распоряжаться.

– Очень хорошо, будем считать, что вы отказываетесь. Их соберет мистер Гудвин. Если вы придете, вас не впустят. Надеюсь, что буду готов доложить вам о результатах до полуночи.

Кремер сидел нахмурившись и стиснув зубы. Открыл было рот, но ничего не сказал и снова сжал губы. Я его давно раскусил и видел по глазам, что он вот-вот готов сдаться. Но уступать он не умел, ему обязательно надо было хоть в чем-то отстоять свою независимость и доказать, что он ничуть не испугался… Поэтому он сказал:

– Я приведу с собой сержанта Стеббинса.

Глава двадцать вторая

Нам требовалось семнадцать стульев, чтобы усадить гостей. Стеббинс, позвонивший около четырех, подтвердил, что прибудут все. Взяв четыре стула из гостиной, один из холла, два из моей комнаты и два у Фрица, мы с Фрицем перетащили их в кабинет и расставили там. У нас зашел спор. Фриц настаивал, что нужно поставить на стол напитки, что Вульф считает это необходимым, когда приглашает гостей, я же решительно отказывался и даже не столько из-за того, что должно было произойти, поскольку в этой комнате не одного убийцу угощали виски с содовой или чем-либо другим. Беда была в дамах, в особенности в Хелен Трой и Бланш Дьюк. Мне бы не хотелось, чтобы первая из них в самую ответственную минуту, когда все могло зависеть от одного слова, от тона, каким оно будет произнесено, вдруг вскочила бы и закричала: «Оле! Оле!» А вторая, на понимание которой о том, что можно и чего нельзя, надеяться не приходилось, после крепкого коктейля вполне была способна сделать или сказать все, что в голову придет. Поэтому я устоял перед уговорами Фрица.

Обратиться к Вульфу он не мог, ибо тот был недоступен. Он сидел здесь же за столом, но для нас его не было. Через пять минут после ухода Кремера Вульф откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и принялся попеременно выпячивать и втягивать губы, что означало, что он трудится изо всех сил.

Так Вульф и просидел до обеда, затратил на обед всего полчаса вместо обычного часа, вернулся в кабинет и снова принялся думать. В четыре, как обычно, он удалился в оранжерею, но когда я поднялся туда по какому-то делу, то застал его не в самой оранжерее, а в питомнике, где он, стоя в углу, хмуро разглядывал гибрид кохлиоды, хотя растение было в отличном состоянии, и даже не заметил, что я прошел мимо. Через некоторое время он позвонил мне и велел прислать к нему Сола, как только тот появится. Поэтому при их беседе я не присутствовал. Не получил я и никаких указаний на вечер. Если он задумал играть в кошки-мышки, по-видимому, сам будет прятаться и сам искать.

Один раз, сразу после обеда, Вульф заговорил со мной. Велел принести ему письмо от Фелпса вместе с бумагами Дайкса и конверт, в котором они прибыли. Я принес, и он, изучив через лупу, оставил их у себя. Я тоже предпринял один шаг по собственному разумению. Уэлман все еще был в Нью-Йорке, я позвонил ему и пригласил присутствовать, потому что, по моему мнению, кто-кто, а уж он оплатил право на вход. Миссис Эйбрамс я не позвонил, ибо знал, что для нее исход событий не будет иметь значения.

За ужином я предпринял еще один шаг. Поскольку Вульф так и сидел за столом, глядя в никуда и сжимая указательным и большим пальцами губы, я понял, что он не в настроении занимать гостя, а потому пошел и сказал Фрицу, что мы с Солом поужинаем вместе с ним на кухне. Затем вернулся в кабинет и доложил об этом Вульфу. Он поднял глаза, глядя мимо меня, промычал что-то и пробормотал:

– Хорошо, только от этого вряд ли будет толк.

– Могу я быть чем-нибудь полезным? – спросил я.

– Да. Если замолчишь.

С тех пор как Кремер ушел семь часов назад, я произнес в присутствии Вульфа не больше двадцати слов.

В десять минут десятого все были в сборе, но Вульф все еще не выходил из столовой, и дверь туда была закрыта. Оставив входную дверь и холл на попечение Сола, я пошел в кабинет, где принялся рассаживать наших гостей. Красное кожаное кресло предназначалось для Кремера, а адвокатов, в том числе и О’Мэлли, я усадил в первом ряду. Уэлман пристроился в углу рядом с глобусом. Сержант Пэрли Стеббинс сел у стены за спиной у Кремера. Для Сола Пензера я поставил стул в торце моего стола. У меня было намерение усадить всех женщин позади их начальства, и стулья я поставил именно так, но у них, по крайней мере у некоторых, оказалось на этот счет собственное мнение. Пока я полминуты простоял спиной к ним, разговаривая с Кремером, четыре дамы уже уселись на диван. Со своего места у себя за столом, чтобы их увидеть, мне нужно было либо повернуться вместе с креслом, либо повернуть голову на девяносто градусов, но я решил оставить их в покое. Если Вульф захочет, чтобы все сидели поближе, он может сказать сам.

В двенадцать минут десятого я послал Сола сказать Вульфу, что все на месте, и еще через минуту в дверях появился Вульф. Он прошел прямо к своему столу, ни с кем, в том числе и с Кремером, не здороваясь. Шепот и бормотание стихли. Вульф не спеша уселся, медленно обвел всех взглядом слева направо и обратно. Затем метнул взгляд влево и спросил:

– Хотите что-либо сказать, мистер Кремер?

Кремер откашлялся:

– Нет. Они понимают, что это неофициальная встреча и я присутствую здесь в качестве наблюдателя.

– Вы велели нам прийти, – зло заметил Луис Кастин.

– Я пригласил вас. Вы знаете, где дверь.

– Можно мне сделать заявление? – спросил О’Мэлли.

– О чем?

– Я хочу поздравить мистера Вульфа и поблагодарить его. Он нашел ответ, который я пытался найти целый год и не сумел. Мы все у него в долгу и обязаны об этом сказать.

– Ни в коем случае! – яростно заморгал Бриггс. – Я тоже хочу сделать заявление! Я считаю, что действия Вульфа дают основание для судебного иска. Я заявляю об этом после длительного размышления и пришел сюда лишь потому, что убежден…

– Молчать! – рявкнул Вульф.

Они в изумлении смотрели на него.

Он, в свою очередь, оглядел их.

– Я не намерен, – холодно заговорил он, – позволять вам превратить нашу встречу в базар. Мы имеем дело с убийствами. Я надеюсь, что в течение ближайших двух-трех часов мы, собравшиеся здесь, узнаем правду о гибели четырех человек. Вот для чего мы собрались. Один я это сделать не могу, но направлять наш разговор буду я. – Он крепко зажмурил глаза, потом снова их открыл. – Вы все знали мистера Корригана, умершего в пятницу вечером. Вам известно про письмо, якобы написанное им, в котором он признается в доносе на своего бывшего компаньона и в убийстве трех человек. – Вульф открыл ящик стола и вынул оттуда листки бумаги. – Вот копия его письма. Затея с письмом была весьма хитроумно задумана и блестяще выполнена, но для меня это не помеха. В письме есть один роковой просчет. Когда Корриган…

– Вы берете под сомнение тот факт, – перебил Кастин, – что письмо написано Корриганом?

– Да.

Юристы зашевелились, зашептались. Вульф после паузы продолжал:

– Когда Корриган был в Калифорнии, за каждым его шагом следили и докладывали мне. Вот тут-то и прослеживается роковой просчет преступника. Судя по письму, Корриган знал содержание рукописи, написанной Леонардом Дайксом, – он дважды перечитал ее. Но в Лос-Анджелесе все его усилия были направлены на одно: взглянуть на рукопись. Иначе чем объяснить тот факт, что, уехав из дома миссис Поттер, где с ней был Финч, он кинулся в номер Финча, чтобы найти там рукопись? Если бы он знал содержание рукописи, зачем ему так настойчиво ее разыскивать? Вы скажете, чтобы ее уничтожить, но это бессмысленно, поскольку ее уже прочел Финч. Судя по письму, он убил двух женщин только по той причине, что они уже читали рукопись. Если бы он обнаружил и уничтожил экземпляр, который якобы был у Финча, Финч был бы не только начеку, но и стал бы его преследовать. Нет, – покачал головой Вульф. – Цель Корригана, совершенно очевидно, состояла в том, чтобы посмотреть рукопись. Он хотел знать, что там написано. Мистер Гудвин был в Калифорнии, беседовал с ним. Ты согласен, Арчи?

– Да, – кивнул я.

– Значит, Корриган ни разу не видел рукопись и, уж конечно, ее не читал, а признание – ложь. И письмо это только подтверждает. – Вульф постучал по страницам. – Здесь говорится, что все экземпляры рукописи уничтожены. Дайкс сказал ему, что рукописи больше не существует, и Корриган этому поверил. И должно быть, поверил до конца, ибо иначе он вряд ли решился бы на убийство двух женщин. Когда пришло письмо от миссис Поттер, в котором она сообщила о появлении литературного агента с очередным экземпляром рукописи, он должен был заподозрить ловушку и действовать совершенно по-другому. Что скажете? – Вульф повернул руку ладонью вверх.

– Я тоже должен был понять это сегодня утром, – прохрипел Кремер.

– Значит, вы не верите ни единому слову из его признания? – спросил Фелпс.

– Вы утверждаете, что мистер Корриган на меня не доносил? – удивился О’Мэлли.

– Отвечаю вам обоим: нет. Но признание, в котором содержится явно ложный и вместе с тем столь значительный факт, утрачивает основание считаться достоверным как в отношении его содержания, так и в отношении его авторства. Письму можно доверять только в той части, которая перепроверена полицией. Например, мистер Кремер установил, что анонимное письмо в суд было действительно напечатано на машинке в «Клубе путешественников», что Корриган имел доступ к этой машинке и пользовался ею, в то время как все прочие этой возможности не имели. Поэтому я полагаю эту часть его признания, а также рассказ о поездке в Калифорнию достоверными, но все остальное и, уж во всяком случае, то, что он является автором письма, подлежит сомнению. Это написано не Корриганом.

– Почему вы так решили? – в унисон воскликнули две женщины. Впервые они решились пискнуть вслух.

– Если Корриган не знал содержания рукописи, а он не знал, зачем ему было убивать людей? Если же он никого не убивал, зачем ему признаваться? Нет, письма он не писал.

– Он покончил с собой? – вдруг выпалила миссис Адамс. Она сразу постарела на десять лет, хотя и так была уже отнюдь не первой молодости.

– Не думаю. Поскольку некто, позвонивший мне от имени Корригана непосредственно перед его смертью, сказал, что отправил мне письмо…

– Подождите! – встрепенулся Кремер. – Он сказал, что послал вам письмо?

– Да. Я умышленно опустил этот факт из своего донесения вам, потому что не хотел, чтобы мою почту перехватили. Он так сказал. Мистер Гудвин слышал его слова. Арчи?

– Да, сэр.

– А поскольку он этого письма не писал, то вряд ли мог сказать мне, что отправил его. Нет, мадам, он себя не убивал. Можем теперь поговорить об этом, если, конечно, ни у кого из вас нет желания оспорить мое утверждение, что Корриган не писал это признание.

Желания ни у кого не было.

– Для этого требуется новый персонаж, – снова оглядел присутствующих Вульф, – назовем его Икс. Тут нам предстоит во многом разобраться, чтобы понять, что он сделал и что мог сделать. Нет сомнения, что вчера он провел несколько часов от полудня до десяти вечера в квартире у Корригана, сочиняя и печатая письмо. Разумеется, там был и Корриган. Ему нанесли удар по голове, и он либо потерял сознание, либо его связали и засунули ему в рот кляп. Скорее он был в сознании, зная что-то про Икса, как знаю и я, и этот Икс, печатая письмо, которое, наверное, сочинил заранее и которое предстояло лишь перепечатать, читал его Корригану вслух. На Иксе были перчатки, и, когда он покончил с письмом, он прижал к страницам, конверту и, разумеется, к марке пальцы Корригана.

Не знаю, действовал ли он по наитию или строго по плану – по-моему, по плану, ибо Икс большой любитель алиби, и нам, наверное, предстоит убедиться, что у него было наготове и алиби на вчерашний вечер с половины десятого до половины одиннадцатого. Во всяком случае, в десять часов он включил радио, если не сделал этого раньше, снова нанес Корригану удар по голове в то же место, куда и прежде, чем-то твердым и тяжелым и способным оглушить, но не убить, положил его на пол возле телефона и набрал номер. Разговаривая со мной, он старался, произнося слова хриплым и взволнованным голосом, сделать так, чтобы я не мог узнать его, прижал дуло револьвера, принадлежащего Корригану, к его виску и в нужный момент спустил курок, а потом бросил револьвер и телефон на пол. Как я сказал, на его руках были перчатки. Взяв мертвого Корригана за руку, он вложил в нее револьвер и сжал ее, потом положил оружие на пол и ушел секунд через двадцать после выстрела. Я даже не поинтересовался, закрыл ли он дверь снаружи с помощью ключа: если да, то у Икса было достаточно времени раздобыть этот ключ. Он опустил адресованное мне письмо с признанием в ближайший почтовый ящик. На этом я его покидаю. Мы услышим о его очередном шаге, когда нам придется иметь дело с алиби. А пока можете задавать мне вопросы.

Три адвоката заговорили одновременно. Но их заглушил Кремер:

– Какие у вас есть доказательства?

– Никаких.

– В таком случае что нам это дает?

– Это проясняет ситуацию, исключая предположение о том, что Корриган признался в убийстве, а затем покончил с собой. Я доказал, что первое – это ложь, а второе – весьма уязвимо. Убедить вас в том, что это не самоубийство, оказалось нетрудно. Куда труднее доказать, что это было убийство, и назвать убийцу. Разрешите продолжать?

– Да, если у вас есть кое-что более существенное, нежели догадки.

– У меня вопрос, – встрял Кастин. – Все это прием, чтобы обвинить в убийстве кого-либо из здесь присутствующих?

– Да.

– Тогда я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз.

– Нет, черт побери! – взорвался Вульф. Взяв себя в руки, он закрыл глаза и повел головой из стороны в сторону. Затем сухо сказал Кастину: – Значит, после того как я прояснил ситуацию, вы начали кое-что понимать? И хотите мне подсказать? Я не нуждаюсь в подсказках, мистер Кастин. – Взгляд его снова обежал присутствующих. – Прежде чем перейти к частностям, позвольте еще одно замечание. При первом же чтении письма, – он постучал по страницам, – я заметил ошибку, подсказавшую мне, что писал его не Корриган. Поведение Корригана в Лос-Анджелесе явно доказывало, что он никогда не видел рукописи. Однако оно могло быть написано вами, мистер Кастин, или вами, мистер Фелпс, или, наконец, вами, мистер Бриггс. Его мог написать не Корриган, а любой из вас, кто совершил поступки, которые в этом письме приписываются Корригану. Вот почему прежде всего следовало узнать, не имел ли кто из вас доступа к пишущей машинке в «Клубе путешественников». Выяснив, что нет и что, следовательно, никто из вас не доносил на О’Мэлли, я пришел к выводу, что если кто-либо и совершил три убийства, то причиной этому должно быть нечто другое, а не желание скрыть донос на вашего бывшего компаньона.

– Ближе к делу, – прорычал Кремер.

Вульф не обратил на него никакого внимания. Он посмотрел куда-то поверх голов адвокатов и вдруг спросил:

– Кто из вас, дамы, мисс Дондеро?

Я вывернул шею. Сью была в числе четырех сидевших на диване.

– Я, – удивленно уставилась она на Вульфа. Лицо у нее порозовело, она сделалась хорошенькой, как на картинке.

– Вы секретарь мистера Фелпса?

– Да.

– В позапрошлую субботу, девять дней назад, мистер Фелпс продиктовал вам короткое письмо, адресованное мне, которое должен был доставить курьер. К нему прилагались взятые из архива бумаги, написанные Леонардом Дайксом, в том числе и заявление об уходе с работы, которое он написал еще в июле. Вы помните это событие?

– Да. Конечно.

– Мне известно, что полиция недавно расспрашивала вас об этом, что вам показали заявление Дайкса и обратили ваше внимание на пометку «Пс. 145–3», сделанную карандашом на уголке страницы почерком, напоминающим почерк Корригана, и что вы решительно заявили, что утром в субботу, когда письмо было отправлено мне, никакой пометки не было. Правильно?

– Да, – твердо отозвалась Сью.

– Вы уверены, что, когда клали заявление вместе с другими материалами в конверт, пометки на нем не было?

– Да.

– Вы человек, уверенный в себе, не так ли, мисс Дондеро?

– Как сказать. Я знаю, что видела и чего не видела.

– Сформулировано прекрасно. – Вульф говорил отрывисто, но без неприязни. – Немногие из нас сумеют так сформулировать свою убежденность и отстаивать ее. На скольких машинках вы печатали в то утро?

– Я не понимаю, о чем вы говорите. Я всегда работаю на одной и той же машинке. На своей.

– Мистер Фелпс продиктовал письмо ко мне, и вы перепечатали его на своей машинке, правильно?

– Да.

– Вы убеждены в этом?

– Абсолютно убеждена.

– Существует ли вероятность того, что по какой-то причине, неважно какой, вы, печатая адрес на конверте, пересели за другую машинку?

– Ни в коем случае. Я сидела у себя за столом и напечатала адрес на конверте сразу же вслед за письмом. Я всегда так делаю.

– Тогда перед нами встает проблема. – Вульф выдвинул ящик своего письменного стола и вынул оттуда листок бумаги и конверт, держа его за уголок. – Вот это письмо и этот конверт. Мы с мистером Гудвином готовы подтвердить их получение. Невооруженным взглядом видно, что текст на них напечатан на разных машинках. Кроме того, я разглядывал текст через лупу.

– Я не могу в это поверить! – воскликнула Сью.

– Подойдите сюда и убедитесь. Нет, пожалуйста, только мисс Дондеро. Конверт трогать нельзя.

Я освободил ей дорогу. Она подошла к столу и наклонилась, чтобы рассмотреть получше.

– Это другой конверт, – выпрямилась она. – И печатала не я. Я обычно пишу слово «Курьером» с заглавной буквы и подчеркиваю его. А здесь оно все напечатано заглавными буквами и не подчеркнуто. Где вы это взяли?

– Пожалуйста, мисс Дондеро, займите свое место. – Вульф положил письмо и конверт обратно в ящик, подождал, пока Сью сядет на место, и, когда она повернулась к нему лицом, сказал: – Благодарю вас за то, что вы помогли мне. Но уверены ли вы, что положили письмо и другие документы в тот конверт, на котором напечатали мой адрес?

– Да.

– И заклеили его?

– Да.

– И оставили у себя на столе или в корзинке?

– Нет, не оставила. Его должен был унести курьер, поэтому я послала за курьером. А сама прошла в приемную, положила письмо на стол Бланш и попросила ее отдать курьеру, как только он придет.

– Кто такая Бланш?

– Она работает у нас в приемной. Мисс Дьюк.

Вульф перевел взгляд:

– Кто из вас мисс Дьюк?

Бланш подняла руку:

– Я. И я понимаю, в чем дело. Я неплохо соображаю. Вы хотите спросить у меня, не переложила ли я письмо в другой конверт. Нет, не переложила. И я не знаю, кто это сделал. Но заходил мистер О’Мэлли, сказал, что о чем-то позабыли упомянуть, и ушел, забрав конверт с собой.

– Мистер О’Мэлли?

– Да.

– Он принес письмо обратно?

– Да.

– Как скоро? Сколько времени он отсутствовал?

– Не знаю. Минуты три-четыре. Во всяком случае, он принес письмо обратно, и, когда пришел курьер, я отдала письмо ему.

– Вы не обратили внимания, оно было в том же конверте?

– О господи, конечно не обратила!

– Это очень важный момент, мисс Дьюк. Готовы ли вы засвидетельствовать, что мистер О’Мэлли взял у вас со стола письмо, унес его и вскоре принес либо в том же, либо в похожем на предыдущий конверте?

– Что значит готова? Я свидетельствую.

– По-видимому, нам удается решить нашу проблему, – заметил Вульф. – Нужна еще одна деталь. Теперь стало ясно, что мистер О’Мэлли напечатал мой адрес на другом конверте и переложил туда весь материал. Если это так, то вполне возможно, что кто-нибудь из вас, дамы, видел, как он это делал, хотя я, к сожалению, не знаю, как у вас в офисе размещены машинки. Что скажете? В субботу утром, девять дней назад, никому из вас не довелось видеть, как мистер О’Мэлли печатал адрес на конверте?

Все молчали, не сводя с Вульфа глаз.

– Насколько я понимаю, – кивнул Вульф, – он должен был воспользоваться машинкой, которая вам не видна. Следует также расспросить тех сотрудников, которые сейчас отсутствуют, – может, кто-нибудь из них его видел. Но мне хотелось бы убедиться, что вы все понимаете ситуацию. Этот конверт – веская улика. Если мистер О’Мэлли держал его в руках и печатал на нем адрес, на конверте, по всей вероятности, остались отпечатки его пальцев, ибо я не думаю, что он в то утро был в офисе в перчатках. Кроме того, довольно легко будет определить, на какой машинке он печатал. Если таковой окажется машинка, стоящая на столе одной из вас, дамы, и вы были на месте в то утро, а мистер О’Мэлли решит отрицать, что он ею пользовался, вы можете оказаться в весьма затруднительном положении. Полиция наверняка заинтересуется подобным фактом.

– Это моя машинка, – мрачно пробормотала, причем так тихо, что я едва расслышал сказанное, – кто бы вы думали? – красавица Элинор!

– Ага! Разрешите узнать ваше имя.

– Элинор Грубер, – неохотно произнесла она.

– Пожалуйста, поведайте нам об этом, мисс Грубер.

– Я рылась в шкафу с архивами, когда он спросил, можно ли…

– Мистер О’Мэлли?

– Да. Он спросил, можно ли воспользоваться моей машинкой, и я сказала «да». Вот и все.

– Печатал ли он адрес на конверте?

– Не знаю. Я рылась в архивах, стоя к нему спиной. Я сказала, что это моя машинка, но мне, наверное, следовало сказать, что это, возможно, была моя машинка.

– У вас в столе лежали чистые конверты?

– Конечно. В верхнем ящике.

– Сколько времени он провел за машинкой?

– Не знаю. Очень недолго.

– Минуту-другую?

– Я сказала, очень недолго. Я не смотрела на часы.

– Но достаточно для того, чтобы напечатать адрес?

– Конечно. На это требуется несколько секунд.

– Вы видели у него в руках конверт?

– Нет, я же не смотрела. Я была занята.

– Спасибо, мисс Грубер. Извините, что пришлось помочь вам напрячь память, но рад, что она вас все-таки не подвела. – Вульф уставился на Конроя О’Мэлли. – Мистер О’Мэлли, придется вам заговорить. Действительно ли вы в ту субботу утром совершили то, о чем свидетельствуют эти дамы?

О’Мэлли стал совсем другим. Горькая складка у рта исчезла, и щеки больше не висели. Он выглядел на десять лет моложе, а глаза горели почти так, как у кошки во тьме, когда на них попадет луч фонаря. В голосе появились резкие ноты.

– Я предпочитаю послушать вас.

– Отлично. Я еще не закончил. Вам понятно, что я обвиняю вас в убийстве?

– Да, можете продолжать.

Пэрли Стеббинс встал, обошел Кремера и Бриггса, взял пустой стул, поставил его сзади и чуть справа от О’Мэлли и сел. О’Мэлли даже не взглянул на него.

– Совершенно очевидно, – продолжал Вульф, – тот факт, что О’Мэлли взял это письмо с целью сделать на нем пометку, подделав почерк Корригана прежде, чем оно придет ко мне, еще не свидетельствует о том, что он убийца. К тому времени вы все уже слышали название романа Бэйрда Арчера «Не надейтесь…», и любой из вас мог узнать, что эти слова взяты из третьей строфы сто сорок пятого псалма. Зато письмо доказывает, что О’Мэлли хотел преподнести мне доказательство того, что кто-то в вашем офисе имеет отношение к рукописи, а следовательно, к убийствам, и этот кто-то – Корриган. Я…

– Почему Корриган? – спросил Кастин.

– Это я и собираюсь вам объяснить. Я намерен сказать вам то, чего не могу доказать, как в случае с Иксом. Он все еще Икс, только теперь я называю его О’Мэлли. Самое странное в письме-признании – это то, что почти каждая подробность в нем соответствует истине и отличается крайней точностью. Человек, который его писал, действительно нашел рукопись у Дайкса в столе и прочел ее; он обнаружил, что содержание рукописи именно такое, каким он его описывает; он побывал у Дайкса дома и побеседовал с ним, а потом убил Дайкса именно по причине, указанной в письме, то есть из страха перед тем, что может случиться из-за того, что ему известно о содержании рукописи. По этой же причине он убил мисс Уэлман и мисс Эйбрамс. Признание написал О’Мэлли. Он…

– Вы сошли с ума! – выпалил Кастин. – В рукописи было написано, что Корриган донес на О’Мэлли. Правильно?

– Да.

– И О’Мэлли узнал об этом, найдя и прочитав рукопись?

– Да.

– Значит, он убил трех человек для того, чтобы никто не узнал, что на него донес Корриган? Господи боже!

– Нет. Он убил троих только для того, чтобы ему было легче убить четвертого. – Вульф опять перешел к своему повествованию: – Когда он узнал, что его карьеру разрушил Корриган, он принял решение убить Корригана. Но как бы ловко он это ни сделал, от Дайкса неминуемо исходила опасность. Дайкс знал, что О’Мэлли известно о доносе Корригана, и, если бы Корриган вдруг умер насильственной смертью, каким бы путем это ни случилось, Дайкс мог заговорить. Поэтому сначала предстояло погибнуть Дайксу, и он погиб. Затем Джоан Уэлман – исходила ли от нее угроза? О’Мэлли должен был это выяснить, и они встретились. Возможно, он и не собирался причинить ей вреда, о чем свидетельствует в письме, но, когда она заговорила о схожести содержания романа с действительным событием и даже чуть ли не назвала его имя, этого, как говорится в письме, было достаточно. Через пять часов она была мертва.

В конце комнаты заскрипел стул. Джон Р. Уэлман встал и двинулся вперед. Присутствующие не сводили с него глаз. Вульф замолчал, но Уэлман на цыпочках прошел вдоль стены и, обогнув угол, очутился возле того стула, с которого встал Пэрли Стеббинс. Таким образом, ему стали видны лица всех адвокатов.

– Извините, – произнес он, обращаясь, по-видимому, ко всем, и опустился на стул.

Женщины зашептались. Кремер бросил взгляд на Уэлмана, по-видимому решив, что мстить он в данную минуту не собирается, и опять стал смотреть на Вульфа.

– Остался один человек, – возобновил свой рассказ Вульф, – от кого могла исходить угроза, – Рейчел Эйбрамс. Дайкс, вероятно, рассказал о ней О’Мэлли, но если и нет, все равно тот, обыскивая квартиру Дайкса, нашел расписки, которые она дала Бэйрду Арчеру. Я прочту несколько строк из признания. – Он перелистнул страницы, нашел нужное место и прочел: – «Я не имел права позволить себе испытывать отвращение к мысли о расправе с Джоан Уэлман, во всяком случае такое, что могло бы удержать меня от дальнейших действий, ибо если считать ее гибель морально неприемлемой, то как оправдать убийство Дайкса? После смерти Джоан Уэлман я перестал сомневаться. Теперь, при наличии достаточного мотива, я был способен на убийство любого числа людей, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. Поэтому, замышляя расправу над Рейчел Эйбрамс, я раздумывал только над тем, насколько в этом есть необходимость и можно ли ее осуществить, не подвергаясь излишнему риску. Необходимость есть, решил я».

Вульф поднял взгляд.

– Это весьма примечательный документ. Перед нами человек, который откровенно высказывается, возможно, даже отводит душу, спокойно излагая стадии своего превращения в хладнокровного убийцу, но избегая упоминания о вероятном наказании и приписывая действия и ответственность за них другому человеку. Это искусный и ловкий прием, и с его помощью вполне можно было бы одержать победу, если бы мистер Уэлман не воспользовался моими услугами и не проявил настойчивости, невзирая на большие расходы и не раз обманутые надежды. Но я несколько опережаю события. Это признание, как оно есть, не подлежит сомнению, но в нем имеется пробел. К тому дню, когда он отправился на расправу с Рейчел Эйбрамс, то есть двадцать шестого февраля, или ровно две недели назад, она вряд ли представляла для него большую опасность. Он знал…

– Вы продолжаете говорить об О’Мэлли? – перебил его Кастин.

– Да.

– В таком случае вы ошибаетесь. Ровно две недели назад О’Мэлли был в Атланте.

– Я к этому вернусь, – кивнул Вульф. – К тому дню он уже знал, что я веду расследование и заинтересовался Бэйрдом Арчером и рукописью, а значит, могу разыскать Рейчел Эйбрамс. Прежде всего следовало покончить с ней, что он и сделал, успев за какие-то две минуты до появления у нее в конторе мистера Гудвина. Вот и все. Подготовительная работа была завершена. Теперь он был готов взяться за выполнение своей истинной задачи – убийство Корригана. Отказаться от него было немыслимо, но обстановка осложнилась. Желая выяснить, что мне известно, он позвонил Корригану и предложил, чтобы вы все вместе явились сюда и вызвались ответить на мои вопросы. Вы пришли. Скорее всего, моя просьба показать заявление Дайкса об уходе из фирмы навела его на мысль взвалить вину за все на Корригана. Но это не столь важно. Во всяком случае, в качестве первого шага он решил сделать эту пометку на заявлении, подделав почерк Корригана до того, как его перешлют мне.

Вульф умолк и взглянул на Уэлмана, но наш клиент смотрел на О’Мэлли, по-видимому не собираясь предпринимать каких-либо действий.

– Когда полиция принялась расспрашивать про пометку, – продолжал Вульф, – О’Мэлли, разумеется, присоединился к общему хору, утверждавшему, что вы понятия не имеете об этой пометке, и вместе с вами заявил, что надпись, должно быть, сделана мною. Затем пришло письмо от миссис Поттер, что, естественно, было ему только на руку. Он-то знал, что это уловка, предпринятая либо мной, либо мистером Кремером, ибо был уверен, что все экземпляры рукописи уничтожены. Я не знаю, о чем вы говорили у себя на совещании в тот день, но готов держать пари, что он ловко уговорил вас послать в Калифорнию Корригана. Результат превзошел все его ожидания. Когда Корриган вернулся, вы все снова пришли ко мне, и О’Мэлли еще раз убедился, что я лишь играю ему на руку, отказавшись сказать что-либо, кроме того, что я почти готов к действиям. А это была уже угроза, зловещая и неотвратимая, над кем бы она ни нависла. Можно было предположить, что Корриган, если он и вправду преступник, предпочтет убить себя, выбрав для смерти именно эту минуту. О’Мэлли действовал быстро и безжалостно. Прошло всего десять часов после того, как он побывал здесь вместе с вами, а он уже набрал мой номер и дал мне услышать выстрел, от которого погиб Корриган.

– Вы это предвидели? – спросил Кастин.

– Разумеется нет. Когда вы ушли, я добавил к своей скудной коллекции фактов только одно: что Корриган никогда не видел рукописи и не знает, что там написано. Что касается всех остальных, то я пребывал в полном неведении. Я по-прежнему пытался заставить вас действовать, и, следует признать, преуспел. Вы готовы высказаться, мистер О’Мэлли?

– Нет, я предпочитаю слушать.

– Как угодно. Я почти закончил. – Вульф посмотрел на Кастина. – Вы сказали, что О’Мэлли был в Атланте в день убийства Рейчел Эйбрамс. У вас есть доказательства или вы просто считаете, что ему следовало там быть?

– Он был там по делам нашей конторы.

– Я знаю. По правде говоря, джентльмены, должен признаться, что я все эти дни, исключая два последних, присматривал за вами. Когда вы впервые пришли сюда, О’Мэлли сумел ввернуть фразу о том, что вернулся в Нью-Йорк только утром, а целую неделю пробыл в Джорджии, что я не преминул отметить. Вы, наверное, не знакомы с Солом Пензером?

– С Солом Пензером? Нет.

– Мистер Пензер сидит в торце стола мистера Гудвина. Если он когда-нибудь захочет что-либо узнать про вас, лучше просто ему сказать, впрочем, вы еще и сейчас не опоздали. Четыре дня назад я попросил его выяснить, где был О’Мэлли в течение той недели, о которой идет речь, и он это сделал. Расскажите им, Сол, что вы узнали.

Сол раскрыл рот, но не успел произнести ни слова, как подключился Кремер.

– Подождите, Пензер! – приказал он и спросил у Вульфа: – Именно это вам было сказано по телефону сегодня утром?

– Да.

– И вы хотите преподнести это О’Мэлли на блюдечке? Нет, вы этого не сделаете.

– Либо я буду продолжать, либо вы, – пожал плечами Вульф. – Сегодня утром вы сказали, что оставляете за собой право распоряжаться, и я ответил «нет». Теперь предоставляю вам это право. Берите его, если хотите.

– Хочу, – вскочил Кремер. – Мне нужны вон то письмо и конверт к нему. Мне нужен Пензер. И письменные показания от трех женщин. Мистер О’Мэлли, вы отправляетесь в сопровождении сержанта Стеббинса в прокуратуру округа на допрос.

– На каком основании? – спокойно спросил О’Мэлли.

– Я так сказал. А если вам требуется основание, вы его получите.

– Я хочу, чтобы при этом присутствовал мой адвокат.

– Можно позвонить ему из прокуратуры.

– К счастью, мне незачем ему звонить. Он здесь. – О’Мэлли повернул голову. – Луис?

Кастин встретился с ним взглядом.

– Нет, – не колеблясь ни секунды, твердо отозвался он. – Я выхожу из игры, Кон. Я этого сделать не могу.

О’Мэлли дрогнул, но устоял. Он не предпринял попытки уговорить Кастина. Тон, каким были произнесены эти слова, говорил сам за себя. Он повернулся к Кремеру, но перед ним предстал поднявшийся со стула Джон Р. Уэлман.

– Я отец Джоан Уэлман, мистер О’Мэлли. Я не все понял из того, что говорил мистер Вульф, но мне хотелось кое в чем убедиться. Мне бы хотелось убедиться, готовы ли вы пожать мне руку. – Он протянул руку. – Готовы или нет?

В нависшей над комнатой тишине приглушенно ахнула одна из женщин. О’Мэлли почти собрался с силами. Во всяком случае, попытался. Глядя Уэлману в глаза, он начал было поднимать руку, но шейные мышцы сдали, голова упала, и он обеими руками закрыл лицо.

– Видно, не готовы, – сказал Уэлман и, повернувшись, зашагал к двери.

Глава двадцать третья

На прошлой неделе я заказал разговор с Глендейлом, штат Калифорния. Когда нас соединили, я сказал:

– Пегги? Это Арчи. Я звоню из Нью-Йорка.

– Здравствуйте, Арчи. Я так и думала, что вы позвоните.

Я скорчил гримасу. Я умышленно заговорил фамильярно, стараясь отыскать в ней хоть какой-нибудь изъян. Она могла, например, сделать вид, что возмущена, или, наоборот, прикинуться застенчивой, а то и притвориться, будто не знает, кто говорит. Ничего подобного. Она по-прежнему была сама собой – меньше ростом, чем следовало, полнее, чем следовало, и старше, чем следовало, но одной-единственной на свете миссис Поттер.

– Все кончено, – сказал я. – Я подумал, что вам будет интересно узнать. Присяжные заседали девять часов и наконец вынесли приговор: умышленное убийство. Как вам известно, его судили за убийство Рейчел Эйбрамс, а не вашего брата, но разницы никакой нет. Признавая его виновным в убийстве одного человека, ему вынесли тот же приговор, что и за убийство четверых.

– Понятно. Я рада, что все кончено. Спасибо, что позвонили.

– Так хорошо слышно, кажется, будто вы рядом.

– И вы тоже.

– Как у вас там? Идет дождь?

– О нет, вовсю светит солнце, тепло. А что, разве в Нью-Йорке дождь?

– Да. Я, наверное, привез его с собой. Помните, какой у меня был вид в тот день, когда вы смотрели на меня сквозь щель?

– Еще бы! Никогда не забуду.

– Я тоже. Всего хорошего, Пегги.

– Всего хорошего, Арчи.

Я повесил трубку и снова скорчил гримасу. Какого черта, подумал я, лет эдак через двадцать ее благоверный, может, помрет, и, несмотря на возраст и вес, она станет моей.

НЕ РОЙ ДРУГОМУ ЯМУ

Глава первая

– Наш племянник Артур был юношей романтического склада, – произнесла миссис Бенджамин Рэйкелл, едва разлепив тонкие строгие губы. – Он полагал, что быть коммунистом – это очень романтично.

Ниро Вульф, расположившийся за своим столом в кресле повышенной грузоподъемности (обычная мебель вряд ли выдержала бы человека, который весит одну седьмую тонны), хмуро взирал на нее. Я же на своем месте, вооруженный блокнотом и ручкой, позволил себе тайком ухмыльнуться, не без толики сочувствия. Разгневанный донельзя, Вульф тем не менее пытался держать себя в руках. Сегодня утром секретарь «Рэйкелл импортинг компани» договорился со мной по телефону, что глава их фирмы нанесет визит на Западную Тридцать пятую улицу, где на первом этаже старого особняка из бурого песчаника и располагается наш кабинет. Однако о том, что мистер Рэйкелл явится в сопровождении супруги, и речи не шло. А теперь супруга эта – я уж молчу о том, что созерцать ее было мало радости, – постоянно вмешивалась в разговор и изрекала банальности: одного этого было вполне достаточно, чтобы Вульф разозлился на любого мужчину, а на женщину – тем более.

– Однако, – возразил он, стараясь говорить не слишком язвительно, – вы же сами только что сказали, будто ваш племянник вовсе не был коммунистом, а, наоборот, вступил в Коммунистическую партию по заданию ФБР.

Вульф бы с величайшим удовольствием выгнал дамочку взашей. Но дом его насчитывал целых пять этажей (считая подвал и полные орхидей оранжереи на крыше), да вдобавок ему еще приходилось платить жалованье Фрицу – нашему повару и дворецкому, садовнику Теодору и мне, Арчи Гудвину, правой руке и первому помощнику знаменитого сыщика. А теперь учтите, что никаких других источников дохода, кроме гонораров частного детектива, у Вульфа не имелось, а Рэйкеллы уже внесли задаток: их чек на три тысячи баксов покоился сейчас под пресс-папье у него на столе.

– Вот именно, – нетерпеливо подтвердила миссис Рэйкелл. – Разве не романтично работать на ФБР? Но Артур был настоящий патриот: он хотел служить своей стране, именно за это его и убили. А романтика тут совершенно ни при чем.

Вульф скривился и решил не обращать внимания на не слишком логичное заявление клиентки. Его взор обратился на ее мужа, мистера Рэйкелла. Пожалуй, жена назвала бы его коротышкой, из-за коротких рук и ног, однако замухрышкой он точно не был, ибо недостаточность длины конечностей компенсировалась длинным и широким туловищем и большой головой. Опущенные уголки рта придавали посетителю скорбный вид.

Вульф спросил его:

– Вы обращались в ФБР, мистер Рэйкелл?

Ответила, однако, снова жена:

– Нет, вчера я сама туда ходила. Ну и типы там работают! Представляете, они мне совершенно ничего не сказали. Даже не признали, что Артур служил у них тайным агентом! Заявили, что убийство, мол, это дело полиции и мне следует поговорить с копами… Как будто я не говорила!

– Полин, я же предупреждал тебя, – заговорил Рэйкелл тихо, но отнюдь не робко, – что в ФБР нам ничего не расскажут. Да и полиция предпочтет помалкивать, если в деле замешаны коммунисты. Поэтому я и настаивал, что нужно обратиться к Ниро Вульфу: он сумеет выяснить, что происходит. Если уж ФБР не хочет предавать огласке тот факт, что Артур работал на них, даже если это означает, что его убийца останется безнаказанным, то чего еще тут можно ждать?

– Я ожидаю правосудия! – отчеканила миссис Рэйкелл с таким пафосом, что я обвел эту фразу у себя в блокноте.

Вульф, нахмурившись, воззрился на Рэйкелла.

– Тут какая-то путаница. Я так понял, что вы хотите нанять меня расследовать убийство. Теперь же вы говорите, будто явились ко мне с целью выяснить, что происходит. Если вы хотите, чтобы я расследовал действия полиции и ФБР, то мне это не по зубам.

– Я не говорил этого, – запротестовал Рэйкелл.

– Хорошо, давайте внесем ясность. Чего вы от меня хотите?

Рэйкелл принял еще более скорбный вид.

– Нам нужны факты, – провозгласил он. – Думаю, полиция и ФБР вполне способны пожертвовать интересами отдельного человека ради того, что они сочтут государственными интересами. Нашего племянника убили, и моя жена имела полное право спросить у представителей закона, что они предпринимают, но они не удосужились ей ответить. Я не намерен спускать им это с рук. У нас демократия или что? Я не…

– Да какая уж там демократия, – раздраженно бросила его жена, – если у власти республиканцы!

– Давайте я подведу итог, дабы убедиться, все ли правильно понял, – едва сдерживая ярость, проговорил Вульф. – Я обобщу информацию, соединив прочитанное в газетах с тем, что вы мне рассказали. – Теперь он повернулся к миссис Рэйкелл, вероятно рассудив, что та не станет перебивать его, если он будет смотреть на нее в упор. – Итак, Артур Рэйкелл, сирота, племянник вашего мужа, служил в фирме своего дяди, где весьма успешно возглавлял один из отделов. Он получал хорошее жалованье и проживал в вашем доме в Нью-Йорке на Шестьдесят восьмой улице. Приблизительно три года тому назад вы стали замечать, что в дискуссиях на политические и социальные темы Артур стал придерживаться радикально левых взглядов. Вам это не понравилось, и вы пытались образумить молодого человека, но тщетно. Постепенно его убеждения и воззрения становились все более левыми и откровенно коммунистическими. Вы оба – вы и ваш супруг – спорили с племянником и увещевали его, однако…

– Я – да, – раздраженно вмешалась миссис Рэйкелл. – Мой муж – нет.

– Неправда, Полин, – запротестовал Рэйкелл, – я тоже с ним спорил. – Он взглянул на Вульфа. – Но какое я имел право настаивать? Мой племянник был взрослым человеком. Я платил ему жалованье и не хотел, чтобы мальчик считал, будто что-то мне должен… – Он махнул рукой. – Я любил Артура, он как-никак был сыном моего покойного брата.

– В любом случае, – бесцеремонно продолжил Вульф, по-прежнему обращаясь к жене, – он не изменился и упрямо продолжал придерживаться коммунистических взглядов. Ваш племянник одобрил коммунистическую агрессию в Корее и осудил действия ООН. В конце концов вы сочли подобное положение невыносимым и предъявили ему ультиматум: либо он отказывается от своих возмутительных…

– Не ультиматум, – поправила миссис Рэйкелл. – Мой муж не согласился на такую крайность. Я всего лишь…

Вульф попросту перекричал ее:

– По крайней мере, вы дали племяннику понять, что ваше терпение лопнуло и его присутствие в вашем доме более не желательно. Должно быть, вы заняли весьма твердую позицию, поскольку Артуру пришлось сообщить вам совершенно секретную информацию: он был тайным агентом и еще в тысяча девятьсот сорок восьмом году по заданию ФБР вступил в Коммунистическую партию США с целью агентурной работы. Естественно, простыми увещеваниями вытянуть из него эти сведения было бы невозможно.

– Да уж, узнать правду было не легко. Я сказала ему… – Миссис Рэйкелл умолкла, поджав и без того тонкие губы. Затем слегка расслабила их, чтобы можно было цедить слова. – Мне кажется, Артур опасался, что потеряет работу, а платили ему хорошо. Гораздо больше, чем он на самом деле заслуживал.

Вульф кивнул:

– Так или иначе, племянник поделился с вами своей тайной, и вы пообещали хранить ее, став его союзницей. Про себя вы восхищались Артуром, но с другими вам приходилось притворяться, продолжая открыто осуждать его. Вы рассказали правду только мужу и больше никому. Это, говорите, произошло примерно неделю назад?

– Да.

– А в субботу вечером, то есть три дня назад, вашего племянника убили. Теперь поговорим об убийстве. К тому, о чем сообщалось в газетах, вы мало что добавили, но все же давайте посмотрим. Итак, Артур вышел из дома и взял такси до ресторана «У Шезара», где устраивал ужин. Он пригласил на этот ужин трех женщин и двух мужчин, и к моменту его прибытия они все уже находились там, в баре. Когда ваш племянник приехал, они все вместе направились к заказанному столу и начали с коктейлей. Он достал металлическую коробочку для пилюль…

– Не металлическую, а золотую.

– Золото – это металл, мадам. Артур достал ее из кармана, из бокового кармана пиджака, и поставил на стол, где она так и оставалась, пока он обсуждал меню с официантом. Потом завязалась беседа. Когда принесли тарелки, хлебцы и масло, коробочку для пилюль отодвинули в сторону. В общей сложности она находилась на столе десять – двенадцать минут. Затем подали закуску и ваш племянник начал было есть, но вспомнил про таблетницу, нашел ее за корзинкой с хлебцами, достал оттуда капсулу с витаминами, проглотил ее, запив водой, и принялся за закуску. Через шесть-семь минут он вдруг вскрикнул, вскочил на ноги, опрокинув стул, несколько раз конвульсивно дернулся, а затем оцепенел и рухнул на пол. Вскоре появился врач, но Артур был уже мертв. Выяснилось, что две другие капсулы в металлической коробочке, схожие по виду с той, что он принял, содержали безвредные витамины, как и должны были. Однако ваш племянник проглотил цианистый калий. Его убили, подменив капсулу с витаминами капсулой с ядом.

– Точно. И вот что…

– Я продолжу, если не возражаете. Вы были и по сию пору остаетесь убеждены, будто подмену осуществил один из сотрапезников, который состоит в Коммунистической партии и который прознал, что ваш племянник работает на ФБР, – именно это вы и сказали инспектору Кремеру из полиции. Вас не удовлетворило, как он воспринял сию информацию. Поэтому утром в понедельник, то есть вчера, вы отправились в приемную ФБР, где встретились с мистером Анстреем, но и его ответы также сочли уклончивыми. Он отмахнулся, заявив, что убийство на Манхэттене находится в компетенции нью-йоркской полиции. Возмущенная, вы отправились в кабинет инспектора Кремера, однако не застали его и поговорили с сержантом по фамилии Стеббинс, после чего разгневались еще больше и пришли к заключению, что в предложении вашего мужа обратиться ко мне есть определенный резон. И вот вы оба здесь. Я не упустил ничего важного?

– Одна небольшая деталь. – Мистер Рэйкелл прочистил горло. – Мы сказали инспектору Кремеру, что Артур вступил в Коммунистическую партию по заданию ФБР… сказали это по секрету. Естественно, наш разговор с вами тоже имеет конфиденциальный характер, поскольку мы являемся вашими клиентами.

Вульф покачал головой:

– Пока еще не являетесь. Вы хотите нанять меня для расследования смерти вашего племянника?

– Да. Конечно.

– Тогда вам следует знать, что, хотя по части осмотрительности мне нет равных, работать при наличии каких-либо ограничений я не стану.

– Вполне справедливо.

– Хорошо. Я дам вам знать о своем решении завтра, думаю, к полудню. – Вульф потянулся, отпихнул пресс-папье и взял чек. – Я пока оставлю его у себя и верну, если вдруг не смогу взяться за ваше дело. Согласны?

Рэйкелл озадаченно нахмурился. Его жена раздраженно спросила:

– И почему же вы не сможете взяться за него?

– Пока не знаю, мадам. Надеюсь, что смогу. Мне нужны деньги. Но мне придется кое-что проверить… разумеется, осторожно. Я уведомлю вас самое позднее завтра. – Он протянул ей чек. – Если только вы не предпочтете забрать его и обратиться в другое место.

Посетителям это не понравилось, особенно ей. Миссис Рэйкелл даже встала с красного кожаного кресла и, все так же поджав губы, забрала чек, однако после некоторого обмена мнениями супруги все-таки решили рискнуть, и она положила чек обратно на стол. Они хотели снабдить нас подробностями относительно пятерых гостей, которых племянник позвал на тот роковой ужин, но Вульф сказал, что это подождет, и потенциальные клиенты покинули нас, явно недовольные. Когда я проводил их до двери, Рэйкелл поблагодарил меня вежливым кивком, тогда как жена его попросту проигнорировала мое существование.

Вернувшись в кабинет, я убрал чек в сейф, после чего принялся разглядывать Вульфа. Кончик носа у того подергивался, а рот скривился так, словно бедняга только что проглотил устрицу с хреном: подобное сочетание он совершенно не переносил.

– Тут уж ничего не поделаешь, – объявил я ему. – Придется терпеть, если хотите удержать клиентов. И что же мы будем проверять?

Он вздохнул:

– Набери мистера Венгерта из ФБР. Ты должен с ним повидаться, по возможности нынче вечером. Я возьму трубку.

– Уже почти семь часов.

– Все равно попробуй.

Я сел за свой стол, набрал номер, поговорил с незнакомцем и человеком, с которым виделся пару раз, и доложил Вульфу:

– Отсутствует. Будет завтра утром.

– Договорись о встрече.

Я так и сделал и повесил трубку.

Вульф сидел, нахмурившись. Потом сказал:

– Я дам тебе подробные инструкции после ужина. У нас имеются выпуски «Газетт» за последние три дня?

– Конечно.

– Принеси мне их, пожалуйста. Проклятье. – Он снова вздохнул. – Убийство произошло в субботу, а завтра уже среда. Преступление остыло, и теперь придется, как обед, разогревать его заново. – Тут он выпрямился, и лицо его просветлело. – Интересно, а что Фриц соорудил из той рыбы?

Вульф встал с кресла и двинулся в прихожую, а затем на кухню.

Глава вторая

Утром в среду весь воздух над Манхэттеном как будто прогнали через кондиционер, но только в обратную сторону. Пингвинам не понравилось бы, это уж точно. По пути на Фоли-сквер, где располагается Управление ФБР, я снял в такси пиджак, однако, расплатившись и выйдя из машины, вновь надел его. Вспотею – ну и ладно, зато продемонстрирую всему миру, насколько крут может быть частный детектив: любая жара ему нипочем.

Однако, когда меня после некоторого ожидания допустили в просторный угловой кабинет Венгерта, я обнаружил, что он преспокойно сидит себе в рубашке, ослабив узел на галстуке и расстегнув воротничок. Он поднялся для рукопожатия и предложил мне сесть. Мы обменялись любезностями.

– Не видел тебя с тех пор, как ты перебрался в этот шикарный кабинет, – сказал я. – Мои поздравления.

– Благодарю.

– Не за что. Вижу, в голосе у тебя появились начальственные нотки, но, полагаю, это вполне закономерно. Мистер Вульф шлет тебе поклон.

– Я очень рад, передавай ему тоже от меня привет. – Голос Венгерта заметно потеплел. – Никогда не забуду, как ловко он распутал то дело о ртути. – Он бросил взгляд на свои часы. – Чем могу быть полезен, Гудвин?

Несколько лет тому назад, когда мы оба служили в армейской разведке, он называл меня «Арчи», но тогда у него не было углового кабинета с пятью телефонами на столе. Я закинул ногу на ногу, продемонстрировав, что совершенно никуда не спешу.

– Ну, в общем-то ничего особенного, – отозвался я. – Мистер Вульф лишь желает кое-что прояснить. Вчера к нему явилась супружеская пара по фамилии Рэйкелл. Они хотят, чтобы он занялся расследованием смерти их племянника, Артура Рэйкелла. Тебе известно об этом деле или, может, проконсультируешься у коллег? Миссис Рэйкелл уже встречалась с мистером Анстреем.

– Известно. Продолжай.

– Тогда мне не придется подробно все излагать. По сведениям, полученным в банке, состояние Рэйкелла оценивается в сумму с семью нолями, и мы были бы не прочь отработать гонорар, выявив убийцу, но, понятное дело, в первую очередь следует учитывать интересы своей родной страны. Нам было бы крайне неловко торпедировать корабль государства в такую бурю. Рэйкеллы обратились к мистеру Вульфу, потому как уверены, что ФБР и полиция Нью-Йорка считают смерть Артура прискорбным, но незначительным происшествием. Сами же они утверждают, что их племянника якобы убил некий коммунист, проведавший, что тот был подсадной уткой ФБР. Прежде чем мы начнем разрабатывать эту версию, мистер Вульф хочет разведать обстановку. Может, скажешь нам – или хотя бы шепнешь мне на ушко – на самом деле покойный работал на вас или нет?

– Ну и погодка сегодня, – констатировал Венгерт, – даже еще жарче, чем вчера.

– Ага. Ну, может, хоть какой-нибудь намек дашь?

– Нет.

– Тогда попробую задать вопрос общего характера. В газетах ни единым словом не упоминали ни про коммуняк, ни про ФБР. Ваша контора занимается этим убийством?

– Сегодня гораздо жарче, чем вчера, – гнул он свое.

– Согласен. Ладно, а как насчет тех пятерых, что присутствовали на ужине? Может, у ФБР будут на их счет какие-нибудь просьбы или пожелания? Возможно, существуют определенные ниточки, за которые нам не следует дергать?

– К тому же сегодня еще и влажно.

– Безусловно. Я так понимаю, что ты был бы не прочь дать нам понять открытым текстом, чтобы мы держались в сторонке. Да вот только опасаешься, что завтра газеты запестрят заголовками вроде «ФБР предостерегает Ниро Вульфа: за убийство Рэйкелла лучше не браться». Кроме того, если ты захочешь включить нам красный свет, тебе придется объяснять почему, в противном случае мы его просто проигнорируем. Единственно для внесения ясности, скажи, существует ли какой-нибудь вопрос, который я мог бы задать, чтобы ты перестал талдычить о погоде?

– Нет. – Венгерт встал. – Было приятно повидаться с тобой по старой памяти, и ты все-таки передавай Вульфу от меня привет, но заодно скажи ему, чтобы катился к черту. Какая наглость. Посылать тебя сюда, чтобы прояснить ситуацию! Что же он сразу не попросил меня прислать досье? Чтобы больше я тебя здесь не видел.

Я двинулся к двери, но на полпути остановился.

– Утром по радио сказали, что сегодня будет тридцать пять градусов в тени, – сообщил я ему и вышел.

На Фоли-сквер всегда стоят такси. Я снял пиджак, забрался в одно и назвал адрес на Западной Двадцатой улице. Пока мы дотуда добрались, моя рубашка уже прилипла к спинке сиденья. Я отлепился, заплатил водителю, выбрался из машины, надел пиджак и зашел в здание. Штаб-квартира убойного отдела Западного Манхэттена была знакома мне гораздо лучше, чем Управление ФБР. Неплохо знал я также и местных обитателей, в особенности одного из них, сидевшего за облезлым столиком в облезлой комнатушке, куда меня и сопроводили. После того как я однажды ухитрился сфотографировать припрятанный копами документ (хотя они так и не смогли доказать, что я это сделал), мне не позволяли свободно разгуливать по зданию. Сержант Пэрли Стеббинс был крупным и сильным мужчиной, но отнюдь не красавчиком. Его старое, проржавевшее вращающееся кресло заскрипело и застонало, когда он откинулся назад.

– Ох, черт, – произнес я, садясь. – Совсем забыл. Я же собирался принести тебе банку с машинным маслом. – Я задрал голову. – Что это ты на меня так уставился? У меня лицо испачкано?

– На твоей физиономии разве грязь разглядишь? – Он продолжал на меня таращиться. – Проклятье, ну почему они выбрали Ниро Вульфа?

Я чуть подумал – секунды две, пожалуй, – и елейно проговорил:

– Рад слышать, что копы и федералы столь тесно сотрудничают. Граждане могут спать спокойно. Венгерт, должно быть, позвонил сюда через минуту после моего ухода. И что же он сказал?

– Он разговаривал с инспектором. Чего ты хочешь?

– Возможно, мне тоже следует поговорить с инспектором.

– Он занят. Значит, Рэйкеллы наняли Вульфа?

Я задрал нос и с достоинством пояснил:

– Мистер и миссис Рэйкелл обратились к мистеру Вульфу с просьбой расследовать обстоятельства смерти их племянника. Но, прежде чем развить бешеную деятельность – а босс мой, как известно, подобен циклону, – он желает знать, не будем ли мы путаться под ногами у несущих бремя национальной безопасности. Я повидался с Венгертом, но беднягу так доконала жара, что его это совершенно не интересует. Теперь я пришел сюда. Все дело тут в коммуняках, о которых газеты ни словом не упомянули. Если наше расследование вдруг противоречит государственным интересам, объясните мне почему. Я в курсе, что вы с Кремером считаете, будто государственным интересам противоречит уже одно то, что мы обедаем, не говоря уж о расследовании преступлений, но этого недостаточно. Мы бы предпочли факты.

– Как бы не так, – пророкотал Пэрли. – Мы дадим вам факты, а Вульф потом нас же и оставит в дураках. Ишь, чего захотел. Я скажу тебе лишь одно, Арчи: дельце опасное. Держитесь подальше.

Я одобрительно кивнул:

– Ну что же, весьма признателен за совет. Я передам его мистеру Вульфу. – Я встал. – Давай оформим нашу беседу в виде протокола. Сделаем три копии, одну…

– Катись ты знаешь куда, – проскрежетал он. – Убирайся вон.

Я надеялся, что мой сопровождающий проявит беспечность, но старый пузатый ветеран с приплюснутым носом поджидал меня в коридоре. Пока я шагал обратно к выходу, он вразвалочку следовал позади.

Когда я вернулся домой, было уже начало двенадцатого, так что двухчасовая смена Вульфа в оранжерее закончилась, и он сидел в кабинете за столом и пил пиво. Откровенно говоря, меньше всего на свете он сейчас был похож на циклон.

– Ну? – пробурчал Вульф.

Я сел.

– Мы депонируем чек. Венгерт шлет вам поклон. Пэрли – нет. Они оба думают, будто вы просто-напросто послали меня разжиться информацией на халяву, а мысль о том, что мы заботимся об общественном благе, вызывает у них только усмешку. Венгерт позвонил Кремеру через минуту после моего ухода. В общем, больше ничего разведать не удалось. Мы по-прежнему знаем лишь то, что напечатано в газетах.

Он проворчал:

– Звони мистеру Рэйкеллу.

Вот так и получилось, что мы все-таки взялись за это дело.

Глава третья

В ту среду после ужина у нас в кабинете собралось семь человек. На повестке дня стояло два вопроса: были ли среди них коммунисты, и являлся ли один из гостей убийцей? Почему не пятеро, а семеро? Желая быть объективным, я включил в число подозреваемых и обоих наших клиентов.

Я разглядывал их всех, пока они прибывали, но даже теперь, сидя за столом и имея их всех перед глазами, затруднялся делать ставки. Когда-то, много лет тому назад, я воображал, будто любой убийца – хоть мужчина, хоть женщина – наметанному глазу обязательно чем-нибудь себя да выдаст, но теперь я придерживался иного мнения. И продолжал внимательно наблюдать.

Ближе всех ко мне сидел средних лет долговязый дядя по имени Ормонд Леддегард. Может, он и был неплохим специалистом по регулированию производственных отношений – именно этим он и зарабатывал себе на жизнь, – но руки у него явно росли не оттуда. Доставая пачку сигарет и спички и прикуривая, он продемонстрировал высшую степень неуклюжести, что могло автоматически отбросить его в самый конец списка, кабы не вероятность намеренной хитрости и коварства. Ясное дело, все сразу подумают, будто подобный недотепа совершенно не способен тайком умыкнуть с обеденного стола коробочку с пилюлями, произвести подмену и незаметно вернуть ее на место. Естественно, эту деталь можно легко прояснить: достаточно поручить надежному человеку – скажем, Солу Пензеру – потратить парочку дней на опрос дюжины друзей и знакомых Леддегарда.

Рядом с ним, скрестив ноги так, что хоть фотографируй ее для глянцевого журнала, расположилась Фифи Гоин. Полагаю, эта красотка скрещивала ноги автоматически, по старой привычке. Семь или восемь лет назад она стала «Дебютанткой года», и без ее фото не выходило в печать ни одно уважающее себя издание. Потом слава ее канула в Лету, и вот теперь мисс Гоин вновь попала на первые полосы газет, уже в качестве подозреваемой в убийстве. За это время она так и не вышла замуж. Поговаривали, будто не меньше сотни мужчин, соблазненных ее прелестями, открывали уже было рот для важного заявления, но, узрев в ее прекрасных темных очах жестокий блеск, тут же лишались дара речи. Так или иначе, она все еще оставалась мисс Фифи Гоин, проживающей с родителями на Парк-авеню.

Далее сидел Бенджамин Рэйкелл, чек которого уже был депонирован в нашем банке; сегодня на его длинном лице застыло даже более скорбное выражение, нежели в прошлый раз. Справа от него располагался экземпляр, при вскрытии которого патологоанатомы выявили бы его принадлежность к женскому полу, при остальных же обстоятельствах подобное заключение отнюдь не представлялось очевидным. Возраст этой женщины – а звали ее Делла Девлин – также вызывал сомнения. Она трудилась на ниве оптовых закупок всевозможных безделушек для сельских магазинов. В будни в центре Нью-Йорка можно встретить тысяч десять, не меньше, подобных дамочек, и у всех без исключения такой вид, будто им страшно докучают. Вопрос только в том, кто же им так докучает, – однажды, быть может, я попытаюсь разрешить эту загадку. В остальном же ничего ужасного в Делле Девлин не было, ну разве что уши у нее были великоваты.

Рядом с ней восседала знаменитость – хотя, конечно же, на тот момент все они оказались в сей категории, так сказать, в силу сложившегося положения. Генри Джеймсон Хит, вплотную подошедший к полувековому рубежу, в молодости унаследовал весьма приличное состояние, однако до сих пор почти никто из состоятельных людей не считал его ровней. Трудно сказать, состоял ли этот тип в Коммунистической партии или же просто поддерживал ее время от времени своими пожертвованиями, но не секрет, что он регулярно вносил залог за арестованных коммуняк. А недавно ему и самому предъявили обвинение в неуважении к конгрессу, и, по всей видимости, Хиту даже светило непродолжительное заключение. Старенький полосатый костюм из жатой ткани был ему явно мал, а глазки на круглом пухлом лице так и сверлили собеседника.

За Хитом расположилась Кэрол Берк, единственная посетительница, к которой я испытывал хоть какую-то симпатию. Каждый раз, когда у нас собираются гости, их рассаживанием занимаюсь я, и если кто-то из них представляется мне заслуживающим изучения, я усаживаю его в ближайшее ко мне кресло. Так я поступил и с этой Кэрол Берк, однако, пока я встречал в прихожей Леддегарда, явившегося последним, она самовольно переместилась в другое место, что мне совершенно не понравилось. Меня не оставляло чувство, что этой дамочке стоит уделить внимание. Обсуждая ее, наравне с остальными, сегодня днем с Лоном Коэном из «Газетт», я выяснил, что она считается внештатным специалистом по связям с телевидением, но в действительности услуги ее никому не требуются, что она известна своей способностью очень быстро двигаться, и что существует шесть различных версий, почему три года назад ей пришлось покинуть Голливуд. Кроме того, я никак не мог решить, приятно ли мне на нее смотреть или же нет. В случаях, когда ответом на подобный вопрос является незамедлительное «нет» (а таковых значительное большинство) или такое же незамедлительное «да» (ничтожное меньшинство), таковая проблема даже не возникает, все и так ясно, но вот пограничные случаи требуют особенно пристального внимания с моей стороны. Именно к этой пограничной категории я и отнес Кэрол Берк, когда она, едва переступив порог, искоса метнула в мою сторону безнадежный взгляд своих карих глаз. Теперь, самовольно заняв кресло, она находилась в целых пяти шагах от меня.

Миссис Бенджамин Рэйкелл, сегодня сжимавшая губы еще даже крепче прежнего, сидела в красном кожаном кресле подле стола Вульфа.

Он окинул взглядом присутствующих и пророкотал:

– Я не буду благодарить вас за то, что вы пришли, поскольку это прозвучало бы нелепо. Вы здесь по просьбе мистера и миссис Рэйкелл. А уж явились ли вы, дабы сделать им одолжение, или же просто сочли благоразумным не игнорировать их просьбу, несущественно.

Лично мне их присутствие здесь вообще представлялось несущественным. Очевидно, раз уж Вульф отправил меня на разведку на Фоли-сквер и в убойный отдел, он исходил из версии Рэйкеллов, будто Артура лишили жизни коммуняки, которые пронюхали о его работе на ФБР. Однако данная версия прессой не муссировалась, и проболтаться о ней Вульфу никак было нельзя. Ибо, коли зарабатываешь на жизнь частным сыском и хочешь сохранить лицензию, раскрывать личность тайного агента ФБР крайне неблагоразумно. И даже если вдруг Артур просто-напросто решил запудрить мозги своей доверчивой тетушке, а сам в действительности был связан с ФБР не более, чем я с «Дочерьми американской революции»19… Нет, пожалуй, все равно лучше было держаться от этого подальше.

Поэтому Вульф не только не мог говорить по существу дела, он даже не мог позволить себе какого-либо намека на это самое существо. Как он вообще мог говорить?

Тем не менее он произнес:

– Не знаю, дала ли полиция вам понять, в каком вы оказались положении. Копам не по нраву, что я вмешиваюсь в это дело. С самого утра, как только им стало известно, что мистер и миссис Рэйкелл наняли меня, вход в мой дом находится под наблюдением. Вероятно, нынче вечером следили и за кое-кем из вас. Но мы не нарушаем никаких законов: мистер Рэйкелл имеет полное право нанимать меня, я – работать на него, а вы – предоставлять мне информацию, если есть, конечно, желание.

– Уж не знаю, как другие, – Леддегард заерзал в кресле, вытягивая свои длинные ноги, – а лично я не испытываю ни малейшего желания участвовать в сборе информации. Я пришел лишь из вежливости к людям, понесшим тяжелую утрату.

– И они вам за это признательны, – уверил его Вульф. – Теперь касательно вашего положения. Я разговаривал с мистером и миссис Рэйкелл вчера, а потом еще раз – сегодня днем с миссис Рэйкелл. Понятно, почему вы пятеро оказались в центре внимания газетчиков: ведь все вы присутствовали на ужине, во время которого Артур Рейкелл проглотил капсулу с ядом и умер. Но возможно, у представителей закона имеются и еще какие-то причины вас подозревать. Скажите, были ли полицейские с вами откровенны?

– Чертовски глупый вопрос, – спокойно заявил Хит, однако в баритоне его чувствовалась скрытая агрессия. – Полицейские никогда не бывают откровенными.

– А я как-то знала одного честного копа, – вежливо вставила Фифи Гоин.

– Лично мне кажется, – сказала Кэрол Берк Вульфу, – что вы просто-напросто устроили спектакль, собрав нас всех здесь. Нужно быть настоящим фокусником, чтобы незаметно вытащить у человека из кармана коробочку для пилюль, подменить капсулу и подкинуть ее назад. А на столе эта коробочка находилась у нас на виду.

Вульф хмыкнул:

– Вы все только и делали, что таращились на таблетницу? Все двенадцать минут?

– Никто и не говорил, что мы на нее таращились, – раздраженно выпалил Леддегард. – Но, согласитесь, осуществить подмену было невозможно.

– Ха! – презрительно пожал плечами Вульф. – С этим мог бы справиться даже простофиля. Делов-то: потянуться за чем-нибудь – скажем, за хлебцем или бокалом, прикрыть коробочку для пилюль рукой, незаметно забрать ее, потом под столом подменить капсулу да вернуть коробочку на место, замаскировав это действие другим случайным неприметным движением. Тут вовсе не обязательно быть профессиональным фокусником.

– Возможно, я чего-то не понимаю, – снова выступил Леддегард. – Но объясните мне: почему подмена обязательно была произведена в ресторане? Разве это нельзя было сделать раньше?

Вульф кивнул:

– Конечно же, этого исключать нельзя. Ведь вы пятеро – далеко не единственные, кто состоял с Артуром Рэйкеллом в отношениях достаточно близких, чтобы знать о том, что он три раза в день, перед едой, принимает витамины в капсулах. Да и возможность совершить подмену была не только у вас. Однако… – Его взгляд обратился влево. – Миссис Рэйкелл, не могли бы вы повторить то, что рассказали мне сегодня днем? О субботнем вечере?

Все это время она не отрывала глаз от Вульфа, но теперь повернулась, дабы уделить внимание и остальным. Судя по выражению лица нашей клиентки, она считала всех присутствующих поголовно – за исключением своего мужа, разумеется, – коммунистами и убийцами. Затем миссис Рэйкелл вновь обратилась к Вульфу:

– Весь тот день мой муж и Артур получали разрешение на отгрузку товара и домой вернулись лишь незадолго до шести. Они отправились принять душ и переодеться. Пока Артур находился в ванной, наша кухарка и экономка, миссис Кремп, прошла к мальчику в комнату, чтобы забрать в стирку его одежду – рубашку, носки и белье… Это в порядке вещей, она много лет так поступала. Вещи, которые Артур выложил из карманов, лежали на комоде. Миссис Кремп заглянула в таблетницу и увидела, что там пусто. Тогда она достала три капсулы из флакона в ящике – в нем изначально содержалось сто штук, и он уже наполовину опустел – и положила их в коробочку. Это она тоже проделывала ежедневно. Хорошая женщина и опытная домработница, вот только чересчур сентиментальная.

– И у нее не было причин желать вашему племяннику смерти? – поинтересовался Вульф.

– Естественно, нет!

– Она, конечно же, рассказала обо всем полиции?

– Конечно.

– Кроме вас четверых – вас, вашего мужа, племянника и миссис Кремп – кто-нибудь еще находился в квартире?

– Нет. Никого. Горничная уже ушла. Мы с мужем собирались на выходные поехать за город.

– Хорошо, а после того, как миссис Кремп положила капсулы в коробочку, и до того момента, как ваш племянник вышел из душа… Заходили ли вы к нему в комнату в течение этого времени?

– Нет. Я к нему вообще не заходила.

– А вы, мистер Рэйкелл?

– Нет. – Голос его тоже звучал скорбно, под стать выражению лица.

Вульф снова обвел присутствующих взглядом.

– Значит, мы имеем следующее: Артур Рэйкелл принял душ, оделся и положил коробочку с пилюлями в карман. Полиция не желает делиться со мной сведениями, но я читаю газеты. Покинув квартиру, он спустился на лифте и вышел на улицу, и привратник поймал для него такси. В такси Артур Рэйкелл ехал один, и оно доставило его прямиком к ресторану. Оставшиеся во флаконе капсулы исследовали и поддельных среди них не обнаружили. Вот такие пироги. Если подходить к делу формально, то под подозрение попадают миссис Кремп, а также мистер и миссис Рэйкелл.

– Это маловероятно, хотя и возможно чисто теоретически, – пробормотала Делла Девлин.

– Да уж, чисто теоретически, – согласился Вульф. – Равно как и то, что Артур Рэйкелл решил за ужином свести счеты с жизнью или что капсула с ядом оказалась во флаконе случайно. Но я исключаю эти варианты как слишком уж неправдоподобные, и, полагаю, полиция со мной согласится. Пытливый ум редко исходит из абсолютной уверенности, он должен обходиться предположениями, и на основании представленных свидетельств я выдвигаю гипотезу: когда Артур прибыл в ресторан, яда в капсулах еще не было. Я предлагаю вам оспорить данное предположение. Если не можете этого сделать, значит, подмена была произведена в ресторане, и вы должны понимать, чем это для вас оборачивается. Полиция заинтересовалась вами, и я тоже. Вот только вопрос: представляете ли интерес вы все или же кто-то один? В ближайшее время я намерен это выяснить.

– Вы напугали меня до смерти, – заявила Фифи Гоин. – А я девушка хрупкая, запросто могу отбросить коньки. – Она встала. – Пошли, Ледди, я угощу тебя выпивкой.

Леддегард взял ее за локоть и слегка встряхнул.

– Не торопись, Фи, – ответил он ей мрачно. – Этот дядя знает, что делает. К тому же он славится своими коктейлями. Давай посмотрим, что будет дальше. Сядь.

– Вздор. Ты просто-напросто испугался за свою репутацию. – Она высвободилась и быстро сделала два шага к столу Вульфа. Голос ее зазвучал чуть громче. – Мне тут не нравится. Вы такой жирный, что на вас смотреть противно. Да еще, блин, эти орхидеи! – Фифи взмахнула рукой и сшибла на пол вазу с мильтониями.

Поднялась суматоха. Миссис Рэйкелл отдернула ноги, чтобы ее не задела падающая ваза. Кэрол Берк что-то сказала, но я не расслышал. Леддегард вскочил с кресла и кинулся к Фифи, но та бросилась к Генри Джеймсону Хиту, положила ладони ему на щеки, склонилась и принялась его заклинать:

– Хэнк, я люблю тебя! Ты любишь меня? Уведи меня куда-нибудь и купи выпивку!

Тут вскочила Делла Девлин и, улучив момент, отвесила ей подзатыльник. Удар получился отнюдь не слабым, и Фифи, потеряв равновесие, едва не упала. Тогда Хит тоже поднялся и занял позицию между ними. Делла стояла, сверкая очами, но потом Фифи расстроила пантомиму, принявшись выкрикивать Делле через плечо Хита:

– Не поможет, Дэл! Да, он сейчас с тобой, но мечтает только обо мне! Неужели ты сама не видишь? Лучше отпусти его по-хорошему! А уж я смогу сделать его счастливым, если только он купит новый костюм, перестанет брать на поруки коммуняк и не угодит в тюрьму! Ты понял, Хэнк? – Она провела пальцами по щеке Хита, а затем обошла вокруг стола и заявила Вульфу: – Угостите даму выпивкой.

Я как раз находился рядом, водружая на место вазу с орхидеями. Ковер, слава богу, не пострадал. Крепко взяв Фифи под руку, я отвел ее через комнату к столу подле большого глобуса, который мы с Фрицем должным образом оснастили, и спросил, чего она хочет. Она хотела шотландского виски со льдом, и я приготовил его в достаточном количестве. Затем остальные наши посетители также озвучили свои предпочтения, и Кэрол Берк взялась мне помогать. Мистер Рэйкелл, сидевший между Деллой и Фифи, решил переместиться и занял кресло Кэрол, так что, когда мы закончили с напитками, ей пришлось сесть на его место.

На протяжении сего антракта только двое продолжали сидеть неподвижно и хранить молчание: миссис Рэйкелл и Ниро Вульф. Теперь же он в очередной раз оглядел присутствующих и угрюмо произнес:

– Надеюсь, мисс Гоин закончила свое импровизированное представление. Так вот, продолжим. Я пытался ясно дать понять, что вы впятером оказались в затруднительном положении. Я не собираюсь донимать вас подробными расспросами, скрупулезно устанавливая, кто где сидел в ресторане в тот вечер, когда и куда выходил, а также кто что видел или не видел. Полиция наверняка уже над этим поработала, и тут я безнадежно отстал. Я мог бы потратить с вами несколько часов, так сказать, на раскопки, пытаясь отыскать мотив, почему кто-либо из вас желал Артуру Рэйкеллу смерти, но у полиции на это тоже было четыре дня, и крайне сомнительно, что мне удастся их нагнать. Раз уж вы оказались столь любезны, что явились сюда по просьбе миссис Рэйкелл, полагаю, вы, скорее всего, не отказались бы ответить на ряд моих вопросов, да вот только, боюсь, спрашивать-то вас особенно не о чем. Скажите, вы собирались вместе после того субботнего вечера?

Они переглянулись. Леддегард уточнил:

– Вы имеете в виду все впятером?

– Да.

– Нет, не собирались.

– Тогда, думаю, вам есть о чем поговорить. Начинайте. А я пока попью пива да послушаю. Естественно, хотя бы один из вас да будет начеку, но остальные могут говорить свободно. Может, скажете что-нибудь полезное.

Кэрол Берк, сидевшая теперь чуть ближе ко мне, издала смешок. Фриц принес поднос, и Вульф открыл бутылку, наполнил пивом бокал, подождал, пока пена осядет, и сделал глоток. Некоторое время все молчали.

Затем заговорил Леддегард:

– Кажется, не сработало. А вы чего ожидали?

– Тогда мы должны постараться, чтобы сработало, – объявила Фифи. – По мне, так этот толстяк чертовски деликатен, и нам стоит ему помочь. – Она повернулась к мисс Берк. – Кэрол, давай поболтаем.

– Охотно, – согласилась та. – Ты начинаешь. Давай.

– Ладно. Я, пожалуй, начну так. Все мы знали, что Артур был чуть ли не комиссаром, я всегда обращалась к нему не иначе как «товарищ». Мы также знали, что его дяде и тете это очень и очень не нравилось. Он, бедняга, очень боялся потерять работу, но и убеждениями своими поступиться тоже не желал. Мы ведь все знали об этом, правда?

– Конечно.

– А вот это вы знали? Артур рассказал мне… Когда же это было? Ну да, ровно неделю тому назад. После того как тетя поставила ему ультиматум: или берись за ум, или выметайся на улицу, он наплел ей, будто тайно работает на ФБР, шпионя за коммуняками. Разумеется, это была неправда. На самом деле Артур считал, что ФБР – то же гестапо. Помню, я еще тогда сказала, что ему не следовало…

– Это ложь!

Миссис Рэйкелл не выкрикнула эти слова, но эмоций вложила в них немало. Все взоры обратились на нее. Муж встал и положил руку ей на плечо. Они зашушукались.

– Это мерзкая ложь! – повторила миссис Рэйкелл. – Да как вы смеете! Мой племянник был настоящим патриотом! А вы все ему и в подметки не годитесь! – Она тоже встала. – С меня довольно. Нам вообще не следовало сюда приходить. Бен, мы уходим! – заявила она мужу и покинула кабинет.

Мистер Рэйкелл пробормотал Вульфу:

– Прошу простить, но для моей жены это шок… Настоящий шок… Я позвоню вам… – И бросился за ней.

Я тоже направился в прихожую, чтобы выпустить супругов, но миссис Рэйкелл уже открыла дверь и вышла на крыльцо. Муж последовал за ней. Мне оставалось лишь закрыть дверь и вернуться в кабинет.

Там уже стоял гул. Фифи разговорила их всех будь здоров. Вульф снова наполнил бокал и наблюдал за поднимающейся пеной. Я подошел к Фифи, взял у нее стакан и направился к столу, решив, что она заработала добавку.

Фифи по-прежнему была в центре внимания, охотно делясь с присутствующими подробностями. Она была уверена, что Артур не наврал ей. Он поделился с ней строго по секрету – где и когда именно состоялся разговор, красотка уточнить отказалась, – что выдал тетушке бесстыдную ложь, будто работает на ФБР, и это должно оставаться в строжайшей тайне. Нет, она не рассказала этого полиции. Полицию она не любит, и особенно лейтенанта Роуклиффа, этого неотесанного деревенщину, который допрашивал ее целых три раза.

Я смотрел, слушал и пытался определить, не ломает ли Фифи комедию. Навесить на нее ярлык было непросто. Покрывала ли она кого из остальных, и если да, то кого? Ни к какому заключению я так и не пришел, интуиция моя тоже помалкивала. Новость заинтересовала аудиторию, и вопросы задавали абсолютно все, даже Делла Девлин, хотя она и не обращалась к Фифи напрямую.

Единственной, кто заметил мое присутствие, оказалась Кэрол Берк, которая покосилась на меня и заметила, что я перехватил ее взгляд. Я поднял бровь.

– Что, мяч отправлен в аут?

– Интересное сравнение. – Она улыбнулась, как могла бы улыбнуться попрошайке – человечно, но с ощущением собственного превосходства. – И на чьей же стороне, по-вашему, преимущество?

Тогда-то я и решил, что смотреть на Кэрол все-таки стоит – хотя бы затем, чтобы выяснить, что же она скрывает.

– Они все нарушают правила, – ответил я. – Все пятеро. Это не по правилам. Судья этого не позволит. Мистер Вульф – судья.

– По мне, так он больше смахивает на стенку перед воротами, – заметила она безразлично.

Я решил, что если подвернется подходящий случай, надо будет провести с Кэрол побольше времени, дабы дать ей понять, что она меня ни капельки не привлекает.

Внезапно Фифи Гоин снова направилась к бару. На этот раз она позаботилась не только о себе, но, прихватив бутылку шотландского виски, на добрых три пальца плеснула его Вульфу в стакан с пивом. После чего поставила бутылку прямо перед ним, перегнулась через стол и погладила его по макушке:

– Наслаждайтесь.

Он с негодованием уставился на нее.

– Пейте коктейль, – потребовала она.

Вульф продолжал таращиться на Фифи.

– Черт, какой стыд, – объявила она. – Копы с вами не разговаривают, и вот вы затарились спиртным и угощаете нас, а мы, бессовестные, нос воротим. Почему бы нам не рассказать вам о том, что копы уже разнюхали? Не может быть, чтобы они совсем ничего не разнюхали. Возьмем мисс Девлин. – Она взмахнула рукой. – Да вам всякий человек скажет, что она давно бы уже женила на себе Хэнка Хита, кабы Артур не рассказал ему про нее такое… Да любая женщина убила бы мужчину за это. Или…

– Фи, заткнись! – рявкнул ей Леддегард.

– Да пускай несет и дальше свой бред, – вмешалась побледневшая Делла Девлин.

Фифи проигнорировала их обоих.

– Или возьмем мистера Леддегарда, моего дорогого друга, тут все дело заключается в его жене… Не глупи, Ледди. Все об этом знают. – Она снова повернулась к Вульфу. – Пару лет назад та поехала с Артуром в Южную Америку, заразилась какой-то болезнью и там и умерла. Понятия не имею, почему мистер Леддегард так долго тянул, чтобы его прикончить.

Она осушила стакан и поставила его на стол.

– Этот Артур Рэйкелл, – продолжила она, – был парень не промах. Месяц назад мы с Кэрол Берк совершенно случайно – я не буду сейчас вдаваться в подробности – выяснили, что он катался на двух лошадках. Не знаю, что испытывала Кэрол, можете спросить у нее сами, но за себя скажу: я была просто вне себя от бешенства. Жаль, что яда под рукой не оказалось. А так – чем вам не мотив. Или возьмем Хэнка Хита. Он убежден, что Артур меня соблазнил, – откровенно говоря, так оно и было. Другое дело, способен ли в наше время мужчина убить соперника только ради того, чтобы получить женщину, пусть даже и такую прекрасную, как я? Слушайте, а давайте спросим у него.

И Фифи обратилась к мистеру Хиту:

– Смог бы ты убить его, Хэнк? – После чего опять повернулась к Вульфу. – Видите, какую компанию Артур пригласил на ужин, но это не только его заслуга. Это я его подбила. Мне нужна была благодарная публика, которая оценила бы… Эй, больно ведь!

Рядом с Фифи оказался Хит и схватил ее за плечо. Девушка резко дернулась и налетела на Деллу Девлин, тоже вставшую с кресла. Кэрол Берк и Леддегард заговорили одновременно, а Хит обратился к Вульфу:

– Ваш спектакль не удался.

Вульф поднял брови:

– Что вы имеете в виду, сэр?

– Напрасно вы попросили нас приехать сюда. – Говорил он спокойно, но очень мрачно, а его остекленевшие глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит. – Мисс Гоин просто-напросто дурачит вас, и…

– Вовсе нет! – живо возразила Фифи, подскочив к Хиту. – Даже и не думала, – уверила она Вульфа. – Знаете, что-то в вас есть, несмотря даже на то, что вы такой жирный. – Она потянулась за бокалом с пивом и виски. – Откройте рот, и я… Эй! Вы куда?

Ответа она не получила. Вульф поднялся с кресла и направился к двери, а затем, оказавшись в прихожей, свернул налево, в сторону кухни.

Это положило конец вечеринке. Присутствующие, особенно Леддегард и Хит, обменялись весьма нелицеприятными замечаниями, и я испытал немалое облегчение, открыв перед ними дверь. Я тоже вышел наружу и постоял на крыльце, наблюдая, как гости спускаются по ступенькам и двигаются в сторону Десятой авеню: просто на всякий случай, а вдруг на них кто-нибудь нападет. Слава богу, ничего такого не произошло, и я со спокойной душой вернулся обратно в дом. Поскольку в кабинете было пусто, я направился на кухню.

Фриц выливал что-то густое в большой глиняный кувшин. Вульф, с ломтиком осетрины в одной руке и бокалом пива в другой, стоял и наблюдал за ним. Рот у него был занят.

Я тут же устремился в атаку:

– Признаю, эта дамочка решительно была настроена влить в вас гремучую смесь, но я был рядом и положил бы конец ее шуточкам. Зачем же убегать? Для начала нам необходимо выяснить по меньшей мере восемьдесят шесть вещей, и ведь как удачно всё складывалось: они все голубчики были перед вами, а вы даже и не попытались. И, между прочим, в следующий понедельник у меня начинается отпуск. И как насчет вашего правила не есть перед сном?

Вульф прожевал и проглотил рыбу, а потом хлебнул пива, поставил на стол бокал, положил осетрину и достал с полки дыню. Затем он взял с подставки нож, разрезал дыню пополам и принялся ложкой вычерпывать семечки.

– Самое время поесть, – невозмутимо сказал он. – Хочешь кусочек?

– Кто же откажется. – Мякоть персикового цвета была такой сочной, что в половинках дыни даже собрались небольшие лужицы, а ветерок из открытого окна донес до меня божественный аромат. Я взял одну половинку и ложку, зачерпнул немножко… Потом еще…

Во время еды Вульф о деле не говорит, но дыня за еду не считается. Расправившись приблизительно с половиной своей доли, Вульф заметил:

– Прошлое для нас недостижимо.

Кончиком языка я слизнул сок.

– Вот как?

– Именно. Нам потребовалась бы целая армия. Полиция и ФБР и так уже занимаются этим целых четыре дня. Где убийца взял яд? Не подменила ли капсулу миссис Кремп? Верна ли гипотеза миссис Рэйкелл о возможном мотиве? Мистер Хит, судя по всему, коммунист, но вот как насчет остальных? Любой может оказаться коммунистом, как у каждого может оказаться скрытая раковая опухоль.

Он зачерпнул еще дыни и пожевал.

– Я уж не говорю о мотивах, которые перечислила эта… клоунесса. Для одной лишь их проверки нам потребовался бы целый полк. Причем на помощь полиции и ФБР, сам понимаешь, рассчитывать не приходится. Все ли пятеро коммунисты? А если даже и так, то все ли они замешаны в убийстве? Вопросов куча. Как, по-твоему, сколько времени нам понадобится, чтобы все выяснить?

– Года должно хватить.

– Сомневаюсь. Прошлое безнадежно. Его слишком много. Прошлое для нас недостижимо.

Я картинно пожал плечами:

– Ладно, вовсе не обязательно повторять одно и то же сто раз. Стало быть, заканчиваем с этим делом. Мне выписать чек Рэйкеллу на эти три штуки прямо сейчас или подождать до утра?

– Я просил тебя выписывать чек?

– Нет, сэр.

Вульф снова взял ломтик осетрины и откусил кусок. На пережевывание усилий он никогда не жалел, и ему понадобилось добрых четыре минуты, чтобы закончить. Я тем временем разделался со своей половинкой дыни.

– Арчи, – наконец сказал Вульф.

– Да, сэр.

– Как относится мистер Хит к мисс Гоин?

– Ну… – Я задумался. – Это можно сформулировать по-разному. Я бы сказал, примерно так, как вы бы отнеслись к блюду из тушеной черепахи с хересом – видя и осязая его, – если бы считали, что знаете, каким оно будет на вкус, но при условии, что прежде никогда его не пробовали.

Вульф крякнул.

– Хватит паясничать. Это серьезный вопрос из области, в которой ты превосходно разбираешься, а я нет. Она волнует его? Пошел бы он ради нее на риск?

– Уж не знаю, насколько он рисковый парень, но я видел, как он смотрел на нее и как отреагировал, когда она к нему прикоснулась. Еще я видел Деллу Девлин, равно как и вы. Я бы сказал, Хит может попытаться перейти по крайне шаткому мостику в ветреную погоду, но только если на мостике этом будут перила.

– Именно такое впечатление у меня и сложилось. Придется попробовать.

– Что попробовать?

– Подтолкнуть их. Нанести им удар под ребра. Если прошлое этой компании нам не по силам, то будущее – совсем другое дело. И нам придется попытаться. Если не сработает, попробуем снова. – Он нахмурился. – Даже при самом удачном раскладе у нас один шанс из двадцати. Черт побери, нам потребуется помощь миссис Рэйкелл. Хочешь не хочешь, но придется снова с ней встретиться. – Он зачерпнул еще дыни. – Я дам тебе подробные инструкции. Сейчас закончим трапезу и пойдем в кабинет. – И с этими словами Вульф положил кусочек дыни в рот и полностью сосредоточился на вкусовых ощущениях.

Глава четвертая

Жизнь внесла в наш план свои коррективы. Изначально предполагалось, что миссис Рэйкелл появится в кабинете на следующий день, в четверг, в одиннадцать часов утра. Однако, когда я позвонил ей около девяти, горничная заявила, что еще слишком рано, чтобы беспокоить хозяйку. Поскольку до десяти клиентка наша так и не перезвонила, я снова проявил инициативу и на этот раз добился успеха. Я объяснил миссис Рэйкелл, что Ниро Вульф хочет лично обсудить с ней чрезвычайно важный вопрос, и она заверила, что прибудет к нам не позднее половины двенадцатого. Но ближе к одиннадцати сообщила, что позвонила мужу на работу и тот сказал, что, коли вопрос важный и конфиденциальный, при его рассмотрении должны присутствовать они оба. Ее муж смог бы выкроить часок или даже больше после обеда, но на четыре у него назначена встреча, отменить которую не представляется возможным. В конце концов мы договорились на шесть.

В то утро Генри Джеймсон Хит вновь попал на первую полосу «Газетт», однако не в связи с убийством. Просто он в очередной раз отказался сделать достоянием гласности имена жертвователей, предоставивших средства для залога за арестованных коммунистов. Судя по всему, Хит собирался и дальше упорствовать, и плевать он хотел на общественное мнение. Ежедневные отчеты о том, как продвигается расследование по делу об убийстве Рэйкелла, публиковались на седьмой странице, и сегодня там поживиться было нечем. Что же до меня, то, провисев на телефоне целый час, в течение которого я вылавливал Сола Пензера, Фреда Даркина и Орри Кетера и обговаривал с ними детали, я теперь вполне мог бы с чистой совестью отправиться на бейсбол. Вульф снабдил меня множеством инструкций, однако я не мог следовать им, пока клиенты не согласятся – при условии, что они вообще согласятся – на нашу аферу.

Миссис Рэйкелл пришла первой: явилась как штык ровно в шесть. Минутой позже из оранжереи спустился Вульф, и она тут же на него напустилась. Наша клиентка вбила себе в голову, что раз уж Фифи Гоин озвучила свою возмутительную ложь о ее покойном племяннике в его кабинете, то он теперь за это и отвечает. Она всё допытывалась, как Вульф намерен реагировать на клевету, и предлагала немедленно арестовать мисс Гоин. Вульфу пока еще удавалось держать себя в руках, однако ко времени, когда раздался звонок и я удрал открывать дверь Рэйкеллу, в голосе его уже начало сквозить раздражение. Рэйкелл рванул мимо меня на своих коротеньких ножках прямиком в кабинет, кивнул Вульфу, чмокнул жену в щеку, рухнул в кресло, отер носовым платком свое длинное лицо и устало поинтересовался:

– Что случилось? Вы чего-нибудь добились от них?

– Нет. – Вульф был краток. – Пока никаких результатов.

– Что за важный вопрос?

– Не будем ходить вокруг да около. Мне нужно знать, хотите ли вы узнать правду настолько, что готовы за нее заплатить, и если да, то какую сумму?

Рэйкелл перевел взгляд на жену:

– О чем он толкует?

– Мы пока еще это не обсуждали, – пояснил ему Вульф. – Мы занимались вопросом, который подняла ваша жена, и который я считаю несерьезным. Этот же вопрос… Пожалуй, более уместно назвать его предложением. Я хочу кое-что предложить вам.

– И что же?

– Для начала я ознакомлю вас с предпосылками. – Вульф откинулся назад и прикрыл глаза. – Вы слышали, как вчера я объяснил этим пятерым, почему выдвинул гипотезу, что капсулу подменил один из них. Отталкиваясь от этого, после дальнейшего разговора с подозреваемыми, я выдвинул и вторую гипотезу: при означенных обстоятельствах практически невозможно было произвести подмену совершенно незаметно. Для этого одновременно потребовались бы и поразительная ловкость, и необычайная удача, – и я соглашусь на подобное совпадение лишь при весомых доказательствах. Посему, предположив, что пилюлю подменили в ресторане, я также предполагаю, что один из этих пятерых – вернее, уже из оставшихся четверых – видел, кто и как осуществил подмену. То есть у нас имеется свидетель.

Однако печальные глаза Рэйкелла отнюдь не загорелись интересом. Наш клиент поджал губы, отчего складки в уголках его рта проступили еще резче.

– Вполне возможно, что и так, – не стал спорить он, – но какой в этом толк, если свидетель будет молчать?

– Я предлагаю заставить его – или ее – говорить.

– И каким же образом?

Вульф потер подбородок большим и указательным пальцами. Потом перевел взгляд на миссис Рэйкелл и обратно на ее мужа.

– Предприятие подобного рода, – начал он, – требует деликатности, прозорливости и скрытности. Позвольте вам все объяснить. Я вовсе не собираюсь устраивать инсценировку, дабы наказать человека за преступление, которого он не совершал. Вполне возможно, что все пятеро являются коммунистами и, следовательно, врагами нашей страны, но это вовсе не повод облыжно обвинить кого-то из них в убийстве. Моя цель ясна и проста: выявить подлинного убийцу и привлечь его к ответу, и я предлагаю идти окольным путем лишь потому, что никакой другой, судя по всему, успеха не принесет. Полиция, занимаясь данным делом уже пять дней, очевидно, пребывает в крайне затруднительном положении, равно как и ФБР – если, конечно, ваше предположение справедливо и данная структура вообще имеет к этому отношение. Я же хочу честно заработать свой гонорар, да и от славы тоже не отказался бы.

Рэйкелл нахмурился:

– Я так и не понял, что же конкретно вы предлагаете.

– Знаю. Я специально был многоречив. Мне не хочется, чтобы вы неправильно меня поняли. – Вульф подался вперед и уперся ладонями в стол. – Свидетель наш, несомненно, таковым является поневоле. Я предлагаю, чтобы вы согласились предоставить двадцать тысяч долларов, которые будут выплачены только в том случае, если мой метод сработает. Данная сумма включает гонорар свидетелю за необычную услугу, а также любые непредвиденные дополнительные расходы, которые, возможно, мне придется понести. То есть, попросту говоря: вы платите, дабы мы смогли схватить виновного. – Он поднял руку и заключил: – Вот и все.

– Бог мой. Двадцать тысяч. – Рэйкелл покачал головой. – Это же куча денег. Вы хотите сказать, вам нужен чек на эту сумму сейчас?

– Нет. Вы выплатите деньги только по факту, если мой метод сработает. Никакого письменного соглашения мы заключать не будем, вполне достаточно устной договоренности. Мистер Гудвин присутствует при нашей беседе, и память у него хорошая.

Рэйкелл раскрыл было рот, но тут же вновь его захлопнул. Затем обратил взор на жену. Потом опять на Вульфа.

– Послушайте, – произнес он наконец уже не равнодушно, а даже с некоторым жаром, – возможно, я просто неправильно все понял и вы сочтете меня тупым. Но у меня сложилось такое впечатление, будто вы собираетесь подкупить свидетеля. Причем на мои же деньги.

– Не будь дураком, Бен, – отчеканила его жена.

– Боюсь, вы и впрямь не поняли, – отозвался Вульф. – Давайте разберемся, что такое подкуп свидетеля. Это противоправное, уголовно наказуемое деяние. Но человек, который получит ваши деньги через мое посредничество, – кто бы он ни был – обретет их только в качестве стимула рассказать правду. Так что о нарушении закона в данном случае даже речи нет. Что же касается размера вознаграждения, ваши колебания меня не удивляют. Двадцать тысяч долларов – большие деньги, но меньшей суммой нам никак не обойтись.

Рэйкелл вновь посмотрел на жену:

– Полин, что ты имела в виду, сказав «не будь дураком»?

– Да то, что ты выставишь себя дураком, если не согласишься. – Она выражалась столь категорично, что у нее – удивительное дело – даже двигались губы. – Ты ведь с самого начала хотел обратиться к мистеру Вульфу, а теперь, когда он действительно намерен что-то предпринять, талдычишь о подкупе свидетеля. Если дело лишь в деньгах, то у меня вполне достаточно своих, и я заплачу… – Тут миссис Рэйкелл внезапно умолкла и поджала губы. – Я дам половину суммы, – наконец объявила она. – Будет справедливо, если мы оба заплатим поровну. – Она обратилась к Вульфу: – А кто свидетель, эта дура Гоин?

Вульф пропустил ее вопрос мимо ушей и спросил у Рэйкелла:

– Так как, сэр? Что вы решили?

Рэйкелл явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он всячески избегал пристального взгляда жены, но тем не менее ощущал исходившую от нее решимость. Бедняга даже с надеждой посмотрел на меня, словно ожидая помощи, но я сохранял невозмутимость. Наконец Рэйкелл снова повернулся к Вульфу и произнес:

– Ладно.

– Вы безоговорочно принимаете мое предложение?

– Да. Платить буду я один. Поскольку… в общем, так будет лучше. Вы сказали, что намерены честно заработать свой гонорар. А кто будет оценивать вашу работу?

– Вы, разумеется. Надеюсь, что у нас при этом не возникнет каких-либо разногласий.

– А теперь относительно вопроса, который задала моя жена… Вам известно, кто свидетель?

– Ваша жена задала его по глупости. Подумайте сами: даже если бы я и знал это наверняка, то неужели сказал бы вам? Да и, положа руку на сердце, хотите ли вы в данный момент это знать?

Рэйкелл покачал головой:

– Нет, полагаю, что не хочу. Я прекрасно понимаю, мистер Вульф, что лучше просто предоставить вам… э-э… – Он так и не закончил фразу. – Вы хотите еще что-нибудь добавить?

Вульф отрицательно покачал головой. Мистер Рэйкелл поднялся и продолжал стоять, словно бы со своей стороны и хотел что-то добавить, да вот только не знал, что именно. Я тоже встал и двинулся к двери. Мне вовсе не хотелось проявлять грубость по отношению к клиенту, только что согласившемуся на предложение, которое обойдется ему в двадцать штук, но теперь, когда ситуация наконец-то прояснилась, надо было поскорее приниматься за работу. Я так и не понял, на кого именно нацелился Вульф, но рассудил, что наверняка это узнаю, как только примусь за выполнение полученных указаний. В конце концов супруги тоже двинулись к выходу, и я любезно распахнул перед ними дверь. Спускаясь по ступенькам, миссис Рэйкелл крепко держала супруга под руку. Я закрыл дверь, вернулся в кабинет и спросил Вульфа:

– Ну что? Я приступаю?

– Давай.

– Уже почти половина седьмого. Если я приглашу ее поужинать… Сомневаюсь, что это верный подход.

– Подходы к женщинам – это по твоей части, а не по моей.

– Ага. – Я уселся на свое место и придвинул телефон. – Если вас интересует мое мнение, то эта афера, которую вы задумали, вполне может привести в каталажку нас обоих.

Он только хмыкнул. Я начал набирать номер.

Глава пятая

Нью-Йорк, если захочет, может преподносить нам в качестве сюрприза приятные летние вечера, и тот вечер как раз и выдался таким – теплым, но не жарким и не удушливым. Такси подкатило к обочине подле нужного мне дома на Пятьдесят первой улице, восточнее Лексингтон-авеню, и, расплатившись с водителем, я вышел и огляделся. При ярком солнечном свете старое здание из серого кирпича, возможно, выглядело не столь презентабельно, но сейчас, в сумерках, смотрелось довольно неплохо. Изучив в холле список фамилий, я отыскал в предпоследней сверху строке «Девлин – Берк». После чего огляделся в поисках лифта и, не обнаружив такового, двинулся по лестнице. Тремя пролетами выше одна из дверей оказалась распахнута, и в ней меня поджидала Делла Девлин.

Я поздоровался: дружелюбно, но не перегибая палку. Она кивнула, не слишком приветливо, прижалась к стенке, чтобы дать мне пройти, закрыла за мной дверь и повела через арку в гостиную. Я с интересом поглядывал по сторонам. Кресла и диван в летних чехлах выглядели манящими и прохладными. Имелись тут и полки с книгами. Окна выходили на улицу, и, помимо арки, в гостиной были еще три двери: две нараспашку и одна лишь чуть-чуть приоткрытая.

Делла села сама и предложила сесть мне.

– Даже представить себе не могу, – объявила она несколько громче, нежели представлялось необходимым, несмотря на доносившийся сквозь открытые окна уличный шум, – какой такой загадочный вопрос вы хотите мне задать.

Усевшись, я принялся разглядывать ее. При тусклом свете торшера в углу мисс Девлин смотрелась вполне ничего. Будь уши у нее поменьше, без яркого освещения она являла бы собой вполне достойный образчик.

– Ничего загадочного тут нет, – возразил я. – Как я уже сказал по телефону, это вопрос конфиденциального характера, вот и все. Мистер Вульф решил, что было бы невежливо просить вас вновь посетить его кабинет, поэтому и послал меня. Мисс Берк ведь отсутствует, да?

– Да, пошла на мюзикл с подругой. На «Парни и куколки».

– Прекрасно. Хороший мюзикл. Вопрос действительно конфиденциальный, мисс Девлин. Значит, мы одни?

– Ну конечно. Да в чем дело-то?

Меня смущали три обстоятельства. Во-первых, у меня появилось нехорошее предчувствие, а интуиция обычно меня не подводит. Во-вторых, хозяйка говорила слишком громко. В-третьих, меня насторожил ее чересчур подробный ответ о времяпрепровождении Кэрол Берк: сообщать название мюзикла было излишним.

– Причина подобной конфиденциальности, – начал я, – заключается всего лишь в том, что вам придется решать самой, как поступить. И я сомневаюсь, что вы представляете, как далеко могут зайти другие, дабы помочь вам в принятии решения. Говорите, мы одни, но меня ничуть не удивит…

Я вскочил, подошел к приоткрытой двери – заключив, что за ней, вероятнее всего, кто-то есть, – и резко распахнул ее. Комната оказалась чуланом. Позади меня раздался сдавленный вскрик Деллы Дервин. Передо мной же, прислонившись спиной к полкам, заставленным коробками и всякой всячиной, возникла Кэрол Берк. Бросив на Кэрол беглый взгляд, я понял, какие у нее бывают глаза, когда происходит нечто по-настоящему волнующее.

Я отступил назад. Делла Девлин, тараторя всякий вздор, оказалась рядом. Я схватил ее за руку достаточно крепко, чтобы она поняла, что со мной шутки плохи, и обратился к Кэрол Берк, уже выходившей из чулана:

– Боже мой, неужто я выгляжу таким олухом? Боюсь, ваш косой взгляд не столь проницателен, как вы то воображаете…

Делла набросилась на меня:

– Убирайтесь вон! Немедленно!

Кэрол остановила подругу:

– Ладно, Делла, лучше я сама уйду. – Она держалась спокойно и высокомерно. – Что с него взять, он всего лишь жалкий маленький подпевала, пытающийся надуть нас по поручению своего босса. Вернусь через час или около того.

Кэрол двинулась прочь. Делла протестующее схватила соседку за руку, но та вырвалась и исчезла за одной из открытых дверей. Из смежной комнаты донеслись звуки, и вскоре она появилась снова, в шляпке, жакете и с сумочкой, и прошествовала в прихожую. Наружная дверь открылась и захлопнулась. Я подошел к окну, высунулся наружу и через минуту увидел, как Кэрол вышла из подъезда и направилась в западном направлении.

Я вернулся к своему креслу и сел. Открытый чулан смотрелся неприглядно, так что я встал, закрыл дверь и снова уселся. Затем бодро возвестил:

– Забудьте. Все равно задумка с чуланом была никудышной, она бы там задохнулась. Сядьте и расслабьтесь, а я попытаюсь надуть вас по поручению своего босса.

Делла продолжала стоять.

– Меня не интересует, что вы там скажете.

– Тогда вам не следовало меня впускать. И уж точно не стоило запихивать мисс Берк в чулан. Ладно, проехали. Итак, вопрос следующий. Я всего лишь хочу выяснить, не нужны ли вам десять тысяч долларов.

Она вытаращила глаза:

– Что?

– Сядьте, и я все объясню.

Мисс Дервин опустилась в кресло, и я слегка подвинулся, чтобы было удобнее смотреть ей в глаза.

– Для начала хочу рассказать вам кое-что о расследовании убийства. В…

– Я уже больше слышать ничего не могу на эту тему.

– Тем не менее вам придется меня послушать. Если уж получилось так, что вы замешаны в убийстве, полиция, понятное дело, с вами миндальничать не станет. Пока дело Рэйкелла не будет раскрыто, вам придется выслушивать о нем все новые и новые подробности чуть ли не до конца жизни. Примите этот факт, мисс Девлин.

Она ничего не ответила, лишь сцепила руки.

– Так вот, насчет расследования убийства. Когда совершается такого рода преступление, копы допрашивают каждого, кто может располагать хотя бы крупицей полезной информации. Допустим, они допросили пятьдесят человек. Сколько из этих пятидесяти ответили на все вопросы правдиво? Может, десять, а может, лишь четверо или пятеро. Сотрудникам убойного отдела это прекрасно известно, а потому, если они считают, что дело того стоит, в поисках истины снова и снова задают одни и те же вопросы одному и тому же человеку. И в конце концов, как правило, выводят на чистую воду ловкачей, которые состряпали ту или иную историю, дабы ввести следствие в заблуждение. Вы, конечно же, к таковым не относитесь. Вы ведь всего лишь ответили на простой вопрос «нет» вместо того, чтобы сказать «да». Так что полицейским вас не поймать…

– На какой еще вопрос? О чем вы говорите?

– Я как раз к этому и веду. Видите ли…

– Вы хотите сказать, я солгала? В чем?

Я покачал головой, давая понять, что вовсе не считаю ее лгуньей.

– Подождите, дайте мне закончить. Вы, конечно же, немало удивились бы, заяви я без обиняков, что Фифи Гоин убила Артура Рэйкелла, подменив тем вечером в ресторане капсулу, и что вы видели, как она это проделала. Естественно, удивились бы, поскольку полиция уже спрашивала вас, не заметили ли вы, чтобы кто-либо совершал подобную манипуляцию, и вы ответили «нет». Не так ли?

Делла сосредоточенно хмурилась, по-прежнему сцепив руки.

– Но вы… Вы ведь ничего такого не говорили.

– Точно. Я предпочел бы выразиться по-другому. У Ниро Вульфа особый подход к расследованию: он считает, что цель оправдывает средства. И мой босс заключил, что, если он пошлет меня побеседовать с вами и попросить рассказать полиции, что вы видели, как Фифи Гоин подменила капсулу, это послужит интересам истины и правосудия. Теперь вам ясна цель моего визита? Разумеется, вам это доставит некоторые затруднения, но не такие уж и серьезные. Как я уже объяснил, для полиции вовсе не в новинку, когда кто-то из свидетелей внезапно что-то вспоминает. Можете сказать, что вы с мисс Гоин – давние подруги, и поначалу вам было неловко выступать с подобным заявлением, но теперь стало понятно, что этого не избежать. Если захотите, вы можете даже сказать, что я приходил к вам и уговаривал дать показания, но вот только упоминать про десять тысяч долларов определенно не следует. Это…

– Про какие еще десять тысяч долларов?

– Об этом я и толкую. Мистер Вульф также пришел к заключению, что было бы неразумным ожидать, что вы решитесь на подобное испытание без какой-либо компенсации. Он сделал предложение мистеру и миссис Рэйкелл, и они согласились предоставить определенную сумму. Десять тысяч из нее отойдут вам, в качестве признательности за ваше сотрудничество с нами во имя правосудия. Деньги будут переданы вам наличными в течение сорока восьми часов после того, как вы выполните свою часть договора, – да, кстати, нам необходимо будет предварительно обсудить, что именно вы расскажете полиции. Одним словом, от имени Ниро Вульфа я гарантирую вам выплату всей суммы в течение двух суток, или же, если вы пожелаете, мы можем прямо сейчас отправиться к нему в кабинет, и он заверит вас в этом лично. Не спрашивайте меня, на основании чего мистер Вульф заключил, что преступление совершила Фифи Гоин и что вы видели это, потому что я не знаю. Как бы то ни было, если мой босс прав – а обычно он всегда оказывается прав, – убийца лишь получит то, что заслужил. И справедливость, таким образом, восторжествует.

Я умолк. Мисс Дервин сидела неподвижно, не отрывая от меня взгляда. Света было мало, и прочитать что-либо в ее глазах не представлялось возможным. Секунды переросли в минуту и потекли дальше, и я уже начал думать, что в буквальном смысле слова оглушил свидетельницу своим выступлением, а потому легонько толкнул ее локтем и поинтересовался:

– Я ясно все изложил?

– Да, – пробормотала она, – абсолютно ясно.

Внезапно ее пробила дрожь, и она уронила голову на руки, опершись локтями на колени. Затем дрожь прошла, и Делла замерла в такой позе. Она сидела так долго, что я решил было, что потребуется еще один толчок, но только я собрался вмешаться, как она выпрямилась и требовательно спросила:

– Почему вы думаете, что я пойду на это?

– Я ничего не думаю. Это мистер Вульф думает. А я всего лишь жалкий маленький подпевала.

– Вам лучше уйти. Пожалуйста, уходите!

Я поднялся и замер в нерешительности. Ну и как, черт побери, лучше действовать в такой ситуации? Попытаться надавить на мисс Дервин, чтобы она ответила «да» или «нет», или же так и оставить дело в состоянии неопределенности? Но не мог же я стоять там целую вечность, обдумывая сей вопрос, пока она таращилась на меня, а потому сказал:

– Я считаю, что это выгодное предложение. Наш номер найдете в телефонном справочнике.

С этими словами я направился к выходу, и она меня не окликнула. Я вышел из квартиры, спустился на три пролета, нашел на Лексингтон-авеню телефонную будку и набрал номер, известный мне лучше остальных. Через мгновение в ухе раздался голос Вульфа.

– Все сделал, как было велено, – отрапортовал я. – Звоню из автомата. Только что оставил объект.

– В каком настроении?

– Сам не пойму. Сначала я обнаружил, что в чулане пряталась Кэрол Берк. После того как эта проблема была решена и мы остались одни, я стал действовать согласно сценарию, и мне удалось произвести на нее впечатление. По части объяснений мне нет равных, так что у нее даже не возникло вопросов. Освещение, правда, было не очень, но, насколько я могу судить, перспектива срубить десять кусков показалась ей не такой уж и отвратительной, равно как и возможность навлечь неприятности на мисс Гоин. Но потом она вдруг очень расстроилась и велела мне уйти. Я решил, что разумнее будет подчиниться. Когда я уходил, она обнималась сама с собой.

– Что она собирается делать?

– Да кто ж ее знает. Но я предупредил, что коли она решится действовать, нам надо будет подробно обсудить, что именно ей говорить копам. Хотите послушать мои прогнозы?

– Валяй.

– Значит, так. Что она выболтает все копам – единственный вариант, который нам все испортит, – один к сорока. Но, полагаю, мозг ее будет работать в другом направлении. Что решит сотрудничать с нами – один к двадцати. Характер у нее недостаточно твердый. Что просто будет молчать – один к пятнадцати. От нее этого вполне можно ожидать. Что расскажет мисс Гоин – один к десяти. Слишком уж ее ненавидит. Что выболтает Кэрол Берк – один к двум, однако я бы на это ставить не стал. Что поделится с мистером Х. – сто процентов, и совершенно неважно, кто там из них коммунист, а кто нет. Это продемонстрировало бы ему, сколь она прекрасна, великодушна и благородна. К тому же не исключено, что она на самом деле такая и есть. Ладно, наживка брошена, подождем результата. Сол там?

– Да. Я не имею привычки тратить деньги, в том числе и свои личные сбережения, при ничтожных шансах.

– Свои личные сбережения в особенности. Вы еще забыли добавить, что вам неведомо чувство страха, когда на мою шею набрасывают петлю. Так мы продолжаем игру?

– У нас есть выбор?

– Нет. Сол привел своих людей?

– Привел.

– Тогда скажите ему, чтобы пошевеливался, я жду его на углу Шестьдесят девятой улицы и Пятой авеню. Возможно, прямо сейчас она звонит Хиту.

– Очень хорошо. Потом вернешься домой.

Я повесил трубку и выбрался из духовки, в которую превратилась телефонная будка. Эх, сейчас бы самое то освежиться большим стаканом колы с лаймом да льдом, но Делла уже вполне могла позвонить Хиту и застать его дома, так что о прохладительных напитках пришлось на время забыть. Через шесть минут такси доставило меня на перекресток Шестьдесят девятой улицы и Пятой авеню. Мои часы показывали 21.42.

Я побрел по Шестьдесят девятой на восток и остановился под навесом напротив многоквартирного дома, где жил Генри Джеймсон Хит. Осматриваться не было необходимости, поскольку днем здесь уже побывал Сол Пензер, который и произвел разведку и выявил подходящие для укрытия места. Может, в этом и не было особой необходимости, однако «хвост» у нас предполагался весьма затейливый – в три смены, по три человека в каждой: первой руководил Сол, второй – Фред Даркин, а третьей – Орри Кетер. Подобная слежка обойдется нам в пятнадцать баксов за час – ничего себе расценочки, учитывая, что Вульф оценил наши шансы на успех как один к двадцати. За исключением привратника в форме, никого поблизости видно не было, и я снова скрылся за углом.

Подъехало такси, и из него вышли трое. Двоих из них я знал лишь шапочно, да и досье их просматривал лишь бегло. А вот третьим был Сол Пензер – я бы очень хотел, чтобы этот парень был поблизости в тот день, когда повисну над пропастью с устремившимися на меня орлами. Сутулый и носатый, он выглядит в пять раз менее сильным и в десять раз менее толковым, нежели является в действительности. Я пожал Солу руку – мы с ним не виделись около недели, – и кивнул остальным.

– Вопросы есть? – спросил я его.

– Да вроде бы нет. Мистер Вульф полностью меня проинструктировал.

– Хорошо, приступай. Ты в курсе, что его могут вести также и сотрудники убойного отдела?

– Конечно. Постараемся не столкнуться с ними.

– Да, чуть не забыл: это единственный наш шанс на успех, больше ставить просто не на что. Так что упустите его поскорее, и разойдемся по домам.

– Упустим как пить дать, можешь не сомневаться.

– Вот и молодец. Такой молодец, что тебе просто хоть памятник в парке ставь. Ладно, увидимся в суде, на скамье для свидетелей.

На этом мы распрощались. Все мои помыслы теперь сосредоточились на коле с лаймом. Можно было заказать ее на Мэдисон-авеню, но я все же заставил себя отмахать целый квартал на север до Семидесятой улицы. Шестьдесят девятая отныне принадлежала Солу и его команде.

Глава шестая

На следующий день, в пятницу, в одиннадцать часов утра, я сидел в кабинете, прислушиваясь к лязгу лифта: это Вульф спускался из оранжереи.

Делла Девлин не подавала никаких признаков жизни, впрочем, это нам и не требовалось. Мы получили ожидаемое, по крайней мере первый взнос. Этой ночью, в 0.42, Сол сообщил по телефону, что Хит отметился на Шестьдесят девятой улице, прибыв туда на такси, без сопровождающих. Более вплоть до 6.20 утра, когда Сол доложил, что на смену ему заступил Фред Даркин с двумя своими людьми, никаких вестей от него не поступало. В 10.23 позвонил Фред: Хит покинул свой дом, доехал на такси до Восточной Пятьдесят первой улицы, 719, и вошел внутрь. Именно в это здание из серого кирпича я и нанес визит днем ранее. Далее Фред уведомил, что признаков полицейского «хвоста» они не заметили и что его люди рассредоточились на местности. Я на радостях уверил Фреда, что он мой любимый ирландец и таковым и останется, если не упустит объект, после чего перезвонил Вульфу в оранжерею и отчитался.

Вульф вошел, сел за свой стол, просмотрел утреннюю почту, подписал пару чеков, продиктовал заявку на колбасу какому-то торговцу из штата Висконсин и принялся разгадывать кроссворд в лондонской «Таймс». Я аккуратно и как ни в чем не бывало продолжил заниматься рутинными делами, давая понять Вульфу, что способен тягаться с ним по части сохранения спокойствия в любой ситуации. Я как раз закончил печатать адрес на конверте и стал вынимать его из машинки, когда раздался звонок в дверь. Я отправился в прихожую, однако, лишь взглянув на крыльцо сквозь стеклянную дверную панель, вернулся в кабинет и объявил:

– Боюсь, букмекер из меня никудышный. Я поставил сорок к одному, что она не проболтается. Увы, к нам пожаловали Венгерт и Кремер. Правда, еще не поздно улизнуть через черный ход и рвануть в Мексику.

Вульф, который как раз аккуратнейшим образом вкладывал письмо в конверт, невозмутимо закончил свою работу и только потом поднял взгляд:

– Что за вздор, Арчи. Опять твои шуточки?

– Никак нет, сэр. Я сказал чистую правду.

– Вот как. – Его брови поднялись на миллиметр. – Ну что же, впусти их.

Я прошел в прихожую, повернул ручку и распахнул дверь.

– Здрасте-здрасте, – возвестил я бодро. – Надо же, какое совпадение: мистер Вульф буквально минуту назад сказал, что хотел бы повидаться с мистером Кремером и мистером Венгертом, а вы уже здесь.

Однако гости не оценили по достоинству мое жизнерадостное приветствие, а лишь молча пересекли порог и без лишних слов направились в кабинет. Я затворил дверь и последовал за ними. Увидев, что Венгерт и Вульф пожимают друг другу руки, я сначала решил было, что всё не так уж плохо, но потом вспомнил одного окружного прокурора, который перед судом неизменно обменивался рукопожатиями с обвиняемыми, давая понять: мол, ничего личного. Обычно Кремер занимал красное кожаное кресло подле стола Вульфа, но на этот раз инспектор уступил его Венгерту, и я придвинул ему одно из желтых.

– На днях я посылал вам через Гудвина привет, – проговорил Венгерт. – Надеюсь, он не забыл передать?

Вульф вежливо склонил голову:

– Не забыл. Благодарю.

– Я и предположить тогда не мог, что увижусь с вами столь скоро.

– Как и я.

– Да уж. – Венгерт скрестил ноги и откинулся назад. – Гудвин говорил, что вас наняли мистер Бенджамин Рэйкелл и его супруга.

– Совершенно верно, – небрежно ответил Вульф. – Попросили расследовать смерть их племянника. Они сказали, что он якобы работал на ФБР. Не желая вторгаться на чужую территорию, я послал к вам мистера Гудвина.

– Не рассказывайте нам сказки. Вы послали его, надеясь заполучить полезную информацию.

Вульф пожал плечами:

– Я потрясен вашей проницательностью. Мои мотивы зачастую не до конца ясны мне самому, зато вам они всегда полностью известны. Хорошо, не буду спорить. Даже если задание мистера Гудвина и заключалось именно в этом, он в любом случае не преуспел. Вы ничего ему не сказали.

– Только этого еще не хватало, показывать наши досье частным детективам. Поскольку я нанес вам визит, вы можете заключить, что ФБР этим делом все-таки занимается, но это не для прессы. Если вы не хотели оказаться на нашей линии огня, то определенно просчитались. Официально расследование ведет убойный отдел Манхэттена, так что я просто послушаю вашу беседу. – Он кивнул Кремеру: – Начинайте, инспектор.

Кремер всегда с трудом держал себя в руках. Я догадался, что он готов вот-вот взорваться, заметив, что его крупное красное лицо становится багровым и краска заливает даже его мощную мускулистую шею. Он выпалил Вульфу:

– Клянусь, я удивлен. Ну ладно Гудвин, но вы-то, вы! Это же подстрекательство к лжесвидетельству. Попытка подкупить свидетеля, заставив того дать ложные показания. Я знал, что иногда вы идете на крупный риск, но, святые угодники, сейчас у меня просто нет слов!

Вульф нахмурился:

– Вы утверждаете, что мистер Гудвин и я подстрекали свидетеля дать ложные показания?

– Да, вы пытались это сделать!

– Боже мой, это очень серьезное обвинение. У вас должны быть ордера. Можно посмотреть?

– Говорите с ним начистоту, инспектор, – посоветовал Венгерт.

Кремер повернулся ко мне:

– Арчи, ты был вчера вечером в квартире у Деллы Девлин на Пятьдесят первой улице?

– Сегодня жарче, чем вчера, – изрек я.

– Я задал тебе вопрос!

– Это несерьезно, – бросил ему Вульф. – Вам должны быть известны процессуальные нормы обращения с подозреваемыми. Мы знаем свои права.

– Говорите с ним начистоту, – повторил Венгерт.

Кремер испепелял Вульфа взглядом.

– Скажите пожалуйста, им известны процессуальные нормы. Ладно, не будем ходить вокруг да около. Вчера вы послали Гудвина к Делле Девлин. От вашего имени он предложил ей десять тысяч долларов за лжесвидетельство: мисс Девлин должна была сказать, что якобы видела, как Фифи Гоин подменила капсулу за ужином. Нам известно также, что деньги на подкуп свидетельницы собирались предоставить мистер и миссис Рэйкелл. Таким образом, подстрекательство к лжесвидетельству налицо. Теперь, если не возражаете, я задам Гудвину кое-какие вопросы.

– Позвольте мне. – Взгляд Вульфа переместился на меня. – Арчи, правда ли то, что мы только что услышали от мистера Кремера?

– Нет, сэр.

– Тогда не отвечай на вопросы. Полицейский не вправе допрашивать гражданина по поводу дела, в изложении которого допустил неточность. – Он повернулся к Кремеру: – Это может продолжаться до бесконечности. Почему бы нам не решить проблему окончательно, как разумным людям? – Вульф обратился ко мне: – Арчи, позвони мисс Девлин и попроси ее немедленно приехать сюда.

Я взялся за телефон и начал набирать номер.

– Гудвин, прекрати! – рявкнул Венгерт.

Я не обратил на него никакого внимания. Кремер, проявив несвойственную ему резвость, стрелой метнулся ко мне и нажал на рычаг. Я оторвался от телефона и посмотрел на него. Кремер ответил мне хмурым взглядом. Тогда я положил трубку на рычаг. Он вернулся на место.

– В таком случае нам придется сменить тему, – сухо заявил Вульф. – Несомненно, ваша позиция оказалась несостоятельной. Вы ставите нам в вину некое предложение, которое мистер Гудвин якобы сделал от моего имени мисс Девлин. Однако, на мой взгляд, сначала нужно установить, что именно было сказано, а для этого необходима очная ставка. Вы же категорически запрещаете нам связаться с мисс Девлин. Очевидно, вы просто не хотите, чтобы свидетельница знала о том, что здесь происходит. Это представляется мне нелогичным, но я воздержусь от критики в ваш адрес. Совершенно невероятно, чтобы полиция и ФБР вступили в заговор с целью ввести в заблуждение гражданина, пусть даже и меня.

Лицо и шею Кремера вновь начала заливать краска.

Венгерт прочистил глотку.

– Послушайте, Вульф, – начал он, уже отнюдь не агрессивно, – давайте поговорим как разумные люди.

– Я только за. Начинайте.

– Хорошо. В этом деле затронуты интересы американского народа и правительства Соединенных Штатов. А защита этих интересов, как вам известно, и является моей прямой обязанностью. Я знаю, что вы с Гудвином можете держать рот на замке, если захотите. То, что я сейчас скажу, оглашению не подлежит. Это понятно?

– Да.

– Гудвин, вы меня слышали?

– Так точно, сэр.

– Смотри не вздумай проболтаться. Артур Рэйкелл сказал своей тетушке, будто он работает на ФБР. Это была ложь. Он либо состоял в партии, либо же просто симпатизировал коммунистам, на этот счет уверенности у нас нет. Мы не знаем, кому помимо тети он наплел насчет работы в ФБР, но пытаемся установить это, так же как и полиция. Его мог убить коммунист, который каким-то образом разнюхал об этой байке и поверил в нее. Были и другие мотивы, личные, но данная версия пока все-таки основная. Вот почему мы занимаемся этим делом. Затронуты общественные интересы, можно сказать, даже государственные. Теперь вам это понятно?

– Мне это было понятно, – пробурчал Вульф, – еще позавчера, когда я посылал к вам мистера Гудвина.

– Хорошо. – Венгерт решил обойтись без грубостей. – А теперь я хотел бы кое-что прояснить, мистер Вульф. Я вполне допускаю, что вас интересует лишь изобличение убийцы и получение гонорара. Но нам известно, что вчера вы послали Гудвина к мисс Девлин с предложением заплатить ей за показания, будто она видела мисс Гоин в момент совершения преступления. Зная вас, я не сомневаюсь, что вы не выкинете подобный трюк просто так. Вы говорите, что считаетесь с интересами общества. Прекрасно, вот мы с инспектором пришли сюда как официальные лица и просим, чтобы вы открыли нам карты. Мы ничего не скрываем и ожидаем от вас подобного доверия. Какую цель вы преследовали, отправив Арчи к мисс Девлин?

Вульф сочувственно рассматривал его из-под полуопущенных век.

– А вы отнюдь не простофиля, мистер Венгерт. – Взгляд его переместился на инспектора. – И вы тоже, мистер Кремер.

– Весьма признателен! – пророкотал Кремер.

– Да, принимая во внимание, сколько вокруг болванов. Но ваш визит сюда и попытка выудить из меня информацию, предельно вежливо или же оказывая давление, не слишком разумны. Хотите послушать мои объяснения?

– Если это не затянется.

– Я буду предельно краток. Давайте сделаем ряд предположений. Допустим, я уговорил мистера и миссис Рэйкелл профинансировать это сомнительное мероприятие. Допустим также, что я послал мистера Гудвина к мисс Девлин. Что он рассказал ей о моем заключении, якобы Артура Рэйкелла убила мисс Гоин, а она видела, как было совершено преступление. Хорошо, пусть я через Гудвина предложил ей проинформировать об этом полицию. И наконец, пусть в качестве компенсации за нравственные и душевные страдания я пообещал выплатить этой женщине крупную сумму из средств, которые будут предоставлены супругами Рэйкелл. – Вульф приподнял руку. – Даже при условии, что я все это действительно сделал, это нельзя квалифицировать как подстрекательство к лжесвидетельству, поскольку никто не докажет, что эти показания были бы ложными; более того, в таком случае мисс Гоин могла бы подать на меня иск за клевету. Это был бы рассчитанный риск, на который мне пришлось пойти, и ход последующих событий показал бы, точен ли мой расчет. Существовал бы также и риск предъявления обвинения в препятствовании отправлению правосудия, однако и здесь всё зависело бы от развития событий. Если бы это обернулось служением правосудию, а не созданием ему помех, и если бы мисс Гоин так или иначе не пострадала, я был бы полностью удовлетворен. И я надеюсь, что именно так все и случится. Я ожидаю этого.

– Значит, вы можете…

– С вашего позволения, я продолжу. Теперь предположим, что, совершив все то, о чем я вам сейчас рассказал, я раскрою вам также и все свои расчеты и предположения. Тогда вам придется либо помешать мне, либо встать на мою сторону. Препятствовать мне с вашей стороны было бы глупо – уж можете мне поверить. Это было бы просто немыслимо. Но также немыслимо для вас оказалось бы и действовать со мной заодно, неважно, активно или пассивно. Каким бы ни оказался исход, вы не можете себе позволить даже быть в курсе предложения подкупить свидетеля по делу об убийстве, независимо от того, подлинные или ложные показания от него требуются. Вам запрещает это само ваше положение. Я – частное лицо, и мне подобное позволительно. Вам – нет. Так какого черта вы явились ко мне? Если уж меня постигнут поражение, позор и наказание – что ж, так тому и быть. Но зачем вы пришли сюда и всячески стараетесь узнать правду, если этим лишь навредите себе? – Вульф махнул рукой и завершил свою речь: – К счастью, я всего лишь обсуждал ряд предположений. Возвращаясь к реальности, я буду рад предоставить вам, джентльмены, любую информацию, о которой вы должным образом попросите… И мистер Гудвин, естественно, тоже вам поможет. Итак?

Они переглянулись. Кремер фыркнул. Венгерт дернул себя за ухо и уставился на меня. Я в ответ уставился на него тоже – открытым и совершенно невинным взглядом. Он понял, что от меня проку не будет, и вновь принялся за Вульфа.

– Вы ломали комедию, – объявил он, – когда велели Гудвину позвонить мисс Девлин. Мне следовало предвидеть это. Глупо получилось.

Зазвонил телефон, и я повернулся снять трубку.

– Кабинет Ниро Вульфа, Арчи Гудвин у телефона.

– Это Раттнер.

– А, привет. Убавь громкость, у меня чувствительные уши.

– Даркин послал меня позвонить, сам висит на хвосте у объекта. В одиннадцать сорок одну объект вышел из дома 719 по Восточной Пятьдесят первой улице. Он был один. Направился по Лексингтон-авеню, свернул за угол в аптеку и в данный момент находится там в телефонной будке. Я в ресторане на противоположной стороне улицы. Будут какие-нибудь указания?

– Никаких, благодарю. Привет семье.

– Понял.

Он отключился, я повесил трубку и развернулся обратно, чтобы вновь присоединиться к вечеринке, но таковая, очевидно, завершилась. Оба гостя уже встали, и Венгерт двинулся к двери. Кремер же на прощание говорил Вульфу:

– …но не вся наша беседа носила конфиденциальный характер, – «не вся» он произнес с нажимом. – Я специально обращаю на это ваше внимание.

Затем он развернулся и последовал за Венгертом. Я не видел никакого смысла провожать их, ибо двое взрослых мужчин вполне в состоянии сами открыть дверь, но в прихожую все же вышел, просто понаблюдать. Когда они оказались на улице, я вернулся назад и заметил Вульфу:

– Ловко. А вдруг бы они позволили мне позвонить мисс Девлин?

Он скривился:

– Ха! Если бы они узнали обо всем от нее, то ни за что бы сами сюда не приехали. Они прислали бы за тобой копа, возможно, с ордером.

– И все равно они могли бы позволить мне позвонить ей.

– Вряд ли, ведь тогда выяснилось бы, кто их навел. А если бы мисс Девлин и в самом деле выехала к нам, я бы сумел выпроводить эту парочку до ее прибытия.

Я поставил желтое кресло на место.

– Тем не менее я рад, что все обошлось, – да и вы тоже. Звонил Раттнер, отчитывался за Фреда. Хит пробыл у мисс Девлин один час и четыре минуты. Ушел от нее в одиннадцать сорок одну и, когда Раттнер звонил, находился в телефонной будке в аптеке.

– Приемлемо. – Вульф взял карандаш и с кротким вздохом склонился над кроссвордом.

Глава седьмая

Самым длинным днем считается двадцать первое июня, но в этом году таковой пришелся на третье августа. После ухода Кремера и Венгерта время растянулось так, будто я провел в кабинете недели. Настроение у меня было препаршивое: ведь благополучно выплыть мы могли благодаря лишь одному-единственному обстоятельству, тогда как потопить нас могла целая дюжина. Ребята могли потерять объект. Или же он мог уладить вопрос по телефону: крайне маловероятно, но все же не исключено. Или Вульф мог полностью ошибиться в своих заключениях – если помните, он сам оценивал шансы лишь как один к двадцати. Кроме того, Хит мог встретиться с этим человеком – кем бы тот ни был – в таком месте, где их нельзя накрыть. В дело мог вмешаться полицейский или агент ФБР, и тогда все пошло бы прахом. Да мало ли что еще могло случиться, всего не предусмотришь.

Накладные расходы увеличились. Если сигнал все-таки последует, мне необходимо будет действовать без промедления. Я не хотел терять драгоценные минуты или даже секунды на поиски транспорта, поэтому на заправке на углу Одиннадцатой авеню Херб Аронсон держал для нас свое такси – пять баксов в час. Кроме того, он вместе с нами пообедал, а в семь часов вечера еще и пришел на ужин.

При очередном телефонном звонке я немедленно хватался за трубку, радуясь и страшась одновременно. Это могла быть отмашка, но, с другой стороны, могла быть и ужасная весть, что наши помощники его потеряли. Слежка за объектом в Нью-Йорке, в особенности если у него имеется важная причина для соблюдения секретности, требует не только великого мастерства, но и огромной удачи. Мы покупали мастерство – в лице Сола, Фреда и Орри, – но вот удачу купить невозможно.

Однако удача нас не подвела, равно как и вышеупомянутая троица. До двух часов, когда Фреда сменил Орри Кетер, от первого последовало еще два донесения: он действовал всё так же через Раттнера. Фред сообщил, что Хит, сделав пару телефонных звонков, зашел в ресторан на Сорок пятой улице и теперь обедает с двумя мужчинами, по описанию мне незнакомыми. Признаков официального хвоста по-прежнему не наблюдалось. Орри также несколько раз докладывал мне обстановку. В 14.52 Хит и оба его сотрапезника покинули ресторан, добрались на такси до его дома на Шестьдесят девятой улице и проследовали внутрь. В 17.35 те двое неизвестных удалились. В 19.03 Хит отправился на такси в ресторан «У Шезара», где встретился с Деллой Девлин, и они вместе поужинали. В 21.14 они поймали такси, доехали до серого кирпичного здания на Пятьдесят первой улице и вошли внутрь. Хит все еще оставался там в 22.00, когда Орри должен был сменить Сол Пензер – они состыковались на углу Пятьдесят первой и Лексингтон-авеню.

К тому времени я бы уже жевал железнодорожный костыль, имейся у меня таковой, однако Вульф отчаянно пытался изображать безмятежность. Между половиной десятого и половиной одиннадцатого он установил рекорд, предприняв аж четыре экспедиции к книжному шкафу и поочередно берясь за различные книжки.

Я брюзгливо поинтересовался:

– Что, не терпится?

– Да, – ответил он спокойно. – А тебе?

– И мне.

Незадолго до одиннадцати началось. Зазвонил телефон, и я схватил трубку. Это оказался Билл Дойл. Он тяжело дышал.

– Совсем запыхался, – выдавил Билл. – Как только объект ушел оттуда, так сразу же резко поумнел и принялся откалывать номера. Мы дали ему засечь Эла и сбежать от него – ну, вы знаете, как Сол это проделывает, – но даже тогда, черт возьми, чуть не потеряли его. Он добрался до угла Восемьдесят шестой улицы и Пятой авеню, а оттуда направился в парк. Там на скамейке сидела женщина с колли на поводке, и он остановился и стал точить с ней лясы. Сол считает, вам лучше приехать.

– Я тоже. Опиши женщину.

– Не могу. Я держался сзади и не приближался к ней.

– Где Сол?

– На траве за кустом.

– А ты где?

– В аптеке. Угол Восемьдесят шестой и Мэдисон-авеню.

– Дуй ко входу в парк на Восемьдесят шестой. Я выдвигаюсь.

Я развернулся и бросил Вульфу:

– Объект в Центральном парке. Встретился и завел беседу с какой-то женщиной с собакой. До скорого.

– Ты вооружен?

– Конечно. – Я стоял в дверях.

– Арчи, имей в виду, они могут пойти на крайности.

– Еще посмотрим, кто кого!

Выскочив за дверь, я слетел с крыльца и помчался за угол. Херб сидел в своем такси и слушал радио. Завидев мое стремительное приближение, он выключил его и, когда я запрыгнул в машину, уже завел двигатель.

– Угол Восемьдесят шестой и Пятой, – бросил я ему, и мы рванули.

На север мы помчали по Одиннадцатой авеню, а не по Десятой, потому что там везде сплошные светофоры, так что даже толком разогнаться невозможно. На Одиннадцатой же, пока горит зеленый, можно отмахать двенадцать или даже больше кварталов, если нестись на всех парусах – а именно так мы и делали. На Пятьдесят шестой повернули на восток, удачно проскочили ее и свернули налево на Пятую авеню. Я крикнул Хербу, чтобы он прекратил ползти, как улитка, а он в ответ велел мне выкатываться и идти пешком. Когда мы достигли Восемьдесят шестой улицы, я открыл дверцу еще до полной остановки, выпрыгнул и через авеню побежал к парку.

Билл Дойл стоял там. Вид у этого высокого и худого парня был изможденный, а все из-за того, что он увлекался скачками и доверял прогнозам всяких жуликов.

– Есть новости? – спросил я его.

– Пока нет, я жду здесь, как и было велено.

– Можешь показать куст, за которым прячется Сол, но так, чтобы собака не насторожилась?

– Могу, если он все еще там. Это недалеко.

– Ярдах в ста от них зайди на траву. Они не должны слышать, как мы останавливаемся. Двинули.

Он вошел в парк по мощеной дорожке, я держался следом. Первые шагов тридцать дорожка поднималась, беря вправо. Под фонарем ссорились две парочки, и мы их обошли. Затем дорожка побежала ровно и прямо, под нависающими ветвями деревьев. Мы миновали еще один фонарь. Нам навстречу, помахивая тростью, прошагал какой-то мужик. Дорожка свернула налево, пересекла открытое пространство и нырнула в кустарник. Чуть дальше она разветвлялась, и Дойл остановился.

– Вон там, отсюда футов двести, – прошептал он, указывая на дорожку влево. – Если еще не ушли. А к Солу сюда.

– Ладно, теперь я пойду впереди. Подталкивай меня в нужном направлении.

Я ступил на траву и двинулся вдоль правой дорожки. Она чуть поднималась, и мне пришлось пригнуться под ветвями. Довольно скоро Дойл дернул меня за рукав, я обернулся, и он ткнул влево.

– Вон те кусты, – прошептал он. – Высокие посередине. Сол пошел туда, но что-то я его не вижу.

Вообще-то зрение у меня хорошее, да и глаза к темноте уже привыкли, однако мне все равно не удавалось засечь Сола где-то с минуту, зато потом съежившийся бугорок стал явственно различим. Меня словно током ударило. Раз Сол все еще находился там, значит, Хит тоже оставался на месте, под его наблюдением, и женщина с собакой почти наверняка тоже была там. Конечно же, из-за кустов видеть их я не мог. Я принялся размышлять, как поступить. Хотелось бы предстать перед ними обоими, прежде чем они разойдутся, но если Сол достаточно близко, чтобы слышать их, то мешать этому нежелательно. Соблазнительнее всего представлялось прокрасться к кустам и присоединиться к Солу, но меня могли услышать – не люди, так собака. В результате я так и стоял рядом с Дойлом, сосредоточенно вглядываясь в кусты, как вдруг сзади донеслись шаги по дорожке. Решив, что это всего лишь припозднившийся отдыхающий, я даже не повернулся… пока человек не остановился и не раздался голос:

– Высматриваем тигров?

Я обернулся. Это оказался патрулирующий парк полицейский.

– Добрый вечер, констебль, – отозвался я почтительно. – Нет, просто дышим свежим воздухом.

– Воздух останется таким же, если вы встанете на дорожку. – Он двинулся к нам по траве, причем смотрел при этом вовсе не на нас, но в направлении, куда до этого вглядывались и мы. Внезапно констебль хмыкнул, ускорил шаг и направился прямиком к кусту Сола. Очевидно, зрение у него тоже было хорошее. На раздумья времени не оставалось. Я быстро прошептал Дойлу на ухо:

– Хватай его фуражку и беги… Живо, черт возьми!

Он так и сделал. За что я люблю Билла, так это за то, что он понимает меня с полуслова. В четыре прыжка Дойл оказался подле копа, сдернул с того фуражку и тут же дал деру, бросившись назад к развилке. Я остался на месте. Коп отреагировал рефлекторно. Вместо того чтобы проигнорировать шутливую выходку и продолжать исследовать объект под кустом или же направиться ко мне, он кинулся за Дойлом, громогласно приказывая ему остановиться. Билл достиг дорожки и, помчавшись по ней, значительно оторвался, но и коп отнюдь не был увальнем. Вскоре оба исчезли из виду. Вся эта суматоха полностью изменила ситуацию. Я понесся влево по траве, пока не оказался на другой развилке, и дальше пошел шагом. За изгибом дорожки я и увидел их, голубчиков: на скамейке сидели Хит и женщина, а подле ее ног лежал большой колли. Когда я остановился перед ними, пес сел и издал недоуменное ворчание. Я сунул руку в карман пиджака.

– Успокойте собаку, – предложил я. – Терпеть не могу стрелять в животных.

– Зачем же вам… – начал было Хит и осекся. Потом поднялся.

– Ага, это я, – подтвердил я. – Привет вам от Ниро Вульфа. Предупреждаю: кричать бессмысленно, нас двое. Выходи, Сол. Остерегайся собаки, она может действовать и без приказа хозяйки.

Со стороны кустов послышался треск, и через мгновение появился Сол. Он обошел скамейку и встал справа от меня. Колли снова издал звук, более походивший на скулеж, нежели рычание, но не двинулся с места. Женщина положила руку ему на голову. Я поинтересовался у Сола:

– Ты слышал, о чем они тут говорили?

– Не все, но вполне достаточно.

– Увлекательно?

– Еще как.

– Это незаконно, – заявил Хит. Он едва не задыхался от негодования. – Это вмешательство…

– Вздор, – перебил я его. – Приберегите на потом, может, понадобится. У выхода из парка на Восемьдесят шестой улице меня ждет такси. Мы все, включая и собаку, в нем вполне поместимся. Мистер Вульф нас ждет. Пойдемте.

– Вы вооружены, – заявил Хит. – Это нападение с применением огнестрельного оружия.

– Я иду домой, – впервые за все время заговорила женщина. – Я потом позвоню мистеру Вульфу или же попрошу мужа. Не сомневайтесь, мы этого так не оставим! Я гуляла со своей собакой по парку, и у нас с этим джентльменом завязался разговор. А тут вдруг появляетесь вы и начинаете угрожать… Это возмутительно. Вы не осмелитесь причинить вред моей собаке.

Она поднялась, и колли тут же занял позицию рядом с хозяйкой.

– Что ж, – уступил я. – Признаю, мне не по душе стрелять в собачку. Так что идите себе домой вместе с псинкой, а мы с Солом позвоним в полицию и ФБР, и я расскажу им, что видел, а Сол расскажет, что видел и слышал он. Вот только не думайте, что вам удастся переубедить их. Не сомневайтесь, представители закона, зная нашу репутацию, поверят нам, а не вам.

Они переглянулись. Потом посмотрели на меня и снова переглянулись.

– Хорошо, мы согласны немедленно встретиться с мистером Вульфом, – проговорила женщина.

Хит бросил взгляд вправо, потом влево, будто надеясь увидеть поблизости кого-то еще, и затем утвердительно кивнул.

– Разумно, – одобрил я их решение. – Сол, ты идешь первым. Нам нужен выход из парка на Восемьдесят шестой улице.

Глава восьмая

Колли мы оставили в такси: Херб припарковался на обочине подле особняка Вульфа. В дом сей никогда не ступала лапа собаки, и я не видел смысла нарушать традицию ради лиц, которые пребывали со мною в столь натянутых отношениях. Херб по моему совету поднял в машине перегородку.

Я первым поднялся на крыльцо, открыл дверь и провел всю компанию, включая Сола, в гостиную, а потом прошел в кабинет.

– Ну что же, – объявил я Вульфу, – теперь ваша очередь. Они здесь.

Вульф, сидевший за столом, закрыл книгу и отложил ее в сторону. Затем спросил:

– Миссис Рэйкелл?

– Да. Они сидели на скамейке, с собакой, а Сол прятался сзади в кустах и смог подслушать часть беседы, вот только я не знаю, что конкретно. Я предложил им выбирать между вами и законом, и они предпочли вас. Наша клиентка, вероятно, считает, что ей удастся откупиться. Позвать сначала Сола?

– Нет. Вводи всех троих.

– Но Сол может рассказать вам…

– Мне это не нужно. Хотя… Там видно будет. Зови всех!

Я открыл межкомнатную дверь, пригласил их, и они вошли. Пока миссис Рэйкелл направлялась к красному кожаному креслу и усаживалась в него, губы ее были сжаты столь плотно, что практически исчезли. Лицо Хита ничего не выражало, но, должно быть, даже при большом желании отразить какие-либо чувства на столь круглой и пухлой физиономии было нелегко. Сол устроился было у дальней стены, но Вульф велел ему пересесть поближе, и он переместился на одно из кресел подле моего стола.

Миссис Рэйкелл сразу же завладела мячом. Она презрительно заявила, что следить за ней и угрожать полицией недостойно. Такое отношение к клиентам омерзительно и вероломно. Она этого не потерпит.

Вульф дал ей излить чувства и сухо отозвался:

– Вы, мадам, меня изумляете. – Он покачал головой. – Под угрозой смерти обращаете внимание на всякие пустяки. Разве вы не поняли, что и с какой целью я проделал? Неужели вы не осознаете, в какое положение попали?

– Я полностью согласен с миссис Рэйкелл, – решительно вмешался Хит. – Приехать сюда нас вынудили угрозами. По какому праву?

– Я объясню вам. – Вульф откинулся в кресле. – Удовольствия мне это не доставляет, так что постараюсь закончить поскорее… Но, повторяю, необходимо всецело осознавать, какая сложилась ситуация, ибо вам предстоит принять жизненно важное решение. Для начала позвольте представить вам мистера Сола Пензера. – Он перевел взгляд на нашего помощника. – Сол, ты следовал за мистером Хитом на тайную встречу с миссис Рэйкелл?

– Да, сэр.

– Тогда рискну предположить, что в его намерения входило выступить против предоставления миссис Рэйкелл суммы для изобличения мисс Гоин. Полагаю, он хотел потребовать, чтобы супруги отказались от подобной акции. Ты слышал б́ольшую часть их беседы?

– Да, сэр.

– Сказанное ими противоречит моему предположению?

– Нет, сэр.

– Подтверждает его?

– Да, сэр. Более чем.

Вульф вновь повернулся к Хиту:

– Мастерство мистера Пензера общеизвестно, пускай даже до сегодняшнего дня вы и не подозревали о его существовании. Думаю, присяжные ему поверят, и уж полиция и ФБР точно не усомнятся в его показаниях. Мой вам совет, сэр: не усугубляйте ситуацию: ограничьтесь уже понесенными потерями.

– О каких потерях вы говорите? – Хит попытался презрительно усмехнуться, но с такой рожей это было не так-то просто. – Я ничего не терял.

– Вот-вот потеряете. И помешать этому вы не в силах. – Вульф погрозил ему пальцем. – Мне вам растолковать? Позавчера, в среду вечером, когда вы и шестеро остальных присутствовали здесь, я пребывал в замешательстве. Мне оставалось либо сдаться, либо испробовать одновременно с десяток детально продуманных линий расследования, что, разумеется, плачевно сказалось бы на моих средствах. Ни один из вариантов удовлетворительным мне не представлялся. Поскольку изменить прошлое я был не в силах, я попытался устроить так, чтобы нечто произошло под моим надзором и контролем, для чего прибег к хитрости – пожалуй, действуя грубовато, но так уж получилось. Я сделал предложение мистеру и миссис Рэйкелл. Сформулировал я его осторожно, но, в сущности, попросил денег на подкуп свидетеля и разрешение дела обманом.

Взгляд Вульфа метнулся к миссис Рэйкелл.

– И вы самым глупым образом попались в ловушку.

– Я? – презрительно переспросила она. – Это как же?

– Вы вцепились в это предложение. Ваш муж, будучи человеком абсолютно невиновным, заколебался, а вот вы – нет. Решив, что дело мне не по силам, вы подумали, будто я пытаюсь заработать гонорар жульничеством, и охотно согласились. Почему? Это не вязалось с вашей позицией и действительно выглядело нелепо. Вы же утверждали, что хотите изобличить и наказать убийцу племянника, но в то же время несомненно были готовы потратить крупную сумму денег – ваших собственных денег – на подтасовку фактов. Либо вы были чересчур наивны, либо замыслили какую-то уловку – в любом случае, над этим стоило хорошенько подумать.

Вульф посмотрел на миссис Рэйкелл в упор, и она выдержала его взгляд. Он продолжил:

– Вот я и задумался. А что, если это вы убили своего племянника? Что касается яда, раздобыть его вам было ничуть не сложнее, чем всем прочим. Теперь относительно возможности: вы заявили, что якобы не заходили в комнату Артура после того, как там побывала и положила капсулы в коробочку миссис Кремп, – но могли ли вы это доказать? У меня не было никаких причин полностью исключить вас из числа подозреваемых. Ваши активные нападки на ФБР и полицию вполне могли исходить из вашей убежденности в собственной безнаказанности. Обратиться ко мне настоял ваш муж, и, естественно, вы захотели присутствовать при нашей беседе. Что же до мотива, то его пришлось бы поискать, но у меня имелся кое-какой материал для предположений, вами же самой и предоставленный. Вы были уверены, причем не имея для этого никаких реальных оснований, будто вашего племянника убил коммунист, прознавший, что тот изменил их делу. Когда во вторник вы пришли сюда с мужем, то чуть ли не с порога выложили мне эту версию. И я невольно призадумался: а уж не коммунистка ли вы сами?

– Чушь! – фыркнула она.

Вульф покачал головой:

– Не обязательно. Признаться, мне не по душе нынешняя тенденция бездоказательно и несправедливо обвинять чуть ли не всех подряд в приверженности к коммунистическим идеям. Но, тем не менее, исповедовать их тайно может кто угодно, ведь, как известно, внешность обманчива. Так вот, у меня возник вопрос: если в действительности вы сами являетесь коммунисткой или же сочувствующей, то зачем же тогда вы так изводили племянника, что ему в конце концов пришлось умиротворить вас ложью, что он якобы работает на ФБР? Почему вы не доверились Артуру, не рассказали о собственной приверженности делу коммунизма? Конечно же, вы просто не осмелились. Ведь существовала опасность, что рано или поздно ваш племянник мог выйти из партии и рассказать все, что ему известно, – такие случаи уже бывали. Должно быть, вы испытали немалое потрясение, когда узнали – вы ведь приняли рассказ Артура за чистую монету, – что он на самом деле работает на ФБР. После этого племянник мужа, живущий к тому же с вами в одном доме, превратился в неотвратимую угрозу. – Вульф подался вперед. – Два дня назад, сударыня, это были лишь умозрительные догадки, но теперь я располагаю доказательствами. Ваша встреча с мистером Хитом превратила мою гипотезу в уверенность. Иначе зачем бы вам понадобилось тайно встречаться с ним? Что давало ему право требовать от вас решительно отказаться предоставить деньги для подкупа мисс Девлин? Что ж, я рассуждал так: если вы тайная коммунистка, то почти наверняка жертвовали значительные суммы – партии, конечно же, но так же и в фонд, который берет на поруки арестованных коммунистов. А мистер Хит является куратором этого фонда и скорее навлечет на себя тюремный срок, нежели выдаст имена жертвователей. Так что, мадам, моя уловка сработала – хотя и не без большой доли везения, должен признать. Все это время мы с мистером Гудвином пребывали в некотором напряжении. Он не даст соврать: я оценивал наши шансы на успех как один к двадцати. Теперь, слава богу, расследование завершено. Вас ждет электрический стул.

– Вы самодовольный глупец, – решительно парировала миссис Рэйкелл. И я невольно восхитился этой незаурядной женщиной, чью самоуверенность нам так и не удалось поколебать. А она продолжала: – Ну надо же было измыслить такой бред. Я отдыхала на скамейке в парке, а мистер Хит проходил мимо и заговорил со мной. Ваш человек, – миссис Рэйкелл метнула на Сола презрительный взгляд, – всё придумал. Мы беседовали на самые невинные темы.

Вульф кивнул:

– Ну что же, для вас это оптимальная линия защиты. Не буду тратить времени на напрасные споры. – Он взглянул на Хита. – А ваше положение гораздо более уязвимое.

– Я одолевал людей и посильнее вас, – провозгласил коммунист. – Людей, обладающих огромной властью. Возглавляющих империалистский заговор с целью захватить мир.

– О да, конечно, – не стал спорить Вульф. – Но даже если вы и оценили своих противников верно, в чем лично я сомневаюсь, бороться со мной вам будет значительно сложнее. Я не возглавляю никаких заговоров по захвату чего бы то ни было, но именно из-за меня вы угодили в яму, из которой уже не выбраться. Вам растолковать? Вы являетесь куратором вышеупомянутого фонда, который составляет почти миллион долларов, и, несмотря на огромный риск для себя, не намерены выдавать имена жертвователей. Распоряжения суда действия на вас не возымели. Очевидно, вы пойдете на что угодно, лишь бы не раскрывать имен. Но одно из них вы мне сейчас все-таки назовете, да это для меня и не секрет: миссис Бенджамин Рэйкелл. Я бы хотел, чтобы вы ознакомили нас с суммами и датами ее пожертвований. Итак?

– Ничего я вам не скажу.

– Не глупите! У вас просто нет иного выхода. Ну подумайте сами. Я уверен, что миссис Рэйкелл убила своего племянника, заподозрив его в сотрудничестве с ФБР и полагая в силу этого, что он представляет угрозу для ее партии и для нее самой. В ближайшее время мою уверенность разделят также и ФБР с полицией. Пусть у них это займет день или даже целый год, но неужто вы считаете, что есть хоть даже самый крохотный шанс, что мы не выведем ее на чистую воду? Неужто вы полагаете, будто, зная, что у этой женщины имелся яд, мы не выясним, где и как она его достала? – Вульф покачал головой. – Нет, вам придется сдать миссис Рэйкелл, иначе… Полиция спросит у вас: имеются ли у вас какие-либо сведения или свидетельства, что она симпатизирует коммунистическим идеям? Допустим, вы ответите отрицательно или откажетесь отвечать. Впоследствии они заполучат подобное свидетельство, да еще и с доказательством вашей осведомленности об этом. Вполне допустимо, что посредством неких процедур, предотвратить которые вам не удастся, власти заполучат весь список жертвователей. И вместо непродолжительного заключения за неуважение к суду вы получите значительный срок за утаивание существенного доказательства по делу об убийстве. Кроме того, не забывайте, приверженцем какой идеи вы являетесь. Вам известно, какого мнения о коммунизме придерживается большинство американцев, включая и меня. Неужто вы хотите добавить к и без того немалому презрению общества еще и клеймо укрывателя убийцы? – Вульф поднял брови. – Право, мистер Хит. Вы можете вдохновиться множеством прецедентов. Ваш случай ни в коем разе не окажется первым, когда ведомый ложным рвением коммунист угодит в яму, вырытую им для другого. В странах, где коммунисты у власти, тюрьмы переполнены – не говоря уж о могилах – бывшими товарищами, проявившими недостаточную осмотрительность. Но в Америке, где власти у вас нет и, надеюсь, никогда не будет, можете ли вы позволить себе роскошь покрывать убийцу? Нет. Миссис Рэйкелл подведет вас под монастырь. Итак, сколько она пожертвовала и когда?

Надо отдать Хиту должное: он превосходно умел владеть собой. Не унаследуй он приличное состояние, он вполне смог бы сколотить его игрой в покер. Глядя на его лицо, никто не отважился бы сделать какие-либо заключения.

Он встал и произнес:

– Я дам вам знать завтра.

Вульф хмыкнул:

– Нет, так не пойдет. Я хочу прямо сейчас вызвать полицию. Им понадобятся ваши показания. Арчи!

Я поднялся и занял позицию возле двери. Хит тоже двинулся в этом направлении.

– Всего доброго, – объявил он на ходу.

Я не тронулся с места, и он отклонился, чтобы обойти меня. Я бы с удовольствием врезал этому типу как следует, но сдержался и просто схватил его за плечо, развернул и слегка толкнул. Хит споткнулся, но на ногах устоял.

– Это насилие, – заявил он, обращаясь к Вульфу, а не ко мне. – И незаконное ограничение свободы. Вы пожалеете об этом.

– Вздор! – внезапно взорвался Вульф. – Черт побери, неужто вы полагаете, будто я позволю вам уйти и созвать заседание вашего политбюро? Повторяю еще раз: ситуация безнадежная, вам ее все равно не выгородить. Ну признайтесь, вы же это понимаете?

– Понимаю, – не стал спорить он.

– Вы готовы сообщить факты?

– Да. Но не вам, а полиции.

– Ты что, совсем сбрендил, придурок? – набросилась на него миссис Рэйкелл.

Он уставился на нее. В этих стенах мне пришлось выслушать немало всевозможных лицемерных замечаний – каких только формулировок и оправданий для себя не придумывали люди, – но то, что отколол в тот день Генри Джеймсон Хит, побило все рекорды. Не сводя с нее глаз, он спокойно произнес:

– Я должен выполнить свой гражданский долг, миссис Рэйкелл.

Вульф велел:

– Арчи, вызывай мистера Кремера.

Я подошел к своему столу и принялся набирать номер.

Глава девятая

На следующий день, в субботу, в кабинете подле стола Вульфа стояли Венгерт и Кремер. Стояли они потому, что, пробыв у нас почти целый час и уладив все вопросы, уже собирались уходить. Мы не дождались от них громких слов – вроде того, что Вульф многое сделал для американского народа, включая и их самих, – но в целом оба настроены были вполне дружелюбно.

Когда же гости направились к двери, я остановил их:

– Прошу прощения, еще одна маленькая деталь.

Они воззрились на меня. Я обратился к Венгерту:

– Я надеялся, что об этом упомянет мистер Вульф, но он этого не сделал, так же как и вы, инспектор. Ничего личного, я поднимаю сей вопрос лишь в порядке конструктивной критики. Девушке – тайному агенту ФБР, даже прикидывающейся коммунякой, не следует брать в привычку просто так оскорблять чувства людей. Согласитесь, ваше дело нисколько не выиграло от того, что Кэрол Берк при свидетельнице обозвала меня жалким маленьким подпевалой. Конечно же, она обозлилась, когда я засек ее в чулане, но это не оправдание. Мне кажется, вам следует поговорить с мисс Берк на эту тему.

Венгерт нахмурился:

– Кэрол Берк – наш агент? Это что еще за шуточки?

– Ой, да бросьте, – скривился я. – Не делайте из меня тупицу. Разумеется, мисс Берк работает на вас. Это столь очевидно, что мистер Вульф даже не потрудился прокомментировать сей факт. Кто же еще мог рассказать вам о моем разговоре с Деллой Девлин? Мисс Девлин вполне доверяла соседке, если позволила той спрятаться в чулане, так что, несомненно, она же потом и сообщила ей о нашей беседе. Вы хотите подискутировать со мной об этом на телевидении?

– Нет. Не собираюсь я ни с кем дискутировать. А ты и так, Арчи, говоришь чертовски много. Лучше бы тебе помолчать.

– Да, я парень общительный, но в то же время умею держать язык за зубами. Попросите меня вежливо, скажите «пожалуйста», и я пообещаю рта не раскрывать. Но я не закончил свою мысль. А сказать я хотел следующее: может, я и жалкий, может, и подпевала, но отнюдь не маленький.

Кремер фыркнул:

– На мой взгляд, даже слишком большой. Пойдемте, Венгерт, я спешу.

Они удалились. Я решил было, что на этом вопрос закрыт, но два дня спустя, в понедельник, как раз когда Вульф диктовал мне письмо, раздался телефонный звонок. На том конце провода была Кэрол Берк. Я без особого восторга поздоровался и поинтересовался:

– Небось узнали, что я критиковал ваши манеры?

– Манеры у меня и впрямь отвратительные, когда это требуется, – весело ответила она. – Но когда я веду частную беседу – как сейчас, например, – то могу быть очень даже милой и учтивой. Я бы хотела извиниться за то, что обозвала вас маленьким.

– Ну что ж, валяйте.

– Я подумала, может, это лучше сделать при личной встрече? Я готова понести наказание.

– Ладно, тогда послушайте, что я вам скажу. На прошлой неделе – по-моему, в среду – мне пришла в голову мысль: надо бы как-нибудь выкроить время, дабы объяснить вам, почему вы мне не нравитесь. Мы могли бы встретиться и уладить все вопросы. Я вам скажу, почему вы мне не нравитесь, а вы извинитесь. В баре «Черчилль» в половине пятого, идет? Вы имеете право показаться со мной на людях?

– Ну, конечно, это как раз мое новое задание.

– Прекрасно. Я воткну в петлицу серп и молот.

Повесив трубку и повернувшись к Вульфу, я объяснил ему:

– Это была Кэрол Берк. Я собираюсь угостить ее выпивкой и, возможно, ужином. Поскольку эта особа была связана с делом, которое мы только что завершили, я, конечно же, отнесу издержки на счет служебных расходов.

– Даже и не мечтай, – заявил он и продолжил диктовать.


ЭТО ВАС НЕ УБЬЕТ

Глава первая


В конце шестой подачи бостонская команда выигрывала у нью-йоркской с разгромным счетом 11:1.

Я бы в жизни не поверил, что настанет день, когда я буду сидеть в переднем ряду, аккурат между «домом» и первой базой, на седьмом матче между «Джайантс» и «Рэд сокс», решающем исход ежегодного чемпионата страны по бейсболу, и, вместо того чтобы следить за игрой, пялиться на девушку. Конечно, я способен засмотреться на красотку, если она того стоит, но только не на стадионе, где все мое внимание поглощено совсем другим. Однако в тот ужасный день вышло иначе.

Все и так обстояло непросто, поэтому мне следует вам кое-что объяснить. Каша заварилась еще до начала матча. К нам в гости заглянул Пьер Мондор, владелец знаменитого парижского ресторана «У Мондора», который приехал в Нью-Йорк по делам. Уж не знаю почему, но он вбил себе в голову, что Вульф просто обязан сводить его на бейсбольный матч. А мой босс, как гостеприимный хозяин, не счел возможным ему отказать. С билетами проблем не возникло. Нефтяной магнат Эмиль Чизхольм, совладелец клуба «Джайантс», чувствовал себя в долгу перед Вульфом. Пару лет назад мы с боссом очень помогли ему в одном весьма непростом деле.

И вот в ту среду октябрьским днем я довез на такси прославленного частного сыщика и знаменитого кулинара до стадиона, помог им пробиться сквозь толпу ко входу и провел по бетонным пандусам к нашему сектору.

На часах было двадцать минут второго. До начала матча оставалось всего десять минут, и трибуны были забиты битком. Я показал наши места Мондору, и он, пробравшись к ним, быстро сел. Вульф, и не подумав присесть, окинул гневным взором деревянные сиденья и металлические подлокотники.

– Ты что, с ума сошел? – резко спросил меня он.

– Я вас предупреждал, – холодно ответил я. – Они рассчитаны на людей, а не на мамонтов. Поехали домой.

Он поджал губы, заколыхал всей тушей и, опустившись, попытался втиснуть ее между подлокотников. Тщетно. Тогда он вцепился обеими руками в находившееся перед ним ограждение, высвободил застрявшую задницу, после чего, как мог, пристроил ее на краешке сиденья.

– Арши, я полагаюсь на вас со всем доверием! – крикнул мне Мондор из-за непомерного туловища Вульфа. – Вы должны мне объяснить, как идет игра! Что это за маленькие белые штучки?

Я люблю бейсбол, обожаю «Джайантс», более того, я поставил на их победу в этом матче пятьдесят баксов. И все-таки, будь моя воля, я бы сейчас не задумываясь встал и ушел. Останавливало меня одно: я был при исполнении, Вульф платил мне жалованье, а на свободе разгуливало немало людей, искренне полагавших, что мой босс изрядно задержался на этом свете. Вульф редко выходил из дому и уж тем более оказывался на открытом пространстве, где был весь как на ладони. Достать его здесь не составляло труда. Поэтому я стиснул зубы и остался.

Бригада, следившая за состоянием поля, закончила подготовку к игре и удалилась, забрав с собой снаряжение. Арбитры, сбившись в кучу, посовещались и разошлись. На поле вышли и распределились по базам игроки «Джайантс». Толпа зрителей встретила их громким восторженным ревом.

Затем мы все встали: заиграл государственный гимн. Как только стихли последние ноты, мы сели, в том числе и Вульф. С мрачным видом вцепившись в ограждение, он примостился на двух крайних реечках сиденья.

После того как питчер-левша Ромейке, очень неплохо выступавший весь сезон, выполнил несколько пробных подач, Лью Бейкер, принимающий, отбил их в сторону второй базы. Затем спортсмен команды «Ред сокс», открывающий матч, подошел к белой черте, арбитр дал старт, и Ромейке, окинув взглядом поле, ковырнул носком землю, хитро извернулся, крутанулся и швырнул мяч, целясь во внешний угол «дома». Толпа издала короткий пронзительный рев.

Так начался мой кошмар. Мондор был нашим гостем, и всего восемнадцать часов назад я лично слопал три порции фрикаделек по-домашнему, которые он приготовил на нашей кухне. Я бы с удовольствием съел и четвертую, если бы у меня в желудке оставалось хотя бы еще немного места. Однако пытаться объяснить иностранцу, что такое «подача», а что такое «база», в самый разгар игры, особенно когда за биту взялся Асмуссен, выше моих сил.

Что же до Вульфа, то на него и вовсе не хотелось смотреть. Мой босс являл собой воплощенное страдание. И я нисколько не сомневался, что к завтрашнему дню он придумает, как свалить вину за свои мучения на меня, после чего у нас начнется очередная междоусобица.

Да, это был настоящий кошмар, но он обещал стать еще ужасней. Причем не только для одного меня.

Первая неприятность приключилась еще до начала игры, когда без всяких объяснений объявили, что на вторую базу встанет Тайни Гарт. С какой стати он, а не Ник Ферроне? Ник Ферроне, худой, долговязый, с большими ушами, попал в команду всего пять месяцев назад и за столь короткое время успел себя показать. Никто не сомневался, что его непременно объявят находкой года. А как иначе? Ведь он набрал за сезон аж четыреста двадцать семь очков! Куда он подевался? Почему вместо него выставили Гарта?

А игра? Это уж был не мой личный, а общий кошмар, несчастье всех зрителей. Во время первой подачи Кон Прентисс, защитник «Джайантс», стоявший между второй и третьей базой, прозевал простейший мяч. А две минуты спустя Лью Бейкер, пытаясь перехитрить противника, послал мяч так далеко, что тот прошел футах в шести над головой Гарта и улетел в дальнюю часть поля. Пока «Джайантс» везло, и «Ред сокс» заработали только право бежать до базы.

Во время второго раунда центральный принимающий Нэт Нейл допустил нелепую, детскую ошибку, силясь отбить явно неудачную подачу, после чего порывался бежать сразу на все четыре стороны. Вскоре после этого Прентисс взял мяч и, скакнув, бросил его так, что тот шлепнулся прямо в грязь в трех шагах слева от третьей базы. К тому моменту, как судья удалил с поля трех игроков «Джайантс», команда Бостона заработала право на еще две пробежки до базы.

Когда же во время второй подачи пришел черед «Джайантс» браться за биту, трибуны встретили игроков громким свистом и насмешками.

В этот момент в нашем секторе произошло одно примечательное событие. По проходу, задев мой локоть, пробежал человек. Он остановился у передней ложи, в которой расположилось шестеро зрителей. Среди них был мэр Нью-Йорка и доставший нам билеты на матч нефтяной магнат Эмиль Чизхольм. Выглядел нефтяник совершенно безрадостно. Человек что-то прошептал ему на ухо, после чего Чизхольм обменялся парой слов с мэром и другим сидевшим в ложе лицом, встал, вышел в проход и, перемахивая через две ступеньки, побежал вверх по лестнице. Вслед за ним летел посланец и неслись едкие замечания узнавших Эмиля болельщиков. Когда я вновь перевел глаза на поле, то увидел, как защитник «Джайантс» Кон Прентисс, стоявший между второй и третьей базами, попытался поймать мяч и разминулся с ним почти на милю.

Какой смысл подробно рассказывать об этом безобразии? Как я уже упоминал, в конце шестой подачи счет составлял 11: 1. Ромейке справлялся неплохо, игроки бостонской команды отбили всего три мяча, но его усилия оказались каплей в море. Джо Эстон и Нэт Нейл допустили по две ошибки, а Лью Бейкер – целых три.

Под конец шестого периода зрители разошлись не на шутку. Трибуны улюлюкали и свистели. А что же я? Мне надоело наблюдать за разворачивающейся на поле трагедией, и я стал озираться по сторонам в поисках чего-нибудь менее удручающего. Тут-то я и заметил девушку, сидевшую в ложе справа от меня.

Я принялся ее разглядывать, исподволь, не назойливо. На самом деле девушек было двое.

Одной, рыженькой, судя по комплекции, грозила опасность через пару лет раздаться вширь. Я нашел ее очень хорошенькой, но ослепительной красавицей не назвал бы.

Другая, кареглазая, со светло-каштановыми волосами, была сущее загляденье. При этом мне почудилось, что я где-то уже ее видел, но вот где – никак не мог припомнить.

Увы, вполне насладиться ее красотой мешало переполнявшее меня возмущение. Девушка радовалась. Ее глаза сверкали от восторга. По всей вероятности, эту особу более чем устраивало происходящее на поле.

Разумеется, никто не запрещает болельщикам «Ред сокс» приезжать на матчи к нам в Нью-Йорк, но я все равно возмутился, что, впрочем, не помешало мне по-прежнему ее разглядывать. Она была тем единственным за весь этот неудачный день, что не вызвало во мне неодолимого желания зажмуриться и больше не открывать глаза. Поэтому я все смотрел и смотрел на нее.

Неожиданно мне загородили обзор. Возле меня остановился мужчина, нагнулся ко мне и спросил:

– Вы Арчи Гудвин?

Я ответил утвердительно.

– А это Ниро Вульф?

Я кивнул.

– Мистер Чизхольм желает его как можно скорее видеть в клубе.

Я задумался на две секунды, решил, что незнакомца послал нам сам Всевышний, и тут же подался к боссу:

– Мистер Чизхольм приглашает нас проследовать в клуб. Он желает вас видеть. Там найдется где сесть. Пойдемте. Какой смысл досматривать игру? И так ясно, что нас наголову разгромили.

Вульф даже не рыкнул в ответ: «С какой стати?» Он вообще не стал показывать характер. Просто повернулся к Мондору, буркнул что-то, рывком поднялся и, обогнув меня, выбрался в проход. За ним последовал и Мондор. Мы двинулись к выходу. Впереди шел незнакомец, а замыкал процессию я.

Когда мы начали подниматься по ступенькам, откуда-то слева донесся крик:

– Давай, Ниро! Задай им жару!

Вот что значит слава.

Глава вторая

– Это срочно! – взвизгнул Эмиль Чизхольм. – Я сказал – срочно!

В клубной комнате так и не нашлось кресла подходящего размера, способного вместить Вульфа, однако там обнаружился просторный кожаный диван, на который он и уселся, тяжело дыша и сердито хмурясь.

Чизхольм, широкоплечий, крепко сбитый мужчина с длинным прямым носом и широким толстогубым ртом, был чуть ниже меня ростом. Ход игры настолько вывел его из себя, что он не мог ни сидеть, ни стоять, а мерил комнату шагами, бурля от возмущения.

Мондор примостился на стуле у стены на безопасном расстоянии, а я стоял у открытого окна. Неожиданно оттуда до нас донесся протяжный рев зрителей, становившийся все громче и громче.

– Да закройте же это чертово окно! – рявкнул Чизхольм.

Я подчинился.

– Я еду домой, – самым что ни на есть решительным тоном объявил Вульф. – Однако предпочту задержаться здесь, пока не разойдется толпа. Если бы вы могли изложить мне вкратце…

– Мы проиграли чемпионат! – проорал Чизхольм.

Вульф закрыл глаза, а мгновение спустя снова открыл их.

– Вы не могли бы говорить тише? – попросил он. – За сегодняшний день я устал от шума. Если проблема заключается в этом, боюсь, я вам ничем не могу помочь.

– Естественно! Тут уж ничего не поделаешь. – Чизхольм встал перед моим боссом. – Признаю, я не сдержался и должен взять себя в руки. Итак, случилось вот что. Еще до начала игры Арт заподозрил…

– Арт?

– Арт Кинни. Это наш менеджер. Естественно, он смотрел за ребятами в оба, глаз с них не спускал. Вот ему и показалось, что творится какая-то ерунда. Сначала…

– А почему он смотрел за ними в оба?

– Потому что это его работа! Он же менеджер! – До Чизхольма дошло, что он снова орет, поэтому он замолчал, стиснул зубы, сжал кулаки и только потом продолжил: – А тут еще пропал Ник Ферроне. Он был в раздевалке с остальными, надел форму. А когда пришла пора выходить на поле, словно сквозь землю провалился. Арт отправил за ним в раздевалку доктора Соффера, но док его не нашел. Пропал, и точка. Вместо него пришлось поставить на вторую базу Гарта. Понятное дело, случившееся насторожило Кинни, и он обратил внимание на кое-какие странности. На то, как выглядели ребята, как они себя вели. Все это показалось ему подозрительным. Потом…

Вдруг дверь распахнулась, и в комнату вбежал незнакомый мужчина, который выкрикнул:

– Фитч попал по мячу, Нейл прошел, и Асмуссен заработал очко! Фитч на третьей базе!

Тут я его узнал, в основном по сломанному носу. Эту травму он получил еще в далекие двадцатые, когда играл защитником в «Кардинале». Это был Бики Даркин, агент «Джайантс», занимавшийся поиском новых талантов. Долгое время дела у него шли под уклон, но недавно карьера поперла в гору, поскольку именно ему удалось откопать в Арканзасе Ника Ферроне.

Чизхольм вскинул руки и замахал ими на Даркина:

– Пошел вон! Пошел к черту отсюда! – С угрожающим видом он сделал шаг вперед. – Дуй за доком! Ух ты, а вот и он! Эй, док, давайте сюда!

Даркин, попятившись, столкнулся в дверях с доктором Соффером, бессменным врачом команды «Джайантс», лысым, коротконогим, с длинным, вытянутым туловищем. На носу у врача посверкивали очки в черной оправе. Выглядел он так, словно только что у него на руках скончалось с десять самых щедрых пациентов.

– Слушайте, док, я просто в бешенстве – двух слов связать не могу, – бросил ему Чизхольм. – Это Ниро Вульф. Расскажите ему все сами.

– Вы кто? – осведомился мой босс.

Врач подошел к нему поближе и отрывисто проговорил:

– Я доктор Хортон Соффер. Четверо, а может, даже пятеро членов команды подверглись воздействию одурманивающего вещества. Сейчас они на поле, пытаются играть, но не могут. – Он замолчал с таким видом, словно вот-вот разрыдается, дважды сглотнул и продолжил: – Еще перед игрой мне показалось, что с ребятами что-то не так. Это заметил не только я, но и Кинни. А после первой подачи это стало окончательно ясно. Пропали всякие сомнения. Во время второй подачи сделалось только хуже… Я говорю про всю ту же четверку. Речь идет о Бейкере, Прентиссе, Нейле и Эстоне. И тут меня осенило. Я изложил свою догадку Кинни, и он отправил меня сюда во всем разобраться. Вы это видите? – Он ткнул пальцем в белый эмалированный электрический холодильник у стены, возле которого сидел Мондор и таращился на нас.

– Вижу, – кивнул Вульф. – И что?

– В этом холодильнике в основном хранятся бутылки с разными прохладительными напитками. Я знаю, какие у ребят привычки. Знаю их все до последней мелочи. Есть у них и одна очень важная традиция. Насколько мне известно, четверка, о которой я говорил, надев форму, берет из холодильника по бутылочке «Бибрайта» и…

– Что такое «Бибрайт»?

– Газировка. Только вместо сахара в ней в качестве подсластителя используется мед. Каждый из четверых, перед тем как выйти на поле, выпивает по бутылочке. Не всегда осушает ее, но сколько-нибудь, как правило, выпивает. Именно эта четверка находится в ужасающем состоянии – никогда раньше такого не видел. Как раз поэтому мне в голову и пришла одна мысль. Кинни в таком отчаянии, что велел мне вернуться сюда и все проверить, что я и сделал. Обычно после выхода команды на поле в клубе убирает один паренек. Но сегодня он ничего не трогал. Сами понимаете: чемпионат, решающая игра. Какой был беспорядок, такой и остался. Помимо всего прочего, на столе стояла бутылочка «Бибрайта» с остатками газировки, буквально на донышке. Пахла она как обычно, а пробовать ее на вкус я не стал: не хотел тратить понапрасну ни капли. Я отправил за мистером Чизхольмом. Когда он пришел, мы стали думать, чт́о нам делать. Он отправил на трибуну за Бики Даркином. Даркин знает Ферроне лучше других, вот мы и решили, что ему могут прийти в голову какие-нибудь дельные мысли. Я отнес бутылку с остатками «Бибрайта» в ближайшую аптеку и попросил разрешения сделать два анализа. Первый, проба Ранвеза, ничего не показал, думаю, по причине…

– Раз он ничего не показал, давайте опустим подробности, – негромко промолвил Вульф, – Рассказывайте дальше.

– Я и рассказываю, – вскинулся Соффер, изо всех сил пытаясь сохранить самообладание. – На тест Ранвеза ушло полчаса. Второй анализ – по методу Эккерта – занял меньше времени. На всякий случай, для большей уверенности, я его проделал дважды. Нет никаких сомнений, что в «Бибрайте» содержался фенобарбитал натрия. Точное количество в такой спешке мне определить не удалось, однако, полагаю, в бутылке его было два грана. Может, чуть больше. Фенобарбитал достать проще простого, а уж для человека, желающего сделать крупную ставку на исход решающей игры чемпионата, это и вовсе не составит никакого труда. Кроме того…

– Сукин сын, – прошипел Чизхольм.

– Совершенно верно, – кивнул Соффер. – Один сукин сын достал фенобарбитал, а другой добавил его в бутылки, прекрасно зная, что четверка игроков непременно перед началом игры выпьет газировки. Всего и дел – отвинтить крышки, кинуть внутрь таблетки, завернуть крышки и чуть-чуть встряхнуть бутылочки. Фенобарбитал прекрасно растворяется. Нисколько не сомневаюсь, что злоумышленник сделал это сегодня после полудня. В противном случае велика была вероятность, что газировку выпьет кто-нибудь еще. Кроме того, если бы прошло слишком много времени, газировка выдохлась бы и ребята непременно обратили бы на это внимание. Значит, фенобарбитал добавил некто…

Чизхольм быстрым шагом дошел до окна, резко повернулся и выкрикнул:

– Это сделал Ферроне, черт бы его подрал! Кинул эту дрянь в бутылки и сбежал!

Тут показался Бики Даркин. Вбежав в комнату, он застыл в дверях. Даркин дрожал, и все его лицо, за исключением кривого носа, заливала мертвенная бледность.

– Ник этого не делал, – хрипло промолвил он. – Кто угодно, только не он. Мистер Чизхольм, Ник совершенно ни при чем!

– Да неужели? – со злобой в голосе спросил Чизхольм. – Да кто у тебя вообще спрашивал? Притащил нам счастье из Арканзаса! Лучшая находка года! И где он? Давай иди, найди его, приведи сюда! Уж я ему задам! Ступай ищи его! Что встал? Ты будешь его искать или нет?

– Где мне его искать?

– А я, черт подери, откуда знаю? Ты имеешь представление, куда он мог запропаститься?

– Нет.

– Ты будешь его искать или нет?

Даркин беспомощно развел руками.

– Он твой подопечный, а не мой, – зверея, прорычал Чизхольм. – Отыщи его, приведи сюда, и я предложу ему новый контракт. Всем контрактам контракт! Давай! Пошел!

Даркин скрылся, а Вульф недовольно заворчал.

– Сядьте, пожалуйста, – попросил он Чизхольма. – Когда я к вам обращаюсь, то хочу видеть вас перед глазами, а шея у меня не резиновая. Благодарю вас, сэр. Итак, вам требуются мои услуги?

– Да. Я хочу…

– Подождите, пожалуйста. Давайте уточним, правильно ли я вас понял. Четыре лучших игрока вашей команды были отравлены тем способом, который описал доктор Соффер, и не смогли играть в полную силу. В итоге вы проиграли матч, а значит, и чемпионат. Все верно?

– Да, мы проигрываем. – Взгляд Чизхольма устремился к окну, после чего снова вернулся к Вульфу. – Да что там говорить… Разумеется, мы уже проиграли.

– И вы подозреваете человека или группу лиц, сделавших крупную ставку на исход сегодняшнего матча. Сколько мог составить выигрыш?

– Если речь идет о сегодняшней игре, сколько угодно. Пятьдесят тысяч, а то и все сто. Запросто.

– Ясно. В таком случае вам нужно обратиться в полицию. Немедленно.

Чизхольм покачал головой:

– Черт подери, мне бы этого очень не хотелось. Бейсбол – потрясающая игра, в ней нет места махинациям, это самая честная из всех игр. Сегодняшняя история – наимерзейшее из всего, что случалось в истории бейсбола за последние тридцать лет. Надо действовать быстро, но при этом благоразумно и осторожно. Вы лучший частный детектив из всех, кого я знаю, и вы сейчас здесь. Бог знает, что случится, когда сюда ввалится орава полицейских. Если потом вы посчитаете нужным обратиться к ним, пожалуйста. Я не имею ничего против. Но раз уж вы здесь, беритесь за дело.

– Вы полагаете, что преступник – Ник Ферроне, – хмуро промолвил Вульф.

– Да не знаю я! – снова завопил Чизхольм. – Откуда мне знать? Ник – деревенщина, а вдобавок легкомысленный сопляк. Он пропал. Куда он делся? Почему сбежал? Это я хочу узнать в первую очередь.

Вульф кивнул с тяжелым вздохом:

– Хорошо. Как минимум, я могу предпринять кое-какие меры, а дальше поглядим. – Он показал пальцем на дверь, за которой исчезли Бики Даркин и доктор Соффер: – Там у вас кабинет?

– Да, эта дверь ведет в кабинет менеджера Кинни.

– В таком случае там должен быть телефон. Позвоните в полицейское управление, сообщите о пропаже Ника Ферроне и попросите его отыскать. Если это дело срочное, я не в силах вам помочь. Когда будете говорить с полицейскими, ведите речь только об исчезновении мистера Ферроне. Если, конечно, хотите сохранить остальное в тайне. Где раздевалка игроков?

– Вон там. – Чизхольм показал на еще одну дверь. – Сперва идет раздевалка, а за ней – душевая.

Взгляд Вульфа переместился на меня.

– Арчи, походи там и оглядись. Осмотри все помещения клуба, кроме этой комнаты. Ее можешь доверить мне.

– Обращать внимание на что-то конкретное? – уточнил я.

– Нет. У тебя острый глаз и неплохо варит голова. Используй и то и другое.

– Если надо, я могу обождать со звонком в полицию, пока вы… – начал Чизхольм.

– Нет, – оборвал его Вульф. – Через десять минут после вашего звонка на поиски мистера Ферроне бросится десять тысяч человек. И обойдется это вам всего в десять центов. Советую раскошелиться. Я и за меньшее беру куда более солидные суммы.

Чизхольм удалился, скрывшись за дверью слева от нас. За ним последовал доктор Соффер. Поскольку Вульф велел мне осмотреть все помещения, я решил двинуться в том же направлении. Миновав коридор, я оказался в другой комнате, просторной, обставленной столами и стульями, заваленной спортивным снаряжением. В углу на стуле сидел Бики Даркин, прижав ухо к тихо бубнившему радио. Док Соффер направился к нему. Чизхольм рявкнул: «Выключи это радио, к чертовой матери!» – и поспешил к столу, на котором стоял телефон.

При других обстоятельствах я бы с удовольствием тщательно осмотрел кабинет менеджера «Джайантс» Арта Кинни, но у меня имелось другое задание, да и ненужных свидетелей здесь было многовато. Я вернулся в клубную комнату и взял курс на дальнюю дверь.

Краем глаза я заметил, что Вульф стоит у раскрытого холодильника, держит в брезгливо отставленной руке бутылку «Бибрайта» и с омерзением ее разглядывает. Рядом с боссом застыл Мондор.

Закрыв за собой дверь, я оказался в длинном и широком помещении с двумя рядами шкафчиков, скамейками, табуретами и парой стульев. На шкафчиках помимо номеров имелись таблички с фамилиями игроков. Я попытался открыть три из них. Все они оказались заперты.

Отворив дверь слева, я переступил порог душевой. Здесь было прохладно, в воздухе висела сырость.

Я прошел душевую с самого ее конца, заглядывая в кабинки. Во мне тлела надежда обнаружить где-нибудь баночку из-под фенобарбитала. Увы, я не обнаружил ничего интересного и, разочарованный, вернулся в раздевалку.

Один из шкафчиков справа, примерно в середине раздевалки, если верить табличке, принадлежал Ферроне. Дверца его была заперта. У меня есть набор ключей и отмычек, позволяющий справиться практически с любым замком, вот только я не беру его с собой на бейсбольные матчи. От тех же ключей, что у меня имелись, не было никакого проку.

Решив, что в первую очередь следует заглянуть именно в этот шкафчик, я вернулся в клубную комнату, по дороге скорчив рожу Вульфу, и направился в кабинет Кинни. Чизхольм уже закончил разговаривать по телефону и теперь сидел за столом, мрачно уставившись в пол. Бики Даркин и доктор Соффер расположились у радио, буквально приникнув к нему. И неудивительно, работало оно на пределе слышимости.

– У вас есть ключи от шкафчика Ферроне? – спросил я Чизхольма.

– Что? – раздраженно переспросил он, вздернув голову.

– Мне нужен ключ от шкафчика Ферроне.

– У меня его нет. Думаю, он есть у Кинни, но я не знаю, где тот его держит.

– Пятнадцать – два, – сообщил нам Даркин. Впрочем, возможно, он разговаривал сам с собой. – «Джайантс» на девятой базе. У нас уже два промаха по мячу. У Гарта возврат на домашнюю базу. Все…

– Заткнись! – обрушился на него Чизхольм.

Поскольку Кинни так и так скоро должен был к нам присоединиться, а в первую очередь мне хотелось заглянуть в шкафчик Ферроне, я решил обождать менеджера «Джайантс» прямо здесь.

Однако сидеть сложа руки я не мог, ведь на меня сверкал глазами клиент. Требовалось имитировать бурную деятельность. Поэтому я прогулялся по комнате, окинул ее взглядом, после чего подошел к канцелярским шкафам и принялся их изучать.

Затем я открыл дверь, увидел коридор, ведущий к устремленной вниз лестнице, попятился и затворил дверь. Снова обвел комнату взглядом, подошел к другой двери, напротив, и открыл ее.

Я не испытывал и тени сомнения, что и за ней не скрывается ничего интересного, поэтому вполне допускаю, что вздрогнул или издал удивленный возглас. Потому что увидел труп. Впрочем, на меня все равно не обратили внимания. Постояв на пороге секунды три, я переступил через порог и присел на корточки, чтобы получить ответ на главный вопрос.

Я встал и, попятившись, крикнул Софферу:

– Взгляните-ка сюда, док. Кажется, он мертв. Проверьте сами и, если я прав, присмотрите за телом.

Врач ахнул, несколько мгновений молча таращился на меня и наконец бросился к двери, возле которой я стоял. Я твердым шагом прошествовал в клубную комнату, подошел к Вульфу и сказал:

– Я кое-что нашел. Открыл дверь в туалет и обнаружил в нем Ника Ферроне. Он лежит на полу, одетый в форму. Рядом с ним – бита. Голова проломлена. На мой взгляд, он мертв. Однако, если вам нужно мнение профессионала, можете обратиться к Софферу. Он сейчас осматривает тело.

Вульф, сидевший на кожаном диване, недовольно заворчал.

– Значит, мистер Ферроне? – раздраженно спросил он.

– Да, сэр.

– Это ты его нашел?

– Да, сэр.

Босс едва заметно пожал плечами:

– Вызывай полицию.

– Слушаюсь, сэр. Один вопрос. В любую минуту сюда войдут игроки. Полиции очень не понравится это столпотворение. Здесь же все следы затопчут. Стражи порядка решат, что мы были обязаны это предотвратить. Ну как? Плевать? Возможно, этим делом будет заниматься и не Кремер. Как нам поступить?

– Вульф! Сюда! Идите сюда! – раздался из-за дверей рев Чизхольма.

Раздраженно заворчав, босс встал.

– Мы ничем не обязаны полиции, – промолвил он. – Уважительно к ней относиться? С чего бы? Впрочем, у нас есть клиент… Думаю, что есть. Ладно, посмотрим. Ты пока здесь посиди. Задерживай всех, кто будет заходить в эту комнату, и не спускай с них глаз.

С этими словами он направился в кабинет Кинни, из которого доносился рев Чизхольма.

Открылась еще одна дверь, в западной стене, и в комнату, играя желваками, вошел центровой «Джайантс» Нэт Нейл. Глаза его метали молнии. За ним показался Лью Бейкер, принимающий. Позади них, на лестнице, слышался топот ног.

Игра закончилась. «Джайантс» проиграли.

Глава третья

Помимо отмычек я также не беру на бейсбольные матчи револьвер. И в тот день я несколько раз сильно об этом пожалел. Даже продув обычную игру, «Джайантс» вряд ли обрадовались бы, обнаружив по возвращении незнакомца, который преграждает им путь в раздевалку и заявляет, что не пустит их туда, потому что случилось ЧП. А в тот день они проиграли чемпионат и готовы были друг друга порвать на части, не говоря уже о каком-то чужаке.

Бейсболисты уже надвигались на меня, готовые пустить в ход кулаки, как вдруг появился Арт Кинни. Пробившись ко мне, менеджер потребовал объяснений. В ответ я предложил ему проследовать в свой кабинет и обо всем расспросить Чизхольма. После этого команда отступила, взяв тайм-аут на размышления. За исключением Билла Мойса, запасного принимающего.

Этот амбал весом в двести фунтов и ростом под шесть футов задержался и пришел позже других, вслед за Кинни. Выпятив грудь колесом и сжав кулаки, он попер на меня. Его ждет жена, и ему надо переодеться, поэтому либо я дам ему пройти, либо он поможет мне убраться с дороги.

«Слышь, Билл, ты покажи этому кренделю ее фотку! Тогда он тебя сразу пустит в раздевалку!» – крикнул какой-то остряк.

Мойс развернулся и кинулся на него. В амбала тут же вцепилось несколько пар рук. Его оттаскивали, но он упрямо рвался вперед. Удалось ему врезать обидчику или нет, сказать затрудняюсь. Разве что-нибудь разглядишь от двери в такой свалке? Кроме того, при упоминании о жене Мойса и ее фотографии в уме моем возникла картина иного рода.

Я вспомнил снимок, напечатанный пару месяцев назад в «Газетт». Подпись под ним гласила, что эта красотка танцовщица – невеста бейсболиста Уильяма Мойса. На нее-то, сидевшую в соседней ложе, я и пялился, когда нас вызвали к Чизхольму. Точно, это была она. Занятно, очень занятно. И не исключено, что имеет отношение к делу.

Кутерьма, которую поднял Мойс, сыграла мне на руку. На время все позабыли о моем существовании. Три-четыре игрока блокировали Мойса, а остальные окружили остряка – Кона Прентисса, защитника позиции между второй и третьей базами.

Все говорили хором, не слушая друг друга, отчего в комнате стоял оглушительный галдеж. Крепкий, жилистый Прентисс скалил зубы в неприятной усмешке.

Неожиданно Мойс резко развернулся и ломанул ко мне. На сей раз ему, скорее всего, удалось бы прорваться в раздевалку. Да, я был готов встать у него но пути, хотя сражаться с такой горой мышц мне представлялось бесполезным занятием. Что ж, хотя бы людей повеселю, подумал я, приготовившись к схватке.

Тут из коридора, ведущего в кабинет менеджера, донесся громкий голос:

– Эй! А ну всем тихо!

На пороге стоял Арт Кинни. Он был мертвенно-бледен, а жилы, перевивавшие его шею, нервно подрагивали. Все присутствующие повернулись к нему. Повисла тишина.

– Я сыт по горло, – промолвил Кинни, в голосе которого слышались истеричные нотки. – Частный детектив Ниро Вульф должен вам кое-что сказать.

Кинни скрылся в коридоре, и его место в дверном проеме занял мой босс. По комнате прошелся шепоток. Вульф обвел команду взглядом и заговорил:

– Джентльмены, вы вправе требовать объяснений, но у нас мало времени: вот-вот приедет полиция. Вы проиграли матч по вине мошенников. Четверо из вас подверглись одурманивающему воздействию вещества, добавленного в газировку, и потому не могли играть в полную силу. Подробности…

Голос Вульфа потонул в диком реве, полном возмущения и ярости.

– Джентльмены! – прогремел Вульф. – Вы меня дослушаете или нет? – Он сердито посмотрел на игроков. – Подробности вы узнаете позже. Сейчас есть дела поважнее. В одном из помещений клуба обнаружено тело вашего товарища, мистера Ника Ферроне. Он убит. Предполагается, что эти два преступления – отравление игроков и убийство – связаны между собой. И если вы не в курсе, чем оборачивается расследование убийства для каждого, кто имел несчастье оказаться вблизи места преступления, вам вскоре предстоит это узнать. Неважно, причастны вы к нему или нет. Пока вам запрещается выходить из этой комнаты. Когда приедет полиция, вам сообщат…

В коридоре послышались тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и вошел полицейский в форме, за ним – еще трое. Первый, с сержантскими нашивками, остановился и с возмущением спросил:

– Что происходит? Где он?

Бейсболисты молча уставились на стражей порядка. Сказать им было нечего.

Глава четвертая

Инспектор Хеннесси из отдела по расследованию убийств Верхнего Манхэттена, высокий, поджарый седовласый субъект с худым, костлявым лицом и юркими серыми глазами, года два назад пригрозил Вульф искупать его в реке Гарлем, если тот еще раз вмешается в расследование убийства на подведомственной инспектору территории.

Но это было давно, а сейчас – шел уже десятый час вечера – Хеннесси, который быстрее ветра пронесся по комнате, даже не удостоил взглядом моего патрона, сидевшего на кожаном диване с бутылкой пива в одной руке и сэндвичем с ветчиной в другой. Инспектор был слишком занят.

В кабинете менеджера вместе с Чизхольмом и остальными работниками клуба заседал комиссар полиции. В раздевалке окружной прокурор с помощником и следственной бригадой убойного отдела по третьему, а то и четвертому разу допрашивали игроков. Кроме того, в клубе крутилось еще несколько десятков копов – и это при том, что и фотографы, и эксперты уже закончили работу и уехали.

Я находился на особом положении. Во-первых, труп был обнаружен именно мной, а, во-вторых, ни для кого не составляло тайны, что я работаю на Вульфа.

Вообще говоря, мой босс как будто не собирался расследовать убийство. Чизхольм поручил ему выяснить, кто отравил игроков, причем еще до обнаружения тела. Тем не менее никто не мешал мне заниматься сбором сведений, которые я потом намеревался сообщить Вульфу.

Я видел, как вскрыли шкафчик Ника Ферроне и осмотрели его содержимое, не обнаружив там ничего интересного.

Пока я торчал в кабинете у Кинни, наблюдая, как грузят на носилки тело убитого, до слуха моего донеслось, как лейтенант распорядился по телефону прошерстить всех, кто делает крупные ставки на исход матчей.

Чуть позже я ненароком прихватил со стола стопку листков с письменными показаниями свидетелей, присел и прочитал все от первого до последнего, не привлекая внимания. Когда в клуб прибыли комиссар и окружной прокурор, там одновременно работало восемь-девять следователей, допрашивавших свидетелей, а Хеннесси прикладывал чудовищные усилия, чтобы скоординировать действия своих подчиненных.

Я собрал для Вульфа всю информацию, какую только мог. Как выяснилось, злоумышленник проломил голову Ферроне отнюдь не рядовой битой, а ценным, чуть ли не музейным экспонатом. Много лет назад этой самой битой один из легендарных игроков «Джайантс» отбил решающую подачу, благодаря чему получил право пробежки до домашней базы и в результате выиграл чемпионат. Бита висела на настенном стенде в кабинете менеджера, откуда и взял ее убийца. Четких отпечатков пальцев на ней не осталось.

После выхода игроков на поле в холодильнике оставалось восемь бутылок «Бибрайта». Анализ показал, что две из них, стоявшие в первом ряду, сдобрены снотворным, а остальные шесть – нет. Проверили и другие напитки в холодильнике, но и там фенобарбитала не нашли. О том, что Бейкер, Прентисс, Нейл и Эстон любят «Бибрайт» и всегда пропускают по бутылочке перед игрой, знали буквально все. Отпечатков пальцев на бутылках не нашли. Флакон из-под таблеток обнаружить не удалось.

Ситуация складывалась безрадостная.

Взять, например, мальчика на побегушках, Джимми Барра. Обычно, не застав его на месте, игроки оставляли в коробке расписки за взятое имущество. Не случилось Джимми и в этот раз. Кто-то раздобыл ему билет на матч, и мальчишка умчался на трибуну, пока б́ольшая часть игроков еще переодевалась перед игрой. Услышав об этом, сержант воспрянул духом. Кто удалил Джимми из клуба? Кто достал ему билет? Увы, этим добрым человеком оказался менеджер Арт Кинни.

В районе восьми вечера полицейские махнули на все рукой. Двадцати членам клуба «Джайантс», включая тренеров и ассистентов, было разрешено переодеться под неусыпным надзором стражей порядка. После этого всех распустили по домам, велев оставаться на связи.

По всей вероятности, ни один из них не был причастен к преступлению. Пока вырисовывалась следующая картина. Ферроне приехал в клуб где-то в начале первого и надел форму. Это видели с десяток игроков, находившихся в тот момент в раздевалке. Он присутствовал на летучке, которую Кинни устроил у себя в кабинете перед игрой. Никто не помнил, как Ник куда-то ушел после нее. Исчезновение Ферроне обнаружилось, только когда команда вышла на поле и расселась на скамейках в своем секторе перед началом игры.

Полицейские сочли, что Ферроне не могли проломить голову в кабинете Кинни, когда в клубной комнате, всего в нескольких футах от него, сидела команда. Это очищало от подозрений всех игроков, вышедших на поле и остававшихся там весь матч.

Когда полицейские разрешили игрокам покинуть клуб, с ними ушел и Пьер Мондор, жестоко поплатившийся за свое желание посмотреть бейсбол. Повезло ему, нечего сказать.

Как я уже сказал, в десятом часу по клубной комнате ветром пронесся Хеннесси, направлявшийся из раздевалки в кабинет Кинни. Мы с Вульфом сидели на кожаном диване, но инспектор не удостоил нас и взглядом. Он скрылся за дверью, но вскоре вернулся. Встав на пороге, он обратился к моему боссу:

– Вульф, зайдите-ка сюда.

– Я ем, – бесстрастным голосом ответил Вульф.

– Комиссар желает вас видеть.

– Он ест? – Не дожидаясь ответа, Вульф повернул голову и проревел: – Мистер Скиннер, я ужинаю!

Я счел, что босс поступает невежливо, ехидничая по поводу пива и сэндвичей, которые распорядился принести Чизхольм. Хеннесси, похоже, был со мной согласен и даже начал какую-то фразу, но так ее и недоговорил. Позади него показался комиссар Скиннер. Хеннесси отодвинулся в сторону, и Скиннер вошел в комнату. За ним появился Чизхольм. Оба подошли к дивану, и комиссар спросил:

– Ужинаете, значит?

– Да, сэр. – Вульф взял еще один сэндвич. – Сами видите.

– Обычно вы ужинаете иначе.

Вульф недовольно заворчал и впился зубами в сэндвич.

– Игроков отпустили, – дружелюбным тоном продолжил Скиннер, – но та четверка – Бейкер, Прентисс, Нейл и Эстон – все еще здесь. Когда инспектор Хеннесси спросил, чт́о они здесь делают, игроки ответили, что им велел задержаться мистер Чизхольм. Сам же мистер Чизхольм сказал, что выполнил вашу просьбу. Насколько он понял, вы желаете побеседовать с ними, после того как отсюда уедет следственная бригада. Это так?

Вульф кивнул:

– Мне показалось, я все объяснил яснее ясного.

– М-м… – протянул комиссар, задумчиво глядя на Вульфа. – Видите ли, какое дело… Я вас достаточно хорошо знаю. Вряд ли торчать здесь полночи и допрашивать игроков – предел ваших мечтаний. Кроме того, по просьбе мистера Чизхольма мы уже позволили вам побеседовать не только с этой четверкой, но и с некоторыми другими игроками. Вы что-то замышляете. Эти четверо бейсболистов пострадали от воздействия снотворного. Однако они вышли на поле с другими членами команды, а значит, здесь их не было. Поэтому мы думаем, что ни один из них не может являться убийцей Ферроне. А что думаете вы?

– Пока ничего, – ответил Вульф, проглотив последний тщательно прожеванный кусочек сэндвича.

Хеннесси глухо зарычал. У него на скулах заходили желваки.

– Я вам не верю, – промолвил Скиннер все так же дружелюбно, но было ясно, что это дружелюбие дается ему с большим трудом. – Вы что-то замышляете, – с настойчивостью в голосе повторил он. – Скажите, зачем вам понадобились эти четверо игроков?

– Нет, сэр, – покачал головой Вульф.

Хеннесси шагнул к моему боссу:

– Слушайте, вы находитесь на подведомственной мне территории. Моя фамилия Хеннесси. Не смейте превращать расследование убийства в салонную игру!

Вульф в деланном удивлении поднял брови:

– Расследование убийства? Меня оно совершенно не интересует. Мистер Чизхольм меня нанял для того, чтобы я выяснил, кто одурманил игроков. Вполне допускаю, что эти два преступления связаны между собой, но расследование убийства – ваша работа. Кроме того, вовсе не обязательно, что преступления связаны. Насколько я понимаю, бейсболист по фамилии Мойс сейчас беседует с окружным прокурором. – Вульф ткнул пальцем в сторону раздевалки. – Вам удалось выяснить, что за последний месяц он дважды кидался с кулаками на мистера Ферроне, который весьма неосмотрительно проявлял интерес к супруге Мойса. Тот задержался в клубе и присоединился к команде на поле через три-четыре минуты, как раз перед тем, как обнаружилась пропажа Ферроне. Эти сведения, мистер Хеннесси, могут очень вам помочь в ходе расследования убийства, но для меня они совершенно бесполезны. Мне, напоминаю, нужно отыскать злоумышленника, добавившего фенобарбитал в бутылки с газировкой. Мистеру Мойсу уже предъявлено обвинение?

– Нет, – коротко ответил Хеннесси. – Так, значит, убийство вас не интересует?

– Я не собираюсь заниматься его расследованием. Это не моя работа, мне за нее не платят. Однако, если хотите услышать мнение профессионала, скажу, что, на мой взгляд, вы слишком поспешно вцепились в одну версию, отказавшись от всех остальных.

– Мы не от чего не отказывались.

– Вы одним махом выпустили отсюда двадцать человек, задержав Мойса по указанным мной причинам. Вы также задержали доктора Соффера. Думаю, потому, что, когда хватились Ферроне, за ним в клуб отправился Соффер. Врач мог застать Ферроне здесь живым и убить. Кроме того, вы пока решили не отпускать мистера Даркина, который имел возможность остаться в клубе наедине с Ферроне. Даркин утверждает, что ушел из клуба незадолго до выхода команды на поле и сразу же направился к своему месту на трибуне, где и оставался. Вам удалось подтвердить или опровергнуть его слова?

– Нет.

– Таким образом, вы считаете его одним из подозреваемых?

– Да.

– А почему вы не отпускаете мистера Чизхольма? По той же причине?

Чизхольм крякнул, а Скиннер и Хеннесси уставились на моего работодателя.

– Мистера Чизхольма мы не задерживаем, – промолвил комиссар.

– И напрасно. Надо быть последовательными, – заявил Вульф. – Сегодня днем, когда мы добрались до своего сектора – нам удалось достать билеты только на переднем крае, – я обратил внимание, что мэр и его сопровождающие уже находятся у себя в ложе, а вот мистер Чизхольм отсутствует. Он пришел только через несколько минут. Сказал, что когда около часа дня явился на стадион с компанией, в которую входил и мэр, то попросил помощника проводить их до мест, а сам направился в клуб обменяться парой слов с командой. По его словам, он долго пробирался через толпу, потом махнул на свою затею рукой, сходил в уборную, после чего присоединился к остальным на трибуне. Вы задержали не имеющих алиби людей, у которых была возможность совершить преступление. Но такая возможность была и у мистера Чизхольма.

Все трое мужчин крайне нелестно отозвались о предположении Вульфа, между тем как он поднес бутылку к губам, запрокинул голову и принялся глотать пиво. Вообще-то вместе с пивом принесли и бумажные стаканчики, но босс их терпеть не мог.

Отставив пустую бутылку в сторону, Вульф мягко произнес:

– Я просто поделился с вами своим профессиональным мнением об убийстве. Что же касается моей непосредственной задачи – выявить злоумышленника, отравившего игроков, – то я даже толком еще не взялся за дело. Да и как я мог за него взяться посреди такого балагана, черт бы его подрал? Здесь топчется целая армия. Да, мне позволили присесть и кое с кем поговорить, но при мне в затылок дышала целая орава ваших подчиненных. Один из них даже жевал резинку! – Вульф возмущенно фыркнул. – Как можно расследовать убийство и жевать жвачку?

– Мы его уволим, – сухо произнес Хеннесси. – Комиссар спросил вас, что вы затеваете, задержав здесь эту четверку.

– Почему четверку? – удивился Вульф. – Я сказал мистеру Чизхольму, что мне также надо пообщаться с доктором Соффером, мистером Кинни, мистером Даркином и, разумеется, с ним самим. Я не устраиваю салонных игр. Частный сыск – мое ремесло. Я зарабатываю им на жизнь. Я взялся за работу, и мне нужна помощь этих людей. Ну а вам досталось чуть ли не самое сенсационное дело за всю вашу карьеру, а вы, вместо того чтобы им заниматься, болтаете со мной. Мне кажется, я знаю почему. Вы подозреваете, что я задумал какую-то хитрость. Угадал?

– Да, черт подери, угадали.

– Ну да, – кивнул Вульф.

– Вы и вправду что-то затеяли?

– Ну, разумеется. – Неожиданно Вульф пришел в раздражение. – Я что, зря сидел пять часов посреди кромешного ада, который вы тут устроили? У вас на руках те же факты, что и у меня, плюс масса других, мне неизвестных. У меня один-единственный помощник, а у вас под началом десять, а то и двадцать тысяч человек. Что, разве не так? Меня удивила одна маленькая деталь, которую вы, по всей вероятности, оставили без внимания. И я, будучи в столь жалком и столь отчаянном положении, решил вцепиться в нее и копнуть поглубже. Для этого мне требуется помощь, за которой я обратился к мистеру Чизхольму и…

– Мы тоже будем рады вам помочь, – перебил его Скиннер. – Какая именно деталь привлекла ваше внимание? И в каком направлении вы собираетесь копать?

– Ну нет, сэр. – Вульф был неумолим. – Эта деталь – единственный, ничтожно малый шанс отработать гонорар. Я намереваюсь…

– Возможно, мы даже не знаем об этой детали.

– Еще как знаете! В ходе нашего разговора я достаточно ясно дал вам понять, что не скажу, о какой детали идет речь. Поступи я иначе, вы все безнадежно испортите. Речь идет о деле весьма деликатного свойства. Есть у меня задумка, которую я хочу опробовать. Я, в отличие от вас, не расследую убийство. Мое дело не такое срочное, как ваше, однако у меня есть обязательства перед клиентом. Мне не нужно искать серьезный мотив, способный толкнуть человека на убийство. Мне достаточно выяснить, чт́о заставило злоумышленника добавить фенобарбитал в газировку. Речь идет о куда менее тяжком преступлении. Итак, что это было? Тысяча долларов? Двадцать тысяч? Все сводится к доле в выигрыше со ставки на исход чемпионата, с которой не надо платить налогов. Да, из-за подоходного налога криминальное ремесло становится все привлекательней. Как добавили снотворное в газировку? Рано утром, пока здесь никого не было, сюда мог проникнуть кто угодно. Злоумышленник подмешал фенобарбитал в бутылки и поставил их в холодильник, заработав целое состояние. Мистер Хеннесси, вы выпустили двадцать человек. Вы можете со стопроцентной уверенностью назвать хотя бы одного, который не мог этого совершить?

– Я могу сказать, что, на мой взгляд, ни один из них не убивал Ферроне. – Инспектор сердито посмотрел на моего босса.

– Все это прекрасно, но убийство меня не интересует. Расследование этого преступления – ваша забота. – Вульф повернул руку ладонью вверх. – Видите, почему я вынужден пойти на жалкую хитрость. Это единственная возможность избежать трудоемкого и, вероятно, бесплодного…

Он не договорил. На пороге раздевалки показался еще один человек – окружной прокурор Мегалэч. Он держался властно, как и полицейское начальство, и был лыс как коленка. Подойдя к Скиннеру и Хеннесси, он сказал, что хочет с ними поговорить, взял обоих под руки и увел их в кабинет Кинни. Чизхольм развернулся и последовал за ними, хотя его никто и не звал.

Вульф взял сэндвич и откусил от него большой кусок. Я встал, стряхнул крошки, одернул брюки и посмотрел на босса с высоты своего роста:

– А что это за деталь, о которой вы говорили? Она действительно такая существенная?

– Не особенно, – ответил он, дожевав и проглотив кусок. – Впрочем, выбора у нас нет. Так что придется выяснить, стоит ли она чего-нибудь или нет. Слугам закона вообще похвастаться нечем. В противном случае… Да ты и сам их слышал.

– Ага. Вы сказали, что им известно то же, что и нам. Это правда или вы солгали? О какой детали идет речь? Вы имеете в виду то, что я рассказал вам о миссис Мойс? Вы хотите копать в этом направлении?

– Нет.

– Не исключено, что она все еще где-то поблизости, ждет мужа. Кто знает, быть может, мне удастся добыть что-нибудь еще кроме вашей детали? Ну как? Даете добро?

Шеф, пробурчал что-то невнятное. Я принял это за знак согласия и двинулся прочь. В коридоре, ведущем к выходу, дежурил полицейский в форме.

– Мистер Вульф захотел пикулей, – сообщил я ему. – Мне нужно получить особое разрешение на вход и выход?

– Вам? Нет, конечно, – процедил сквозь зубы полицейский. – Валяйте проходите.

– Ага, большое спасибо, – бросил я, минуя его.

Глава пятая

На самом деле удивляться было глупо, и тем не менее увиденное меня поразило. Конечно, я мог догадаться, что новость об отравлении игроков «Джайнтс», приведшем к проигрышу в матче и чемпионате, и убийстве Ника Ферроне, находки года, соберет у клуба толпу небывалых размеров. Полицейские дежурили у основания лестницы, и целый полк их стоял снаружи в оцеплении.

Пока я объяснял сержанту, что еще вернусь, ко мне рванулись трое доведенных до отчаяния журналистов. Одного из них я даже узнал. Все они желали знать правду, только правду и ничего, кроме правды. Пришлось нагрубить. Меня не раз донимали газетчики, но никогда прежде они не проявляли такой неумной настырности. Поняв, что так просто от них не отделаешься, я прошел за оцепление и нырнул в толпу.

Дело представлялось безнадежным. С западной стороны Восьмой авеню были припаркованы только полицейские машины. Я выбрался из толпы и прошел два квартала на юг.

Сидя в клубе, я не терял времени даром. Помимо всего прочего я расспросил двух игроков «Джайантс» и потому знал, что должен отыскать голубой «кертис»-седан. Шанс, что он все еще здесь, был невелик, но попытка не пытка.

Я перешел авеню и направился на стоянку. Два полицейских в конце оцепления внимательно на меня посмотрели, но, поскольку стоянка их не интересовала, даже не попытались остановить.

В блеклом свете я разглядел три машины, припаркованные в северной оконечности стоянки, а подойдя поближе, убедился, что одна из них – «кертис»-седан. Я приблизился еще и удостоверился, что он голубого цвета.

Встав вплотную перед ним, я увидел на передних сиденьях двух девушек, взиравших на меня сквозь лобовое стекло. Одна из них была той самой красоткой, на которую я пялился во время матча. Внутри автомобиля играло радио. Я открыл дверцу, распахнул ее настежь и поздоровался.

– Вы кто? – спросила красотка.

– Меня зовут Арчи Гудвин. Если вы миссис Мойс, я даже предъявлю вам свои документы.

– Что вам надо?

– Если вы не миссис Мойс, то ничего.

– А что, если я миссис Мойс?

Приятное впечатление, которое она произвела на меня во время матча, быстро улетучивалось. Нет, за эти несколько часов она, разумеется, не подурнела, но выражение ее лица было неприязненным и кислым, а в голосе слышалась враждебность. Я достал футляр с удостоверением:

– Если это так, то вот мои документы.

Она даже не посмотрела на мою лицензию частного детектива.

– Ладно, ваша фамилия Гудман. Что дальше?

– Не Гудман. Меня зовут Арчи Гудвин. Я работаю на Ниро Вульфа, который сейчас сидит в клубе «Джайантс». Я сам только что оттуда. Может, вырубите радио?

– Я бы лучше вырубила вас, – со злобой произнесла она.

Ее спутница, рыженькая девушка, сидевшая рядом с ней на трибуне, протянула руку к регулятору громкости, и радио смолкло.

– Слушай, Лайла, – с жаром произнесла рыженькая, – ты ведешь себя как дура. Пригласи его в машину. Может, он приличный человек. Может, его послал Билл.

– Ты слышала, чт́о сказал нам Уолт? – резко бросила ей Лайла. – Ниро Вульф помогает в клубе копам. – Она повернулась ко мне: – Вас послал мой муж? Докажите!

Согнув ногу в колене, я ненавязчиво поставил ее на подножку:

– Вот потому-то отчасти мистер Вульф и не выносит женщин. Все дело в вашем образе мышления. Я вовсе не утверждал, будто послан вашим мужем. Он этого не делал. Не смог бы, даже если захотел. Последний час его допрашивает в раздевалке целая свора ищеек из убойного отдела. Он и сейчас там. Меня послал мистер Вульф. Однако в каком-то смысле меня привела сюда проблема личного характера, и помочь с ней можете только вы.

– Ваша проблема – вы ее и решайте, а ко мне не лезьте.

– Как скажете. Но на вашем месте я бы сперва послушал. Вплоть до настоящего момента у полицейских имелся лишь один серьезный повод уделять вашему мужу такое пристальное внимание. Команда вышла из клуба на поле и направилась в свой сектор. За исключением одного игрока, который задержался и присоединился к остальным позже. Это был Билл Мойс. Так говорят все, да и Билл этого не отрицает. Полицейские решили, что он мог увидеть или услышать нечто такое, что заставило его заподозрить Ника Ферроне в преступлении. Кстати, вы знаете, что это Ник подсыпал снотворное в газировку, которую пили игроки? «Бибрайт» называется.

– Да, Уолт Гойделл мне уже рассказал.

– Так вот, Билл мог задержаться, чтобы объясниться с Ником начистоту. Тот осерчал, Билл схватился за бейсбольную биту, ну и понеслось… Это версия полицейских. Вот почему они так вцепились в Билла. Однако у меня есть причина полагать, что полицейские ошибаются. О своей догадке я не сказал никому – только Ниро Вульфу. Мистер Вульф склонен с ней согласиться, но решил пока ничего не говорить полицейским. Дело в том, что Чизхольм захотел воспользоваться услугами моего босса, и мистер Вульф рассчитывает на щедрый гонорар. Так вот, моя версия заключается в том, что если Билл и прикончил Ферроне… Подчеркиваю – если… Так вот, если он это и сделал, то не потому, что увидел, как Ферроне добавляет лекарство в лимонад. Нет, все как раз наоборот. Это Ферроне застал Билла за таким занятием, захотел всем об этом рассказать, и Билл его прикончил.

Красавица выпучила на меня глаза:

– Да как у вас хватило наглости… – У нее просто не было слов. – Ах ты грязный…

– Не торопитесь, я еще не закончил. Сегодня днем я был на матче. Сидел на одной из трибун. Когда дело дошло до шестой подачи, я был уже сыт происходящим на поле по горло и стал поглядывать по сторонам, желая хоть как-нибудь отвлечься от игры. И тут я увидел чертовски привлекательную девушку. Я пригляделся к ней повнимательнее. У меня возникло ощущение, что я ее уже где-то видел, вот только никак не мог вспомнить где. Счет был одиннадцать – один, «Джайантс» проигрывали вчистую. И хорошенькая мордашка оказалась именно тем, в чем я нуждался. Одна беда: красотка радовалась. Эту радость выдавали глаза, и выражение лица, и жесты. Она пришла в восторг от того, что творилось на поле. Это мне не понравилось, но я все равно на нее глядел.

Миссис Мойс попыталась что-то сказать, но я ей не позволил, чуть повысив голос:

– Имейте терпение и дайте мне закончить. Чуть позже, после матча, Билл Мойс сказал, что его ждет жена. И какой-то остряк предложил ему показать мне фотографию супруги. И тут у меня словно что-то щелкнуло в голове. Я вспомнил, что видел фотографию суженой Мойса в «Газетт». Как раз ее я и приметил на трибуне. Чуть позже, когда представилась возможность расспросить кое-кого из игроков, я узнал, что она, как правило, приезжает на матчи в голубом «кертисе» Билла и ждет муженька. Мне показалось очень занятным, что жена игрока «Джайантс» радовалась, когда команда супруга проигрывала решающий матч чемпионата. Вульф со мной согласился, но отпустить меня не мог: я был ему нужен в клубе. Наконец он послал меня узнать, где вы. Все еще ждете или уже уехали домой. И вот я перед вами. Как раз об этой нашей общей проблеме я и хотел с вами поговорить. Почему вы так радовались проигрышу «Джайантс»?

– Я не радовалась.

– Нелепость какая, – фыркнула рыженькая.

– Протест отклонен, – покачал я головой. – Так не пойдет. Мистер Вульф знает, что я разбираюсь в девушках. Если я говорю, что девушка миленькая или дурнушка, умница или глупышка, грустная или веселая, то для Вульфа так оно и есть. В этом деле он целиком и полностью полагается на меня. Если я сейчас вернусь в клуб и скажу своему боссу, что вы все отрицаете, ему не останется ничего другого, кроме как выложить все в полиции. И тогда дело примет для вас печальный оборот. Они решат, что вы желали «Джайантс» проигрыша, потому как знали о планах Билла. Естественно, у следователей тут же появится новая версия, согласно которой Ферроне увидел, как Билл добавляет снотворное в лимонад, и тот его прикончил. Они снова возьмутся за Билла, а если они…

– Перестаньте! – хрипло выкрикнула она. – Перестаньте, ради бога!

– Я просто хотел сказать, что если они…

Тут вмешалась рыженькая. Она навалилась на руль и, повернувшись ко мне, вздернула подбородок.

– Вы что, совсем тупой? – сердито спросила она.

– Если это риторический вопрос…

Рыженькая презрительно фыркнула:

– А еще говорит, что разбирается в девушках! А в женах бейсболистов вы разбираетесь? Я вот замужем за бейсболистом! Меня зовут Элен Гойделл, я жена Уолта. Да, сегодня днем во время матча мне очень хотелось врезать Лайле за то, что она злорадствовала! У меня так и чесались руки, хотя я ее люблю! Но я, в отличие от вас, не тупица! Она замужем не за командой, а за Биллом! Лью Бейкер заработал двести тридцать два очка за последние шесть матчей серии, а тут допустил две ошибки и прощелкал три базы, но его все равно не поменяли на Билла. Все эти шесть матчей Лайла сидела и молилась, чтобы Биллу дали шанс, хотя бы один, но нет! Какое ей дело до исхода матча и чемпионата? Ей хотелось, чтобы на поле выпустили Билла, причем надолго, а не на один раз. Вы же сами видели, чт́о сегодня днем творил на поле Бейкер. Хорошо, допустим, его опоили снотворным, но ведь Лайла этого не знала. Да что вы понимаете в девушках?! Кретин!

В ее глазах полыхал огонь. Я не стал обижаться на оскорбления.

– Я всегда рад узнать что-то новое, – сказал я примирительным тоном. – Она права, миссис Мойс?

– Да.

– Значит, в главном я тоже прав? Вы радовались, видя, как «Джайантс» проигрывают?

– Я лишь сказала, что она права.

– Ну да. Вот только проблема никуда не делась. Если я приму вашу версию, пойду и доложу ее Вульфу, он ее тоже примет. Он полагает, что я разбираюсь в девушках, вне зависимости от того, чт́о думаете на этот счет вы. Таким образом, я беру на себя определенную ответственность. А что, если вы куда ловчее и хитрее, чем я думаю? Вашего мужа подозревают в убийстве. С ним до сих пор работают следователи. А что, если он виновен и полицейским под силу выжать из вас информацию, которая поможет поймать его на крючок? Само собой, рано или поздно они все равно до вас доберутся и тогда либо выжмут из вас нужные сведения, либо нет. А что, если выжмут? Как в таком случае буду выглядеть я? Вот в чем моя проблема. Какие-нибудь предложения на этот счет есть?

У Лайлы предложений не имелось. Она даже не смотрела в мою сторону, а сидела понурив голову и разглядывая сцепленные в замок руки.

– Вот теперь вы ведете себя почти как приличный человек, – промолвила Элен Гойделл.

– Это впечатление обманчиво, – признался я. – Иногда я веду себя прилично, а иногда нет. Если я решу, что у нее есть сведения, которые могут оказаться полезными мистеру Вульфу, то не остановлюсь ни перед чем. Коли понадобится, даже за волосы буду таскать. Однако в данный момент мне кажется, что она ничего не знает. Я считаю, что она чиста, невинна и добродетельна. Ее супруг – совсем другое дело. Надеюсь ради нее, что он как-нибудь сумеет выкрутиться, но ставки на это я принимать не готов. Вроде он пришелся полицейским по душе, а я в них разбираюсь не хуже, чем в девушках. – Я убрал ботинок с подножки. – Ну ладно, пока.

Я развернулся и двинулся прочь.

– Секундочку! – послышался голос Лайлы.

Оглянувшись, я увидел, что она подняла голову и смотрит на меня.

– Вы не врете? – спросила она.

– Насчет чего?

– Вы скажете Вульфу, что довольны мной?

– Ну… Доволен – понятие растяжимое. Я скажу, что вы – вернее, миссис Гойделл – объяснили, чему вы радовались во время матча, и меня это объяснение удовлетворило.

– Но вы ведь можете и соврать?

– Не только могу, но и нередко вру, только не сейчас.

– Ударим по рукам? – предложила она, внимательно на меня посмотрев.

Я протянул ей руку. У нее были холодные пальцы и крепкая хватка. Через четыре секунды температура наших ладоней сравнялась. Наконец она высвободила руку.

– Может, расскажете мне, что там с Биллом? – попросила она. – Неужели полицейские считают, что он убил Ника Ферроне?

– Они этого не исключают.

– Я уверена, что он никого не убивал.

– Это делает вам честь. Но вас в клубе не было, и потому вы лишены права голоса.

Она кивнула. Характер у дамочки оказался твердый, но при этом она не была лишена практичности.

– Его арестуют? Ему что, и правда предъявят обвинение в убийстве?

– Сложно сказать. Вполне возможно, что это решается прямо сейчас, пока мы с вами разговариваем. Полицейские понимают: весь город ждет, чтобы они хоть кого-нибудь отправили за решетку. Билл – главный подозреваемый.

– В таком случае мне надо что-то делать. Как бы я хотела узнать, чт́о он им рассказал. Вы не слышали?

– Он утверждает, что ему ничего не известно об убийстве. Насчет остального я не в курсе. Билл говорит, что задержался в клубе, потому что пошел в раздевалку переодеть кроссовки.

– Я не про то. – Она покачала головой. – Я хотела бы знать, сказал ли он им про… – Красавица замолчала. – Нет. Не верю. Я знаю, он бы не стал этого говорить. Мы с ним кое-что знаем… Про человека, который был заинтересован в определенном исходе матча. Только Билл этого не скажет. Из-за меня. Мне надо кое с кем повидаться. Составите мне компанию?

– С кем это вы собрались встретиться?

– Расскажу по дороге. Ну как, едете?

– Куда?

– В район Пятидесятых улиц и Восьмой авеню.

– Господи, Лайла, ты хоть соображаешь, чт́о говоришь? – выпалила Элен Гойделл.

Не знаю, ответила ей Лайла или нет. Я как раз в этот момент огибал машину. Не мешкая ни секунды, я принял ее предложение. Наконец хоть какая-то зацепка. Конечно, я поступал немного своевольно и даже опрометчиво, решив уехать с девицами и оставив Вульфа наедине с невкусными сэндвичами, теплым пивом и мелкой, жалкой деталькой, которую он предпочел ото всех утаить. Однако выбора у меня не было. Похоже, я напал на след.

Пока я подходил к двери, Элен уже успела ее открыть и теперь выбиралась наружу. Когда ее ноги коснулись земли, она повернулась и произнесла:

– Лайла, я не хочу иметь к этому ни малейшего отношения! Господь свидетель, как я жалею, что осталась с тобой, а не уехала с Уолтом!

Лайла пыталась ей что-то возразить, но Элен не пожелала ее слушать. Повернувшись к подруге спиной, она быстрым шагом направилась к воротам, ведущим на улицу. Я забрался в автомобиль и захлопнул дверь.

– Она все расскажет Уолту, – произнесла Лайла.

– Ага, – кивнул я. – А она знает, куда мы едем?

– Нет.

– Тогда поехали.

Она повернула ключ зажигания, включила заднюю передачу и начала сдавать.

– К черту таких подруг! – буркнула она, по всей видимости самой себе.

Глава шестая

В обычных обстоятельствах я бы, возможно, сказал, что она неплохо водит машину, но этот вечер выдался для девушки далеко не обычным. Когда мы резко свернули направо, на Сто пятьдесят пятую улицу, с моей стороны что-то негромко лязгнуло. Мы чуть зацепили крыло припаркованной у тротуара машины. Затем проскочили между двумя такси, оставив буквально дюймовый зазор между бортами. Вслед нам раздался возмущенный гул клаксонов.

Когда нам пришлось остановиться на светофоре, девушка повернулась ко мне и сказала:

– Это все мой дядя Дэн. Его фамилия Гейл. Прошлым вечером он заехал ко мне и попросил…

Она утопила педаль газа, и автомобиль рванул вперед. Но ей тут же пришлось ударить по тормозам: мы чуть не врезались в автомобиль, водитель которого пытался проскочить перекресток, когда уже включился красный свет. Мы едва успели с ним разминуться. Девушка снова выжала газ, и седан рывком сорвался с места.

– Поедете по Вест-Сайдской магистрали? – спросил я.

– Да, так быстрее.

– Если мы ни в кого по дороге не врежемся. Сосредоточьтесь на управлении автомобилем. С рассказом можно подождать.

Ей удалось добраться до автострады, никого при этом не задев. Перестроившись в левый ряд, она снова наддала газа. Когда мы, судя по показаниям спидометра, развили скорость пятьдесят пять миль в час, она заговорила опять:

– Если я вам все расскажу, назад дороги не будет. Так вот, он просил меня уговорить Билла помочь команде соперника. Обещал за это десять тысяч долларов. Я даже не хотела рассказывать об этом Биллу, но дядя настоял, и я сделала, как он просил. Я заранее знала, чт́о скажет на это Билл…

Ей пришлось прерваться на маневрирование. Перестраивалась она ловко. Сперва бросила машину в средний ряд, потом в правый, проехав немного, снова перестроилась в средний ряд перед коричневым кабриолетом, затем метнулась обратно в левый ряд. Теперь мы ехали впереди двух машин, из-за которых ей изначально пришлось сбросить скорость до пятидесяти миль в час.

– Слушайте, – сказал я, – если вам повезет, вы таким образом выиграете максимум две минуты. А если не повезет и нас остановит полиция, мы потеряем десять минут, пока нам будут выписывать штрафной талон. Ведете машину – ведите ее, но не пытайтесь одновременно разговаривать.

Она не сочла нужным со мною спорить, но и скорость сбрасывать не стала. Я повернулся и принялся смотреть в заднее окно. Так и просидел до Пятьдесят седьмой улицы. Мы свернули на булыжный съезд с магистрали, проскочив квартал, двинулись налево, на Пятьдесят шестую улицу, а Одиннадцатую авеню пролетели не останавливаясь на зеленый свет. Немного не доехав до Десятой авеню, метнулись к тротуару и остановились. Лайла взялась за ручной тормоз и резко его дернула.

– Теперь готов вас выслушать, – объявил я. – Продолжайте. Итак, ваш дядя Дэн делает ставки?

– Нет. – Она повернулась ко мне. – Я вся дрожу. Посмотрите, как у меня трясутся руки. Я его боюсь.

– Чем он занимается?

– Он держит аптеку. Она ему принадлежит. Именно туда мы и направляемся, чтобы с ним повидаться. Я знаю, чт́о думает Элен. Она считает, я все должна была рассказать, но я не могла. Отец с матерью умерли, когда я была еще маленькой, а дядя Дэн был ко мне по-своему добр – насколько мог. Если бы не он, меня бы отправили в приют. Естественно, прошлым вечером Билл хотел все выложить Арту Кинни, но не стал этого делать из-за меня. По той же причине он ничего не скажет и полицейским.

– Может, и скажет.

– Я знаю Билла, – покачала она головой. – Раз уж мы решили ничего не говорить, он не скажет ни слова. Дядя Дэн, прежде чем обратиться ко мне с просьбой, взял с меня обещание, что мы ничего никому не расскажем.

– И в этом случае он сильно рисковал. Выложил вам свои планы, прежде чем убедился, что привлек вас на свою сторону. Если ваш дядя попросил Билла подсыпать снотворное в газировку…

– Да ведь в том-то и дело, что он этого не просил! Он не объяснил, каким образом Билл должен помочь команде соперника. Сказал лишь, что это будет очень просто. Он не стал вдаваться в подробности, потому что Билл сразу же наотрез отказался. Именно этого я и ожидала.

– Вы уверены? – Я внимательно на нее посмотрел. – Он мог побеседовать с Биллом отдельно от вас и поделиться с ним своими планами.

– Уверена, абсолютно уверена. Не мог дядя этого сделать. Я все время была рядом.

– Все это случилось прошлым вечером?

– Да.

– В котором часу?

– Около восьми. Мы рано поужинали с Элен и Уолтом Гойделлами, а потом, когда приехали домой, нас уже ждал дядя Дэн.

– А где вы живете?

– У нас квартира на Семьдесят девятой улице. Сперва он переговорил со мной наедине, а потом настоял на том, чтобы я спросила Билла.

– И Билл наотрез отказался?

– Ну конечно же!

– И больше он с вашим дядей не встречался?

– Разумеется, нет!

– Ладно, ладно, успокойтесь, а то еще чуть-чуть – и вы в меня вцепитесь. Я должен был задать этот вопрос. Хорошо, что вы предлагаете делать дальше?

– Сейчас мы едем к дяде. Скажем ему, что собираемся все выложить полицейским, и попытаемся заставить его отправиться с нами. Потому я и хотела, чтобы вы сопровождали меня. Я его боюсь… То есть боюсь, что он меня отговорит. Но полицейские непременно должны знать, что Билла просили помочь команде противника и он отказался это сделать. Если все плохо кончится для дяди Дэна, что ж, мне очень жаль, но я ничего не могу поделать. Я хочу помочь Биллу. Он для меня все.

Я заставил себя смотреть ей в глаза. Наказывал себя таким образом. Да, я испытывал то, что на моем месте чувствовал бы любой мужчина, рядом с которым сидит и просит о помощи попавшая в беду красивая женщина. Но мои чувства были сильнее из-за груза ответственности и вины, которую я ощущал.

Ведь это я, перегнув палку, представил все так, чтобы у нее сложилось впечатление, будто ее ненаглядный Билл – главный подозреваемый и полицейские его вот-вот арестуют. Я даже не упомянул, что следователи уделяют ее мужу столь пристальное внимание главным образом потому, что он несколько раз полез с кулаками на Ферроне, который проявлял к ней излишний интерес. Естественно, это не имело никакого отношения к попытке мошенническим способом предрешить исход матча.

Да, она была в отчаянии и до того, как я заговорил с ней, но теперь из-за меня страдала еще больше. Сейчас ей требовались сочувствие и утешение. Ее подруга Элен сбежала, и теперь Лайла могла рассчитывать только на меня. Так кто же я в первую очередь – мужчина или частный сыщик?

– Ладно, – произнес я, посмотрев на нее. – Давайте проведаем дядю Дэна.

Тихо урчал двигатель – когда мы остановились, она не стала его глушить. Лайла сняла автомобиль с ручного тормоза, нажала на газ, и мы поехали. Через три минуты мы добрались до Восьмой авеню, а оттуда свернули к центру. Часы на приборной панели показывали пять минут двенадцатого. Я глянул на свои часы: тоже самое. Улицы были запружены машинами. Она перестроилась в правый ряд, и мы поплелись в общем потоке. Через два квартала Лайла остановилась у тротуара, поставила автомобиль на ручной тормоз, выключила фары, заглушила двигатель и, вынув из замка зажигания ключ, убрала его к себе в сумочку.

– Вот она, аптека «У Гейла», – промолвила моя спутница, указав пальцем.

Аптека располагалась в десяти шагах от нас. Окна подсвечивались неоном, но в остальном заведение выглядело тускло и уныло.

– Здесь нельзя парковаться, – предупредил я. – Нам могут выписать штраф.

Лайла ответила, что ей плевать. Я вышел из машины и придержал ей дверь. Выбравшись из автомобиля, она взяла меня под руку.

– От меня ни на шаг, – строго распорядилась девушка.

– Вам не о чем волноваться, – успокоил я. – Я легко нахожу общий язык с дядьями.

Когда мы вошли в аптеку, я никак не мог отделаться от ощущения, будто полураздет. По ходу расследований некоторые персонажи нередко ударяются в крайности, и на этот случай я всегда ношу с собой револьвер. Увы, сейчас его со мной не было. Как уже говорил, я не беру с собой оружие на бейсбол.

Впрочем, на первый взгляд Дэниел Гейл не производил впечатления человека, способного удариться в крайности. В его аптеке царила такая теснота, что толстяку пришлось бы пробираться боком между витринами с одной стороны и табуретами у барной стойки – с другой. Из-за узости прохода помещение казалось длинным, хотя на самом деле таковым не являлось. Паренек торговал газировкой. У барной стойки сидело пять-шесть посетителей. Женоподобный юноша стоял на весах и любовался на себя в зеркале. На другом конце аптеки слева женщина разглядывала прилавок с косметикой. За прилавком застыл плюгавый мужичонка в очках без оправы с бледным худым небритым лицом и терпеливо ждал.

– Это он, – шепнула мне Лайла.

Мы остановились. Все внимание дяди Дэна было сосредоточено на покупательнице, и потому он нас не заметил. Наконец женщина выбрала нужный ей товар, и Дэн, отрывая кусок упаковочной бумаги от рулона, поднял глаза и увидел Лайлу. От его внимания не ускользнул и я. Дэниел окоченел. Так, не двигаясь, он простоял секунды четыре. Потом пришел в себя, завернул покупку и протянул покупательнице. Пока Гейл возился с кассовым аппаратом, мы успели подойти к прилавку. Лайла обратилась к нему в тот самый момент, когда он передавал покупательнице сдачу.

– Дядя Дэн, мне надо тебе сказать…

Она замолчала, поскольку говорить стало не с кем. Не говоря ни слова, Дэниел развернулся и стремительно скрылся за дверью позади витрин. Мне это не понравилось. С другой стороны, не хотелось поднимать лишнего шума, перепрыгивая через прилавок. Поэтому я обогнул его и направился к двери. Взявшись за ручку, я обнаружил, что дверь заперта. И что теперь делать? Вышибать ее?

– Эй, слышь, вылезай оттуда! – крикнул мне парень, торговавший газировкой.

– Все в порядке, – успокоила Лайла. – Я племянница Дэна. Я хотела сказать – мистера Гейла.

– Знаете, дамочка, я что-то вас раньше здесь не видел.

– Я тебя тоже здесь вижу в первый раз. Давно тут работаешь?

– Немало – уже два месяца. Слушай, а давай я тоже буду твоим дядей. Эй, мужик, я кому сказал выйти из-за прилавка? Встань где стоял. Ты что, тоже чей-то дядя?

Пара человек у стойки рассмеялись. В аптеку с улицы зашел мужчина, устремился к прилавку и торопливо произнес, обращаясь ко мне:

– Дайте-ка аспирину.

Дверь, возле которой я стоял, приоткрылась, и на пороге рядом со мной возник дядя Дэн.

– Я же просил, дайте аспирину, – потребовал мужчина у прилавка.

– Генри! – крикнул Гейл.

– Я здесь, – отозвался торговец газировкой.

– Обслужи этого джентльмена и присмотри за аптекой. Мне надо отойти по делу. Давай, Лайла, заходи.

Красавица обогнула прилавок, прошагала по узенькому проходу и приблизилась к нам. Здесь было настолько тесно, что я не смог проявить галантность и пропустить ее вперед, поэтому двинулся за Гейлом первым. Мы оказались в маленькой кладовке, загроможденной коробками с лекарствами и всякой всячиной. Коробками были забиты и ряды полок, за исключением тех, что стояли у стены справа. На них поблескивали бутылочки с разнокалиберными наклейками. Гейл встал у двери, а я прошел чуть дальше. Моему примеру последовала и Лайла.

– Не хочу, чтобы нас понапрасну тревожили, – пояснил Гейл и запер дверь на щеколду.

– Это почему? – поинтересовался я.

Аптекарь повернулся ко мне. Нас разделяло футов шесть с небольшим. Между нами стояла Лайла, однако это не помешало мне наконец всмотреться в глаза Гейла, посверкивавшие из-за стекол очков. Ни разу в жизни не видел таких глаз. Ни следа радужек. Сперва я подумал, что это бельма, но аптекарь был явно зрячим, хоть и страдал близорукостью. Осталось предположить лишь одно: Господь, увлекшись актом творения, забыл раскрасить Гейлу радужки. Понятное дело, такие глаза не добавляли аптекарю красоты.

– Вы еще спрашиваете. Да потому, – пояснил мне Гейл, – что мы сейчас будем говорить о деле глубоко личного свойства. Видите ли, мистер Гудвин, я вас узнал. Вы не столь известны, как ваш босс, однако ваши фотографии тоже несколько раз мелькали в газетах. Кроме того, я уже слышал новости и успел подумать о вас. По радио передали, что на матче присутствовал Ниро Вульф со своим помощником и мистер Чизхольм обратился к ним за помощью. Так что, увидев вас рядом с племянницей, я сразу понял, кто вы такой, и сообразил, что нам нужно поговорить с глазу на глаз. Однако вы молоды и вспыльчивы, а то, что я собираюсь сказать, вам может не понравиться. По этой причине я хочу выдвинуть несколько условий. Я останусь стоять у двери. Вы отойдете назад, сядете вон на тот ящик, будете держать руки у меня на виду и пообещаете не делать лишних движений. Моя племянница возьмет стул и сядет сюда передо мной лицом к вам. Таким образом, она будет находиться между вами и мной. На таких условиях я готов разговаривать.

Я решил, что аптекарь не в своем уме. Как это защитит его от моей вспыльчивости или оружия, если бы оно у меня было? Бред какой-то. Однако я решил пойти у него на поводу. Сдав назад, я сел на ящик и положил руки на колени. Увидев, что я подчинился, Лайла взяла единственный в кладовке стул и села так, как попросил ее дядя, спиной к нему. Поначалу мне показалось, что он сейчас куда-то позвонит. Аптекарь действительно потянулся к телефону, расположенному под полками с пузырьками на узкой стойке справа от него, но лишь отодвинул его в сторону. Затем он взял большую бутылку с бесцветной жидкостью, вынул стеклянную пробку и понюхал содержимое.

– Это чтобы в обморок не грохнуться, – с виноватым видом пояснил он. – Мне что-то нехорошо. Когда я увидел вас с племянницей, то был потрясен до глубины души. Я кинулся сюда, в подсобку, силясь понять, что бы это могло значить, но так ничего и не надумал. Может быть, вы объясните?

– Это сделает ваша племянница. Говорите, Лайла.

Она попыталась повернуться к дяде, но он ее остановил:

– Нет, дорогуша, сиди как сидишь, лицом к мистеру Гудвину.

Гейл снова понюхал содержимое бутылки, которую держал в руке.

Она послушно повернулась ко мне.

– Я здесь из-за Билла, – начала девушка. – Его собираются арестовать по обвинению в убийстве, а этого не должно произойти. Его отпустят, когда мы расскажем, как ты обещал ему деньги, если он поможет «Джайантс» проиграть, а он отказался. Сам он следователям ничего не скажет из-за меня. Я знаю, что обещала тебе молчать, но теперь не смогу сдержать слова. Сам видишь, дядя Дэн, у меня нет другого выхода. Мне пришлось во всем сознаться мистеру Гудвину, чтобы он поехал со мной. Нам лучше всего…

– Лайла, милочка, а полицейским ты в чем-нибудь созналась?

– Нет. Я решила, что лучше всего приехать сюда и уговорить тебя отправиться в полицию со мной. Однако я боялась появляться здесь одна, потому что знаю, чем для тебя может кончиться вся эта история. Но если мы смолчим, для Билла она кончится еще печальнее. Дядя, ну как ты не понимаешь…

– Не поворачивайся ко мне Лайла. Я настаиваю. Вот так, как сидела спиной, так и сиди. – Голос аптекаря, как и прежде, был тих, но теперь он вдобавок звучал сдавленно, словно у него перехватило горло. – Сейчас я объясню, зачем попросил тебя сесть спиной ко мне так, чтобы я не видел твоего лица. А ты, Гудвин, ни с места! Понял? В этой бутылке серная кислота. Она, ясное дело, не пахнет. Я нюхал ее для вида, чтобы у вас не возникло вопросов, зачем я держу ее в руках. Думаю, вам обоим известно, чт́о способна сотворить серная кислота. Бутылка почти полная, и я ее держу аккуратно. Еще бы! Одна капля попадет на кожу – и шрам от ожога останется на всю жизнь. Именно поэтому, Лайла, я и попросил тебя сесть спиной ко мне. Я тебя обожаю… Сидеть, я сказал! Так вот, я тебя обожаю и не хочу видеть твое лицо, если мне придется пустить в ход кислоту. Но если ты, Лайла, дернешься, я вылью ее на тебя. Тебя это тоже касается, Гудвин… Тебя в особенности. Надеюсь, вы оба меня поняли?

Лайла застыла и, выпучив глаза, уставилась на меня. Наверное, я тоже застыл, уж, во всяком случае, не двигался. Это точно. Аптекарь держал бутыль в поднятой руке, где-то в шести дюймах над головой девушки. Судя по виду Лайлы, она могла запросто грохнуться в обморок.

– Не двигайся, – сказал я ей, – и, ради бога, не кричи.

– Точно, – одобрил дядя Дэн. – Мне следовало упомянуть, что крик приравнивается к попытке пошевелиться и карается тем же образом. Я был просто обязан рассказать о кислоте, прежде чем мы перейдем к делу. Твое вздорное предложение, Лайла, меня нисколько не удивило. Я знаю, что ты набитая дура. А вот ты, Гудвин, меня поразил. Неужели ты всерьез думал, что я приму предложение, ставящее крест на моей жизни? Когда я увидел племянницу и узнал тебя, я сразу догадался, что она тебе все выболтала. Естественно, в тот момент ты еще не знал, с кем тебе предстоит иметь дело, но сейчас знаешь. Неужели Лайла убедила тебя в том, что я дурак и размазня?

– Похоже, что так, – признался я. – А на самом деле что вы за человек?

Он начал объяснять, а я делал вид, что слушаю. Одновременно я старался не отрывать глаз от его бледного худого лица. Это было непросто. То и дело я переводил взгляд на чертову бутылку с кислотой, которую он держал над головой девушки. Я напряженно соображал. Если аптекарь не конченый псих, бутыль с кислотой ему нужна для того, чтобы выиграть время. Но зачем?

– …сделаю, непременно сделаю, – закончил он очередную мысль. – Это тебя, Лайла, не убьет, но страшно обезобразит. Я этого не желаю, поэтому вылью на тебя кислоту только в случае крайней необходимости. Но ты не сомневайся, рука у меня не дрогнет. Ты ведь меня толком не знаешь. Еще бы, для тебя я просто дядя Дэн. Ты не в курсе, что когда-то я ворочал миллионами, был человеком влиятельным и очень опасным. Да, меня знали и боялись, но в какой-то момент удача отвернулась от меня. Я играл, выигрывал целые состояния, а потом просаживал их. Знаешь, как это расшатывает нервы? Такая жизнь быстро меняет твой взгляд на мир. В итоге я занял денег и купил на них аптеку… Долгие годы работал как проклятый, и дела шли в гору… Я заработал достаточно, чтобы расплатиться со всеми долгами. Из-за этого я и сорвался! Больше я никому ничего не был должен, в кармане завелось немного деньжат, вот я и решил устроить себе праздник и сыграть. Что за беда? Ну, проиграю сотку долларов старым друзьям, всего лишь одну сотку… Но я не проиграл! Я, наоборот, выиграл несколько тысяч. Я продолжил игру и спустил весь свой выигрыш. Больше того – я проиграл аптеку. Она теперь принадлежит не мне, а моим старым друзьям. Это очень старые, очень хорошие друзья. И они дали мне шанс вернуть себе аптеку. Лапочка Лайла, я все это тебе рассказываю для того, чтобы ты поняла. Я обратился к вам с Биллом с тем предложением, потому что не имел другого выхода. И ты мне пообещала, ты мне поклялась, что никому ничего не расскажешь. Да, мне не везло, иногда я давал слабину, но мне надоело. Я больше не желаю быть слабаком и никогда им не буду! Не двигайся, я сказал!

Лайла, чуть приподнявшая голову, снова окоченела. Я сидел и смотрел на Гейла. Мне представлялось очевидным, что он попросту тянет время. Но ради чего? На что он рассчитывает? Вариант только один: он явно кого-то ждет. Он ждет помощи. Значит, успел ее вызвать. Вопрос – когда? Ответ очевиден. Когда скрылся в подсобке, увидев нас. Он отсюда кому-то позвонил. Значит, помощь уже в пути, причем помощь такого рода, что ни я, ни Лайла больше не будем представлять для аптекаря опасности. Подобную помощь вполне могут оказать любители больших ставок, готовые запросто выложить десять тысяч за то, чтобы предрешить исход матча. Они избавятся от Лайлы, от меня, а заодно и от дяди Дэна. Такие ребята аккуратно подчищают концы и не оставляют лишних свидетелей. Значит, жизнь Гейла тоже в опасности, но это уже его проблемы.

Итак, либо я прав и моя версия верна, либо у аптекаря съехала крыша. Других вариантов просто нет. Если я прав, гости могут нагрянуть в любую секунду. Не будет же он стоять всю ночь, держа в руке бутыль с кислотой? Вполне возможно, прямо сейчас они заходят в аптеку. Они постучатся в дверь, он отведет руку назад, нащупает и отодвинет щеколду, впустит их в подсобку, и все… Это может случиться в любую секунду.

– …не думал, Лайла, что ты способна на такой поступок, после всего, что я сделал для тебя, – бубнил аптекарь. – Ты же дала слово хранить молчание. А сама разболтала все Гудвину. Теперь уже ничего не поделаешь. Если я чуть-чуть, совсем немного наклоню бутылку…

– Придурок, – с чувством сказал я, не повышая голоса. – Тоже мне, гениальная находка, рассадить нас в подсобке одного перед другим. Вполне допускаю, что тебе и не хочется видеть лица племянницы, но как можно было сажать ее к себе спиной? А что, если она резко пригнется и ринется вперед? Да, может, кислота и попадет ей на одежду или ноги, но перед тобой, прямо у тебя на дороге будет стоять стул. Об этом ты подумал? А вот вариант еще лучше: Лайла может неожиданно кинуться вбок, в проем между коробками. Стоит ей сорваться с места, сорвусь и я. Поскольку она уже не будет загораживать мне дорогу, я доберусь до тебя прежде, чем ты выплеснешь кислоту. Да, для нее это будет рискованный шаг, но всяко лучше, чем сидеть и ждать невесть чего. Разумеется, Лайле лучше прыгнуть в сторону, пригнувшись и вытянув руки вперед. Сам видишь, на поверку твоя задумка – страшная глупость. С другой стороны, если ты заставишь ее пересесть лицом к себе…

Девушка рванулась с места. Она кинулась влево, опустив голову и выставив плечи, стараясь скрыться за ящиками.

Я потерял десятую долю секунды из-за того, что не осмелился отвести назад ноги для толчка. Ни мгновения больше впустую. Я не прыгнул – я просто бросился вперед, вложив в это все силы, на какие только был способен. Целился я в основание левой передней ножки стула. Все сработало отлично. Аптекарь не успел мне помешать и уйти из-под удара. Толчок стулом отшвырнул его к двери, а я, закрепляя успех, схватил его за щиколотки и рванул. Разумеется, я понимал, что бутылка с кислотой может грохнуться прямо на меня, но мне было нужно сбить противника с ног. Дернув Гейла за щиколотки, я попытался, как мог, спрятать лицо, однако когда он повалился, бутылка на меня так и не упала. В следующее мгновение я уже сидел верхом на аптекаре, и, сдавив его горло рукой, прижимал негодяя к полу. Но где же бутылка? Повертев головой, я обнаружил, что она так и не долетела до пола, упав на коробку футах в шести от меня. Из нее, булькая, выливалась кислота. Она мне не угрожала – пол шел под уклон к стене.

– Слушай, Лайла, мне нужна твоя помощь, – промолвил я.

Она подошла ко мне на нетвердых ногах:

– А он… а кислота… – Девушка хихикнула.

– Так не пойдет. Если у тебя начнется истерика, я скажу Биллу. У меня на тебя не поднимется рука, поэтому сама дай себе пощечину. Бутылка упала на коробку, кислота пролилась. Туда не подходи…

– Но он… Боже, он…

– Закрой рот. Нам надо сматываться, сейчас сюда приедут его дружки. Мне нужен пластырь. Любой. Найди.

Она кинулась на поиски, принявшись обшаривать полки и выдвижные ящики. Я же продолжил разговаривать, рассчитывая, что это может помочь:

– Аптека – удобное место. Тут тебе и серная кислота, и лейкопластырь. Чего здесь только нет. Смотри под ноги, кислота уже просочилась на пол. Когда я говорил, что прекрасно нахожу общий язык с дядьями, то имел в виду не таких дядюшек. Этот твой родственничек, конечно, тот еще кадр. Вполне допускаю, что он…

– А вот и пластырь.

– Умница. Оторви кусок дюймов шесть длиной. Вот так. Нет, сама, сама, если я отпущу его горло, он заорет. Теперь заклей ему рот, да получше. Нет, не так, а по диагонали. Правильно. Теперь еще кусок – крест-накрест. Пожалуй, сойдет. Спасибо, из тебя получилась бы прекрасная медсестра. Так, а теперь найди бинты, да попрочнее.

Когда она выполнила мою просьбу, я велел ей подержать дядюшкины руки, пока я, сидя у него на коленях, связывал ему лодыжки. Затем я стянул ему руки за спиной, перехватив их в районе запястий, а конец бинта примотал к ручке дверцы запертого выдвижного ящика. Присев на корточки, я осмотрел пластырь, которым Гейлу залепили рот, убедился в том, что он держится крепко, встал, подошел к двери, отодвинул щеколду и бросил девушке:

– Пошли.

– Но нам надо…

– Пошли, черт тебя подери! Если дружки твоего дяди уже мчатся сюда, а скорее всего, так оно и есть, они не станут с нами цацкаться и попусту угрожать бутылками с кислотой. Если тебе здесь нравится, можешь оставаться, а я пошел. Ну?

Я открыл дверь, пропуская Лайлу, и она вышла. Я последовал за ней, прикрыв за собой дверь. На барных табуретах все так же сидели посетители, правда другие, а Генри отпускал покупателю пачку сигарет. Замедлив шаг, я сказал Генри, что мистер Гейл скоро выйдет, после чего открыл дверь на улицу и пропустил Лайлу вперед. Выбравшись наружу, я велел девушке ждать в машине, пока я позвоню. Но она дрожала как осиновый лист, и мне пришлось довести ее до автомобиля и усадить на переднее сиденье. Потом я отправился искать телефон.

В двадцати шагах от аптеки я приметил гриль-бар. Зайдя в него, набрал номер полицейского управления и попросил позвать к аппарату сержанта Пэрли Стеббинса. Взяв трубку, он тут же спросил, где я, не на стадионе ли?

– Нет, не на стадионе, – ответил я. – Что значит «а где»? Это секретная информация. У меня для вас роскошный подарок. Записывай адрес. Восьмая авеню, девять два три два, аптека «У Гейла». Пришлите сюда ближайшую патрульную машину, а за ней подкрепление, да побольше. Согласно моим сведениям, Гейл выступил посредником между исполнителем и заказчиками, пожелавшими, чтобы «Джайантс» сегодня проиграли. Сейчас он лежит в подсобке, связанный по рукам и ногам и с лейкопластырем на губах. Причина…

– Ты что, шутишь?

– Нет. Причина…

– Ты где?

– Будешь меня перебивать – брошу трубку. Причина для спешки простая. Гейл позвонил дружкам и попросил прислать помощь, чтобы разделаться с недругами, которым уже удалось сбежать. Поэтому будет здорово, если вы поторопитесь и, приехав первыми, устроите мерзавцам теплый прием. Чтобы их не спугнуть, не ставьте рядом с аптекой полицейских машин. Кстати, предупреди ребят, чтобы смотрели в подсобке под ноги. Там лужа. На первый взгляд вода, а на самом деле серная кислота. Все. Адрес записал?

– Да. Я хотел бы знать…

– Извини, но мне надо торопиться. Меня ждет дама. А тебя, возможно, лейтенантские нашивки. За дело!

Я вышел из гриль-бара и вернулся к машине. Лайла сидела за рулем, вцепившись в него обеими руками. Когда я открыл дверь, она повернулась ко мне лицом.

– Двигайся, – сказал я. – На этот раз я поведу сам.

Она подчинилась. Я залез в машину, захлопнул дверцу и где-то с полминуты сидел неподвижно.

– Куда мы поедем? – наконец спросила она. Ее голос звучал так тихо и устало, что я едва разобрал слова.

– Обратно на стадион. К Биллу.

Ага, если он еще там.

– Почему мы стоим?

– Я позвонил полицейским. Если дружки Гейла их опередят и приедут первыми, я хотел бы на них посмотреть. Кстати, хочу сделать тебе комплимент, а то вдруг потом забуду. Там, в подсобке, ты прекрасно со всем справилась. Чудесный прыжок. И момент ты выбрала самый подходящий. Я твой навеки. Разумеется, в духовном смысле. Ведь ты замужем и счастлива в браке.

– Мне хочется побыстрее убраться отсюда и увидеть Билла.

– Придется немного подождать. Тебе надо успокоиться.

Ждать действительно пришлось недолго. Не прошло и четырех минут, как из-за угла показалось двое полицейских. Поднявшись по ступенькам аптеки, они вошли внутрь. Кинув взгляд на Лайлу и увидев, что девушка смежила веки, я повернул в замке ключ зажигания.

Глава седьмая

Когда я остановил автомобиль у тротуара через улицу напротив главного входа стадиона, часы показывали половину двенадцатого. Толпа почти полностью рассосалась, рассеялась до мелких кучек зевак, а из армады полицейских машин осталось всего три. Двое копов болтали о чем-то между собой у входа, а еще один подпирал стену.

Лайла не теряла времени даром. Пока я выбирался на тротуар и захлопывал дверь, она уже успела обогнуть машину и встать рядом со мной. Я отдал ей ключи от машины, и мы начали переходить улицу, как вдруг она ахнула, вцепилась мне в руку, тут же ее отпустила и бросилась бежать. Я сделал еще один шаг и остановился.

На выходе из стадиона показался Билл Мойс. Слева и справа от него шагало по сыщику, а еще один, третий, шел сзади. Лайла буквально прыгнула на шею мужу, заключив его в объятия. Изумленные детективы сперва замерли в растерянности, а потом принялись ее оттаскивать. Они заговорили все разом, довольно громко. На помощь им поспешили двое патрульных в форме.

Я бы предпочел передать Лайлу с рук на руки Вульфу или на худой конец Хеннесси, но никакая сила не смогла бы сейчас оторвать ее от мужа. Кроме того, мне не хотелось тратить время, объясняя нижним чинам, как стал шофером у миссис Мойс. Поэтому я просто обошел всю эту ватагу, миновал вход и направился к лестнице, ведущей к клубу.

Услышав доносившиеся сверху шаги и голоса, я тихонько сдал назад и спрятался за колонной. Кто-то двигался в моем направлении, и один из голосов явно принадлежал Хеннесси. Я нисколько не сомневался, что Стеббинс оповестил все силы правопорядка о моем звонке насчет аптеки «У Гейла». Если так, Хеннесси наверняка прицепится ко мне и заберет с собой, куда бы ни направлялся. Я не рискнул выглянуть из-за колонны, но, судя по звукам шагов, по лестнице спустилось человек пять. Как только шаги стихли, я вернулся к лестнице и кинулся вверх по ступенькам.

Не могу сказать, что находился в приподнятом настроении. Лайлу с собой я не привел. Отсутствовал больше двух часов. Вульф мог уже уехать домой. И вообще, возможно, все давно разошлись.

Но нет, обошлось. Вульф по-прежнему восседал на кожаном диване в клубной комнате. Там же находился и Чизхольм. Когда я вошел, они повернулись ко мне.

– Тебя разыскивает полиция, – холодно обронил Вульф.

– Угу, – равнодушно отозвался я, подойдя к нему, – только что едва не столкнулся с целой толпой стражей закона.

– Зачем тебе понадобилось ехать в аптеку?

– Так вы уже в курсе? – изумленно поднял я брови.

– Да. Мистер Хеннесси оказался настолько любезен, что рассказал мне об этом. – Босс был само ехидство. – Знаешь, для меня это в новинку. Правда, прежде мне не приходилось рассчитывать на благорасположение полицейского, чтобы узнать о твоих приключениях.

– Я был настолько занят, что не мог позвонить. – Я кинул взгляд на Чизхольма. – Быть может, нам с вами стоит поговорить с глазу на глаз?

– Черт подери, это расследование превращается в какой-то фарс, – прорычал Чизхольм.

Галстук миллионера сдвинулся набок, глаза налились кровью, а уголок рта был перемазан горчицей.

– Нет, – ответил мне Вульф, не обратив внимания на Чизхольма. – Докладывай, чт́о произошло. Только короче.

Я подчинился. Благодаря наставлениям босса и многолетнему опыту я так натренировался, что могу почти слово в слово воспроизвести все разговоры, имевшие место за целый день. Впрочем, сейчас этого не требовалось. Вульф попросил быть кратким, поэтому я изложил все сжато, но при этом не упустил ничего важного. Когда я закончил, он хмуро на меня посмотрел:

– Получается, ты даже толком не знаешь, замешан Гейл в преступлении или нет. После того как его постигла неудача с четой Мойс, он мог махнуть на свою затею рукой.

– Сомневаюсь.

– Тебе ничего не стоило развеять все сомнения. Ты же в буквальном смысле слова на нем сидел. В конце концов, мог бы доставить его сюда.

Мне хотелось сказать в ответ пару-тройку резкостей, однако я придержал язык. Меня остановило присутствие постороннего. Любезно решив взять себя в руки, я спокойно возразил:

– Быть может, я был недостаточно внятен, поэтому повторю. Я счел, что, скорее всего, аптекарь вызвал на помощь дружков, прибытие которых и развеяло бы все сомнения. Они могли появиться в любую секунду. Не то чтобы я сильно испугался, нет. У меня просто не было на это времени. И мне хотелось еще разок повидаться с вами.

– Ладно. – Вульф оперся руками о диван, чтобы встать. – Хорошо, – пробурчал он. – Попытка не пытка.

И с тем мой работодатель направился к двери.

– Инспектор Хеннесси сказал, чтобы его немедленно поставили в известность, как только появится Гудвин, – встрял Чизхольм.

Вульф резко повернулся к нему и прорычал:

– Что-то меня память подводит. На кого я работаю? На вас или на мистера Хеннесси? Ах да, на вас! И как я мог забыть? Поставить мистера Хеннесси в известность? Еще чего!

И он двинулся к кабинету Арта Кинни.

– Фарс. Нелепый фарс, – пробормотал Чизхольм и поспешил вслед на ним.

Я последовал его примеру.

Все были в сборе. Четыре лучших игрока «Джайантс» выглядели удручающе. Их силы стали угасать еще во время первой подачи злосчастного матча. И похоже, десять часов спустя иссякли совсем. Принимающий Лью Бейкер и защитник Кон Прентисс сидели на краешке стола. Центровой Нэт Нейл и другой защитник, Джо Эстон, устроились на стульях.

Менеджер Арт Кинни стоял у окна. Доктор Соффер скрючился за столом Кинни. Поставив локти на колени, он прикрыл ладонями лицо.

Бики Даркин с измученным видом привалился к столу.

– Надеюсь, вы принесли хорошие вести, – изрек кто-то.

Кто именно, я не разобрал, поскольку был занят. Требовалось поставить кресло для Вульфа так, чтобы он мог видеть всех присутствующих сразу, не ворочая головой. После того как мой босс едва в него втиснулся, я сел на свободный стул у радио. Там же, справа от меня, расположился и Чизхольм.

Вульф обвел собравшихся взглядом.

– Ну а я надеюсь, что вы не рассчитываете на слишком многое, – раздраженно произнес он.

– Я уже давно ни на что не рассчитываю, – буркнул Кинни.

– Мне понятно, чт́о вы сейчас чувствуете, мистер Кинни. Да и не только вы, а все здесь. Вы измотаны и пали духом. Вас унизили, причем не только как профессионалов своего дела, но и по-человечески. Вас всех долго допрашивали. Я бы сказал – излишне долго. Простите, что задержал вас, но пришлось дождаться отъезда полиции. Кроме того, не имея ни доказательств, ни улик, я должен был посмотреть, не найдет ли таковые полиция. Они в этом настоящие мастера, работают скрупулезно. Увы, они тоже остались ни с чем.

– Они забрали Билла Мойса, – громыхнул Кон Прентисс.

– Да, но никаких доказательств у них нет – только подозрения. Конечно, должен признать, что я нахожусь в том же положении. У меня тоже нет доказательств, но есть подозрения. Правда, быть может, несколько более обоснованные, чем у полицейских. Я подозреваю, что один из восьми присутствующих здесь человек подмешал снотворное в газировку и убил Ферроне. Что же…

Все расшумелись так, что боссу пришлось замолчать. Призывая к тишине, он выставил вперед руку:

– Прошу вас, господа, потише. У меня к вам есть вопрос. Как уже сказал, я подозреваю одного из вас, но у меня нет доказательств, и быстро получить их вряд ли получится. Именно поэтому я попросил мистера Чизхольма задержать вас здесь, чтобы побеседовать с вами после отъезда полиции. Итак, вопрос у меня такой: вы готовы мне содействовать? Я объясню, какие у меня есть основания для подозрений, и попрошу помочь мне добыть доказательства, подтверждающие мою правоту. Думаю, вам это будет под силу, надо лишь захотеть.

– Один из нас – преступник? – спросил Джо Эстон.

На них было забавно глядеть. Естественно, всем восьми, кроме одного, захотелось посмотреть на прочих подозреваемых, но каждый сделал это по-своему. Чизхольм по очереди зондировал взглядом всех, кто был в кабинете. Бики Даркин быстренько переводил глазки с одного на другого. Доктор Соффер, нахмурившись и поджав губы, медленно повел головой справа налево.

– Ну же, черт подери! – выпалил Кинни. – Вам есть что сказать или нет?

– Есть. Конечно есть, – заверил его Вульф. – Вот только я не знаю, чего стоят мои подозрения. Без вашей помощи за них не дадут и цента.

– Чем сможем – поможем. Давайте выкладывайте их.

– Хорошо. Вернемся к самому началу и зададимся вопросом, связаны ли между собой два преступления – отравление игроков и убийство? Вполне резонно ответить на этот вопрос утвердительно, пока у нас не появились доказательства, свидетельствующие об обратном. Далее: если эти преступления связаны, то как? Может быть, один из игроков застал Ферроне за тем, как тот подсыпал фенобарбитал в газировку, пришел в ярость и проломил ему голову битой? Мне эта версия представляется маловероятной. – Взгляд Вульфа остановился на Бики Даркине: – Мистер Даркин, опрос свидетелей подтвердил почти все, что вы рассказали. Однако мне не дает покоя одна вещь. Вы знали Ферроне как никто другой. Вы отыскали этот самородок, благодаря вам он стал членом команды. Вы жили с ним бок о бок, помогали советом. Вы сказали, что в этом сезоне он показал себя так, что в следующем руководство клуба обещало удвоить ему жалованье. Вы объяснили мне, что он всем сердцем мечтал выиграть матч и чемпионат. У него самого стояли на кону две тысячи долларов. В случае победы на чемпионате он расплатился бы со всеми долгами, и даже после этого у него остались бы деньги. Вы знали его очень близко и решительно отвергаете возможность того, что его могли подкупить. Вы утверждаете, что он не мог отравить газировку. Это так?

– Конечно. Все в точности так. – Голос Даркина звучал хрипло, и ему пришлось прочистить горло. – Ник был очень талантлив. – Он посмотрел по сторонам, будто бы ожидая возражений, но никто не проронил ни слова.

– Я знаю, – кивнул Вульф. – Надо сказать, я тоже не сомневаюсь в истинности всего того, что сказал. Может, у кого-нибудь все-таки есть возражения?

Возражений ни у кого не нашлось.

– Тогда с нашей стороны будет просто глупо, не имея доказательств, предполагать, что газировку отравил Ферроне. Перейдем к другой, альтернативной версии, также подразумевающей, что два преступления связаны между собой. Все могло произойти ровно наоборот. Некто отравил газировку, Ферроне об этом узнал или же заподозрил злоумышленника, решил его разоблачить и поэтому был убит. Эта версия мне гораздо ближе. Итак, назовем злоумышленника Икс. Икс мог…

– К черту эти иксы с игреками! – взорвался Кинни. – Кто убийца? Назовите его имя!

– В свое время я это сделаю. Итак, Икс мог поставить отравленную газировку в холодильник когда угодно. Это случилось сегодня, поздним утром. Он выждал удачный момент – и дело в шляпе. Что именно заставило Ферроне заподозрить злоумышленника? На этот вопрос у меня нет ответа, но вариантов масса. Вполне допускаю, что подозрения Ферроне были недостаточно серьезными. Но даже если так, преступнику уже грозила смертельная опасность. Ведь Икс знал, чт́о случится во время матча. Когда Ферроне полез к нему с расспросами, пришлось действовать. Они вдвоем, разумеется, находились в этом кабинете, тогда как все остальные члены команды в этот момент выходили на поле. Порок толкает человека на преступление, которое, в свою очередь, ведет к следующему, еще более тяжкому. Такое случалось со многими, и мистер Икс не стал исключением. Сперва ему хотелось заработать легких деньжат. Это толкнуло его на подлость, а она, в свою очередь, подвела к убийству товарища.

– Хватит краснобайства! – гаркнул Чизхольм. – Имя!

– Назвать имя – дело нехитрое, – отозвался Вульф. – Но сейчас в этом нет смысла. Более того, злоумышленник может подать на меня в суд, требуя защиты чести и достоинства. Чтобы разоблачить преступника, я нуждаюсь в вашей помощи. Мне известна некая деталь, касающаяся одного из вас. Она известна всем присутствующим и полиции. С моей точки зрения, данная деталь свидетельствует о вине мистера Икс, хотя, не буду отрицать, поддается и другой интерпретации. Судить об этом лучше не мне, а вам, поскольку вы успешнее с этим справитесь. Как же ее половчее вам преподнести?

Он посмотрел на Бейкера и Прентисса, сидевших на краешке стола, медленно поднял руку и почесал кончик носа. Затем босс впился взглядом в доктора Соффера. Резко повернув голову влево, Вульф уставился на Чизхольма, а потом столь же резко дернул ее вправо, взглянув на Бики Даркина.

– Попытаюсь объяснить, чт́о я имею в виду, – промолвил Вульф. – Возьмем, к примеру, вас, мистер Даркин. Вы дали показания, которые никто не подтвердил, но и не опроверг. Вы утверждаете, что вышли из здания клуба незадолго до того, как это сделала команда, после чего заняли свое место на трибуне.

– Все так и есть. – Голос Даркина звучал по-прежнему хрипло. – Но я не убивал Ника.

– Я этого и не утверждал. Я просто пытаюсь рассуждать. Вы настаиваете на том, что сидели на трибуне и следили за игрой вплоть до третьей подачи. Потом за вами прислал Чизхольм, и вы вернулись в клуб. Это тоже никто не может ни подтвердить, ни опровергнуть. Ясное дело, когда за вами прислали, вы были на трибуне, однако где доказательства, что вплоть до этого момента вы безвылазно сидели там?

– Ничего не знаю насчет доказательств, но я действительно никуда оттуда не отлучался. Быть может, мне удастся отыскать парня, который сидел рядом со мной. Он подтвердит мои слова.

– Итак, вы утверждаете, что никуда с трибуны не отлучались?

– Точно.

Вульф огляделся по сторонам:

– Вот, джентльмены. Именно этого я и не могу объяснить. А вы?

Все, разинув рты, уставились на моего босса.

– А что тут объяснять? – сердито спросил Бейкер.

– Ну как же? – в голосе Вульфа послышались стальные нотки. – Подумайте сами. Вспомните, какие отношения были у Ферроне и Даркина. Даркин отыскал этот самородок. Ник оказался самой славной из его побед. Даркин его холит и лелеет, буквально сдувает с него пылинки. Сегодняшний, вернее, теперь уже вчерашний матч должен был стать окончательным триумфом Ника, блестящим завершением чемпионата, который он столь безупречно отыграл. Даркин идет в раздевалку, видит там Ферроне и остальных игроков. Ник уже надел форму, он молод, силен, пышет здоровьем, готов к борьбе и победе. Даркин выходит из клуба, поднимается на трибуну и вскоре наблюдает, как команда выходит на поле. Ферроне среди игроков нет. Даркин продолжает сидеть. Вскоре по громкоговорителю объявляют, что вторую базу займет не Ферроне, а Гарт. Даркин ни с места. Игроки встают на позиции, начинается игра, а Ферроне все нет. Даркин как сидел, так и сидит. Первая подача оборачивается кошмаром. Даркин сидит. Вторая подача столь же ужасна, как и первая. Даркин сидит…

– Боже мой! – вскинувшись, закричал Арт Кинни.

– О чем и речь. – Вульф поднял руку. – Господа, я бы попросил всех оставаться на своих местах. Итак, происходит нечто совершенно невероятное. Когда Даркин услышал, что на второй базе вместо Ника будет играть Гарт, он мог подумать, что диктор оговорился. Вполне это допускаю. Но потом, когда Даркин увидел, что игроки вышли на позиции, а Ферроне среди них нет, он по идее должен был сходить с ума от беспокойства за своего подопечного. Ну никак он не мог в таком состоянии остаться на трибуне и как ни в чем не бывало смотреть матч. Так почему же вы остались на трибуне, мистер Даркин?

– Я не думал… – севшим голосом проговорил Бики. Он попытался прочистить горло, отчего создалось впечатление, будто его мучит приступ удушья. – Я ничего не мог поделать… Что я мог сделать?

– Откуда мне знать? Как уже сказал, я не способен объяснить ваше поведение, но попробую высказать догадку. Полагаю, отсутствие Ферроне вас не удивило, потому что вы знали, где он и что с ним стряслось. Более того, полагаю, вы пребывали в состоянии глубокого потрясения, поскольку только что убили его. Вот почему вы остались сидеть. Мне это объяснение представляется весьма правдоподобным. Может быть, есть и другие? Вот у вас лично они есть?

Даркин сделал один шаг, потом второй.

– Послушайте, – промямлил он. – Вы не имеете права обвинять меня в таких вещах. Я не обязан сидеть здесь и выслушивать ваши оскорбления и клевету. Я не обязан такое терпеть, а раз не обязан, то и не буду!

Он направился к двери, но неожиданно путь ему преградил Лью Бейкер.

– Сдай назад, Бики, – проговорил он. – Я сказал – назад!

Бики послушался, выполнив требование Бейкера буквально. Он начал пятиться, пока не ткнулся задом в стол. Почувствовав сзади твердую поверхность столешницы, Даркин вцепился в нее обеими руками.

– Мистер Даркин, – мрачно произнес Вульф, – я вас ни в чем не обвинял – я лишь излагал свою версию случившегося. А вот теперь я готов вас обвинить, что и сделаю. Назвав вас Иксом, я объяснил, как вы действовали и что вами двигало. – Босс перевел глаза на остальных: – Господа, взгляните на этого человека. Посмотрите ему в лицо, вглядитесь в глаза. Видите, как он в страхе и отчаянии вцепился в стол? Да, я его обвиняю. Я утверждаю, что этот человек отравил вашу газировку. По его вине вы проиграли матч. И самое главное, страшась разоблачения, он убил вашего товарища по команде.

Все закричали и вскочили со своих мест – в том числе и Арт Кинни.

– Стойте! – рявкнул Вульф, и все повернулись к нему. – Должен вас предупредить, что если вы захотите выместить на нем свой гнев, то будете действовать на свой страх и риск, поскольку доказательств у меня нет. Да, вы хотите отвести душу, выбить из него признание, но признание еще не доказательства, а нам нужны именно они. Поэтому предлагаю вам сосредоточиться на них. Даркин пошел на преступление из-за денег. Понятное дело, если он не конченый дурак, то взял аванс. Где эти деньги? Естественно, не в кармане, ведь вас всех обыскали, но где-то ведь они должны быть. Будет просто здорово, если мы их найдем. Ну и где же они?

Лью Бейкер добрался до Даркина раньше других. Тонким, звенящим от напряжения голосом, он произнес:

– Я не желаю марать о тебя руки, Бики. Говори, где аванс! Куда ты дел бабки, сволочь?

– Лью, Богом клянусь…

– Заткнись! Еще Богом клянется. Ты нас подставил, так? Ты убил Ника. Мне, честное слово, не хочется марать о тебя руки, но если придется это сделать, ты очень пожалеешь!

К ним подскочили Кинни и доктор Соффер. Даркин повалился на стол, по-прежнему цепляясь за его край. Я подошел поближе и встал. В этой комнате собрались крепкие и суровые мужчины, у которых вдобавок выдался очень тяжелый день. И вот теперь им в руки попался человек, не только убивший Ника Ферроне, которого они, быть может, не особенно и любили, но также виновный в том, что они вели себя как стадо полоумных макак в ходе самого важного матча своей жизни, за которым следили по радио пятьдесят миллионов человек по всей стране. Я понял, что если парни сейчас сорвутся, в этой комнате появится еще один труп.

– А ну-ка, ребята, посторонитесь, – промолвил Нэт Нейл. – Сейчас я ему врежу.

Даркин не дрогнул. Да, у него тряслась челюсть, в глазах застыло безумное выражение, но он не дрогнул.

– Погоди, не торопись, – остановил Нэта Кон Прентисс. – Смотри, он же именно этого от нас и добивается. Он хочет, чтобы мы его забили до смерти. Он сволочь, но не трус. Ты видел его глаза, когда сказал, что ему врежешь? Он этого и хочет.

– Это вопрос принципа, – изрек Джо Эстон. – Мы должны об этом помнить и действовать соответствующе.

Арт Кинни протиснулся между двумя игроками и, подавшись вперед, наклонился к Даркину так, что их лица разделяло всего дюймов десять.

– Слушай, Бики, ты в бейсболе без малого тридцать лет. Ты всех знаешь, и мы тебя знаем. Как думаешь, чт́о тебя ждет? Сбежать ты не можешь. Ты в наших руках, и мы тебя не выпустим. Сейчас я пошлю за остальной командой. Приедут все ребята, все до одного. Как тебе это понравится?

– Я требую адвоката, – неожиданно выпалил Даркин.

– Бог ты мой! – взревел Нейл. – Адвоката ему подавай! А ну с дороги, сейчас я его отделаю!

– Нет, Бики, адвокатов не будет, – покачал головой Кинни. – Сейчас я отправлю за ребятами, а когда они приедут, мы запремся здесь. Где деньги? Мы знаем, что они у тебя. Где они?

Даркин понурил голову. Кинни сунул кулак ему под подбородок и вздернул ее обратно:

– Нет, так не пойдет. Смотри на меня. Мы тебя разоблачили. Впрочем, даже если это не так, куда ты денешься? Где ты будешь спать и есть? Все кончено, Бики. Где деньги?

– Дай-ка я ему подбородок подержу, – попросил Нейл. – Заодно и челюсть сверну нахрен.

– Заткнись, – бросил Эстон. – Это вопрос принципа.

Кулак Кинни все еще подпирал подбородок Даркина.

– Мне кажется, – промолвил Арт, – что ребятам следует на тебя поглядеть. Все равно они, после того что пережили, не спят. Кон, бери телефон и начинай их обзванивать. Ты, Лью, займись тем же – воспользуйся телефоном в клубной комнате. Пусть все приедут сюда. Дозвонитесь до кого только сумеете. Они приедут, можете не сомневаться. Скажите, чтобы держали язык за зубами. Нам не нужны здесь легавые, покуда мы не…

– Не надо! – пронзительно закричал Даркин.

– Чего тебе, Бики, «не надо»?

Кинни убрал кулак.

– Я не хотел убивать Ника, – распустил Даркин нюни. – Клянусь, Арт, не хотел. Он меня заподозрил… Я поставил тысячу на наш проигрыш, а он узнал, полез с расспросами… Я привел его сюда, чтобы объясниться, но он не поверил, собрался все вам рассказать… Он рассердился, полез на меня с кулаками, вот я и схватил биту… Я просто хотел его остановить… Потом я глянул, а он уже мертвый… Господи, Арт, я не хотел убивать Ника…

– За то, что сыпанул отравы в газировку, ты явно получил больше тысячи. Сколько тебе заплатили?

– Я все расскажу, Арт. Выложу все как на духу. Потом можешь проверить. Я получил пять штук аванса, и мне обещали еще пять. У меня не было другого выхода, Арт. Букмекеры меня прижали. Если бы я отказался, мне бы точно пришел конец. Деньги были у меня, но я знал, что, раз приедут легавые, нас будут обыскивать, вот я бабки и спрятал. Видишь, Арт, я сам все рассказал. Я заныкал бабки в радио.

– Какое радио?

– Вон то. Сунул их в щель.

Несколько человек одновременно рванулось к радио. Прентисс налетел на стул и повалился с ним на пол, поэтому первым к финишу пришел Нэт Нейл. Рванув на себя радио, он наклонил его и кинул взгляд на заднюю панель. Она оказалась на шурупах.

– Слушайте, у меня есть… – начал я, но Нэт не стал меня слушать.

Отведя руку, он с оттяжкой ударил кулаком, которым так хотел врезать Даркину. Сунув пальцы в образовавшуюся от удара трещину, Нэт с силой рванул и отодрал сразу половину задней панели. Заглянув внутрь, он поспешно сунул туда руку, но я с силой отпихнул его в сторону плечом. Ко мне подскочило еще три человека.

– Ничего не трогать! Ясно? – бросил я и склонился над радио.

Там, между ламп, я увидел купюры.

– Ну? – спросил меня Вульф, когда я распрямился.

– Пачка достаточно толстая, – объявил я всем присутствующим. – Верхняя купюра стодолларовая. Как вы думаете…

Лежавший на столе Бики Даркин, предоставленный сам себе, неожиданно сорвался с места. Вскочив на ноги, он рванулся к двери. Джо Эстон, рассуждавший о принципе, кинулся наперерез, в два прыжка достиг цели и нанес беглецу удар правой в челюсть. Даркин полетел на пол, треснулся головой и затих.

– Довольно, – промолвил Вульф, с видом человека, заслужившего право отдавать приказы. – Благодарю вас, джентльмены. Мне нужна помощь. Арчи, свяжи меня с мистером Хеннесси.

Я подошел к столу Кинни и потянулся к телефону. В тот самый момент, когда мои пальцы коснулись аппарата, он зазвонил. Поэтому мне не пришлось набирать номер – я просто снял трубку:

– Временный штаб Ниро Вульфа. Арчи Гудвин слушает. – Мне очень хотелось немного похулиганить.

– Это вы, Гудвин?

Я ответил утвердительно.

– Это инспектор Хеннесси. Даркин у вас?

Снова утвердительный ответ.

– Отлично. Проследите, чтобы он никуда не уходил. Мы раскололи Гейла, он нам все выложил. Это Даркин. Гейл на него вышел и купил со всеми потрохами. Да, Гейла добыли вы, я с этим не спорю, однако буду крайне обязан, если вы пока придержите язык и дождетесь полиции. Мы приедем и арестуем Даркина через пять минут. Никуда его не отпускайте.

– Да мы и так его уже схватили. Он валяется на полу. Мистер Вульф вывел его на чистую воду. Кроме того, внутри радио мы обнаружили пачку зелени.

– Ну, вы и враль, Гудвин, – рассмеялся Хеннесси. – Впрочем, ладно, должен признать, сегодня вы отличились, так что вам многое прощается. Веселитесь дальше. Мы будем через пять минут.

Повесив трубку, я повернулся к Вульфу:

– Это звонил Хеннесси. Гейла раскололи, он все рассказал. Он сдал Даркина, сейчас за Даркином приедут. Хеннесси не верит, что мы уже разоблачили Бики, ну да ничего: у нас есть свидетели. Вопрос в другом, что в этом деле сыграло решающую роль: ваша деталь или аптекарь, которого я добыл? Вы же не станете отрицать, что Хеннесси позвонил прежде, чем я снял трубку? Ну и как нам быть?

Мы до сих пор не пришли к согласию. Миновал уже не один месяц, а мы с Вульфом все еще спорим, кто из нас двоих внес б́ольшую лепту в разгадку преступления.


ИГРА В ПЯТНАШКИ

Глава первая

В тот июньский понедельник атмосфера в старом особняке из бурого песчаника на Западной Тридцать пятой улице царила напряженная. Я упоминаю об этом не для того, чтобы посетовать на дурной нрав Вульфа, а потому, что это важно. Именно напряженной атмосфере мы были обязаны появлением постоялицы.

А началось все с замечания, сделанного Вульфом тремя днями ранее. Каждое утро в пятницу, в одиннадцать часов, спустившись из оранжереи на крыше в кабинет на первом этаже, он подписывает чеки на жалованье Фрицу, Теодору и мне. Свой я получаю тут же, а два других он придерживает, поскольку любит вручать их лично. Так вот, в то утро, проходя мимо моего стола к своему, он изрек:

– Благодарю, что дождался.

Мои брови поползли вверх.

– Что такое? Тля на орхидеях?

– Нет. Но я заметил в прихожей твою сумку и вижу, что ты разодет в пух и прах. Тебе явно не терпится поскорее уехать. Так что с твоей стороны весьма великодушно дождаться этих жалких грошей, этого скудного воздаяния за все непомерные труды близящейся к завершению недели. В особенности если учесть, что остаток на нашем счету в банке низок как никогда за последние два года.

Мне удалось сохранить самообладание.

– Ваша тирада заслуживает ответа, и вы его получите. Да, я разодет в пух и прах, потому что отправляюсь на выходные за город. Что касается нетерпения, тут вы ошиблись. – Я бросил взгляд на запястье. – У меня еще куча времени, чтобы поймать такси и по пути подхватить мисс Роуэн на Шестьдесят третьей улице. Насчет жалких грошей спорить не стану. А своими непомерными трудами я обязан исключительно тому, что вы отвергли четыре предложения клиентов подряд. Потому-то мне и приходится протирать штаны в конторе. Говоря о том, что рабочая неделя близится к завершению, вы намекали, что она еще не закончилась, а я уже ударяюсь в загул. Так вот, о моих планах на выходные вы знали месяц назад, и никакое дело как будто не удерживает меня здесь. По поводу банковского счета вы абсолютно правы, признаю. Мне ли этого не знать? Ведь именно я веду наши счета. Готов поправить положение. Все равно вы платите мне жалкие гроши, так какого черта?

С этими словами я порвал мой чек пополам, сложил половинки и порвал снова, бросил клочки в мусорную корзину и зашагал к двери. Сзади раздался его рев:

– Арчи!

Я развернулся и с вызовом на него посмотрел. Он тоже уставился на меня.

– Фу, – изрек наконец Вульф.

– Как бы не так! – ответил я, снова развернулся и вышел.

Так вот атмосфера и сгустилась. Когда я вернулся из загородной поездки поздно вечером в воскресенье, Вульф уже удалился почивать. К утру понедельника обстановка могла бы и разрядиться, если бы не порванный чек. Мы оба прекрасно знали, что достаточно аннулировать его корешок и выписать новый. Однако босс не собирался отдавать мне такой приказ, пока я сам не попрошу, а я и не думал делать это без его указания. Никто не настроен был уступать, и оттого утренняя натянутость продлилась до обеда и далее.

Около половины пятого, когда я сидел за столом и корпел над записями о прорастании семян, в дверь позвонили. Обычно, если не было иных указаний, на звонок выходил Фриц. Однако в тот день моим ногам явно не мешала разминка, так что открывать отправился я. Распахнув дверь, я с первого взгляда пришел к приятному заключению.

Конечно же, в чемодане и шляпной коробке могли храниться и образцы товаров, однако девушка в светлом персиковом платье и сшитом на заказ жакете вряд ли принадлежала к назойливому племени коммивояжеров. Судя по багажу, передо мной почти наверняка стояла иногородняя клиентка, нагрянувшая к нам прямо с вокзала или из аэропорта ввиду крайней спешности ее дела. Таким мы всегда рады.

Не выпуская шляпную коробку из рук, она решительно переступила порог, прошмыгнула мимо меня и объявила:

– Вы – Арчи Гудвин. Не занесете мой чемодан? Будьте так добры.

Я исполнил просьбу, закрыл дверь и поставил чемодан у стены. Она опустила коробку рядом, выпрямилась и затараторила:

– Я хочу повидаться с Ниро Вульфом. Но конечно, с четырех до шести он всегда наверху, в оранжерее. Я нарочно выбрала такое время для визита. Мне надо сначала поговорить с вами. – Она огляделась. – Эта дверь ведет в гостиную. – Взгляд ее обежал прихожую. – Там лестница, справа дверь в столовую, а слева – в кабинет. Прихожая пошире, чем я ожидала. Может, пройдем в кабинет?

Никогда прежде не видел таких глаз. Непонятного цвета – то ли коричневато-серые с коричневато-желтыми крапинками, то ли наоборот, – глубоко посаженные и широко расставленные, они не знали покоя.

– Что не так? – поинтересовалась она.

Притворство чистой воды. Она, несомненно, давно привыкла, что люди, впервые увидев ее глаза, не могут оторвать от них взгляда. И наверняка этого ожидала. Я заверил, что все о’кей, отвел ее в кабинет, поставил ей кресло, уселся за свой стол и заметил:

– Значит, вы бывали у нас раньше.

Девушка покачала головой:

– Давным-давно здесь побывала одна моя подруга. Ну и, конечно же, я читала о доме. – Она осмотрелась, сначала бросив взгляд направо, потом налево. – Ни за что бы не пришла сюда, не разузнав хорошенько о Ниро Вульфе и вас. – Тут взор ее обратился на меня, и я, решив, что случайно его не поймать, принял вызов. Она продолжила: – Я подумала, лучше будет сначала рассказать обо всем вам. Я не совсем уверена, как стоит подать это Ниро Вульфу. Понимаете, я пытаюсь кое-что уладить. Интересно… Знаете, чего бы мне хотелось прямо сейчас?

– Нет. И чего же?

– Коки с ромом, долькой лайма и кучей льда. Полагаю, лимона Мейера20 у вас нет?

Мне подумалось, что она, пожалуй, несколько опережает события. Тем не менее я ответил, что у нас, конечно же, все это есть, поднялся и, подойдя к столу босса, вызвал звонком Фрица. Изложив ему пожелания гостьи, я вернулся на свое место, а девица опять сделала замечание:

– А Фриц выглядит помоложе, чем я ожидала.

Я откинулся в кресле, сцепил руки на затылке и объявил:

– Можете пить что угодно, даже коку с ромом. Я не прочь с вами поболтать, но если вы хотите, чтобы я надоумил вас, как преподнести ваше дело мистеру Вульфу, то, пожалуй, лучше приступить к рассказу.

– Только когда выпью, – отрезала эта особа.

Она не только выпила, но еще и устроилась как дома. Когда Фриц принес коктейль, сделала пару глотков, пробормотала что-то насчет жары, сняла жакет и бросила на спинку кресла из красной кожи. Дальше – больше. Она стащила с головы соломенную шляпку, пригладила рукой волосы, извлекла из сумочки зеркальце и оглядела себя с пристрастием. Затем, с бокалом в руке, периодически из него потягивая, переместилась к моему столу, сунула нос в учетные карточки, подошла к большому глобусу и легонько крутанула его, наконец, изучила названия книг на полках. Когда бокал опустел, она поставила его на стол, вернулась к своему креслу, уселась и уставилась на меня.

– Я вот-вот возьму себя в руки, – пообещала она.

– Чудесно. Не спешите.

– Не буду. Я не торопыга. Я весьма осмотрительная девушка… Поверьте, так оно и есть. Поспешила только раз в жизни, но и этого оказалось достаточно. Кажется, я все еще не успокоилась. Быть может, мне следует еще выпить?

На этот раз я не пошел ей навстречу. Конечно, кока с ромом оказала на нее благотворное воздействие: она зарумянилась и стала еще прелестнее. Однако время было рабочее, и мне хотелось выяснить, насколько она перспективна как клиентка. Поэтому я решил ей отказать, но не успел облечь отказ в вежливую форму, как она спросила:

– А ваша южная комната на третьем этаже запирается изнутри на засов?

Я нахмурился. У меня появилось подозрение, что заработать она нам не даст. Должно быть, пишет для какого-нибудь журнала и заявилась сюда в надежде собрать материал для статьи о доме известного детектива. Но даже если так, ее не выведешь за ухо на крыльцо и не спустишь с него на тротуар. И потом, эти глаза… Почему бы и не отнестись снисходительно к ее вывертам? До разумных пределов.

– Нет, – ответил я. – А что, вы считаете, там нужен засов?

– Может, и не нужен, – признала она. – Просто я подумала, что с ним мне было бы спокойнее. Понимаете, там-то я и хочу ночевать.

– Ах вот как? И долго ли?

– Неделю. Быть может, и чуточку дольше, но неделю точно. Я предпочла южную комнату, а не ту, что на втором этаже, потому что при южной есть ванная. Мне известно, как Ниро Вульф относится к женщинам. Потому-то я и решила сначала поговорить с вами.

– Разумно, – согласился я. – Розыгрыши я люблю и уверен, что этот просто великолепен. И в чем же соль?

– Это не розыгрыш. – Она не вспылила, сохраняя простодушное спокойствие. – По некоторой причине мне потребовалось… Потребовалось сбежать. Уехать куда-нибудь до тридцатого июня… Туда, где меня не найдут. Отель я отмела сразу и еще подумала… В общем, я как следует все обдумала и пришла к выводу, что лучшим местом будет дом Ниро Вульфа. Никто не знает, что я сюда приехала. За мной никто не следил, в этом я уверена.

Девушка встала и подошла к красному креслу за сумочкой, которую оставила в нем вместе с жакетом. Вернувшись назад, она раскрыла сумочку, достала портмоне и вновь устремила взгляд на меня.

– Вы можете прояснить мне вопрос с оплатой, – заявила она так, будто я только того и жду. – Мне известно, сколько требует Вульф лишь за то, чтобы пошевелить пальцем. Как будет лучше: оговорить плату с ним или внести ее прямо сейчас вам? Пятидесяти долларов в день будет достаточно? Я заплачу́ сколько скажете. Наличными, а не чеком. Тогда вам не придется платить с этих денег подоходный налог. И потом, на чеке стояло бы мое имя, а я не хочу, чтоб вы его знали. Я отдам вам деньги сейчас же. Только назовите сумму.

– Так не пойдет, – возразил я. – Во всех гостиницах и пансионах постояльцы обязаны называть свое имя при заселении. Мы можем придумать вам какое-нибудь. Как насчет Лиззи Борден?21

Она отреагировала на эту шутку как на коку с ромом – чуть зарделась.

– Полагаете, это смешно? – осведомилась она.

Я сохранял непреклонность.

– Пока, – заметил я, – все в целом выглядит комично. Так вы не собираетесь назвать нам свое имя?

– Нет.

– И сообщить, где живете? Вообще ничего?

– Нет.

– Вы преступница или соучастница преступления? Скрываетесь от правосудия?

– Нет.

– Докажите.

– Это глупо! Я не должна ничего доказывать!

– Должны, коли рассчитываете на пансион. Мы весьма привередливы. В южной комнате и без того уже ночевало четверо убийц… Последней была миссис Флойд Уиттен22, года три назад. И меня это волнует больше всех прочих, поскольку моя комната находится на том же этаже. – Я сокрушенно покачал головой. – При подобных обстоятельствах продолжать разговор бессмысленно, что весьма прискорбно. Заняться мне особо нечем, а вы отнюдь не пугало. Но пока вы склонны сохранять инкогнито…

Я осекся. Мне вдруг пришло в голову, что есть выход получше, нежели просто выгнать ее. Даже если клиент она никакой, для моих целей все равно сгодится.

Я взглянул на нее и произнес с сомнением:

– Не знаю. Назовите ваше имя.

– Нет, – ответила она категорично.

– Почему нет?

– Потому что… Что оно вам даст, если вы поверите мне на слово? Откуда вам знать, что это мое настоящее имя? А мне не хочется, чтобы вы начали наводить справки. Ни у кого не должно появиться и малейшей догадки о том, где я пропадаю целую неделю – до тридцатого июня.

– А что произойдет тридцатого июня?

Она покачала головой и улыбнулась:

– Вопросы задавать вы горазды. Это мне известно. Потому-то я не собираюсь отвечать. Не хочу, чтобы вы пытались что-то выяснять. Так же как и Ниро Вульф. Просто позвольте мне пожить у вас неделю. В южной комнате. И столоваться там. Думаю, я и без того наговорила слишком много. Наверно, мне стоило сказать… Нет, пожалуй, это не сработало бы. – Она издала короткий смешок, такое тихое журчание. – Скажи я, что потеряла голову, прочитав о вас и увидев ваше фото, и решила провести рядом с вами хотя бы одну чудесную неделю, вы бы поняли, что я вру.

– Совсем необязательно. Подобные чувства испытывают миллионы женщин. Только они не в состоянии платить пятьдесят долларов в день.

– Я сказала, что заплачу и больше. Сколько запросите.

– Да, я понял. Давайте уладим этот вопрос. Значит, вы собираетесь сохранять инкогнито?

– Именно так.

– Тогда вам лучше предоставить мистера Вульфа мне. Он спустится через три четверти часа, – сообщил я, бросив взгляд на наручные часы, и поднялся из кресла. – Я провожу вас наверх и оставлю там, а когда он явится, попытаюсь его обработать. Скорее всего, это безнадежно. Вряд ли удастся подсунуть ему товар без этикеток. Но вдруг я сумею уломать его хотя бы вас выслушать? – Взяв с кресла ее жакет, я повернулся к ней. – Возможно, его смягчит вид наличных. Порой созерцание купюр производит на людей самое благотворное действие. Скажем, трехсот пятидесяти долларов, по вашей ставке. Но вы, конечно же, должны понимать, что без одобрения мистера Вульфа сделка не возымеет силы.

Быстрыми и точными движениями она отсчитала семь пятидесятидолларовых банкнот из пачки, лежавшей в портмоне. Оставалось там вполне достаточно. Я сунул плату за пансион в карман, сходил в прихожую за чемоданом и шляпной коробкой и повел гостью вверх по лестнице, на третий этаж. Дверь в южную комнату была распахнута. Я поставил на пол багаж, поднял жалюзи и открыл окно.

Она тем временем осматривалась по сторонам.

– Большая комната, – одобрила девушка, подняла было руку, словно намереваясь коснуться моего рукава, но тут же ее опустила. – Весьма признательна вам, мистер Гудвин.

Я хмыкнул, поскольку не был готов к романтическим отношениям с ней. Водрузив чемодан на стойку подле основания одной из двух кроватей, а коробку – на стул, я объявил:

– А теперь я должен проследить, как вы их распакуете.

Ее глаза округлились.

– Проследить за мной? Зачем?

– Да так, потехи ради. – Меня охватило раздражение. – В этом городе и его окрестностях не меньше тысячи человек полагает, что Ниро Вульф зажился на этом свете. Возможно, кое-кто из них решил, что пора вмешаться. Комната Вульфа, как вам, несомненно, известно, располагается прямо под этой. Так что я не удивлюсь, если у вас в чемодане лежит коловорот и бур, а в шляпной коробке – щитомордник или гремучая змея. Они заперты?

Девушка вытаращилась на меня: уж не шучу ли я? Убедившись, что не шучу, подошла и открыла чемодан. Я тут же оказался рядом. Сверху лежал синий шелковый пеньюар. Она взяла его и положила на кровать.

– Ну и потеха, – негодующе процедила она.

– Поверьте, мне это доставляет еще меньше удовольствия, чем вам, – уверил я. – Просто притворитесь, будто меня здесь нет.

Я отнюдь не искушенный ценитель дамского белья, хотя определенные предпочтения у меня все-таки имеются, а у нее оказалась целая коллекция. Даже какое-то просторное одеяние в складку, прозрачное, что твоя паутина, с самыми мелкими ячейками, какие мне только доводилось видеть. Когда она разложила его на кровати, я вежливо поинтересовался:

– Это блузка?

– Нет. Пижама.

– О! Превосходно для жары.

Когда чемодан опустел, я простучал его и прощупал со всех сторон, снаружи и внутри. Подобные предосторожности, поверьте, были отнюдь не лишни. Каких только смертоносных даров не приносили в наш дом! Среди них копьеголовую змею, цилиндр со слезоточивым газом и баллон с цианом23. Однако ни двойного дна, ни прочих тайников в чемодане не обнаружилось, равно как и в шляпной коробке. Что до их содержимого, то более приятной и изысканной подборки вещей, удовлетворяющих потребности девушки, которая вознамерилась провести тихо и невинно неделю в уединенной комнате дома частного детектива, и желать было нельзя.

Я отступил, заключив удовлетворенно:

– Полагаю, достаточно. Я не осмотрел вашу сумочку и не обыскал вас, поэтому, надеюсь, вы не станете возражать, если я запру дверь. Видите ли, какое дело: если вы, прокравшись в спальню мистера Вульфа, подбросите ему таблетку цианистого калия в пузырек с аспирином, а он ее примет, я лишусь работы.

– Естественно, – прошипела она. – Заприте хорошенько. Я такие номера откалываю ежедневно.

– Тогда за вами необходимо присматривать, что я и делаю. Как насчет выпивки?

– Если это не сильно вас затруднит.

Я заверил, что ничуть, и запер комнату на ключ, который прихватил в кабинете. Внизу, заглянув на кухню, дабы попросить Фрица отнести коктейль в южную комнату, где у нас заперта гостья, и передать ему ключ, я прошел в кабинет, достал из кармана семь банкнот, развернул их веером и положил на стол Вульфа под пресс-папье.

Глава вторая

В одну минуту седьмого, когда шум лифта известил, что Вульф спускается вниз, я за своим столом был уже настолько погружен в дела, что не смог оторваться даже на секунду, дабы повернуть голову и наблюдать его водворение в кабинет. Я следил за ним на слух. Вот он приближается к столу, усаживает в кресло свои четыре тысячи унций, устраивается поудобнее и дает звонок. Вот с кряхтеньем тянется за книгой, которую читал и оставил двумя часами ранее, заложив ее фальшивой десяткой с автографом прежнего министра финансов, расписавшегося на ней красными чернилами в знак признательности за оказанные услуги. Затем я услышал, как Вульф обращается к Фрицу, когда тот принес пиво:

– Фриц, это ты оставил здесь деньги?

Естественно, тут уж я вынужден был вмешаться и оторвался от своих трудов:

– Нет, сэр, это я.

– Вот как? Благодарю, Фриц.

Босс достал из ящика открывалку в восемнадцать каратов, откупорил бутылку и налил пиво в бокал. Фриц удалился. Вульф дал немного осесть пене, но не до конца, поднял бокал и сделал два солидных глотка. Поставив пиво, он постучал пальцем по новеньким – не поддельным – купюрам, по-прежнему лежавшим веером под пресс-папье, и спросил:

– Ну? Что за вздор?

– Никак нет, сэр.

– А что же тогда?

Из меня так и хлынула пылкая искренность:

– Я признаю, сэр, всю справедливость слов, сказанных вами в пятницу. Ну, относительно моих непомерных трудов и остатка на счету… Мне и вправду горько. У меня такое чувство, что не вношу своего вклада в общее дело, в то время как вы по четыре часа в день обливаетесь по́том наверху, в оранжерее. И вот я сидел здесь и обдумывал все это… Нечасто на мою долю выпадают такие тягостные раздумья… Так вот, я думал – и вдруг звонок в дверь.

На мое вступление Вульф отреагировал вполне предсказуемым образом: принялся читать, обратившись к отмеченному месту. Я продолжал:

– На пороге стояла человеческая особь женского пола на третьем десятке, с беспрецедентными глазами, прекрасной фигурой, чемоданом из полированной кожи и шляпной коробкой. Она громко заявила о своем знакомстве с домом, вами и мной, обнаружив завидную начитанность. Я привел ее сюда, и мы мило поболтали. Она не назвала своего имени – не сообщила о себе вообще ничего. Ей не нужен ни совет, ни информация, ни услуги детектива – решительно ничего. Все, что ей требуется, это стол и кров на неделю. Причем столоваться она желает у себя в комнате. Ей приглянулась южная, которая, как вам известно, располагается на одном этаже с моей.

Я сделал кроткий жест, подразумевающий скромность. Видеть этого Вульф не мог, поскольку не отрывал глаз от книги, но я все равно сделал.

– Вы, с вашим опытом и умом, наверняка уже вывели из моих слов, что я вынужден был согласиться. Она не только прочла обо мне, но и видела мою фотографию. Бедняжке хочется побыть подле меня. Как она выразилась, одну чудесную неделю. К счастью, деньжат у нее в избытке. Она заплатила за неделю вперед, по пятьдесят баксов за день. Вот откуда взялись эти деньги. Я сказал ей, что ничего пока не обещаю, до получения вашего согласия, и отвел ее в южную комнату, где помог ей разобрать вещи, а потом запер. Там-то она сейчас и находится.

Он повернулся в кресле поближе к свету, практически спиной ко мне. Я невозмутимо продолжал:

– Она что-то толковала о том, что ей надо где-то перекантоваться до тридцатого июня. Там, где ее никто не найдет. Конечно, могла бы придумать объяснение получше. Никаких обязательств я на себя не брал, но готов пожертвовать временем и удобствами, если у меня будут привычные восемь часов сна. Похоже, девушка она образованная и утонченная. Возможно, захочет, чтобы я почитал ей вслух. Тогда придется позаимствовать у вас кое-какие книжки. Скажем, «Путешествия Пилигрима» и «Очерки Элии»24. Еще она, как будто, очаровательна и невинна. У нее чудные ножки. Если она нам понравится и мы с ней поладим, один из нас вполне мог бы на ней жениться. Но сейчас важнее другое: раз уж я таким ловким манером внес в наш бюджет свой вклад наличными, вы можете подписать мне новый чек взамен того, что я порвал в пятницу.

Я извлек новый чек из ящика, где он уже лежал наготове, встал и положил его Вульфу на стол. Тот отложил книгу, взял ручку с подставки, подписал чек и пихнул его ко мне. Затем обратил на меня взгляд, в котором читалась дружеская признательность.

– Арчи, – начал он, – представление получилось весьма впечатляющим. В пятницу я сгоряча не то сказал, а ты не то сделал, а fait accompli25 в виде этого порванного чека загнал нас в тупик. Положение создалось щекотливое, но ты разрешил его восхитительно. Прибегнув к одной из характерных для тебя фантастически легкомысленных выдумок, ты обнажил всю абсурдность проблемы и таким образом снял ее. Превосходно и удовлетворительно.

Он убрал пресс-папье с банкнот, взял их, сложил в аккуратную пачку и протянул мне, заметив:

– Я и не знал, что в нашем неприкосновенном запасе есть пятидесятидолларовые банкноты. Убери-ка их лучше назад. Не люблю, когда разбрасываются деньгами.

Деньги я не взял.

– Не спешите. Нам светит заработок.

– Заработок?

– Да, сэр. Они не из сейфа. Они от посетительницы, как я и рассказал. В данный момент она находится наверху, в южной комнате. Никаких фантастически легкомысленных и характерных выдумок. Она поживет у нас с неделю, если вы позволите. Привести ее сюда, чтобы вы определились?

Вульф уставился на меня:

– Еще не хватало!

Он снова потянулся за книгой.

– Ладно, пойду приведу ее.

Я двинулся к двери, ожидая, что он остановит меня воплем, однако такового не последовало. Значит, он был уверен, что это розыгрыш. Тогда я пошел на компромисс: заглянул на кухню и попросил Фрица зайти на минутку к нам в кабинет. Вульф даже не оторвался от чтения.

– Тут вот какая история, – обратился я к Фрицу. – Мистер Вульф полагает, будто я преувеличиваю. Наша гостья, которой ты относил коктейль в южную комнату наверху… Она что, старая, изможденная, ущербная, страшная и кривобокая?

– Ну что ты, Арчи, – упрекнул меня Фриц. – Как раз напротив. С точностью до наоборот!

– Верно. Так ты запер ее там?

– Конечно. Я же отдал тебе ключ. И ты сказал, что она, вероятно, будет ужинать…

– Да-да, мы сообщим тебе. Ладно, на этом все.

Фриц метнул взгляд в Вульфа и, не дождавшись от него ни слова, развернулся и вышел. Вульф выждал, пока не раздастся звук закрываемой кухонной двери, отложил книгу и процедил:

– Так это правда? – Судя по его тону, я ни больше ни меньше как напустил полную оранжерею насекомых-вредителей. – Ты действительно поселил женщину в моем доме?

– Вообще-то не поселил, – запротестовал я. – Это слишком сильно сказано. И подразумевает, будто я преследую личные…

– Где ты ее взял?

– Я не взял. Говорил же вам: она сама пришла. Я ничего не выдумывал. Просто отчитывался.

– Выкладывай все снова. Только голые факты.

Сделать это мне было легче легкого. И не такие указания выполнять доводилось. Я в точности описал ему все случившееся начиная с того, как открыл дверь и впустил девушку, и кончая тем, как запер гостью в южной комнате. Вульф слушал меня откинувшись в кресле и прикрыв глаза, как и всегда во время подробных отчетов. Вопроса не задал ни одного – просто открыл глаза и рявкнул:

– Отправляйся наверх и верни ей деньги. – Потом посмотрел на настенные часы. – Ужин через двадцать минут. Выпроводи ее из дому через десять. Помоги собрать чемодан.

Тут я заартачился. Оглядываясь назад, я признаю, что самым естественным было бы, как обычно, исполнить распоряжение босса. В конце концов, я добился своего, достигнув сразу двух целей: влепил ему хорошенько за чертову привередливость при выборе работы и клиентов и к тому же получил новый чек взамен порванного. Девица сыграла уготованную ей роль. Так почему бы и не выгнать ее взашей? Но должно быть, что-то в ней, возможно то, как она укладывала вещи в чемодан, меня тронуло, ибо я вдруг занял жесткую позицию.

Я заявил Вульфу, что, действуя в качестве его доверенного лица, пообещал посетительнице, что он ее примет. Босс только хмыкнул на это. Тогда я предположил, что он, быть может, сумеет разговорить ее, убедит отбросить таинственность, назваться и рассказать о своих неприятностях. Тогда нам светит гонорар, который позволит еще целый год выплачивать мне жалованье. Он снова хмыкнул.

Я сдался.

– Ладно, попробует бакальяу26 в другом месте. Возможно, в Восточном Гарлеме – там ведь португальцев до черта. Не надо было мне заикаться об этом.

– О бакальяу? – переспросил он.

– Ага. Я случайно обмолвился, какое блюдо будет у нас на ужин. Она спросила, что это такое, и я объяснил. Так она заявила, что, мол, соленую треску есть невозможно, как бы ее ни приготовили, пускай даже и по усовершенствованному вами и Фрицем португальскому рецепту. – Я пожал плечами. – Ладно. Все равно она может оказаться убийцей. Какая разница, если мы нарушим собственные правила, выставив ее из дому голодной до ужина? Ну и что с того, что я уломал ее попробовать соленую треску, а теперь должен выгонять ненакормленной? Кто я такой? – Я встал, взял семь пятидесяток со стола Вульфа и печально изрек: – Итак, мы возвращаемся к тому, с чего начали. Деньги ей придется вернуть. Значит, наш банковский счет я не пополнил и положение с моим чеком возвращается к прошлой пятнице. Выбора у меня нет.

Я потянулся к своему столу за чеком, который Вульф совсем недавно подписал, ухватил его посередине большим и указательным пальцами за верхний край…

– Арчи! – взревел Вульф. – Не рви его!

До сих пор представления не имею, что́ ожидало бы постоялицу, останься решение за нами. Нежелание выгонять гостью из дому голодной, инстинктивная реакция на вызов, заключенный в утверждении о несъедобности соленой трески, и угроза порвать еще один чек возымели свое действие: девушку не выгнали до ужина. Более того, Вульф лично проинспектировал поднос, приготовленный для нее Фрицем.

При всем том никакого окончательного решения босс не озвучил, а мой вопрос оставил без внимания. Мы с Вульфом ужинали, как обычно, в столовой. Соленая треска с португальским гарниром оказалась столь хороша, что на телятину меня уже не хватило, хотя я все же отведал малость орехового пудинга.

Когда было покончено с кофе и я последовал за Вульфом в кабинет, мне представлялось, что первым пунктом в повестке дня будет мисс или миссис Икс. Но босс даже не потрудился открыть заседание. После обильной еды – а ужин у нас всегда такой – Вульфу требуется минуты четыре, а то и пять, чтобы устроиться в кресле, к полному своему удовлетворению. Покончив с этим в тот вечер понедельника, он раскрыл книгу и принялся за чтение.

Жаловаться мне было не на что, хотя решение оставалось за ним. Девушка сидела наверху взаперти, уже накормленная, и он это знал. Вульф мог позволить ей остаться – вещь немыслимая, – или пригласить для беседы, или выгнать – в чем я, в свою очередь, мог оказать, а мог и не оказать свое расторопное содействие.

Как бы то ни было, в мои намерения не входило оставлять первый шаг за ним. И когда он уткнулся в книгу, я лишь пару минут сидел молча, разглядывая его, а потом встал и направился к двери.

Сзади донесся его возглас:

– Ты ведь не собираешься на прогулку?

Я развернулся и вкрадчиво поинтересовался:

– А почему бы и нет?

– Та женщина, которую ты протащил сюда тайком… Был уговор, что ты избавишься от нее после ужина.

Бесстыдная ложь. Никакого уговора не было, и Вульф знал это доподлинно. Однако он, несомненно, принял боевую стойку и сделал ложный выпад. Настал мой черед. Вероятно, приказ о выдворении постоялицы был бы отдан незамедлительно и бесповоротно, если бы нас не прервали. Раздался звонок в дверь. До прихожей мне оставалось всего два шага, и я их сделал.

После наступления темноты я никогда не открываю входную дверь, не включив предварительно на крыльце свет и не посмотрев через прозрачную с внутренней стороны панель. На этот раз оказалось достаточно беглого взгляда. Он был один, примерно вдвое меня старше, высокий и костлявый, с выступающей квадратной челюстью, в плотно сидящей темно-серой фетровой шляпе и с портфелем под мышкой.

Я открыл дверь и поздоровался. Проигнорировав мое приветствие, он сообщил, что его зовут Перри Хелмар и что ему необходимо срочно повидаться с Ниро Вульфом. Обычно, если Вульф находится в кабинете и является незнакомец, я оставляю пришедшего на крыльце, а сам иду доложить о нем боссу. Однако на сей раз, пользуясь шансом уколоть Вульфа и оттянуть решающий поединок до отхода ко сну, я впустил визитера и, водрузив его шляпу на вешалку, повел в кабинет.

Какую-то секунду я полагал, что Вульф, взбеленившись, встанет и молча выйдет. На моей памяти он проделывал это не единожды, если приходил к выводу, что кто-то – необязательно я – совершенно невыносим. Подобная мысль действительно пришла ему на ум – такой вот его взгляд я знаю слишком хорошо, – однако уступила нежеланию покидать удобное кресло. Так что он сидел и, возмущенно насупившись, обозревал посетителя.

– Должен объяснить, – начал Хелмар, – что явился к вам не только потому, что мне известна ваша деловая репутация, но и потому, что знаю мнение о вас моего друга Дика Уильямсона – Ричарда Э. Уильямсона, текстильного брокера. Он говорит, что однажды вы сотворили для него подлинное чудо.

Хелмар вежливо умолк, предоставив Вульфу возможность отозваться на сие льстивое вступление. Вульф так и поступил, наклонив голову на восьмую долю дюйма.

– Я не прошу о чуде, – продолжил Хелмар, – но мне все же необходимы быстрота, энергичность и проницательность.

Он сидел в красном кожаном кресле на некотором удалении от стола моего босса, положив портфель на столик подле локтя. У него был скрежещущий ораторский баритон, такой же строгий и сухой, как и он сам. Он продолжал:

– И осмотрительность… Это важно. Вам они свойственны, как мне известно. Что касается меня, то я являюсь старшим компаньоном уважаемой адвокатской фирмы. Наша контора располагается на Уолл-стрит, сорок. Исчезла девушка, за которую я несу ответственность. Есть основания опасаться, что она совершит какую-нибудь глупость и, возможно, даже подвергнет себя опасности. Ее необходимо найти как можно скорее.

Я открыл ящик, чтобы извлечь блокнот, и взялся за ручку. Что могло быть приятнее? Исчез человек, а старший компаньон почтенной фирмы с Уолл-стрит столь озабочен, что бросается к нам на ночь глядя, даже не задержавшись для предварительного звонка.

Я взглянул на Вульфа и подавил ухмылку. Губы его были плотно сжаты в смиренном принятии неизбежного. Впереди маячила работа – работа, отвертеться от которой ему наверняка не удастся ни под каким разумным предлогом. И до чего же он это ненавидел!

– У меня конкретное предложение, – продолжал меж тем Хелмар. – Я заплачу вам пять тысяч долларов и возмещу неизбежные расходы, если вы найдете ее и свяжете меня с ней до двадцать девятого июня, то есть в течение шести дней. И я заплачу вдвойне – десять тысяч, – если вы предъявите ее мне в Нью-Йорке, живой и здоровой, к утру тридцатого июня.

Я с подобающим почтением пожирал его глазами, когда он говорил о пяти, а потом десяти штуках, но, услышав дату, тридцатое июня, опустил взгляд на блокнот. Это могло быть простым совпадением, но у меня возникло острейшее предчувствие, что совпадения тут нет, а я уже научился доверять своим предчувствиям. Я чуть поднял взгляд, чтобы увидеть лицо Вульфа, но не обнаружил ни единого признака, что дата огорошила его так же, как меня.

Он глубоко вздохнул, не без изящества капитулируя перед необходимостью работы.

– А полиция? – без особой надежды поинтересовался он.

Хелмар покачал головой:

– Как я уже сказал, важно проявлять осмотрительность.

– Потому обычно и нанимают частных детективов. Изложите мне факты вкратце. Поскольку вы адвокат, то должны знать, что́ мне нужно, чтобы решить, стоит ли браться за эту работу.

– А почему бы вам за нее не взяться?

– Не знаю. Расскажите мне о ней.

Хелмар поерзал в кресле и откинулся назад, но непринужденной его позу я бы не назвал. Мне подумалось, что пальцы он сплетает и расплетает отнюдь не по привычке. Он был на взводе.

– В любом случае, – произнес он, – это конфиденциальная информация. Пропавшую девушку зовут Присцилла Идз. Я знаю ее с пеленок и являюсь ее официальным опекуном, а также попечителем собственности по завещанию ее отца, умершего десять лет назад. Она проживает в квартире на Восточной Семьдесят четвертой улице. Этим вечером мне надо было заехать туда, дабы обсудить с ней кое-какие деловые вопросы. Я так и сделал, прибыв в самом начале девятого, однако дома ее не застал. Горничная была встревожена, поскольку ожидала госпожу домой к ужину пораньше, а от той все еще не поступило никаких известий.

– Такие подробности мне ни к чему, – нетерпеливо прервал его Вульф.

– Хорошо, я буду краток. На ее письменном столе я обнаружил адресованный мне конверт. В нем была записка от руки.

Хелмар потянулся за портфелем и открыл его.

– Вот она.

Он извлек сложенный лист синеватой бумаги, но отложил его, чтобы достать из кармана футляр и надеть очки в черной оправе. Потом снова взялся за бумагу.

– Тут говорится: «Дорогой Перри…» – Он умолк и поднял взгляд на меня, а затем на Вульфа: – Она называет меня по имени с двенадцати лет, когда мне самому было сорок девять. Так посоветовал ей отец.

Очевидно, он ожидал комментариев, и Вульф до них снизошел, пробормотав:

– Это ненаказуемо.

Хелмар кивнул:

– Это я так, к слову пришлось. Тут говорится:

Дорогой Перри,

надеюсь, ты не очень рассердишься, что я тебя подвела. Я не собираюсь делать глупостей. Просто хочу ощущать почву под ногами. Сомневаюсь, что ты получишь от меня вести до тридцатого июня, но после – непременно. И пожалуйста – я действительно этого хочу, – пожалуйста, не пытайся меня отыскать.

Хелмар сложил и убрал письмо в портфель.

– Пожалуй, мне стоит объяснить всю значимость тридцатого июня. В этот день моей подопечной исполняется двадцать пять лет и, согласно завещанию ее отца, опека прекращается и она вступает в полное владение своей собственностью. Это основное положение, но, как всегда, существуют и осложнения. Одно из них заключается в том, что крупнейшая часть ее собственности – это девяносто процентов акций весьма солидной и успешной корпорации, а кое-кто в ее руководстве отнюдь не рад тому, что моя подопечная вот-вот вступит во владение компанией. Другое – бывший муж моей подопечной.

Вульф нахмурился:

– Живой?

Он неизменно отказывается вмешиваться в супружеские свары.

– Да. – Хелмар тоже нахмурился. – Этот брак – роковая ошибка моей подопечной. Она сбежала с этим молодчиком в Южную Америку, когда ей было девятнадцать, а через три месяца оставила его и в тысяча девятьсот сорок восьмом развелась. В дальнейшем никаких контактов они не поддерживали, но две недели назад я получил от него письмо, адресованное мне как попечителю собственности. В нем утверждалось, будто вскоре после свадьбы моя подопечная подписала некий документ, в соответствии с которым половина ее собственности по закону принадлежит экс-супругу. Сомневаюсь…

Тут я вмешался. И без того достаточно долго пребывал в неопределенности.

– Как, говорите, ее имя? – брякнул я. – Присцилла Идз?

– Да, она вернулась к девичьей фамилии. Мужа зовут Эрик Хэй. Сомневаюсь…

– Кажется, я встречал ее. Полагаю, вы принесли фотографию?

Я встал и подошел к нему.

– Хотелось бы взглянуть.

– Конечно.

Его совершенно не волновала мелкая сошка, встрявшая в разговор, но он все-таки снизошел до того, чтобы потянуться за портфелем и пошарить в нем.

– У меня с собой три неплохих снимка. Я прихватил их из ее квартиры. Вот они.

Я взял карточки и принялся разглядывать.

Он продолжил:

– Я сомневаюсь, что его притязания имеют какую-то юридическую силу, но вот с моральной точки зрения… Тут вопрос может быть уместен. Уж точно для моей подопечной. Его письмо пришло из Венесуэлы. Думаю, она могла отправиться туда, чтобы повидаться с ним. Она твердо намеревалась… то есть намеревается… быть здесь тридцатого июня. Но сколько летит самолет из Нью-Йорка в Каракас? Думаю, не более двадцати часов. Есть в ней жилка сумасбродности. Первым делом необходимо проверить все списки пассажиров, улетевших в Венесуэлу. Если это в пределах человеческих возможностей, я хочу связаться с ней, прежде чем она увидится с Хэем.

Я протянул фотографии Вульфу:

– Есть на что посмотреть. Не только на снимках. Я действительно видел ее, как и думал. Совсем недавно. Совершенно позабыл, где и когда, но мне смутно припоминается, что это произошло в тот самый день, когда на ужин у нас была бакальяу. Я не…

– Черт, что ты там лопочешь? – перебил меня Вульф.

Я посмотрел ему в глаза.

– Вы меня слышали, – отрезал я и сел.

Глава третья

После того как обнаружилось, что Присцилла Идз скрывается не где-нибудь, а наверху, в южной комнате, Вульф разыграл перед Перри Хелмаром один из лучших своих спектаклей. Требовалось побыстрее выпроводить Хелмара, но так, чтобы он не раздумал прибегать к нашим услугам, и при этом не связать себя обязательством. Вульф прервал переговоры, объявив, что откладывает решение до утра, а если надумает взяться за дело, я позвоню Хелмару в контору в десять утра, чтобы узнать дополнительные подробности. Хелмар, естественно, взорвался. Он жаждал немедленных действий.

– Что бы вы подумали обо мне, – стоял на своем Вульф, – если бы я согласился на ваше предложение и начал работать по делу, основываясь исключительно на представленной вами здесь и сейчас информации?

– Что бы я подумал? Да ведь именно этого я и хочу!

– Конечно же нет, – возразил Вульф. – Ведь в таком случае вы бы наняли олуха. Я никогда не видел вас прежде. Возможно, вы и впрямь Перри Хелмар, а может – Эрик Хэй. Я вынужден опираться только на ваши слова. Все рассказанное вами может быть правдой, а может и не быть. Я предпочел бы, чтобы мистер Гудвин встретился с вами в вашей конторе, чтобы он заглянул в квартиру вашей подопечной и переговорил с ее горничной. Я способен на энергичные действия, но от безрассудных меня увольте. А если вам нужен детектив, который хватается за любую работу по просьбе первого встречного, мистер Гудвин назовет вам кое-какие имена и адреса.

Хелмар – вот ведь упрямец – принялся выдвигать контраргументы и предложения. Почему бы нам не позвонить Ричарду Э. Уильямсону? Тот подтвердит его личность и засвидетельствует чистоту намерений. Зачем откладывать до завтра визит на квартиру его подопечной и разговор с горничной?

На это Вульф возразил, что до утра без меня ему никак не обойтись, ибо мы совместно решаем некую важную проблему. Чем скорее Хелмар покинет нас и позволит вернуться к ее обсуждению, тем лучше.

Наконец адвокат удалился. Убрал фотографии в портфель и сунул его под мышку, а в прихожей позволил мне снять его шляпу с вешалки и открыть перед ним дверь.

Я направился назад в кабинет, однако стоило мне занести ногу над порогом, как Вульф рявкнул:

– Веди ее сюда!

Я замер.

– Понял. Мне ее проинформировать?

– Нет. Веди сюда.

Я помедлил, подбирая слова.

– Как вам известно, она моя. Это я занялся ею и запер наверху, чтобы вас разыграть. Спроси я у вас разрешения, вы бы попросту ее выгнали. Вы велели мне отдать ей бабки и избавиться от нее. Она моя. После того, что сообщил Хелмар, вы, скорее всего, вцепитесь в нее мертвой хваткой. И я оставляю за собой право, если – и когда – сочту уместным, подняться, взять ее багаж, проводить ее до двери и выпустить.

Он явственно хихикнул. Такое с ним бывает нечасто, и за все годы работы на него мне так и не удалось как-то классифицировать это хихиканье. Оно могло означать что угодно, начиная от злорадства и заканчивая признанием, что ситуацией владею я. Несколько секунд я сверлил его взглядом, ожидая объяснений, однако объясняться он не пожелал.

Я развернулся, прошел к лестнице, поднялся на два марша, вставил ключ в замочную скважину, повернул его и, назвавшись, постучал. В ответ последовало приглашение войти. Я распахнул дверь и вступил в комнату.

Она явно чувствовала себя как дома. Одна постель была разобрана. Покрывало с нее, аккуратно свернутое, лежало на другой кровати. Девушка сидела за столом возле окна и при свете настольной лампы возилась с ногтями. Она была в синем пеньюаре, босая и теперь выглядела миниатюрнее и моложе, чем в персиковом платье.

– Я сделала вам одолжение, – объявила она без всякого выражения недовольства. – Через десять минут я отправляюсь в кровать.

– Сомневаюсь. Вам придется одеться. Мистер Вульф хочет поговорить с вами у себя в кабинете внизу.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

– А почему он сам не может подняться?

Я посмотрел на нее. В подобном одеянии для меня она воплощала собой экстаз, для Вульфа, в его собственном доме, – бесстыдство.

– Потому что на этом этаже нет подходящих для него кресел. Я подожду снаружи.

Я вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. Я вовсе не важничал и не задавался. Да, это именно я подцепил нечто обернувшееся для нас возможностью срубить десять кусков, но приемлемых способов обратить ее в наличные не видел и к тому же понятия не имел, какую линию изберет Вульф. Я изложил свою позицию, а он в ответ лишь похихикал.

Много времени на перемену туалета ей не понадобилось, чем она заработала дополнительные очки. Появившись снова в персиковом платье, девушка подошла ко мне и спросила:

– Он сильно взбеленился?

Я предпочел не тревожить ее раньше времени. Лестница у нас достаточно широкая, чтобы двое могли идти по ней бок о бок, и она взяла меня под руку, что я посчитал правильным и уместным. Я ведь сказал Вульфу, что она моя, подразумевая тем самым не только права, но и обязанности.

Возможно, я даже немного выпятил грудь, когда мы вошли в кабинет, хотя и сделал это непроизвольно.

Протянув руку, она ринулась к столу Вульфа и дружелюбно возвестила:

– Именно так вы и выглядите! Как я и думала! Я бы…

Она умолкла, ибо натолкнулась на полное безразличие. Он и бровью не повел, а лицо его пускай и не выражало враждебности, ответным дружелюбием все же не светилось. Она опустила руку. Вульф произнес:

– Я не пожимаю вам руки, чтобы вы потом не расценили этот жест как лицемерие. Там видно будет. Садитесь, мисс Идз.

Досталось же ей, подумал я. Не очень-то приятно, когда отвергают твою доверчиво протянутую руку, каковы бы ни были причины. Получив от ворот поворот, она покраснела, раскрыла рот и тут же захлопнула его, посмотрела на меня, снова на Вульфа, а затем, как будто решив проявить выдержку, двинулась к красному кожаному креслу. Однако, чуть не дойдя до него, она резко обернулась и требовательно переспросила:

– Как вы назвали меня?

– Вашей фамилией. Идз.

Она потрясенно уставилась на него. Потом перевела взгляд на меня.

– Как? – вопросила она. – Почему вы мне не сказали? Но как?

– Послушайте, – воззвал я к ней, – вас ожидал удар, так какая разница, кто его нанес – он или я? Сядьте и смиритесь с неизбежным.

– Но вы же не могли…

Она умолкла, подошла к креслу и села. Ее поразительные глаза обратились на Вульфа.

– Хотя это все равно почти ничего не меняет. Полагаю, мне придется заплатить больше, но я и так была готова. Я говорила мистеру Гудвину.

Вульф кивнул:

– А он ответил, что хотя и берет ваши деньги, окончательное решение оставляет за мной. Арчи, будь так добр, возьми деньги и отдай их мисс Идз.

Естественно, я ожидал подобного и заранее решил не делать из этого проблему. Если – и когда – я должен встать на ту или иную точку зрения, то склонен занимать самую четкую из всех очевидных позиций. Поэтому я встал, подошел к сейфу, открыл его, достал семь новеньких пятидесятидолларовых банкнот, вернулся к Присцилле и протянул ей. Она и не подумала поднять руку.

– Возьмите, – посоветовал я. – Если хотите покапризничать, найдите место получше.

Я бросил деньги ей на колени и вернулся на свое место. Когда я сел, Вульф заговорил:

– Ваше присутствие здесь, мисс Идз, нелепо. Тут вам не пансионат, не приют для истеричек. Это моя…

– Я не истеричка!

– Что ж, ладно, отказываюсь от этого слова. Это не приют для неистеричек. Это моя контора и мой дом. Вы пожаловали сюда и изъявили желание пожить здесь неделю, спать и есть в комнате прямо над моей. При этом вы не потрудились раскрыть ни свою личность, ни принудившие вас к этому обстоятельства, что абсурдно. Мистер Гудвин это прекрасно знал и немедленно выставил бы вас, если бы не решил использовать вашу эксцентричную просьбу с целью подразнить меня… Ну и, конечно же, не будь вы столь молоды и привлекательны. Поскольку он так решил и вы необычайно привлекательны, вас отвели в комнату наверху, помогли разобрать чемодан, угощали коктейлями, подали ужин, и весь привычный уклад жизни в моем доме оказался нарушен. Затем…

– Мне жаль. – Присцилла покраснела. Лицо ее просто пылало. – Мне очень жаль. Я немедленно покину вас.

Она начала вставать.

Вульф жестом остановил ее:

– Обождите, будьте любезны. Последовало развитие событий. У нас был посетитель. Он ушел всего лишь полчаса назад. Некий Перри Хелмар.

Присцилла раскрыла рот:

– Перри!

Она рухнула назад в кресло:

– Вы сказали ему, что я здесь?!

– Нет, – резко ответил Вульф. – Он приехал к вам на квартиру и обнаружил, что вы исчезли, оставив ему записку… Вы ведь оставили ему записку?

– Я… да.

– Прочитав ее и узнав, что вы удрали, он направился прямо сюда. Хотел нанять меня, чтобы я отыскал вас. Рассказал, что скоро вам исполнится двадцать пять лет и что недавно он получил от вашего бывшего мужа, ныне проживающего в Венесуэле, письмо, где говорится, что вы подписали некий документ, отдающий во владение супруга половину вашей собственности. Вы и вправду его подписали?

– Да.

– Ну не глупо ли это?

– Да, но тогда я была дурой, поэтому и делала глупости.

– Ну-ну. Посмотрев фотографии, принесенные мистером Хелмаром, мистер Гудвин, конечно же, вас узнал и предупредил об этом меня, не вводя в курс дела мистера Хелмара. Однако мистер Хелмар к тому времени уже сделал предложение. Он пообещал заплатить мне десять тысяч долларов и возместить неизбежные расходы, если я предъявлю вас ему в Нью-Йорке, живой и здоровой, к утру тридцатого июня.

– Предъявите меня?

Присцилла рассмеялась, хотя и не весело.

– Именно так он и выразился.

Вульф откинулся в кресле и потер губу.

– В тот момент, когда мистер Гудвин опознал вас на фотографиях и сообщил об этом мне, я, конечно же, оказался в сомнительном положении. Я зарабатываю на жизнь и поддерживаю дорогостоящее хозяйство частным сыском и донкихотства позволить себе не могу. Когда мне предлагают надлежащую плату за приемлемую работу в той области, где я сведущ, я от нее не отказываюсь. Деньги мне нужны. Итак, ко мне приходит незнакомец и предлагает десять тысяч долларов за то, чтобы я нашел и предъявил некий объект к определенной дате, и по случайности – исключительно по случайности – объект этот заперт в комнате моего дома. Есть ли разумные доводы в пользу того, что я не должен разоблачить объект перед этим человеком и забрать свою плату?

– Понимаю.

Она поджала губы. Спустя миг меж ними показался кончик языка, который прошелся слева направо и обратно.

– Вот, значит, как. Весьма удачно, что он принес фотографии и показал их мистеру Гудвину, не так ли? – Ее взгляд устремился на меня: – Полагаю, вас можно поздравить, мистер Гудвин?

– Пока еще рано говорить об этом, – проворчал я. – Приберегите поздравления на потом.

– Я признаю, – продолжил Вульф, – что если бы принял от вас вознаграждение или его взял бы, никак это не оговорив, мистер Гудвин, то я должен был бы, блюдя ваши интересы, отвергнуть предложение мистера Хелмара. Но ни я, ни мистер Гудвин не брали на себя никаких обязательств. Я никоим образом не связан с вами. Никакие юридические, профессиональные или этические установления не мешали мне выдать вас ему и потребовать плату… Но, черт побери, у меня есть самоуважение. Я не мог и не смогу этого сделать. Есть также мистер Гудвин. Я дал ему отповедь за то, что он поселил вас в моем доме, и велел избавиться от вас. Коль скоро теперь я получу выкуп за вас, жить и работать с ним станет невозможно. – Вульф покачал головой. – Так что мне отнюдь не повезло, что вы избрали убежищем мой дом. Отправься вы в какое-нибудь другое место, мистер Хелмар явился бы, чтобы нанять меня для ваших поисков, я взялся бы за это дело и, несомненно, заработал бы вознаграждение. Да, самоуважение не даст мне извлечь выгоду из вашего присутствия здесь – по случайности и воле мистера Гудвина. Тем не менее своекорыстие все же не позволит мне понести из-за этого убытки, и весьма солидные. Потому у меня есть два предложения… Два взаимоисключающих предложения. Первое просто. Когда вы договаривались с мистером Гудвином о проживании здесь, вы заявили ему, по сути, что готовы уплатить любые деньги. «Сколько запросите» – так вы сказали, по его словам. Вы разговаривали с ним как с моим агентом, а значит, со мной. И теперь я говорю: десять тысяч долларов.

Она так и вытаращилась на него, брови полезли на лоб.

– Я должна заплатить вам десять тысяч долларов?..

– Именно. Прокомментирую это так: я подозреваю, что в любом случае деньги придут от вас, если не напрямую, то опосредованно. Коль скоро мистер Хелмар, как попечитель вашей собственности, обладает широкой свободой действий – а так, по-видимому, и обстоит дело, – то, скорее всего, он заплатит за то, чтобы вас нашли и предъявили ему, из этой самой собственности, поэтому в действительности…

– Это шантаж!

– Не думаю, что вы правильно…

– Это шантаж! Вы говорите, что, если я не заплачу вам десять тысяч долларов, вы выдадите мое местонахождение Перри Хелмару и получите эти деньги от него!

– Ничего подобного я не говорю. – Вульф сохранял спокойствие. – Я сказал, что у меня есть и альтернативное предложение. Если вам не нравится первое, то вот второе. – Он бросил взгляд на настенные часы. – Сейчас десять минут двенадцатого. Мистер Гудвин помог вам распаковать вещи, поможет и упаковать. Вы покинете нас через пять минут со всем багажом, и мы не пустим за вами хвост. Даже не станем следить из окна, в какую сторону вы направитесь. Мы забудем о вашем существовании на десять часов сорок пять минут. По истечении этого времени, в десять часов утра, я позвоню мистеру Хелмару, приму его предложение и начну ваши поиски. – Вульф махнул рукой: – Мне было бы неприятно взять деньги непосредственно у вас, а не через мистера Хелмара. Однако я подумал, что у вас должен быть и такой выбор. Я рад, что вы пренебрегли им, посчитав шантажом. Мне нравится думать, будто зарабатываю по крайней мере частицу того, что получаю в качестве платы. Однако данное предложение все же остается в силе до десяти часов утра, если вдруг вы предпочтете его игре в прятки.

– Я не собираюсь платить вам десять тысяч долларов! – вздернула она подбородок.

– Хорошо.

– Это нелепо!

– Согласен. Для меня подобная альтернатива постыдна. Уйдя отсюда, вы можете направиться прямо домой, позвонить мистеру Хелмару, сказать, что вернулись и увидитесь с ним утром, а потом отправиться в кровать, оставив меня ни с чем. Мне придется пойти на риск, иначе не получается.

– Я не собираюсь возвращаться домой и кому-то звонить.

– Как вам угодно. – Вульф снова посмотрел на часы. – Уже четверть двенадцатого, и вам не стоит терять время понапрасну, коли хотите заставить меня поработать. Арчи, будь так добр, спусти ее багаж.

Я встал, не особо торопливо. Все обернулось прескверно, но что я мог поделать? Присцилла мешкать не стала. Со словами «Справлюсь сама, благодарю» вскочила с кресла и направилась к двери.

Я проследил, как она проходит прихожую и поднимается по лестнице, затем повернулся к Вульфу:

– Мне это больше напоминает «беги-овца-беги», как мы называли такую игру в Огайо. Там пастух кричит: «Беги, овца, беги!» Игра захватывающая и ужасно веселая, но, думаю, мне стоит сказать еще до ухода мисс Идз, что я не совсем уверен, хочу ли в нее играть. Быть может, вам придется меня уволить.

Он только пробурчал:

– Выставь ее.

Я неспешно поднялся наверх, полагая, что помощь Присцилле в сборе всех ее штучек не потребуется. Дверь в южную комнату была распахнута. Я осведомился:

– Можно войти?

– Не беспокойтесь, – донесся ее ответ. – Я справлюсь.

Она сновала по комнате. Я переступил порог. Чемодан, раскрытый на стойке, был упакован на три четверти. Эта девушка могла бы быть классной попутчицей. Не обращая на меня внимания, она быстро и умело покончила с укладкой чемодана и взялась за шляпную коробку.

– Следите за деньгами, – произнес я. – У вас их много. Не давайте их в руки незнакомцам.

– Младшая сестренка отправляется в лагерь? – спросила она, по-прежнему не удостаивая меня взглядом. Может, это и была шутка, вот только совсем не веселая.

– Ага. Внизу вы говорили, что меня можно поздравить, а я попросил приберечь поздравления. Сомневаюсь, что я заслуживаю их.

– Наверно, нет. Я беру их обратно.

Присцилла застегнула молнию на шляпной коробке, надела жакет и шляпку, взяла со стола сумочку. Потом потянулась за коробкой, но я уже завладел ею, равно как и чемоданом. Она пошла первой, я – следом.

Очутившись в прихожей, она даже не заглянула в кабинет, когда мы проходили мимо, но я бросил туда взгляд. Вульф сидел за столом, откинувшись в кресле с закрытыми глазами.

Когда я открыл входную дверь, Присцилла попыталась взять багаж, но я в него вцепился. Она продолжала упорствовать, я – тоже, а поскольку у меня было преимущество в весе, то я и вышел победителем.

Сойдя с крыльца, мы повернули на восток, добрались до Десятой авеню и перешли на другую сторону. Я сказал ей:

– Я не буду обращать внимание на марку и номер такси. А если и обращу, то никому не расскажу и сам не буду искать его. Однако не могу обещать, что навсегда забуду ваше имя. Возможно, однажды мне придет на ум такое, о чем захочется вас спросить. Если не увидимся до тридцатого июня – с днем рождения!

Так мы и расстались – не с лучшими чувствами, конечно же, но и не заклятыми врагами. Проследив, как удаляется ее такси, я побрел домой, предвкушая расширенное совещание с Вульфом, и отнюдь не с безудержным ликованием. Ситуация сложилась интересная: я готов был ему помочь, вот только моя роль в этом деле мне не нравилась.

Однако, как я обнаружил, все обсуждения были отложены до утра. Когда я вернулся, Вульф уже удалился спать, что меня устраивало.

На следующее утро, во вторник, произошла стычка. Я завтракал, как обычно, на кухне. Апельсиновый сок, лепешки, поджаренная ветчина, мед, кофе, дыня и еще раз кофе. Появился Фриц, относивший Вульфу наверх поднос с завтраком, и сообщил, что босс меня вызывает.

Это было в порядке вещей. Вульф не спускался вниз до своего визита в оранжерею в девять часов. Если он не находил возможным дать мне указания по внутреннему телефону, то обычно посылал за мной.

О срочности Фриц не заикнулся, поэтому я спокойно допил вторую чашку кофе и только потом поднялся на второй этаж к комнате Вульфа, прямо под той, где так и не переночевала Присцилла. Он уже покончил с завтраком, выбрался из постели и теперь стоял перед окном в своих двух акрах желтой пижамы и потирал макушку. Я пожелал ему доброго утра, и он любезно ответил мне тем же.

– Который час? – спросил он затем.

В комнате было двое часов – на прикроватной тумбочке и на стене, футах в десяти от него, но я все равно ублажил босса, бросив взгляд на запястье:

– Восемь тридцать две.

– Позвони, пожалуйста, в контору мистера Хелмара ровно в десять и соедини со мной наверху. Ехать туда тебе бессмысленно, раз уж нам все равно известно больше него. Пока же не помешает позвонить на квартиру мисс Идз и узнать, не дома ли она. Или ты уже звонил?

– Нет, сэр.

– Тогда позвони. Если ее там нет, мы должны быть готовы немедленно взяться за дело. Сразу же свяжись с Солом, Фредом и Орри и вели им быть здесь к одиннадцати, если они смогут.

Печально, но решительно я покачал головой:

– Нет, сэр. Я предупреждал, что вам, возможно, придется меня уволить. Я не отказываюсь от игры, но помогать вам мошенничать не собираюсь. Вы обещали ей, что мы забудем о ее существовании до десяти часов сегодняшнего утра. Именно так я и поступил. Я понятия не имею, о чем и о ком вы говорите. Не желаете, чтобы я поднялся к вам в десять за указаниями?

– Нет, – огрызнулся он и двинулся в ванную. Дойдя до нее и уже открыв дверь, он прокричал через плечо: – То есть да! – И исчез внутри.

Дабы избавить Фрица от беготни, я прихватил с собой поднос с остатками завтрака.

Как правило, если нет срочной работы, я не захожу в кабинет до прибытия утренней почты, то есть до восьми сорока пяти – девяти часов. Поэтому когда незадолго до девяти раздался звонок в дверь, я все еще сидел на кухне и обсуждал с Фрицем бейсбольные успехи «Джайентс» и «Доджерс». Пройдя по коридору до входной двери и взглянув на посетителя через стеклянную панель, я так и замер.

Изложу все как есть. Когда я впервые увидел Присциллу Идз, меж нами не пробежали флюиды. Я не почувствовал ни слабости, ни головокружения. Однако факт остается фактом: никогда прежде меня не посещали столь скорые и определенные предчувствия.

Не успел Хелмар в понедельник вечером и двух десятков слов сказать о своей пропавшей подопечной, как я уже объявил себе: «Она наверху» – и знал это точно. Во вторник утром, едва увидев на крыльце инспектора Кремера из отдела по расследованию убийств, я сказал себе: «Она мертва» – и знал это не менее точно. Секунды три простоял, прежде чем открыть дверь.

Я поздоровался с инспектором, а он, бросив мне на ходу: «Привет, Гудвин», двинулся дальше, направляясь в кабинет. Я последовал за ним и сел за свой стол, заметив, что инспектор занял не красное кожаное кресло, а желтое, давая тем самым понять, что на этот раз пришел по мою душу, а не по вульфовскую. Я сообщил ему, что Вульфа не будет еще часа два, хотя он знал это и без того, будучи знаком с нашим распорядком не хуже меня.

– Как насчет меня? – поинтересовался я.

– Сгодишься для начала, – прорычал он. – Прошлой ночью убита женщина. На ее багаже – твои свежие пальчики. Как они там оказались?

Я твердо встретил его взгляд.

– Так не пойдет, – возразил я. – Мои пальчики можно найти на женском багаже от Мэна до Калифорнии. Имя, адрес и описание багажа?

– Присцилла Идз, Восточная Семьдесят четвертая улица, шестьсот восемнадцать. Чемодан и шляпная коробка из светлой дубленой кожи.

– Ее убили?

– Да. И твои пальчики свежие. Так что?

Инспектор Кремер ни в коем случае не похож на сэра Лоуренса Оливье27, но прежде уродом я его не считал. Однако в тот момент меня вдруг поразило, насколько же он уродлив. Летом его крупное круглое лицо неизменно краснеет и выглядит отекшим, из-за чего глаза как будто делаются меньше, хотя взгляд их остается таким же подвижным и острым.

– Как бабуин, – вылетело у меня.

– Что?

– Ничего.

По внутреннему телефону я набрал номер оранжереи, и через мгновение Вульф снял трубку.

– Здесь инспектор Кремер, – сообщил я ему. – Убита женщина по имени Присцилла Идз. Кремер говорит, будто на ее багаже мои отпечатки. Он хочет знать, как они там оказались. Я слышал о ней когда-нибудь?

– Черт побери.

– Да, сэр. Присоединяюсь. Не хотите спуститься?

– Нет.

– Может, нам подняться?

– Нет. Ты знаешь то же, что и я.

– Несомненно. Так я выкладываю?

– Естественно, почему бы и нет?

– Ага, почему бы и нет? Она мертва.

Я повесил трубку и повернулся к Кремеру.

Глава четвертая

Склонен полагать, что Кремер неплохо понимает Вульфа, хотя и не во всех отношениях. Например, преувеличивает его алчность. Вещь вполне естественная, на мой взгляд. Хочешь оставаться честным копом – а инспектор таков и есть, – смирись с тем, что будешь получать значительно меньше, чем мне перепадает от Вульфа, чей годовой доход исчисляется шестизначной цифрой. Согласен, Вульф ведет свой бизнес отнюдь не ради моего процветания, однако вполне способен оставить клиенту десять центов на трамвай, а то и доллар на такси.

Кремер, однако, держится иного мнения. А потому, узнав, что у нас нет клиентов, каким-либо образом связанных с Присциллой Идз, – теперь, когда она мертва, – и никаких перспектив заполучить их, а значит, и гонорар, который потребуется отрабатывать и защищать, он стал называть меня Арчи, что случалось и раньше, но не часто.

Выразив признательность за предоставленную информацию, которая заняла десяток страниц, исписанных мелким аккуратным почерком, он задал кучу вопросов – не для проверки, но для уяснения. Впрочем, не удержался от язвительного комментария по поводу нашей проделки – его выражение – с Хелмаром и подопечной адвоката, прячущейся на верхнем этаже. На это у меня нашлись свои возражения.

– Ладно вам, – сказал я. – Она явилась сюда без приглашения, он – тоже. Никаких обязательств мы на себя не брали. Мы не смогли бы потрафить обоим сразу. А как бы вы управились с этим?

– Я не гений, как Вульф. Он мог сослаться на занятость и не рассматривать предложение Хелмара.

– И с чего тогда платить жалованье? Кстати о занятости: вы не слишком заняты, чтобы ответить на вопрос законопослушного гражданина?

Он кинул взгляд на запястье:

– В половине одиннадцатого я должен быть в кабинете окружного прокурора.

– Тогда у нас в запасе еще несколько часов… Во всяком случае, несколько минут. Почему вас так интересовало, когда именно Хелмар ушел от нас? Это произошло в начале одиннадцатого, а мисс Идз покинула этот дом больше чем через час.

– Ага. – Он достал сигару. – Какую газету читаешь?

– «Таймс». Но сегодня просмотрел только первую да спортивную страницы.

– В «Таймс» этого не печатали. Минувшей ночью, где-то в начале второго, в вестибюле дома на Восточной Двадцать девятой улице было найдено тело женщины. Ее удавили веревкой, не очень толстой. С опознанием возникли сложности, потому что ее сумочку похитили. Но она жила в соседнем доме, так что много времени на это не ушло. Ее звали Маргарет Фомос, и она служила горничной у Присциллы Идз, на Семьдесят четвертой улице. Работала там целыми днями, но жила на Двадцать девятой улице с мужем. Обычно она приходила домой около девяти, а прошлым вечером позвонила мужу и сообщила, что до одиннадцати не появится. Он говорит, будто она показалась ему расстроенной. Муж спросил, что́ случилось, а она ответила, что расскажет, когда вернется.

– Значит, ее убили около одиннадцати?

– Неизвестно. Дом на Семьдесят четвертой улице – частный, перестроенный под апартаменты класса люкс, по одному на этаже, за исключением квартиры мисс Идз – она занимала два верхних этажа. Лифтера там нет, так что некому присматривать за входящими и выходящими из здания. Патологоанатом полагает, что убийство произошло между половиной одиннадцатого и полуночью.

Кремер снова посмотрел на часы, сунул сигару в левый уголок рта и пожевал, но не прикурил.

– Я был дома, уже спал. На место выезжал Роуклифф, а с ним – еще четверо. Они проделали все, что полагается в подобных случаях. Около четырех часов один из них, парнишка по фамилии Ауэрбах, вспомнил, что у него имеются мозги, и решил дать им шанс. Ему пришло в голову, что прежде он никогда не слышал, чтобы грабитель, отбирающий сумочки у женщин, заходил настолько далеко, что душил жертву. К тому же ничто не указывало на попытку изнасилования. Что же такого было с собой у жертвы, что понадобилось ее душить? Согласно показаниям мужа убитой, ничего такого она не имела. Однако, составляя опись содержимого сумочки вместе с мужем, Ауэрбах счел достойной внимания одну вещицу – ключ от квартиры, где работала миссис Фомос.

– Однажды он займет ваше место.

– Да хоть сейчас. Он отправился на Семьдесят четвертую улицу, позвонил в квартиру Идз, но ответа не дождался. Тогда он разыскал привратника, который открыл ему дверь. Тело Присциллы Идз лежало на полу, в двери между ванной и коридором. Ее ударили по голове каминной кочергой сбоку, а затем задушили веревкой, не очень толстой. Шляпка валялась рядом, жакет она тоже снять не успела. По-видимому, убийца поджидал ее прихода. Мы узна́ем больше, когда разыщем таксиста, что благодаря твоей помощи произойдет весьма скоро. По мнению патологоанатома, смерть наступила между часом и двумя.

– Значит, она не сразу отправилась домой. Как уже упоминал, я посадил ее в такси где-то без двадцати двенадцать.

– Знаю. Ауэрбах вызвал Роуклиффа, и парни взялись за дело. Урожай отпечатков оказался ниже среднего. Полагаю, миссис Фомос хорошо справлялась с уборкой. Самая лучшая серия четких и свежих пальчиков отыскалась на багаже. Когда стало известно, что они принадлежат тебе, Роуклифф позвонил мне, и я решил заглянуть сюда по дороге. Этот малый понятия не имеет, как обращаться с Вульфом, а ты вообще действуешь на Роуклиффа как пчела на собачий нос.

– Однажды я опишу, как он действует на меня.

– Пожалуй, не стоит. – Кремер посмотрел на часы. – Я думал переговорить с Вульфом, но знаю, как он не любит, чтобы его беспокоили пустяками вроде убийства, когда он наверху. Потому решил, что с тем же успехом могу получить информацию у тебя, если это вообще возможно.

– Вы получили ее всю.

– Верю – для разнообразия.

Он встал из кресла:

– Особенно потому, что у вас нет клиента. Да и взяться ему как будто неоткуда. Настроение у него, должно быть, паршивое. Не завидую я тебе. Ладно, ухожу. Ты ведь понимаешь, что являешься важным свидетелем. Не пропадай из виду.

Я ответил, что никуда не денусь.

Проводив Кремера, я повернул назад и уже было вошел в кабинет, как вдруг затормозил у двери, развернулся и двинулся вверх по лестнице. Преодолев два марша, я оказался в южной комнате, остановился посреди нее и осмотрелся.

Фриц сюда еще не заглядывал, и постель по-прежнему была разобрана, как ее оставила Присцилла. Сложенное покрывало все так же лежало на другой кровати. Я поднял покрывало и посмотрел, нет ли чего под ним. Заглянул под подушку на застеленной кровати. Затем подошел к большущему комоду между окнами и принялся выдвигать и задвигать ящики.

Я отнюдь не спятил. Я грамотный и опытный детектив. Произошло убийство, к которому я проявлял интерес и о котором хотел узнать больше. А на тот момент ближайшим местом, откуда можно было начать, являлась комната, в которой Присцилла намеревалась переночевать и позавтракать.

Найти что-либо любопытное я совершенно не надеялся, а потому не разочаровался, так ничего и не обнаружив. Хотя кое-что все-таки нашел. На полочке в ванной обнаружились зубная щетка и использованный носовой платок. Я отнес их в свою комнату и убрал в комод. Они до сих пор у меня, в ящике, где я держу коллекцию разнообразных профессиональных реликвий.

Подниматься в оранжерею и затевать ссору было бессмысленно, поэтому я спустился в кабинет, просмотрел утреннюю почту и занялся всякой рутиной. Через какое-то время, осознав, что заношу дату прорастания цимбидиума Холфорда в карточку цимбидиума Пауэлса, я решил, что не настроен заниматься канцелярской работой, рассовал бумаги назад по папкам, сел и уставился на носки своих ботинок. Мне хотелось знать четыре тысячи разных вещей. И нашлось бы кого о них расспросить. Например, сержанта Пэрли Стеббинса или Лона Коэна из «Газетт». Но, как ни крути, это был кабинет Ниро Вульфа и его телефон.

В одиннадцать Вульф спустился в кабинет, прошествовал к своему столу, устроился в кресле и просмотрел небольшую стопку почты, которую я положил под пресс-папье. Особо интересного ничего не было, и уж точно ничего срочного. Он поднял голову, сосредоточил на мне взгляд и изрек:

– Мы вроде договаривались, что ты поднимешься в десять часов за указаниями.

Я кивнул:

– Да, но Кремер ушел только в пять минут одиннадцатого, а я знал, как вы отреагируете. Хотите услышать подробности?

– Давай.

Я пересказал ему все, что узнал от Кремера. Когда я закончил, он долго сидел молча, хмуро глядя на меня из-под полуопущенных век. Наконец спросил:

– Ты полностью отчитался мистеру Кремеру?

– Полностью. Вы же сами велели выкладывать все.

– Да. Тогда мистер Хелмар скоро узнает – если уже не узнал – о нашей уловке, и я сомневаюсь, что стоит связываться с ним. Он хотел получить свою подопечную живой и здоровой, как он выразился, а теперь это совершенно исключено.

Я спокойно возразил:

– Но он единственный, кто может быть нам хоть чем-то полезен. И как бы тяжело ему ни было, мы можем начать с него. Должны же мы с кого-то начать?

– Начать? – раздраженно переспросил он. – Что начать? Для кого? У нас нет клиента. Нечего начинать.

Проще и честнее всего было бы выйти из себя, и это даже позволило бы мне отвести душу. Но что потом? Я решил не кипятиться и с тем же спокойствием ответил:

– Не отрицаю, можно и так подойти к делу, но можно ведь и по-другому. Она была здесь и хотела остаться, а мы ее вышвырнули, и вот она убита. Осмелюсь полагать, это не пустой звук для вашего самоуважения, которое вы поминали прошлым вечером. Осмелюсь полагать, что вы все-таки должны что-то сделать – приступить к расследованию убийства. А клиент у вас есть. Это ваше самоуважение.

– Чушь!

– Возможно. – Я по-прежнему сохранял спокойствие. – Хотелось бы объяснить подробно, почему я считаю, что наш долг – схватить убийцу Присциллы Идз, но я не склонен тратить ваше время и свои силы понапрасну. Будет в этом смысл?

– Нет.

– Вы даже обсудить ничего не хотите?

– С какой стати? – Он махнул рукой. – Я не брал на себя никаких обязательств, и мне не предлагают никакого вознаграждения. Нет.

– Хорошо. – Я встал. – Пожалуй, я и так знал, чем кончится дело. Понимаете, у меня, в отличие от вас, есть одна проблема. Если бы я отказал этой девушке и выставил ее вчера днем, как только выяснил, чего она хочет, очутилась бы она в морге? Сомневаюсь. Когда вы спустились и я пристал к вам с ней, вы велели выпроводить ее из дома до ужина. Если бы я так и поступил, оказалась бы она в морге? Вероятно, нет. Исключительно по моей вине она ушла от нас почти в полночь, а потом решила вернуться домой – неважно, по какой причине. Может, просто чтобы переодеться, взять какие-то вещи. Или же раздумала играть в прятки. Так или иначе, она вернулась домой, и ее убили. Это моя личная проблема.

– Арчи, – сердито заговорил он, – нельзя взваливать на себя ответственность за то, что проистекает из несовершенств твоего сознания. Особенно несовершенств, присущих всем нам, не наделенным всеведением. Это вульгарное заблуждение – полагать, будто неизвестное навредить не может. Зато верно, что неизвестное не может вменяться в вину.

– Все равно это моя личная проблема. Я вполне могу обходиться без всеведения, но я не могу жить с мыслью, что на свободе разгуливает чертов душитель, благодарный мне за то, что я направил жертву прямиком к нему в лапы. И я с этим жить не намерен. Я уволюсь, если вам будет угодно, но предпочел бы взять отпуск на неопределенный срок, прямо с данного момента… Неоплачиваемый, конечно же. Вы можете вызвать Сола. Я перееду в гостиницу, но, полагаю, вы не станете возражать, если время от времени я буду заглядывать, если мне что-то понадобится.

Он хмуро смотрел на меня:

– Я правильно тебя понимаю? Ты намерен в одиночку искать убийцу мисс Идз?

– Не знаю, в одиночку ли. Возможно, мне потребуется нанять кого-то себе в помощь, но искать собираюсь.

– Пф-ф-ф, – презрительно отозвался он. – Вздор. Что, мистер Кремер такой растяпа? А его люди? Такие неумехи, что ты должен брать на себя их обязанности?

Я уставился на него:

– Будь я проклят. И это я слышу от вас?

Он покачал головой:

– Не получится, Арчи. Ты провоцируешь меня, но я не поддамся. Я не возьмусь за масштабное и дорогостоящее расследование без всяких надежд на гонорар только потому, что ты уязвлен. Твой блеф не сработает. С твоей стороны, конечно же, будет глупо пытаться… А это еще зачем?

Я был слишком занят, чтобы отвечать ему. Сняв пиджак, я достал из ящика наплечную кобуру и принялся ее надевать. Покончив с сей процедурой, взял «марли»28 тридцать второго калибра и коробку патронов, зарядил барабан, сунул пушку в кобуру и надел пиджак. То был мой ответ Вульфу, хотя я имел и другие причины вооружиться. Печальный опыт, приобретенный несколькими годами ранее, приучил меня не выходить из дому без револьвера во время расследования убийства. И теперь сработала сила привычки.

Покончив с этим, я повернулся к Вульфу:

– Буду непременно предупреждать всех, что не работаю на вас. Кто-то, конечно, не поверит, но тут уж я ничего не могу поделать. Я еще вернусь кое за чем, а если не получится, сообщу по телефону, в каком отеле остановился. Если решите уволить меня, так тому и быть. Больше времени на разговоры не имею, потому что хочу перехватить одного парня до обеда.

Он сидел нахмуренный, плотно сжав губы. Я развернулся и двинулся прочь. В прихожей снял с вешалки соломенную шляпу – вообще-то я не люблю возиться со шляпами летом, но вдруг понадобится где-нибудь продемонстрировать хорошие манеры? Преодолев семь ступенек крыльца, я взял на восток, как будто точно знал, куда направляюсь. Прошел по Десятой авеню, повернул в сторону Нижнего Манхэттена и на углу Тридцать четвертой улицы зашел в аптеку, забрался на высокий табурет возле стойки с газировкой и заказал солодово-шоколадный коктейль, взбитый с тремя яйцами.

Никого я не хотел перехватить до обеда. Мне пришлось убраться из дому, потому что я прекрасно знал: все равно придется это сделать. Понял это, как только осознал всю бессмысленность попыток подвигнуть Вульфа к расследованию убийства. Я не винил босса, ведь его совесть не была отягощена проблемой, стоявшей передо мной.

Впрочем, меня эта проблема больше не волновала, потому что была улажена. В ближайшем будущем я видел лишь одно возможное применение для моего времени и способностей: найти душителя, к которому я отправил Присциллу на такси, и упаковать его для отсылки по надлежащему адресу с чьей-либо помощью или без оной.

Я вовсе не тешил себя мечтой проскакать по Бродвею на белом коне с головой врага, насаженной на копье. Я всего лишь хотел схватить сукиного сына – или хотя бы этому посодействовать.

Мысль о содействии заставила меня задуматься. Можно было отправиться к инспектору Кремеру, объяснить свою проблему и пообещать беспрекословно подчиняться приказам, если он возьмет меня в качестве специального агента для расследования этого дела.

Подобный вариант меня бы вполне устроил, кабы не одно обстоятельство: некоторые приказы наверняка будут исходить от Роуклиффа. А в моих глазах никакая цель не может оправдать того, кто готов следовать указаниям этого типа. Так что мысль о содействии я оставил.

Что дальше? Если я отправлюсь в квартиру Присциллы, меня попросту туда не пустят. Если найду Перри Хелмара – при условии, что мне это вообще удастся, – он даже разговаривать со мной не будет. Нужно найти какую-то лазейку.

Покончив с коктейлем и запив его стаканом воды, я направился к телефонной будке, где набрал номер «Газетт» и попросил соединить меня с Лоном Коэном.

– Во-первых, – заявил я ему, – звоню по собственной инициативе. Ниро Вульф в деле не участвует и нисколько им не интересуется. Имея это в виду, будь так любезен, выложи мне все факты, подозрения и слухи, прямо или косвенно связанные с мисс Присциллой Идз и ее убийством.

– Газета стоит пять центов, приятель. Я занят.

– Я тоже. И не могу ждать газеты. У нее остались родственники?

– В Нью-Йорке никого, насколько нам известно. В Калифорнии есть пара тетушек.

– Ухватились за какую-нибудь ниточку, которую ты можешь упомянуть по телефону?

– И да, и нет. Ничего особенного. Тебе известно о завещании ее отца?

– Я вообще ничего не знаю.

– Ее мать умерла, когда она была еще младенцем, а отец – когда ей шел шестнадцатый год. Деньги и ценные бумаги, что он ей оставил, – ну, еще и страховка – не особо впечатляют. Однако он учредил попечительство над солидным пакетом – девяноста процентами – акций корпорации «Софтдаун», производящей полотенца и прочий текстиль. Это бизнес ценою в десять миллионов долларов. Опекуном был назначен друг и адвокат отца Перри Хелмар. Восемьдесят процентов прибыли с опекаемого имущества предназначались Присцилле, а на ее двадцатипятилетие в собственность наследницы должно было перейти все. В случае ее смерти до наступления указанного возраста акции компании отходили в собственность руководителям и сотрудникам корпорации. Их имена перечислялись в списке, прилагавшемся к завещанию, с указанием количества акций, причитающихся каждому. Львиная доля ценных бумаг окажется в руках примерно десяти человек. Что ж, ее убили за шесть дней до двадцатипятилетия. Это, несомненно, ниточка, но, естественно, не единственная.

– Готов поспорить, что нет. Чертов дурак… Я имею в виду папашу. А что насчет парня, за которого она вышла? Я слышал, она с ним сбежала. От кого сбежала-то? Отец ведь умер.

– Не знаю… Может, от опекуна? Он за ней приглядывал. А парень был нездешний. Она познакомилась с ним во время путешествия, где-то на юге, кажется. В Нью-Йорке мало что можно накопать на эту тему. Так ты говоришь, Вульф не участвует в деле и не имеет в нем никаких интересов?

– Именно так. Не участвует.

– Ха-ха. Полагаю, тебе нужен напарник. Передавай ему поклон от меня. Ну как, заработал я на выеденное яйцо?

– Пока да. Я угощу тебя стейком в ресторане «У Пьера» в половине восьмого.

Он причмокнул:

– Самое лучшее предложение за сегодня. Надеюсь, смогу его принять. Позвонишь мне в семь?

– Договорились. Премного благодарен.

Я повесил трубку, открыл дверь будки, достал носовой платок и вытер лоб и затылок. В будке оказалось жарко. Отыскав манхэттенский телефонный справочник, я нашел в нем один адрес, покинул аптеку, пересек Тридцать четвертую улицу и, поймав такси, покатил в восточном направлении.

Глава пятая

Штаб-квартира корпорации «Софтдаун» располагалась на Коллинз-стрит, 192, где-то в дремучих дебрях между Сити-Холл-парком и Гринвич-Виллидж, и занимала не отдельное помещение или этаж, но все здание. Возможно, его фасад в четыре этажа некогда и радовал глаз светло-желтым кирпичом, но теперь пришлось бы поработать зубилом или пескоструйным аппаратом, дабы в этом убедиться. Впрочем, два огромных витринных окна по бокам от входа были так надраены, что буквально искрились. За одним красовался бескрайний геометрически правильный строй банных полотенец разнообразнейших цветов и размеров, а за другим – старинная полуразвалившаяся штуковина с вывеской на одной из поперечин, гласящей:

ПРЯДИЛЬНЫЙ СТАНОК ХАРГРИВСА29

1768

Обе створки двойной двери были распахнуты, и я вошел. Левая половина обширного зала отгораживалась по всей длине стеной с вереницей дверей, правую же оставили открытой и загромоздили множеством столов, на которых высились груды товаров. Я насчитал лишь четыре-пять служащих, рассеянных по помещению.

Над нишей метра в три шириной в начале перегородки висела табличка «Справочное бюро», однако восседавшая в ней за коммутатором старая боевая кляча имела чертовски скептический вид, так что я прошел мимо нее направо, где стоял, почесывая ухо, румяный толстячок. Я продемонстрировал ему свою лицензию, снабженную фотографией.

– Гудвин. Детектив. Где босс?

Он едва удостоил взглядом мой документ.

– Какой босс? – пропищал он. – Чего вы хотите?

Еще один скептик.

– Расслабьтесь, – отозвался я официальным тоном. – Я здесь по заданию, связанному со смертью Присциллы Идз. Мне надо поговорить с каждым, кто после ее смерти получит свою долю в этом бизнесе, желательно начиная с верхушки. Может, начать с вас? Назовитесь, пожалуйста.

Он и бровью не повел, но пропищал:

– Вам нужен мистер Брукер.

– Допустим. Где он?

– Его кабинет вон там, в конце, но сейчас он наверху, в зале для совещаний.

– А лестница?

Он ткнул большим пальцем:

– Там.

Я двинулся в указанном направлении и прошел в дверь. Лестница оказалась сверстницей здания, за исключением ступенек, обновленных рельефным пластиком.

На втором этаже кипение жизни ощущалось куда явственнее, нежели на первом. Он также был заставлен рядами столов с пишущими машинками и прочей конторской техникой, шкафчиками да полками. И конечно же, за столами сидели девушки, как минимум сотня. Что может быть приятнее изучения живых форм, красок и движений в крупной деловой конторе?

Однако в тот день я был слишком занят. Подойдя к темноглазому цветущему созданию, управлявшемуся с машиной больше ее самой, я поинтересовался местонахождением зала для совещаний. В ответ она указала в дальний конец помещения, противоположный от улицы. Я направился туда, обнаружил дверь, зашел и закрыл ее за собой.

Разгораживающая офис стенка весьма успешно поглощала звуки. Стоило мне закрыть дверь, как стук клавиш и прочий рабочий гул большой конторы превратились в неясный шорох. В центре средних размеров квадратного зала стоял изящный старинный стол красного дерева, а вокруг него – кресла под стать. В дальнем конце помещения виднелась верхняя площадка лестницы.

Один из пяти человек, тесной группой сидевших за столом, вполне мог быть Харгривзом, придумавшим тот самый прядильный станок 1768 года, или, во всяком случае, его сыном, – с такими-то белоснежными волосами и сморщенной старой кожей, пытающейся отыскать для себя хоть сколько-нибудь места на усохшей плоти. Сизые глаза его по-прежнему излучали проницательность, и они повлекли меня к нему, когда я предъявил лицензию и представился:

– Гудвин. Детектив. Касательно убийства Присциллы Идз. Мистер Брукер?

Седовласый не был Брукером. Брукер сидел напротив – по виду вдвое моложе, но сохранивший вдвое меньше волос, светло-каштанового оттенка, с вытянутым лицом и длинным тонким носом. Он заговорил:

– Я Брукер. Чего вы хотите?

Никто из присутствующих даже не пошевелился, чтобы проверить мое удостоверение. Поэтому я убрал его в карман, сел в кресло и достал блокнот с карандашом. Мне подумалось, что, если я не переиграю с самоуверенностью, то выйду сухим из воды. Я раскрыл блокнот, неспешно долистал до чистой страницы и обвел собравшихся взглядом, остановив его на Брукере.

– Это всего лишь предварительный опрос, – сообщил я ему. – Полное имя, пожалуйста.

– Джей Лютер Брукер.

– «Джей» что означает?

– Ничего, это имя и есть.

Я записал.

– Вы член правления корпорации?

– Президент. Вот уже семь лет.

– Когда и как вы узнали об убийстве мисс Идз?

– Этим утром по радио. Из выпуска новостей в семь сорок пять.

– И вы услышали об этом впервые?

– Да.

– Где вы находились прошлой ночью с половины одиннадцатого до двух? Кратко. И побыстрее, пожалуйста. Я стенографирую.

– Я находился в кровати. Устал после тяжелого трудового дня, спать лег рано, в начале одиннадцатого, и до утра не вставал.

– Где проживаете?

– Снимаю люкс в отеле «Принц Генрих», в Бруклине.

Я посмотрел на него. Я всегда внимательно разглядываю тех, кто живет в Бруклине.

– Там вы и были прошлой ночью?

– Естественно. Там находится моя кровать, а я был в ней.

– Один?

– Я холост.

– Вы были один в своем люксе с десяти тридцати до двух прошлой ночью?

– Один.

– Можете представить какое-нибудь подтверждение? Телефонные звонки? Что угодно?

У него дернулась челюсть, но он сдержался.

– Откуда? Я же спал.

Я взглянул на него беспристрастно, но довольно холодно:

– Вы должны понимать, какая ситуация сложилась, мистер Брукер. Из смерти мисс Идз извлекает выгоду множество людей, некоторые – весьма существенную. Поэтому приходится спрашивать о подобных вещах. Какую часть бизнеса унаследуете вы?

– Это сведения публичного характера.

– Ну да. Но вы ведь знаете, не так ли?

– Конечно знаю.

– Тогда, если не возражаете, сколько?

– В соответствии с завещанием покойного Натана Идза, сына основателя фирмы, полагаю, мне отойдет девятнадцать тысяч триста шестьдесят две акции корпорации. Такое же количество получат и четыре других лица: мисс Дьюди, мистер Квест, мистер Питкин и мистер Хелмар. Прочим достанутся пакеты поменьше.

Тут заговорил седовласый, буравя меня проницательными сизыми глазами:

– Я – Бернард Квест. – Голос у него был твердый и звучный, совершенно не вяжущийся с морщинами. – Я занимался этим бизнесом шестьдесят два года, из них тридцать четыре – на посту руководителя отдела сбыта и двадцать девять – вице-президента.

– Понятно. – Я чиркнул в блокноте. – Я запишу себе имена.

Мое внимание привлекла женщина, сидевшая слева от Бернарда Квеста. Средних лет, с костлявой шеей и большими ушами, явно равнодушная к чужому мнению, поскольку на лице ее не просматривалось даже следов губной помады. Я обратился к ней:

– Ваше имя, пожалуйста?

– Виола Дьюди, – звонко произнесла она столь приятным голосом, что я даже взглянул на нее поверх блокнота. – Я работала секретарем мистера Идза, а в тысяча девятьсот тридцать девятом он назначил меня помощником президента. Президентом был, конечно же, он сам. На протяжении его последней болезни, которая продлилась четырнадцать месяцев, я вела бизнес.

– Мы все помогали как могли, – многозначительно вставил Брукер.

Она пропустила реплику мимо ушей.

– Моя нынешняя должность, – сообщила она мне, – помощник секретаря корпорации.

Я перевел взгляд.

– Вы, сэр?

Этот субъект, сидевший по левую руку от Виолы Дьюди, был аккуратным невзрачным коротышкой с застывшим в недоверчивой гримасе ртом. Складывалось впечатление, что он появился на свет пятидесятилетним и пребудет таковым всю оставшуюся жизнь. По-видимому, он подхватил простуду, поскольку беспрестанно шмыгал носом и прикладывал к нему платок.

– Оливер Питкин, – представился он с хрипотцой. – Секретарь и казначей корпорации с тысяча девятьсот тридцать седьмого, когда в возрасте восьмидесяти двух лет скончался мой предшественник.

Тут в душу мне закралось подозрение, что собралась эта публика отнюдь не для того, чтобы обсудить цены на полотенца. Из четырех заинтересованных лиц, перечисленных Брукером, помимо него самого присутствовало трое, недоставало только Хелмара. Конечно же, это никоим образом не компрометировало кого-либо из них, однако я не отказался бы ознакомиться со стенограммой их переговоров, которые велись до моего появления. Не то чтобы меня не устраивал текущий ход событий, при сложившихся-то обстоятельствах.

Я сосредоточил внимание на единственной не назвавшейся пока особе – единственной из пятерых, достойной внимания не только в связи с убийством Присциллы Идз. По возрасту она годилась Бернарду Квесту во внучки, а по сложению не дотягивала до совершенства – впрочем, кто дотягивает? – однако ничто в ней не вызывало больших сомнений. От меня не укрылось, что Брукер все косится вправо, где она сидела. Я спросил, как ее зовут.

– Дафни О’Нил, – ответила она. – Но не думаю, что мне место в вашей книжечке, мистер Детектив, потому как в завещании мистера Идза я не упомянута. Когда он умер, я была всего лишь миленькой маленькой девочкой, а работать на «Софтдаун» начала только четыре года назад. Сейчас я дизайнер корпорации.

Ее речь не походила на детский лепет, но создавала ощущение, что через четыре секунды сделается таковым. Вдобавок, она назвала меня «мистер Детектив», подведя к мысли, что лицезреть дизайнера «Софтдауна» приятнее, нежели слушать.

– Пожалуй, вам стоит знать, – вставила своим звонким и приятным голосом Виола Дьюди, – что, проживи мисс Идз до следующего понедельника и возьми она бизнес в свои руки, мисс О’Нил вскоре пришлось бы искать себе новую работу. Мисс Идз была не в восторге от талантов мисс О’Нил. Вы могли бы решить, что со стороны мисс О’Нил весьма великодушно экономить листы вашей записной книжки, но…

– Ви, так ли это необходимо? – резко перебил ее Бернард Квест.

– Полагаю, да. – Ее твердость не могла не доставлять удовольствие. – Будучи разумной женщиной, Берни, я проявляю реализма больше, нежели любой мужчина, даже ты. Никто не сможет ничего утаить, так почему бы не сократить агонию? Они раскопают всё. И то, что на протяжении десяти лет, до самой кончины Ната Идза, ты пытался уговорить его отдать тебе треть бизнеса, а он отказывался. И то, что Олли, – не без злобы посмотрела она на Оливера Питкина, – лютый женоненавистник, скрывающийся под маской скромной и упорной деловитости. Ему претит до глубины души, когда женщина владеет или управляет каким-нибудь бизнесом.

– Дорогая Виола… – потрясенно начал Питкин, но она перебила его:

– И то также, что, как бы вы четверо ни боялись и ни подозревали друг друга, меня вы боитесь и подозреваете еще больше, поскольку сознаете всю силу моего честолюбия и воли к власти. Вам было известно, что, встань Присцилла у руля, вся власть перешла бы ко мне. Еще они узнают, что эта Дафни О’Нил… Боже, ну что это за имя такое, Дафни?..

– Это значит «лавр», – услужливо подсказала Дафни.

– Мне известно, что́ это значит. Они узнают, что эта особа стравливала Перри Хелмара и Джея, и чем ближе к тридцатому июня, тем больше приходила в отчаяние, так же как и они. Что Джей…

Она умолкла, ибо рука Дафни вдруг взметнулась – прямо перед физиономией Питкина – и шлепнула ее ладонью по рту. Это было проделано с таким проворством и ловкостью, что Виола не успела ни уклониться, ни отбить удар. Она вроде бы и порывалась дать сдачи, но в итоге просто прикрыла рот рукой.

– Ты сама напросилась, Ви, – резюмировал Квест. – И если надеешься, что я и Олли тебя поддержим, – а я думаю, надеешься, – то сильно просчиталась.

– Сколько же я мечтала об этом, – произнесла Дафни, и на этот раз ее речь еще сильнее напоминала детский лепет. – И, если придется, сделаю это снова.

Я был не против сидеть и ждать, когда мисс Дьюди продолжит с того места, на котором ее прервали, или же кто-то еще подкинет другие сведения, но, очевидно, больше события не могли развиваться по прежнему сценарию. Пришлось вступить мне.

– Мисс Дьюди совершенно права, – уверил я их. – Не в том смысле, что все сказанное ею правда… Этого я утверждать не могу… Но она права в том, что, попытавшись что-либо утаить, вы лишь продлите агонию. Не питайте пустых надежд. Все вскроется, как плохое, так и хорошее, и чем быстрее, тем лучше. – Я посмотрел на президента: – Мистер Брукер, вам стоит последовать примеру мисс Дьюди. Пусть каждый выскажет свою позицию, свое видение ситуации. Например, вот это ваше собрание. Кто его созвал? О чем вы говорили? Что обсуждали?

Брукер, отклонив голову назад, рассматривал меня, устремив взгляд вдоль своего длинного тонкого носа.

– Мы говорили о том, что насильственная смерть мисс Идз в такой момент ставит нас всех в чрезвычайно неприятное положение – это надо признать как непреложный факт. Я поделился данным соображением с мистером Квестом, и мы решили обсудить ситуацию с мисс Дьюди и мистером Питкином. С мисс О’Нил я уже говорил на сей счет и решил, что ей тоже стоит присутствовать. Мы сошлись на том, что не допускаем и мысли, чтобы кто-то из нас или же других руководителей «Софтдауна», которым отойдут акции корпорации, может быть причастен к убийству мисс Идз. Мы…

– Мисс Дьюди согласилась с этим?

Она ответила сама:

– Конечно. Если вы, молодой человек, решили, будто я перечислила то, что считаю вескими мотивами для убийства, то неправильно меня поняли. Я перечислила факты, за которые вы, несомненно, ухватитесь в поисках мотивов. Вы все равно бы их обнаружили, так что я просто сэкономила вам время.

– Понимаю. Так что вы говорили, мистер Брукер?

– Мы обсуждали, что́ делать. В частности, советовались, стоит ли нам немедленно обратиться за консультацией к юристу, а если да, то достаточно ли будет адвоката нашей корпорации, или же лучше нанять специального советника. Также мы обсуждали само убийство. Мы пришли к согласию в том, что не знаем человека, имевшего повод для убийства мисс Идз и способного на подобное преступление. Еще говорили о недавнем письме Эрика Хэя, бывшего мужа мисс Идз, которое получил Перри Хелмар… Вам известно о нем?

– Да, от самого Хелмара. В нем утверждается, будто у Хэя есть некий документ, дающий ему право на половину собственности жены.

– Именно так. Письмо было отправлено из Венесуэлы, но Хэй мог прибыть в Нью-Йорк кораблем или самолетом – или не срываться с места, а просто нанять кого-то для убийства.

– Понимаю. Зачем?

– Мы не знаем зачем. Я не знаю. Мы лишь пытались найти хоть какое-то правдоподобное объяснение убийству.

Я настаивал:

– Ну да, но почему вы заподозрили Эрика Хэя? Проживи его супруга неделей дольше, ее состояние значительно выросло бы, а значит – и половина, на которую он мог претендовать, ведь документ так и оставался бы у него.

– Возможно, – предположила Виола Дьюди, – она стала отрицать, что подписывала документ. Или же он решил, что она так поступит, и испугался, что вообще ничего не получит.

– Но она созналась, что действительно подписала подобный документ.

– Вот как? Кому же?

Естественно, я не мог сказать, что Ниро Вульфу и мне, поэтому взял официальный тон:

– Вопросы здесь задаю я, мисс Дьюди. Как было сказано, это лишь предварительный опрос свидетелей, поэтому сейчас я закончу с остальными по установленному порядку. – Я обратился к Дафни: – Мисс О’Нил, как вы провели прошлую ночь? Где были между половиной одиннадцатого и двумя часами? Вы должны понимать, что…

Тут дверь, в которую я зашел, открылась, о чем нас известил шум, ворвавшийся извне. Я обернулся. В зал гуськом зашли трое, и, увы, первого я знал весьма хорошо. Завидев меня, он так и замер, вытаращил глаза и в сердцах произнес:

– Нет, ну надо же!

Еще не бывало случая, чтобы меня обрадовала встреча с лейтенантом Роуклиффом из манхэттенского отдела по расследованию убийств. Даже представить себе не могу обстоятельств, которые бы тому благоприятствовали. Но если бы я составлял список самых неудачных для его появления моментов, этот шел бы первым. И вот он тут как тут!

– Ты арестован, – объявил лейтенант, едва не задыхаясь.

Я подавил порыв, неизменно возникавший у меня при виде него, природу которого, пожалуй, уточнять не стану.

– У вас есть ордер? – поинтересовался я.

– Не нужен мне никакой ордер. Я арестую…

Тут он спохватился, подошел поближе и обозрел софтдаунский квинтет.

– Кто из вас Джей Л. Брукер?

– Это я.

– Я – лейтенант Джордж Роуклифф из Полицейского управления. Этот человек назвался внизу полицейским. Вам он…

– Так он не полицейский? – вскричал Брукер.

– Нет. Вам он…

– Мы кучка олухов, – проскрежетала мисс Дьюди. – Он журналист!

Роуклиффу пришлось повысить голос:

– Он не журналист. Его зовут Арчи Гудвин, и он помощник Ниро Вульфа, частного детектива. Вам он назывался полицейским?

Трое из них ответили утвердительно. Он устремил на меня свои выпученные глаза:

– Ты арестован за то, что прикидывался полицейским. Это уголовное преступление, влекущее за собой суровое наказание. Дойл, надень на него наручники и обыщи.

Двое копов ринулись ко мне. Я сунул руки глубоко в карманы брюк, обмяк и съехал в кресле вперед, так что бо́льшая часть моего тела оказалась под столом. Обыскать здорового мужчину весом сто восемьдесят фунтов, когда он принял такое положение и расслабился, не так-то просто. Для этого надо встать поустойчивее и поднапрячься. Я был уверен, что спутники Роуклиффа остановятся, как минимум, перевести дыхание.

– Возможно, вы всё еще помните, – обратился я к Роуклиффу, – как третьего апреля тысяча девятьсот сорок первого года по распоряжению комиссара Скиннера подписали письменное извинение перед мистером Вульфом и мной. Теперь извиняться придется лишь передо мной, если только я удовлетворюсь этим.

– Ты схвачен на месте преступления.

– Отнюдь. Эти люди путаются от волнения. И внизу, и здесь, представляясь, я ограничился двумя словами – произнес свою фамилию и слово «детектив». И показывал лицензию, на которую никто не удосужился взглянуть. Я не называл себя полицейским. Я детектив, каковым и представлялся. Я задавал вопросы, а они отвечали. Принесите извинения, и покончим с этим.

– И что за вопросы ты задавал?

– Прояснял обстоятельства, связанные со смертью Присциллы Идз.

– С убийством.

Мне оставалось только признать:

– Да.

– В каком качестве?

– В качестве заинтересованного лица.

– В чем заинтересованного? Ты обманул инспектора Кремера. Сказал, что у Вульфа нет клиента, но вот ты здесь.

– Я не обманывал. У него не было клиента.

– Значит, теперь появился?

– Нет. По-прежнему нет.

– Тогда зачем ты здесь? Что за интерес?

– Мой собственный. Я интересуюсь этим делом по личным причинам, а мистер Вульф не имеет к этому никакого отношения. Я сам по себе.

– Да ради бога! – Судя по тону Роуклиффа, он достиг пика раздражения. Расслабленная поза мешала мне разглядеть его лицо, однако краешком глаза я заметил, как сжались его кулаки. – Значит, у Вульфа есть к-к-клиент. – Дойдя до крайнего возбуждения, он начинал заикаться. Обычно я старался опередить его, но на этот раз не успел. – Причем такой, что он не смеет признаться. А тебе достает нахальства покрывать его, распространяя вопиющую ложь: якобы ты сам по себе. Твоя наглость…

– Послушайте, лейтенант. – Я был сама серьезность. – Мне всегда доставляло удовольствие врать вам. Так будет и впредь. Но сейчас я хочу, чтобы вы уразумели: мой интерес в данном деле сугубо личный, как я и утверждал, а мистер Вульф здесь ни при чем. Если вы…

– Все, хватит.

Кулаки сжались сильнее и чуть дрогнули. Однажды Роуклифф не выдержит и набросится на меня, и тогда моя реакция будет зависеть только от обстановки. Возможно, мне и не удастся переломить его пополам. Он продолжал:

– Все, хватит. Предоставление ложной информации, утаивание улик и важного свидетеля, препятствование отправлению правосудия и попытка выдать себя за полицейского. Бери его, Дойл. Скоро здесь появится кто-нибудь, к-к-кому мы сдадим его с рук на руки.

Он отнюдь не шутил. Я быстро прикинул, что к чему. Несмотря ни на что, я надеялся продолжить беседу кое с кем из софтдаунского квинтета, а может, и со всеми. И вряд ли делу пошло бы на пользу, если бы они сидели и смотрели, как парочка мужланов выволакивает меня из-за стола самым неприглядным образом. Поэтому я поднялся, подошел к Дойлу и попросил:

– Пожалуйста, поосторожнее. Я боюсь щекотки.

Глава шестая

Без четверти шесть вечера я сидел на стуле в крохотной комнатке печально известного здания на Леонард-стрит. Я скучал, был разочарован и хотел есть. Знать бы мне, что́ произойдет буквально через шестьдесят секунд, без четырнадцати шесть, и мой взгляд на мир засиял бы иными красками – но грядущее мне было неведомо.

Меня пасовали то сюда, то туда, хотя в тюрьму так и не забросили, даже не предъявили обвинений. Сначала препроводили в Десятый участок на Западной Двадцатой улице, где располагается кабинет Кремера, и на протяжении получаса совершенно игнорировали, а потом заявили, что, если я хочу увидеться с инспектором Кремером, меня придется перевезти в другое место.

Никакого желания встречаться с Кремером я не испытывал, но так устал от ничегонеделания, что, получив от парня в форме любезное приглашение сопровождать его, безропотно согласился. Коп доставил меня в такси на Центр-стрит, 24030, поднял на лифте и, взяв под руку, повел на долгую прогулку по коридорам, которая закончилась скамейкой в нише, где мне было велено сесть. Сопровождающий сел тоже. Через некоторое время я поинтересовался, кого или чего мы ждем.

– Слушай, приятель, – взорвался он, – я что, похож на всезнайку?

Я увильнул от прямого ответа:

– На первый взгляд – нет.

– Правильно. Я ничего не знаю. Так что не доставай меня.

Это как будто решило вопрос, и я снова сел. По коридору в обоих направлениях сновали люди, каких ожидаешь повстречать и неизменно встречаешь на Центр-стрит, 240. Я уже достиг той стадии, когда стал ерзать на жесткой скамье каждые тридцать секунд вместо обычных двух минут, и, заметив вышагивающего мимо офицера в форме, воззвал к нему:

– Капитан!

Тот остановился, развернулся, заметил меня и приблизился.

– Капитан, – начал я, – выслушайте меня. Мое имя – Арчи Гудвин. Я проживаю на Западной Тридцать пятой улице, девятьсот четырнадцать, – в доме Ниро Вульфа. Этот полицейский сопровождает меня, чтобы я не сбежал. Пришлите, пожалуйста, сюда фотографа. Пусть запечатлеет вот это. – Я воздел скованные руки. – В качестве подтверждения. Меня заковал в кандалы индюк в человеческом образе по фамилии Роуклифф. Я намерен вчинить ему иск за противоправное задержание и моральный ущерб. Он подверг меня позору и поношению, выставил на посмешище.

– Посмотрю, что́ можно сделать, – произнес он сочувственно и удалился.

Естественно, я остановил капитана и воззвал к нему лишь для развлечения, чтобы хоть чем-нибудь заняться. Каково же было мое удивление, когда спустя двадцать минут ко мне подошел сержант и спросил мое имя. Я назвался.

Он обратился к моему конвоиру:

– Как зовут этого человека?

– Он сказал вам, сержант.

– Я спрашиваю тебя!

– Сам-то я не знаю, сержант. В убойном отделе сказали, будто его зовут Арчи Гудвин, как он вам и назвался.

Сержант крякнул, отнюдь не любезно, посмотрел на мои наручники, извлек связку ключей и, воспользовавшись одним из них, освободил мне руки. Я никогда не встречал капитана ни до, ни после того и даже не знаю его имени, но если вас вдруг закуют в наручники и оставят томиться посреди полицейского управления, потребуйте позвать вам капитана лет пятидесяти – пятидесяти пяти, с большим красным носом, двойным подбородком и в очках с металлической оправой.

Чуть позже появился другой сержант с распоряжениями, и меня сопроводили вниз и наружу, до Леонард-стрит, в вотчину окружного прокурора, где отвели в какой-то кабинет. Там мне наконец-то уделили хоть какое-то внимание – детектив из убойного отдела по фамилии Рэндалл, которого я даже немного знал, и помощник окружного прокурора Мандельбаум – этого я видел впервые. Они долбили меня часа с полтора без всякого толку, за исключением одного: я заподозрил, что обвинений мне все-таки не предъявят. Удаляясь, они даже не потрудились приставить ко мне охранника, а просто велели ждать. Когда я посмотрел на часы в третий или четвертый раз после их ухода, стрелки показывали без четверти шесть.

Как уже говорил, я скучал, был разочарован и хотел есть. Из-за стычки с Роуклиффом целый день пошел коту под хвост, и других пунктов в отчете не предвиделось. В половине восьмого мне предстояло встретиться с Лоном Коэном, дабы угостить его обещанным стейком, а затем забежать домой, собрать вещички и отправиться на поиски отеля.

Все бы ничего, вот только я понятия не имел, до какого состояния копы довели Вульфа. Весьма вероятно, что, когда я заявлюсь домой, он будет меня поджидать не с самыми лучшими намерениями.

Я не имел ничего против ночевки в отеле, но не представлял, что́ буду делать, когда придется убраться оттуда поутру. Есть ли у меня хоть какие-то планы?

Я решил покончить с неопределенностью, раздобыв какой-нибудь намек у Лона, а для этого позвонить ему, не дожидаясь семи. В кабинете, где меня оставили, телефона не было. Я встал и вышел в коридор, посмотрел по сторонам и двинулся налево.

Двери попадались с обеих сторон, но сплошь закрытые. Я же предпочел бы наткнуться на открытую дверь, за которой маячит телефон, и продолжал идти. Безуспешно.

Однако в самом конце коридора слева обнаружилась дверь, приоткрытая сантиметров на десять, и, когда я подошел поближе, оттуда до меня донесся голос. Именно это событие, происшедшее без четырнадцати шесть, я упоминал выше. Через двенадцать шагов голос стал внятным, через пять – узнаваемым, а в пятнадцати сантиметрах до щели слова зазвучали уже совершенно отчетливо.

– Весь этот спектакль, – вещал Ниро Вульф, – основан на идиотском допущении – вполне естественном и даже неизбежном, поскольку тупее мистера Роуклиффа в вашем ведомстве никого не сыскать, – на допущении, будто мы с мистером Гудвином – кретины. Я вовсе не отрицаю, что в прошлом порой не особо с вами откровенничал. Готов даже признать вам в угоду, что жульничал и дурачил вас ради собственных целей, но лицензию у меня еще не отобрали. И вы прекрасно понимаете – почему. Потому, что в конечном счете пользы я вам принес больше, чем причинил вреда… Не обществу, это совсем другое дело, но вам, мистер Кремер, и вам, мистер Боуэн, и, конечно же, всем остальным.

Значит, среди слушателей находился и сам окружной прокурор.

– И потому еще, что я всегда знал, где остановиться, и мистер Гудвин тоже. Это наш непревзойденный рекорд, и вам это известно. И что же происходит сегодня? Следуя своему привычному распорядку, в четыре часа я поднимаюсь в оранжерею для двух часов отдыха. Пробыв там совсем недолго, я вдруг слышу какой-то шум и отправляюсь выяснить, в чем дело. А это мистер Роуклифф. Воспользовавшись отсутствием мистера Гудвина, которого он боится и которому имеет наглость завидовать, он силой ворвался в мой дом и…

– Это ложь! – раздался голос Роуклиффа. – Я позвонил и…

– Молчать! – взревел Вульф, и мне даже показалось, что дверь чуть качнулась и щель сузилась. Через мгновение он продолжил, не во весь голос, но и не шепотом: – Как вам всем известно, полицейский имеет не больше прав войти в чужое жилище, чем любой обычный гражданин, за исключением особых, оговоренных законом обстоятельств. Однако данное право зачастую узурпируется, как это произошло сегодня, когда мой повар и эконом отпер дверь, а мистер Роуклифф налег на нее и, невзирая на сопротивление, вломился в мой дом, отмахнулся от моего наемного служащего и, игнорируя все протесты, незаконно поднялся на третий этаж, ворвался в оранжерею и нарушил мое уединение.

Я прислонился к косяку, устраиваясь поудобнее.

– Он был настолько туп, что рассчитывал, будто я стану с ним разговаривать. Естественно, я приказал ему убираться вон. Он настаивал, что я должен ответить на его вопросы. Когда же я вновь отказал ему и повернулся, чтобы уйти, он преградил мне путь, продемонстрировал ордер на мой арест, как важного свидетеля по делу об убийстве, и положил мне на плечо руку. – Внезапно его голос стал тише и заметно холоднее. – Я никому не позволю прикасаться ко мне, джентльмены. Мне не нравится, когда ко мне прикасаются, особенно столь недостойные личности, как мистер Роуклифф. Я такого не потерплю. Я велел ему сообщить, какими полномочиями наделяет его ордер, как можно короче и не прикасаясь ко мне. Не я один столь чувствителен к враждебным прикосновениям, это характерно для всех живых существ. Данную деталь я упоминаю только в качестве одной из причин, заставивших меня отказаться от разговора с мистером Роуклиффом. На основании ордера он арестовал меня, вывел из моего дома и в полицейской машине-развалюхе с упрямым и припадочным водителем привез в это здание.

Я закусил губу. Хотя тот факт, что босса тоже сцапали и пасовали от одной инстанции к другой, был не лишен очарования, ответственность за это отчасти лежала на мне, что сводило все веселье на нет. Поэтому я и не веселился. Я слушал.

– Я снисходительно полагал, что за бешеным рвением мистера Роуклиффа стоит некое крупное недоразумение, быть может даже простительное. Однако от вас, мистер Боуэн, я узнал, что причина кроется всего лишь в безумном припадке дурости. Обвинять мистера Гудвина в том, что он будто бы выдавал себя за полицейского, это недомыслие. Мне неизвестно, что́ он говорил или делал, но в этом и нет необходимости. Я знаю мистера Гудвина. Он просто не способен на подобное слабоумие. Обвинять его в предоставлении ложной информации от моего имени, может, и не совсем недомыслие, но все же наивность. Вы подозреваете, будто меня нанял кто-то, оказавшийся причастным – невольно или умышленно – к убийству мисс Идз и миссис Фомос. По вашему мнению, я утаиваю сей факт и это я послал сегодня в то место мистера Гудвина, который, отрицая мое участие в деле, тем самым лжет.

– Будь я проклят, если нет, – снова подал голос Роуклифф.

– Мы, кажется, договорились, – резко отозвался Вульф, – что меня не будут прерывать. Итак, я утверждаю, что подобное обвинение наивно. Если мистер Гудвин лжет по моему указанию, неужели я, по-вашему, не обдумал всех последствий? Не предусмотрел, что мои действия пресекут таким вот дурацким образом, надев на него наручники – мистер Роуклифф козырял этим – или доставив меня сюда опасным полицейским транспортом? Вы подозреваете, будто у меня есть клиент, будто мне известно нечто, чего вы не знаете, но хотели бы узнать, и уверены, будто можете добиться от меня признаний угрозами. Не можете, потому что мне известно не больше вашего. Но вы правы, полагая, что у меня есть клиент. Это я признаю́. Есть.

Роуклифф издал вопль торжества, эдакое подобие победного клича. А я подумал: нате вам, старый плут все-таки разжился клиентом!

Вульф продолжал:

– Еще этим утром и даже час назад у меня не было клиента, но теперь он есть. Злобные выходки мистера Роуклиффа, поощряемые вами, джентльмены, заставляют меня бросить вам вызов. Когда мистер Гудвин утверждал, что я не причастен к данному делу и он действует исключительно из своего личного интереса, он говорил правду. Как вам, может быть, известно, он не безразличен к тем свойствам молодых женщин, которые главным образом и побуждают нашу расу к рыцарственной борьбе против всяческих ничтожеств. Особенно он уязвим перед очарованием тех девушек, которые вдобавок ко всему будят в нем дух галантности и авантюризма, а также тягу к колоритному и страстному. Именно такой и была Присцилла Идз. Вчера она провела некоторое время с мистером Гудвином. Он запер ее в спальне моего дома. Изгнанная им по моему приказу, она была жестоко убита спустя три часа. Не скажу, что это повредило его рассудок, но потрясло до основания. Заявив мне, что собирается в одиночку искать убийцу и вооружившись, он выскочил из моего дома словно одержимый. Это было наивно, но в то же время трогательно, благородно и достойно восхищения, так что ваше грубое и неучтивое обращение с ним не оставляет мне выбора. Я к его услугам. Он мой клиент.

Роуклифф недоверчиво переспросил:

– Вы хотите сказать, ваш клиент – Арчи Гудвин?!

К нему присоединился язвительный Боуэн:

– И весь тот вздор был затеян только для этого?

Я толкнул дверь и вошел.

На меня устремились сразу восемь пар глаз. Кроме Вульфа, Боуэна, Кремера и Роуклиффа в комнате присутствовала парочка, долбившая меня, и еще двое совершенных незнакомцев. Я подошел к Вульфу. Мне хотелось дать ему понять, что я слышал все им сказанное, а еще выказать пылкую признательность, которую питает его новый клиент.

– Есть хочу ужасно, – объявил я ему. – Всего только раз и перекусил в кафе. Могу дикобраза съесть вместе с колючками. Поедемте домой.

Реакция Вульфа была трогательной, благородной и достойной восхищения. Как будто мы репетировали это десяток раз. Он молча поднялся, взял свою шляпу и трость с ближайшего столика, подошел и хлопнул меня по плечу. Потом рявкнул на зрителей:

– Сущий рай для недоумков.

Развернулся и зашагал к двери.

Я последовал за ним. Никто даже не шелохнулся, чтобы остановить нас.

Поскольку здание я знал лучше Вульфа, то в коридоре обогнал его и вывел вниз по лестнице на улицу. В такси он сидел плотно сжав губы и вцепившись в ремень. Всю дорогу мы хранили молчание. Перед домом я заплатил водителю, выбрался из машины, придержал боссу дверцу, обогнал его на крыльце и открыл дверь ключом. Однако этого оказалось недостаточно: дверь приоткрылась лишь на пару сантиметров из-за цепочки. Пришлось звонить Фрицу. Когда тот появился и впустил нас, Вульф наказал нам:

– Впредь не снимайте цепочку, когда открываете дверь. Всегда! – И обратился к Фрицу: – Управился с почками?

– Да, сэр. Вы не позвонили.

– Клецки и карамель?

– Да, сэр.

– Хорошо. Пива, пожалуйста. Я как будто из пустыни.

Избавившись от шляпы и трости, он двинулся в кабинет, и я последовал за ним. На протяжении нескольких часов я упревал в том месте, где кожаная кобура не давала дышать коже, и было сущим наслаждением наконец-то от нее избавиться. Проделав это, я не стал садиться за свой стол. Вместо того прошел к красному кожаному креслу, в котором перебывала тысяча клиентов, не говоря уж о тысячах, которым таковыми стать не удалось. Я опустился в него, откинулся назад и заложил ногу на ногу. Фриц принес пиво, и Вульф открыл бутылку, наполнил бокал и выпил.

Потом взглянул на меня.

– Шут, – констатировал он.

Я покачал головой:

– Нет, сэр. Я сел сюда не шутки ради, но чтобы избежать недопонимания. Сел как клиент – чем ближе к вам, тем лучше. Вашим наемным служащим я себя считать не могу – ничего не попишешь, – пока не будет разрешена моя личная проблема. Если вы говорили серьезно, то назовите сумму аванса, и я выпишу чек. А если нет, то мне останется только выбежать из вашего дома как одержимому.

– Черт побери, ну что ты будешь делать! Я связал себя обязательством!

– Да, сэр! Так как насчет аванса?

– Нет!

– Не хотите узнать, как я провел день?

– Хочу? Нет. Но ведь, черт возьми, мне от этого не отвертеться.

Я отчитался по полной. Постепенно, когда он перешел к третьему бокалу пива и с ним покончил, хмурые складки на его лбу немного разгладились. Быть может, он даже не обращал на меня внимания, но я давно уже научился не беспокоиться на сей счет. Как только ему понадобится, вся информация у него будет. Когда я закончил, он проворчал:

– Скольких из тех пяти ты смог бы заполучить сюда завтра к одиннадцати утра?

– При создавшемся положении? Без всякой наживки?

– Да.

– Не уверен, что заполучу хоть одного, но готов попробовать. Я мог бы выудить что-нибудь полезное у Лона Коэна, если угощу его достаточно большим стейком… Кстати, я должен ему позвонить.

– Позвони и пригласи поужинать с нами.

На первый взгляд предложение босса представлялось великодушным и щедрым – и, возможно, было таковым, – вот только ситуация складывалась непростая. Если бы нас привлекли к расследованию обычным образом и я повел бы Лона в ресторан «У Пьера», дабы за еду выудить из него информацию, то сумму из ресторанного счета отнес бы на служебные расходы, которые нам возмещает клиент. Но не теперь. Зачисли я плату за угощение в расходы по делу, раскошелиться пришлось бы Вульфу, если бы только он не выставил счет мне, как клиенту. А если бы не зачислил, платил бы из своего кармана. В любом случае ее не вычли бы из подоходного налога ни у меня, ни у Вульфа, что никуда не годилось.

Так что я позвонил Лону. Он явился и вместо бифштекса от Пьера отведал почек по-горски и клецок в карамели, что оказалось и удобнее, и экономнее. Одна беда: мне пришлось довольствоваться четырьмя клецками вместо обычных шести, а Вульфу – семью вместо десяти. Он перенес это стойко, как подобает мужчине, восполнив недостаток дополнительной порцией салата и сыра.

После ужина в кабинете я был вынужден воздать Лону должное. Он наелся до отвала и выпил порядочно, но ясности ума не утратил. Два моих звонка и приглашение на ужин настроили его как на прием, так и на передачу соответственно программе. Развалясь в одном из желтых кресел и потягивая коктейль из бренди и бенедиктина, он переводил взгляд с Вульфа на меня и обратно.

Грудь босса поднялась в глубоком вздохе.

– Я в затруднительном положении, мистер Коэн, – объявил он. – Связал себя обязательством расследовать убийство, а с какой стороны к нему подступиться, не знаю. Когда сегодня Арчи говорил вам, что смерть мисс Идз меня не интересует, это была чистая правда, но теперь я в деле, и мне нужно от чего-то оттолкнуться. Кто ее убил?

Лон покачал головой:

– Сам собирался задать тот же вопрос. Вам, конечно же, известно, что ее вчерашнее пребывание здесь и уход незадолго до смерти стали достоянием гласности, поэтому все считают само собой разумеющимся, что вы заняты этим делом. С каких это пор вам понадобилась отправная точка?

Вульф покосился на него:

– Мистер Коэн, это вы в долгу у меня или я у вас?

– Я назвал бы его обоюдным, если вам будет угодно.

– Ладно. Тогда, полагаю, у меня есть кредит. Утром я почитаю вашу газету и другие тоже, но раз уж мы с вами все равно сидим здесь, почему бы нам не поговорить об этом деле?

Лон ответил, что ничуть не возражает и в подтверждение своих слов принялся выкладывать все ему известное. Он проговорил почти час, в том числе ответил на несколько вопросов Вульфа и парочку моих, а когда закончил, мы, может, и разжились информацией, но ничем таким, что можно было бы назвать отправной точкой.

Хелмару, Брукеру, Квесту, Питкину и мисс Дьюди предстояло не только унаследовать восемьдесят процентов акций «Софтдауна», но и проконтролировать распределение среди служащих оставшихся десяти процентов с правом решать, кто сколько получит. В сумме это составляло девяносто процентов всех ценных бумаг фирмы, фигурирующих в завещании отца Присциллы. Остальные десять ранее принадлежали компаньону мистера Идза, а после смерти компаньона отошли к его дочери, миссис Саре Яффе, вдове. Некогда миссис Яффе была близкой подругой Присциллы Идз. Муж ее год назад погиб в Корее.

Подозреваемым номер один у журналистов-мужчин значился Оливер Питкин, впрочем без каких-либо убедительных причин. Женщины отдали первенство Виоле Дьюди.

Газетчики не раскопали никаких доказательств того, что кто-то из пяти основных наследников испытывает финансовые затруднения или же отличается крайней мстительностью, жадностью либо кровожадностью. Но поскольку каждый из пятерки должен был получить именной сертификат стоимостью около полутора миллионов, иных доказательств, по единодушному мнению, и не требовалось. Насколько было известно прессе, ни с кого не сняли подозрения благодаря наличию алиби или же другим обстоятельствам.

По меньшей мере половина из шестидесяти репортеров всех газет и телеграфных агентств, освещавших данное дело, пребывала в убеждении, что в нем тем или иным образом глубоко увязла Дафни О’Нил. И журналистская братия намеревалась выяснить, как именно.

Известие о том, что последние семь часов своей жизни Присцилла провела в доме Вульфа, распространилось через Перри Хелмара, который узнал об этом от помощника окружного прокурора. В середине дня Хелмар выложил сей факт журналисту агентства Сити Ньюс, а часом позже, отказавшись встречаться с прессой, распространил заявление касательно своего визита к Вульфу и «жестокого обмана», с коим у нас столкнулся.

Заявление напечатали в вечерних газетах. В нем не говорилось напрямую, однако подразумевалось, что, не утаи Вульф от Хелмара присутствия Присциллы в своем доме, ее бы и не убили.

Издание Лона, «Газетт», намеревалось поместить сей опус в рамке на третьей странице. Упомянув данную подробность, Лон умолк и покосился на Вульфа, ожидая комментариев, но таковых не последовало.

Жизнь Присциллы Идз, довольно запутанная, распадалась на несколько периодов. После смерти отца ее, пятнадцатилетнего подростка, приютили Хелмары, однако бо́льшую часть времени она проводила в школе, где получила блестящую характеристику, а потом два года отучилась в колледже Софии Смит.

Затем внезапно, за несколько месяцев до девятнадцатилетия, посреди семестра она бросила учебу, объявила друзьям, что намеревается пожить в свое удовольствие, сняла квартиру в Гринвич-Виллидж, наняла горничную, повара и дворецкого и принялась устраивать вечеринки. Через несколько месяцев Виллидж ей надоел, однако о следующем крутом повороте ее судьбы информация у Лона была довольно смутная.

Как выяснил сотрудник «Газетт», горничной Присциллы понадобилось отправиться в Новый Орлеан проведать больную мать, и мисс Идз, обрадовавшись хоть какому-то поводу покинуть Виллидж и особенно своего опекуна Перри Хелмара, докучавшего ей требованиями вернуться в колледж, купила себе и горничной билеты на самолет до Нового Орлеана.

Вероятно, в Новом Орлеане или, по крайней мере, где-то в тех краях она и познакомилась с Эриком Хэем. В этом Лон сомневался еще больше. Точно было известно лишь то, что Присцилла с ним познакомилась, вышла за него замуж и уехала куда-то в Южную Америку, где он не пойми чем занимался.

Неоспоримым представлялся и тот факт, что через три месяца она внезапно появилась в Нью-Йорке в сопровождении все той же горничной, с которой и уехала, однако уже без мужа. Она купила домик в лесу недалеко от Маунт-Киско и взялась за мужчин. За два года Присцилла весьма разнообразно с ними повеселилась, очевидно придерживаясь мысли, что чем выше ожидания, тем забавнее наблюдать, как они разбиваются, если их не подпитывать.

Со временем ей надоело и это, и она отправилась в Рино, где прожила какое-то время, чтобы получить развод, вернулась в Нью-Йорк и вступила в Армию спасения. Услышав об этом, я вытаращился на Лона, уверенный, что он взял эту подробность с потолка и приплел для пущего эффекта. Трудно было представить Присциллу Идз, какой я ее знал, в персиковом платье и жакете от дорогого портного, самозабвенно колотящей в бубен. Но нет, Лон сдавал карты открыто, не жульничая.

Присцилла действительно состояла в Армии спасения почти два года, носила форму и работала по семь дней на неделе, оставив старых друзей и старые привычки и ведя умеренный, если не скромный образ жизни.

Затем внезапно – ее так и кидало из одной крайности в другую – она оставила Армию спасения, переехала в двухэтажную квартиру на Восточной Семьдесят четвертой улице и впервые проявила деятельный интерес к делам корпорации «Софтдаун».

Это всколыхнуло эмоции в различных кругах. Было известно, что между ней и ее бывшим опекуном Перри Хилмаром, попечителем собственности, которая вскорости должна была перейти к Присцилле, возникли трения.

В частности, ходили разговоры, что несколько месяцев назад она уволила Дафни О’Нил, велела той убираться из корпорации и больше не показываться, однако отыграла назад по настоянию правления, которое поддержал Хелмар, по закону стоявший у руля.

Никто не слышал о каких-либо угрозах или покушениях на жизнь мисс Идз.

События понедельника были хронометрированы достаточно скрупулезно. Согласно показаниям водителя такси, в которое я посадил Присциллу, она велела отвезти ее на Центральный вокзал. По прибытии туда девушка объявила, что передумала.

Теперь ей захотелось проехаться вокруг Центрального парка. Он сделал ей такое одолжение. Когда же после неторопливых зигзагов между северной оконечностью и Сентрал-Парк-Саут она заявила, что должна кое-что обдумать, и попросила покружить еще, он благоразумно намекнул о деньгах, в ответ на что получил десятку.

Уже по завершении второго круга она назвала адрес – Восточная Семьдесят четвертая улица, 618, – и таксист отвез ее туда, прибыв на место примерно в начале второго. Он выгрузил ее багаж и донес его до входной двери, которую она открыла своим ключом, а потом вернулся к машине и укатил.

Как копы, так и пресса полагали, что убийца поджидал Присциллу в квартире, куда проник с помощью ключа, который находился в сумочке горничной Маргарет Фомос. Так что к тому времени он уже убил миссис Фомос ради сумки, хотя, может быть, изначально и не замышлял провернуть дело таким вот образом.

Возможно, он рассчитывал заполучить сумочку не такой дорогой ценой, однако горничная узнала его. Проработав у Присциллы несколько лет, она вполне могла узнать любого, кто близко общался с хозяйкой.

Информация, коей тем вечером нас снабдил Лон Коэн, заняла половину моего блокнота, но, полагаю, приведенных выше выдержек вполне достаточно. Проводив его до двери, я вернулся в кабинет и застал Вульфа в кресле. Босс уткнул в грудь подбородок и прикрыл глаза. Не удосужившись их открыть, он спросил, который теперь час, и я ответил, что пол-одиннадцатого.

Он проворчал:

– Поздновато, чтобы ожидать радушного приема. А который час теперь в Венесуэле?

– Бог мой, откуда же я знаю?

Я двинулся было к большому глобусу за книжным шкафом, однако Вульф опередил меня. Ему дай только повод покрутить шарик. Он провел пальцем по меридиану, начав от Квебека и закончив на экваторе.

– Несколько градусов к востоку. Полагаю, на час больше.

С разочарованным видом он крутанул глобус.

Я решил, что это чистой воды мошенничество, и возмутился:

– Вы всего лишь рядом с Панамским каналом. Как насчет остального океана? Попробуйте Галапагосские острова, – посоветовал я. – Там только половина десятого.

Он пропустил мое предложение мимо ушей.

– Твой блокнот, – пробурчал он. – Раз уж на меня взвалили эту ношу, я должен ее влачить. Запиши свое задание на утро.

Я подчинился.

Глава седьмая

Вероятно, мои представления о том, как должна выглядеть вдова, сформировались в раннем детстве, в Огайо, под впечатлением от чудаковатой вдовы Роули, жившей через улицу. С тех пор я повидал множество других вдов, однако детские представления не совсем изгладились, и я прихожу в некоторое замешательство, если у представительницы вдовьего племени целы все зубы, она не бормочет вечно что-то себе под нос и способна передвигаться без клюки.

Миссис Сара Яффе, похоже, не была отягощена какими-либо физическими изъянами. Если возраст ее и превышал треть возраста вдовы Роули, то ненамного. Это прозрение наряду с замешательством постигло меня при первом же внимательном взгляде на нее, когда я был впущен ею в квартиру на шестом этаже дома по Восточной Восьмидесятой улице.

Тот же взгляд принес и еще одно шокирующее открытие. Хотя славный солнечный июньский денек только-только начинался – было всего-то десять часов утра, – на спинке стула в прихожей висело небрежно брошенное мужское пальто, а на блестящей столешнице лежала мужская фетровая шляпа.

Я не позволил себе вопросительно поднять бровь, а просто мысленно заметил, пока вдова вела меня через просторную и роскошную гостиную, что она могла бы немного прибрать, раз уж я предупредил о своем визите по телефону.

А при виде столика в нише, накрытого к завтраку на две персоны, я не то чтобы залился краской смущения, но почувствовал себя введенным в заблуждение.

– Я была в кровати, когда вы позвонили, – сообщила она, сев за столик и взяв ложечку. – Полагаю, вы позавтракали, но не хотите ли кофе? Садитесь… Нет, не сюда, это место моего мужа. Ольга! Чашку кофе, пожалуйста!

Дверь распахнулась, и явилась валькирия с чашкой на блюдце.

– На подносе, моя дорогая, – потребовала миссис Яффе.

Валькирия развернулась и исчезла, но прежде чем дверь успела закрыться, влетела вновь. На сей раз чашка с блюдцем стояли на подносе. Я счел за благо отступить, дабы меня не растоптали. Когда же валькирия удалилась, я принял у хозяйки кофе и перешел к стулу на другой стороне стола. Она взяла ложечку и отломила кусочек дыни.

– Все в порядке, – успокоила она меня. – Я малость чокнутая, вот и все.

Миссис Яффе широко раскрыла рот, чтобы отправить туда кусочек дыни, и вопрос о наличии у нее зубов отпал сам собой. Зубы у нее имелись, причем здоровые и красивые. Я глотнул кофе, который после того, что варил Фриц, показался мне всего лишь сносным.

– Как вам известно, мой муж погиб, – провозгласила она.

Я кивнул:

– Да, насколько я понял.

Она отломила и съела еще дыни.

– Он был в запасе, майор, техник войск связи. Уходя год назад, в марте, он оставил в прихожей шляпу и пальто. Я не стала их убирать. И с тех пор, как через три месяца получила известие, что его убили, они так там и оставались. Это было год назад, но они до сих пор там, и мне тошно на них смотреть, тошно до смерти, но они все-таки там. А это, – она указала пальцем, – его место за столом, и мне тошно смотреть на него тоже. Вы не удивились, когда я сказала по телефону, что все в порядке и вы можете прийти? Вам, совершенному незнакомцу, детективу, желающему задать мне вопросы насчет убийства?

– В какой-то мере да, – согласился я, чтобы не показаться невежливым.

– Конечно же удивились. – Она положила ломтик хлеба в тостер и отделила ложкой еще кусочек дыни. – Но после этого я струсила. Некоторое время назад я решила больше не чудить и придумала, как с этим покончить… Как с этим покончит для меня какой-нибудь мужчина. Я посажу его здесь с собой за завтраком на место Дика, моего мужа, а потом попрошу унести из прихожей эти ужасные пальто и шляпу. Но знаете что?

Я ответил, что не знаю.

Прежде чем ответить, она покончила с дыней, достала тост и принялась намазывать его маслом.

– Мужчины, к которому я могла бы обратиться с подобной просьбой, просто не нашлось! Ни один знакомый не понял бы меня! Но я была твердо уверена, что это нужно сделать, причем именно так, да-да. А этим утром, когда вы позвонили, меня всю трясло. Это так ужасно – то, что случилось с Прис, то, как она умерла. Вот мне и подумалось: пусть я не знаю этого человека, пусть он, возможно, меня не поймет, все равно он сможет позавтракать со мной, а потом унести пальто и шляпу.

Она развела руками и скорчила гримаску.

– И вы слышали, что́ я сказала? – Она передразнила себя: – «Полагаю, вы позавтракали… Нет, не сюда, это место моего мужа». Я просто струсила. Как считаете, я и правда чокнутая?

Я встал, обошел стол, сел на стул справа от нее, взял салфетку, поднял тарелку, протянул к ней и потребовал:

– Тост, пожалуйста.

Миссис Яффе таращилась на меня секунды три, прежде чем медленно потянулась за тостом. Но рука у нее не дрожала.

– Простите, – продолжил я, – но, полагаю, мне следует его съесть, если уж вы хотите довести дело до конца. А он такой отвратительно целлофановый. Нет ли у вас какого-нибудь желе, джема или меда…

Она встала, исчезла за раскачивающейся дверью и вскоре вернулась с целым набором разнообразных банок на подносе. Я выбрал сливовое варенье и намазал его на тост. Миссис Яффе подрумянила в тостере еще один ломтик хлеба, намазала маслом и откусила кусочек, а затем налила нам еще кофе. Она съела весь тост и только потом заговорила:

– Если бы вы не потребовали тост, я бы разрыдалась.

– Ага, я так и подумал.

– Вы унесете пальто и шляпу?

– Конечно.

Она хмуро посмотрела на меня. Протянула руку, словно намереваясь прикоснуться, но затем отдернула пальцы.

– Вы хотите сказать, что понимаете?

– Боже, нет, я всего лишь незнакомец. – Я отставил чашку. – Тут вот какое дело, миссис Яффе. Ниро Вульф по просьбе своего клиента расследует убийство Присциллы Идз. Как я сказал вам по телефону, мы понятия не имеем, известно ли вам вообще хоть что-нибудь на сей счет. Однако не исключено, что вы располагаете полезной для нас информацией. В конце концов, вы унаследовали от отца десять процентов акций корпорации «Софтдаун» и какое-то время были ближайшей подругой Присциллы Идз. Я прав?

– Да.

– Когда вы виделись с ней в последний раз?

Миссис Яффе вытерла рот и пальцы салфеткой, бросила ее на стол, оттолкнулась на стуле и поднялась.

– Мне будет удобнее в другой комнате, – объявила она и вышла.

Я последовал за ней в гостиную, где оказалось прохладнее. Косые жалюзи пропускали сюда лишь тусклый мягкий свет. Мебель в голубых чехлах как будто совсем не использовалась. Миссис Яффе достала из эмалевой шкатулки сигареты, я прикурил их, и она устроилась среди подушек на огромном диване, еще менее походя на вдову Роули. Я разместился в кресле.

– Знаете, – заговорила она, – мой мозг – штука весьма забавная. Полагаю, я все-таки чокнутая. Вот только что вы спросили меня, когда я виделась с Прис в последний раз, и до меня впервые дошло, что кто-то это сделал.

– Что сделал? Убил ее?

Она кивнула:

– Я узнала обо всем только вчера вечером – подруга рассказала по телефону. Вечерних газет я не читаю. Утреннюю сегодня еще не смотрела. Да и наверняка не стала бы читать об этом, потому что не переношу подобных вещей. Знаете, я просто закрываю глаза на то, чего не переношу. Так что мне лишь известно, что Присцилла мертва, ее нашли задушенной в собственной квартире, и это все. И вот вы спросили, когда я видела ее в последний раз, и меня внезапно осенило, что кто-то действительно это сделал! Ведь не сама же она?

– Если только кто-то потом не снял веревку. Ее задушили веревкой.

Миссис Яффе вздрогнула и вжалась в подушки.

– А это… На это требуется много времени?

– Вероятно, нет.

– Сколько?

– Если веревка была толстой и прочной, то сознание она потеряла через несколько секунд.

Пальцы ее сжались в кулаки, должно быть оставив на ладонях отметины ногтей.

– Что могла поделать женщина, если мужчина душил ее веревкой, которую затянул очень туго?

– Ничего. Только умереть, если у него были серьезные намерения. – Я рассердился. – Вы принимаете все слишком близко к сердцу. Если бы я принялся душить вас минуту назад, когда вы начали переживать, то сейчас все уже было бы кончено.

Я потянулся и загасил сигарету, которую она бросила в пепельницу.

– Давайте вернемся назад и попробуем снова. Когда вы видели мисс Идз в последний раз?

Приоткрыв рот, она глубоко и протяжно вздохнула. Кулаки ее чуть разжались.

– Не думаю, что хочу говорить об этом.

– Хорошенькое дело, – возмутился я. – Вы должны мне три доллара.

– Как это? За что?

– За проезд на такси сюда и за то, что я занял место вашего мужа за завтраком, – ведь только потому вы и разрешили мне приехать. Поездка назад обойдется дороже. Ведь я должен буду остановиться у пункта Армии спасения, чтобы отдать им шляпу и пальто, которые обещал унести. Трех баксов хватит. И лучше всего наличными.

Она нахмурилась и покачала головой:

– Я встречалась с вами раньше?

– Не помню такого, хотя, уверен, запомнил бы. А что?

– Вы как будто знаете, что именно нужно говорить, словно все обо мне разведали. Какой сегодня день?

– Среда.

– Значит, я видела Прис в последний раз ровно неделю назад, в прошлую среду. Она позвонила и предложила пообедать с ней. Я согласилась. Она хотела знать, явлюсь ли я на внеочередное собрание акционеров «Софтдауна» первого июля, на следующий день после ее двадцатипятилетия.

– Вы обещали прийти?

– Нет. Это еще одна моя причуда. С тех пор как семь лет назад после смерти отца мне досталось двенадцать тысяч акций «Софтдауна», я никогда не приближалась к тому месту. Ни для участия в собраниях, ни для чего другого. Я получаю с акций очень хороший доход, но ничегошеньки в них не понимаю. Вы встречались с человеком по имени Перри Хелмар?

Я ответил, что встречался.

– Вот он годами пытался заманить меня на собрания. Однако я стояла на своем. Боялась, что стоит мне там появиться, и с бизнесом что-нибудь пойдет не так. Мои доходы сократятся, а виновата в этом буду я одна. С какой стати мне так рисковать, если достаточно просто держаться подальше? А вы знаете кого-нибудь из тамошних: Брукера, Квеста, Питкина и эту Виолу Дьюди?

Я подтвердил, что знаю.

– Они тоже меня доставали. Каждый в свое время. Домогались права голосовать моими акциями на собраниях, но я и на это не пошла. Я не…

– Вы имеете в виду – предоставить такое право им всем?

– Ах нет, одному из них. Они преследовали меня поодиночке. И хуже всех была та женщина, Дьюди. Ну разве она не ужасна?

– Возможно. Я не знаком с ней так же хорошо, как вы. И почему же мисс Идз хотела, чтобы вы присутствовали на внеочередном собрании акционеров?

– Она сказала, что акционеры должны избрать новый совет директоров. Туда войдут только женщины. И они назначат Виолу Дьюди президентом корпорации… Так ведь, да, президентом корпорации?

– Вроде так. А мисс Идз сказала, кто войдет в новое правление?

– Да, но я не… Подождите-ка, может, вспомню. Значит, так: она, я… Прис и я… Еще Виола Дьюди и какая-то женщина, которая отвечает за что-то там на фабрике… Забыла, как ее зовут. И горничная Прис, которая проработала у нее очень долго. Ее зовут Маргарет, а фамилию я не помню.

Я предположил:

– Фомос? Маргарет Фомос?

– Нет, не Фомос… Ах да, конечно. Она же вышла замуж.

Я кивнул:

– Ее тоже убили. Подстерегли на улице и задушили ночью в понедельник, за пару часов до Присциллы Идз.

Глаза Сары Яффе округлились.

– Маргарет… Тоже?

– Да. Эти пятеро и должны были…

– Ее задушили, как и Прис?

– Да. По-видимому, из-за ключа от квартиры мисс Идз. Он находился в сумочке горничной, а сумочку похитили. Так, значит, названные вами пять женщин и должны были составить новый совет директоров?

– Да.

– Но вы сказали ей, что не пойдете на собрание?

Миссис Яффе снова сжала кулаки, хотя и не так сильно, как в прошлый раз.

– Еще я сказала, что не буду директором. Я совершенно не хотела в это впутываться. Не хотела иметь с этим ничего общего. А она меня упрекнула: дескать, я весьма охотно получаю дивиденды с акций. Я ответила, да, конечно же, и надеюсь, они будут выплачиваться и впредь. Вот если я стану вмешиваться, то наверняка выплаты прекратятся. Еще выразила надежду, что она не ошибется с новыми назначениями. С советом директоров и президентом. Но если нет, я все равно ничего не смогу поделать.

– А раньше она когда-нибудь просила вас прийти на собрание акционеров?

– Нет, это было впервые. Я не виделась с ней больше года. Она позвонила и приехала навестить меня, когда узнала о смерти Дика… моего мужа.

– Я думал, она была вашей лучшей подругой.

– Ах, это было так давно.

– Как давно?

Она пристально посмотрела на меня:

– Мне не очень-то приятно говорить об этом.

– Я понимаю, что вам не приятно.

– И никому не приятно.

– Возможно. Полагаю, на доллар информации я все-таки получил. И раз уж вы настаиваете, сойдемся на двух баксах.

Она повернулась и крикнула:

– Ольга!

Тут же явилась валькирия, и отнюдь не беззвучно, надо заметить. Миссис Яффе спросила, остался ли еще кофе, Ольга ответила, что остался, и получила указание его принести. Горничная удалилась и вскоре вернулась с кофейником, который поставила на поднос, на этот раз без напоминания. Миссис Яффе подвинулась к краю дивана, налила себе кофе и сделала глоток.

– Я могу сказать, сколько мне было, когда я познакомилась с Прис, – пошла она на уступку.

Я отозвался, что был бы весьма признателен за это.

Она сделала еще глоток.

– Мне было четыре года. А Прис – всего две недели. Мой отец участвовал в бизнесе ее отца, и поэтому семьи дружили. Конечно же, для детей четыре года – разница большая, но мы всегда любили друг друга. Когда умерла мама Прис, а вскорости и ее отец и она стала жить с Хелмарами, мы были как сестры. Виделись не так уж и часто, потому что ходили в разные школы и я окончила колледж, когда она только поступила туда, но мы переписывались… Написали друг другу, наверно, тысячу писем. Вам известно, что она бросила колледж и обосновалась в Виллидже?

Я признал этот факт.

– В те годы мы с ней были наиболее близки. Мой отец к тому времени умер, а мама еще раньше, так что я практически жила у Прис, хотя у меня и была своя квартирка. Беда Прис в том, что у нее слишком много денег.

– Было, – поправил я.

– Ах да. Доход у нее был огромный. Через несколько месяцев она внезапно оставила Виллидж. И знаете, по какой причине? Из-за своей горничной! Это и была Маргарет… Прис взбрело в голову отвезти Маргарет в Новый Орлеан проведать больную мать! Вы хоть раз слышали что-нибудь подобное? Прис и уехала, а меня оставила улаживать дела с квартирой в Виллидже. Но мы все еще оставались подругами. Она писала мне из Нового Орлеана, восторгаясь им. И вот приходит как-то письмо. И первое, что я узнаю, – она повстречала принца, вышла за него замуж и они уезжают в Перу, где он должен заключить какую-то важную сделку… Что-то связанное с Андами или в том же духе.

Миссис Яффе допила кофе, поставила чашку с блюдцем на поднос и отодвинулась назад, к подушкам.

– То было, – продолжила она, – последнее письмо, которое я получила от Прис. Самое последнее. Может, оно до сих пор у меня… Помню, она прислала и его фотографию. Я все гадала, почему она не пишет. И в один прекрасный день она мне позвонила. Она снова была в Нью-Йорке, причем одна, если не считать Маргарет, а именовалась теперь уже мисс Присциллой Идз. Я виделась с ней несколько раз. А когда она купила дом в Уэстчестере, даже разок там побывала. Но она стала совсем другой и больше меня не приглашала. Да я бы и сама не поехала, даже если бы она пригласила. Почти три года от нее не было никаких вестей. Пока она не переехала в Рино, а потом вернулась и вступила в Армию спасения. Вам известно об этом?

Я кивнул.

– К тому времени, когда она навестила меня, узнав о смерти моего мужа, ей надоела уже и благотворительность. Теперь она решила подхватить отцовское знамя. Только, естественно, до двадцати пяти лет бизнес принадлежать ей не мог. Она снова походила на прежнюю Прис. Мы могли бы опять сблизиться, но я только что потеряла Дика и уклонялась от любых встреч. Так что я не видела ее вплоть до прошлой недели, а потом не… – Она внезапно умолкла и вздернула подбородок. – Господи… я не сделала того, что она от меня хотела… Ведь это не связано с ее убийством? Вы не потому хотели со мной поговорить?

Я покачал головой:

– Насчет первого не знаю, но поговорить с вами я хотел не потому. Так она больше не связывалась с вами? Не звонила, не писала?

– Нет.

– А кто-нибудь другой, из «Софтдауна»?

– Нет.

– Где вы были в ночь на понедельник? Мне не нужны показания под присягой, но полиция все равно вас спросит.

– Не спросит!

– Спросит как пить дать, если не раскрутит дело до того, как доберется до вас. Прорепетируйте со мной. С кем вы играли в канасту?

– Ни с кем. Я была дома. Здесь.

– Какие-нибудь гости? Хотя бы Ольга была?

– Нет.

Я пожал плечами.

– Тут и репетировать нечего. – Я чуть наклонился к ней: – Послушайте, миссис Яффе, я тоже мог бы признаться кое в чем. Я пришел к вам под ложным предлогом. Сказал, что нам, мистеру Вульфу и мне, нужна информация. И это правда, но нам нужна и помощь. Вам, конечно же, известны условия завещания отца Присциллы. Знаете ли вы, что теперь, когда она мертва, эти пятеро – Хелмар, Брукер, Квест, Питкин и мисс Дьюди – завладеют большей частью акций «Софтдауна»?

– Да, конечно.

Нахмурившись, она не отрывала от меня взгляда.

– Хорошо. Вы – акционер. Мы хотим, чтобы вы подали иск против этой пятерки. Воспользуйтесь услугами своего адвоката, или же мы предоставим вам другого. Нам нужно, чтобы вы потребовали наложить судебный запрет на осуществление ими любых прав собственности на эти акции, пока не будет установлено, не заполучил ли один из них или несколько эти права преступным путем. Мы полагаем, что в сложившихся обстоятельствах суд примет во внимание подобное требование и, скорее всего, удовлетворит его.

– Но что… – Она нахмурилась еще больше. – С какой стати мне делать это?

– Да с такой, что вы на законных основаниях заинтересованы в надлежащем управлении делами фирмы. Вы были старейшей подругой Присциллы, а когда-то и ближайшей. Как думаете, кто ее убил?

– Я не знаю. И не хочу, чтобы вы делали это!

– Именно за этим я и пришел. Может, это ни к чему и не приведет. Может, полиция раскроет убийство быстро, сегодня или завтра, и в таком случае проблема уладится. Но с другой стороны, нельзя исключать, что копы никогда его не раскроют, – подобное уже случалось. А через неделю или месяц Вульфу, возможно, будет слишком поздно браться за расследование. Да и в любом случае его клиент ждать не согласен. Мы не можем взяться за дело как копы. Нам необходимо тем или иным образом подобраться к этим людям, сделать первый шаг. И судебный запрет – самое то. Я вот что вам скажу, миссис Яффе: не собираюсь попрекать вас дивидендами, но этот бизнес и в самом деле довольно долго позволял вам вести безбедную жизнь. Отплатить ему подобной услугой будет не так уж обременительно. Особенно если учесть, что Присцилла Идз, уж будьте уверены, попросила бы вас о том же самом, если бы могла. Это не отнимет…

Я умолк. Только круглый дурак продолжает уламывать того, кто демонстративно уходит. А Сара Яффе именно что демонстративно ушла – встала с дивана и двинулась прочь без единого слова. Правда, под аркой в дальнем конце комнаты она все-таки обернулась и прокричала:

– Я не стану этого делать! Не стану!

И ушла. Секундой позже затворилась дверь – не захлопнулась, а была плотно прикрыта. Постояв и поразмышляв немного, я пришел к заключению, что здесь и сейчас не располагаю оружием, способным поразить цель. Засим я двинулся в противоположном направлении, в прихожую. Там на глаза мне попались шляпа, валявшаяся на столе, и пальто на спинке стула.

Какого черта, подумал я, взял и унес их с собой.

Глава восьмая

Близился полдень, когда после трех остановок по пути я расплатился с таксистом на углу Двадцать девятой улицы и Лексингтон-авеню и двинулся на восток. Первую остановку я сделал у аптеки, откуда позвонил Вульфу и отчитался об успехах, вторую – у склада Армии спасения, где оставил шляпу и пальто, третью – у ресторана, в котором, по сведениям Лона Коэна, работал официантом Андреас Фомос. Узнав, что тот взял выходной, я отправился к нему на квартиру. Не питая особых иллюзий, впрочем.

Я лелеял серьезную надежду сопроводить Сару Яффе на Тридцать пятую улицу для встречи с Вульфом и Натаниэлем Паркером, единственным адвокатом, которому Вульф когда-либо посылал орхидеи. Увы, из идеи с судебным запретом ничего не вышло, и после неудачи с вдовой новая попытка с Фомосом, о которой распорядился Вульф, представлялась мне жалким суррогатом.

Поэтому к нужному дому на Восточной Двадцать девятой улице я приближался без всякого воодушевления, готовясь выполнить приказ лишь в силу дисциплины, выработанной долгой практикой. Внимательно осмотрев улицу и сфокусировавшись на участке напротив, я приметил кое-что любопытное. Это заставило меня пересечь проезжую часть, заглянуть в грязную захламленную обувную мастерскую и подойти к сидевшему в ней субъекту, который при моем приближении поднял газету, явно желая за ней спрятаться.

Я обратился к газете:

– Вызывай лейтенанта Роуклиффа. Страсть как охота снова выдать себя за полицейского. Боюсь не сдержаться. Прямо чувствую, как меня разбирает.

Газета опустилась, явив пухлые, но пока еще не жирные, черты копа по фамилии Хэллоран.

– Зоркий у тебя глаз, – констатировал он. – Если желаешь что дурное сказать о лейтенанте, валяй выкладывай!

– Как-нибудь в другой раз. Сейчас я при исполнении. Рад, что увидел тебя, потому что могу угодить в ловушку. Если не выйду через три дня, позвони Роуклиффу. Хвост к объекту прицепили серьезный или ты один следишь?

– Я зашел сюда за парой шнурков.

Я извинился за беспокойство, оставил его и направился через улицу. Очевидно, убойный отдел был далек от победных реляций, раз сочли необходимым следить за Фомосом, которого, насколько я знал из газет, с делом связывала лишь понесенная им утрата. Впрочем, особых надежд на вдовца копы не возлагали, иначе Хэллоран повел бы себя иначе.

Жил Фомос в старом пятиэтажном здании из красного кирпича. В череде фамилий, значившихся под почтовыми ящиками с правой стороны вестибюля, его стояла предпоследней. Я нажал на кнопку, выждал с полминуты до щелчка, толкнул дверь, вошел и двинулся по лестнице.

На площадках располагалось по три двери – по одной с каждой стороны и одна посередине. Тремя маршами выше дверь в дальнем конце несла на себе большую траурную розетку из черной ленты, концы которой свисали едва ли не до полу.

Я подошел к ней и позвонил, и почти сразу же из-за двери донесся грубый низкий голос:

– Кто там?

Решив, что мне кое-что причитается за полтора часа тяжкой работы, я отозвался:

– Друг Сары Яффе! Моя фамилия Гудвин!

Дверь с грохотом резко отворилась. За ней стоял настоящий геркулес в белых шортах, я бы даже сказал – ослепительно белых по контрасту со смуглой кожей и взъерошенной копной черных как смоль волос.

– У меня траур, – объявил он. – Чего надо?

– Вы – Андреас Фомос?

– Энди Фомос. Никто не называет меня Андреасом. Так чего ты хочешь?

– Я хочу спросить, известно ли вам, почему Присцилла Идз собиралась назначить вашу жену директором корпорации «Софтдаун».

– Что? – Он задрал голову. – Ну-ка, повтори!

Я повторил. Удостоверившись, что все правильно понял, Фомос развел руками.

– Слушай, – прогремел он, – я в это не верю.

– Именно это мисс Идз сказала миссис Яффе на прошлой неделе – что она хочет назначить вашу жену директором. Сегодня как раз неделя.

– Все равно не верю. Слушай. Эта Присцилла Идз родилась под дурной звездой. Она слетала с катушек каждые два года. Я знаю всю историю, даже записал ее, но записи понадобились полиции, и я отдал все им. Мы с Маргарет познакомились и поженились всего два года назад, но она мне все рассказала. Про Гринвич-Виллидж, про Новый Орлеан, про Перу, где эта дамочка была с мужем, про здешнюю жизнь без него, про месть мужикам, Рино и Армию спасения! – Он воздел руки. – Подумать только! И все это время моя жена состояла при ней. А теперь ты говоришь, будто она собиралась назначить мою жену директором… Я сказал, что не верю? Да нет, конечно же верю. Почему нет? Когда речь идет о Присцилле Идз, я готов поверить во что угодно! Но ничего об этом не знаю. Так чего ты хочешь?

– Лучше нам поговорить внутри, – предложил я, – если не возражаете.

– Ты газетчик?

– Нет. Я…

– Коп?

– Нет, я работаю…

Право, не знаю, сколько сотен раз люди старались захлопнуть дверь у меня перед носом. Должно быть, достаточно часто, чтобы в итоге выработалась непроизвольная реакция… Пожалуй, даже условный рефлекс. Когда Энди Фомос скрылся за дверью и начал ее закрывать, моя нога, по обыкновению, вылетела вперед, готовая упереться в пол и противодействовать приложенному им усилию. Однако с ним этого было недостаточно.

Он оказался проворнее и сильнее, чем выглядел, и вместо того, чтобы навалиться на дверь, потратив на это лишние полсекунды, просто напряг мускулы, много мускулов. Прежде чем я успел отскочить, дверь с грохотом захлопнулась, щелкнул замок, а я остался стоять дурак дураком в своих парадных туфлях, отполированный нос которых был безнадежно расплющен и обезображен тянувшейся поперек него огромной царапиной.

Я не спеша спустился по лестнице на нижний этаж. И не могу сказать, что источал оптимизм. Когда Вульф посылает меня за чем-то или кем-то, я делаю все возможное, чтобы доставить требуемое, хотя чудес и не ожидаю. На сей раз, однако, мне помогло бы, пожалуй, только чудо. Все упиралось не просто в то, чтобы удовлетворить клиента и получить гонорар. Клиентом был я сам, и я же втянул в эту историю Вульфа. Ответственность лежала целиком на мне. Но сегодня, в отличие от вчерашнего дня, когда, предоставленный самому себе, я очертя голову заявился на совещание в «Софтдаун», командовал Вульф, и без его одобрения не прошла бы ни одна моя идея. Вдобавок ко всему, подумалось мне, пока я шел по тротуару и поворачивал направо, решив не отмечаться у Хэллорана, у меня нет даже намека на идею. На Лексингтон-авеню я взял такси.

Реакция Вульфа мне не понравилась. Когда я вошел в кабинет в полном одиночестве и объявил, что никого другого ожидать не приходится, ни сейчас, ни позже, он хмыкнул, откинулся в кресле и потребовал исчерпывающего отчета. На протяжении всего моего доклада, в котором не было упущено ни единое слово и жест Сары Яффе и Андреаса Фомоса, он сидел неподвижно, закрыв глаза и возложив руки на живот. И это было нормально, совершенно в порядке вещей. Но по окончании доклада он не задал ни единого вопроса, а только пробурчал:

– Напечатай-ка это.

– Что, полностью? – поразился я.

– Да.

– Я просижу до вечера, а то и больше.

– Пожалуй что.

Правда, близился обед, а перед обедом он отнюдь не склонен упорно идти по следу, так что я временно проигнорировал указание. Но позже, после того как мы насладились славным обедом, который он пересыпал язвительными комментариями в адрес каждого видного кандидата в президенты от республиканцев, я подступился снова. Стоило ему удобно устроиться с журналом в своем кресле, как я предложил:

– Может, составим план дальнейших действий, если вы уделите этому время?

Он снисходительно взглянул на меня:

– Я просил тебя напечатать отчет.

– Ну да, я слышал. Но это же только предлог, и вы это знаете. Если вам угодно, чтобы я сидел сиднем, ожидая, когда вы соизволите что-нибудь придумать, то так и скажите. Какой смысл изводить кучу бумаги и изнашивать печатную машинку?

Он опустил журнал.

– Арчи, возможно, ты помнишь, как однажды я вернул аванс в сорок тысяч долларов клиенту по фамилии Циммерман. Он имел глупость указывать мне, как вести его дело. Ну так что? – Он поднял журнал, потом снова его опустил. – Напечатай отчет, пожалуйста.

Его физиономия окончательно скрылась за журналом.

Именно так все и было, причем в его изложении та давняя история приобретала некий возвышенный оттенок, но на меня впечатления она не произвела. Вульф просто-напросто ненавидит работу и старательно от нее отлынивает, пока есть такая возможность. Он дал мне шанс начать, а я вернулся с пустыми руками, и теперь сложно было сказать, когда он возьмется за работу – если вообще возьмется.

Я сидел и сверлил взглядом его чертов журнал. С удовольствием достал бы из ящика пушку и выстрелом выбил журнал у него из рук. Раз плюнуть под таким углом, и опасности никакой. Только проку в этом не будет, признал я с сожалением. А еще пришел к выводу, что ни словом, ни делом мне его сейчас не расшевелить.

Итак, у меня имелось всего лишь две альтернативы: взять еще один отпуск или же подчиниться приказу и печатать отчет. Я развернулся, подтащил к себе печатную машинку, вставил в нее бумагу, прокрутил лист и принялся стучать по клавишам.

За три с половиной часа, до шести, произошло несколько событий. Я напечатал девять страниц. По телефону позвонили четыре журналиста, еще двое явились лично – их не впустили. Фриц попросил меня помочь ему передвинуть кое-какую мебель в гостиной, чтобы он смог скатать ковер и отправить его в химчистку. Я помог.

В четыре часа Вульф поднялся в оранжерею для обычного двухчасового уединения, и вскоре после этого позвонили снова – на этот раз не газетчик. Обыкновенно я скуп на слова с незнакомцами, просящими по телефону о встрече с Вульфом, но на сей раз расщедрился, стоило мне узнать имя и род занятий собеседника. Я предложил ему прийти без десяти минут шесть и сразу по прибытии, точно в срок, отвел его в гостиную и закрыл дверь, ведшую оттуда в кабинет.

Когда в обычное время Вульф спустился и направился к своему столу, я подумал, что будет справедливо дать ему шанс: если настрой у него изменился, пусть это покажет. Но нет. Он уселся и нажал на звонок, требуя пива, а когда Фриц принес его, открыл бутылку, наполнил бокал, выбрал книгу из стопки на столе, откинулся назад и удовлетворенно вздохнул. Он явно приготовился приятно скоротать время до ужина.

– Простите, сэр, – начал я вкрадчиво. – В гостиной посетитель, ожидает встречи с вами.

Нахмурившись, он повернул ко мне голову:

– Кто?

– Хм, дело в следующем. Прошлым вечером вы объяснили, что нуждаетесь в неком подобии клина, чтобы начать проделывать брешь. Этим утром я отправился за ним, но потерпел неудачу. Видя ваше разочарование, я подумал, что должен как-то разрешить проблему. И я ее разрешил. Посетитель в гостиной – адвокат по имени Альберт М. Ирби, у него контора на Сорок первой улице. Я созвонился с Паркером. Лично он с Ирби не знаком, но ему известно, что тот на хорошем счету в Нью-Йоркской коллегии адвокатов. Сам Ирби сообщил, что представляет Эрика Хэя, бывшего мужа Присциллы Идз, и хотел бы встретиться с вами.

– Черт, где ты его откопал? – вырвался у него возмущенный вопрос.

– Я вовсе его не откапывал. Он сам пришел. Позвонил в четыре двадцать одну и попросил о встрече…

– Чего он хочет?

– Поговорить с вами. Поскольку вам не нравится, когда клиент вмешивается в дело, я не стал требовать от него подробностей.

Вслед за этим Вульф отвесил мне шикарный комплимент, окинув меня подозрительнейшим взглядом. Очевидно, заподозрил в надувательстве. Вообразил, будто я каким-то чудом менее чем за два часа отрыл Альберта М. Ирби, а также его связь с Присциллой Идз и угрозами вынудил явиться к нам. Против такого ви́дения я не возражал, но решил, что лучше придерживаться оглашенной версии.

– Нет, сэр, – твердо сказал я.

Он хмыкнул:

– И ты не знаешь, чего он хочет?

– Нет, сэр.

Он отшвырнул книгу в сторону.

– Приведи его.

Я с удовольствием привел адвоката и усадил его в красное кожаное кресло, хотя, должен признать, он был не из тех, кого демонстрируешь с гордостью. Более лысого мужчины встречать мне не доводилось, причем его безволосая веснушчатая голова так и притягивала взгляд. Вся она была покрыта крошечными бисеринками пота, с которыми абсолютно ничего не происходило. Адвокат не вытирал их носовым платком, они не увеличивались в размере и не сливались в струйки, но и не исчезали. Просто оставались на месте, и всё. Ничего отталкивающего в этих бисеринках не было, но минут через десять подобная неопределенность начинала утомлять.

Усевшись, адвокат положил портфель на столик рядом.

– Я сразу же целиком предаюсь вам в руки, – объявил Ирби голосом, в котором могло бы ощущаться побольше уксуса и поменьше елея. – Не мне с вами тягаться, мистер Вульф, и я не собираюсь этого делать. Просто расскажу, как обстоит дело и, так сказать, развивается.

Если он ожидал одобрения, то начало выбрал неудачное. Вульф поджал губы:

– Продолжайте.

– Благодарю. – Он подвинулся на краешек кресла. – Весьма признателен, что вы меня приняли, но отнюдь не удивлен. Мне известно о ваших величайших заслугах перед правосудием, а именно в этом я и нуждаюсь – в правосудии для клиента. Его зовут Эрик Хэй. Представлять его меня попросил адвокат из Венесуэлы, из Каракаса, с которым я прежде вел дела… Имя адвоката – Хуан Бланко. Это произошло…

– Произнесите по буквам, пожалуйста, – попросил я его, оторвавшись от блокнота.

Он исполнил мою просьбу и продолжил разливаться соловьем:

– Это произошло девять дней назад, шестнадцатого числа сего месяца. По совету Бланко Хэй уже направил послание мистеру Перри Хелмару, но они решили, что Хэю необходим свой представитель в Нью-Йорке. Бланко изложил мне письмом все подробности, присовокупив к нему копии документов. – Он хлопнул по портфелю. – Они у меня с собой. Если желаете…

– Потом, – прервал его Вульф. – Сначала скажите, чего вы добиваетесь?

Босс изучает документы, только если от этого никак не отвертеться.

– Конечно, конечно. – Ирби был сама угодливость. Капельки на его веснушчатом куполе, по-видимому, были просто-напросто приклеены. – Одна из бумаг – фотокопия письма, или рукописного документа, составленного в Кахамарке, Перу. Он датирован двенадцатым августа тысяча девятьсот сорок шестого года, подписан Присциллой Идз-Хэй и засвидетельствован Маргарет Казелли. Такова девичья фамилия Маргарет Фомос, убитой в ночь на понедельник. В документе Присцилла Хэй без каких-либо оговорок предоставляет своему мужу, Эрику Хэю, право на половину всей собственности, которая принадлежала ей тогда или станет принадлежать в будущем.

– А какие встречные обязательства принял на себя муж? – поинтересовался Вульф.

– Хм… Этого не указано.

– Тогда документ весьма уязвим.

– Возможно. На сей счет необходимо судебное решение. Так или иначе, документ, несомненно, представляет собой мощное оружие. Причем он был выдан моему клиенту добросовестно и принят тоже добросовестно.

– Я не адвокат, мистер Ирби.

– Знаю, мистер Вульф. Мне бы хотелось прояснить не юридические тонкости, но один факт. Если верить статье в утреннем выпуске «Таймс» и в других газетах, мисс Идз, в прошлом миссис Эрик Хэй, находилась в вашем доме в понедельник днем, а также вечером, когда вас посетил мистер Перри Хелмар, попечитель ее собственности. Я был бы признателен, весьма и весьма признателен, если бы вы сказали, не упоминался ли в ваших разговорах с ними сей документ. Обязательство, подписанное Присциллой Хэй и засвидетельствованное Маргарет Казелли?

Вульф поерзал. Облокотившись на ручку кресла, он поводил пальцем по нижней губе.

– Вам лучше изложить свое дело поподробнее, – изрек мой босс еле слышно. – Почему мистер Хэй так долго тянул с предъявлением бумаги?

– Я бы с радостью все изложил, мистер Вульф, с превеликой радостью. Бланко полностью ввел меня в курс дела. Но, как вы понимаете, с моей стороны было бы не этично разглашать сведения, доверенные адвокату его клиентом, поэтому я все-таки воздержусь. Могу сообщить лишь следующее: Хэй впервые встретился с Бланко только месяц назад. Представил ему документ и спросил совета, каким образом может заявить о своих правах сразу же после тридцатого июня, дня рождения бывшей жены, когда та вступит во владение собственностью, оцениваемой миллионами долларов. Бланко связался со мной по телефону, и я навел здесь справки… В основном относительно условий завещания отца Присциллы, которые, конечно же, не составляют тайны. Руководствуясь полученными сведениями, а также подробностями, сообщенными Хэем, Бланко посоветовал ему не дожидаться тридцатого июня, когда собственность отойдет Присцилле. Он рекомендовал немедленно предъявить требования попечителю собственности Перри Хилмару, чтобы половина отошла Хэю, а не Присцилле, и предупредить Хелмара, что тот будет нести ответственность за нарушение обязательств. – Ирби пожал плечами. – Возможно, для Венесуэлы совет и был хорош. Но вот за Нью-Йорк не скажу. Как бы то ни было, Хэй ему последовал. Хелмару отправили письмо, составленное Бланко и подписанное Хэем. Копию отослали Присцилле. Я тоже получил копию, вместе с фотокопиями основного документа и полным отчетом о ситуации, а также указаниями Бланко, которым должен следовать, дабы воспрепятствовать Хелмару в переводе всей собственности Присцилле. Закон я немного знаю, имею представление, где искать, вот только не нашел ничего, что помогло бы провернуть это дельце. Даже при условии, что с точки зрения закона требование Хэя правомерно…

– Соглашусь с вашим заключением, мистер Ирби.

– Отлично. Это же я сообщил и Бланко. Он не получил ответа ни от Хелмара, ни от Присциллы. Мне в конце концов удалось встретиться с Хелмаром – на прошлой неделе, во вторник. Разговор получился долгим, но совершенно безрезультатным. Он не имел вообще никакой позиции по делу, и я так и не смог связать его какими-либо обязательствами. И тогда мне подумалось, что в сложившихся обстоятельствах моя встреча с Присциллой Идз не будет неэтичным поступком. До этого я уже звонил ей, чтобы поинтересоваться, является ли Хелмар ее личным адвокатом, и она не ответила ни да, ни нет. Она отказывалась встретиться со мной, но я все-таки уговорил ее и в пятницу днем приехал к ней на квартиру. Она признала, что подписала документ добросовестно, но вскоре передумала и попросила Хэя вернуть его, а тот отказался. Теперь она предложила выплатить сто тысяч долларов наличными в обмен на его отказ от притязаний и сказала, что если Хэй не согласится, то не получит вообще ничего, разве что по решению суда.

– Она сделала вам такое предложение?

– Да, и я позвонил Бланко в Каракас сообщить о нем. До тридцатого июня оставалось лишь десять дней, и если Бланко готов был поступить здраво, не стоило терять времени. Однако все тут же заглохло. Бланко назвал предложение Присциллы унизительным и не стал его даже обсуждать. Хелмар и Присцилла уехали на выходные, и мне не удалось установить куда. В понедельник утром я снова попытался связаться с ними, но ни того, ни другого не нашел и оставил попытки. А утром во вторник стало известно, что Присциллу убили. Вчера.

Впервые Ирби отодвинулся в кресле назад. На капельки пота сие движение не оказало никакого воздействия. Он воздел руки, словно в мольбе.

– Представляете? – воззвал он. – Вот ситуация-то!

Вульф кивнул:

– Ситуация скверная.

– Чрезвычайно, – согласился адвокат и повторил: – Чрезвычайно. Я не видел никакого смысла тратить девять долларов на звонок в Каракас. Честно говоря, мне представлялось вполне вероятным, что я вообще не получу никакого возмещения расходов. Но я все-таки пытался связаться с Хелмаром и сегодня в полдень наконец-то добился успеха. Мне удалось до него дозвониться. И знаете, какой номер он выкинул? – Ирби снова подвинулся вперед. – Он ставит под сомнение сам документ! Отрицает, что Присцилла Идз вообще его подписывала! Намекает, что мой клиент его подделал! А ведь только в прошлую пятницу она определенно признала, что обязательство написано ее рукой, ею самой подписано и засвидетельствовано Маргарет Казелли!

Ирби шарахнул кулаком по подлокотнику.

– Я позвонил Бланко в Каракас! – Опять удар. – Я велел ему отправить Эрика Хэя первым же рейсом в Нью-Йорк! – Еще один. – И чтобы тот привез с собой оригинал! – Еще. – И я решил увидеться с вами!

На удивление, в следующий миг он уже успокоился. Пухлые пальцы разжались.

– Конечно же, – промолвил он, – если раньше на кону и стояли миллионы, что весьма спорно, то теперь это и вовсе сомнительно. Но даже без акций «Софтдауна» состояние Присциллы Идз, по-видимому, весьма значительно. Хотя я лично не допускаю, что акциями стоит пренебречь. Даже если по закону право на владение ими переходит к пятерым лицам, перечисленным в завещании Идза, выданный Присциллой Идз документ все еще остается мощным рычагом давления в моральном плане. Особенно ввиду времени и обстоятельств ее смерти. И мне пришло в голову, что вы, вероятно, можете подтвердить подлинность этой бумаги. В тот день Присцилла Идз приходила к вам за советом и провела у вас несколько часов. Несомненно, документ упоминался и она признала, что подписывала его. Хелмар приходил к вам тем же вечером, и он тоже мог его упоминать и высказывать предположения насчет его подлинности или даже признавать ее.

Он посмотрел на меня и снова перевел взгляд на Вульфа.

– Если мистер Гудвин присутствовал при встрече и тоже может это засвидетельствовать, вопрос решен. В таком случае я готов сделать предложение, предварительно обсудив его с Бланко по телефону. Подобное подтверждение подлинности документа, неоценимое для мистера Хэя, могло бы принести вам пять процентов от итоговой суммы, полученной им по данному обязательству.

Делая свое предложение, адвокат допустил по крайней мере две серьезные ошибки. Во-первых, он увязывал вознаграждение с некоторым гипотетическим будущим обстоятельством, что если и не обязательно заключало в себе нечто постыдное, то противоречило принципам Вульфа. Во-вторых, если плата предлагалась нам за правдивые показания, это было невежливо, а если за ложные – откровенно грубо.

– Естественно, – продолжил покрытый испариной Ирби, и голос его засочился сахарным сиропом, – лучше всего для меня было бы заручиться вашими письменными показаниями, принесенными под присягой. Я был бы рад оформить их на основании полученных от вас сведений, рад и горд. Что же касается вознаграждения, я ожидаю ваших предложений – добавлю лишь, что, пожалуй, оформлять соглашение о нем в письменном виде нецелесообразно.

Вульфу подвернулся безукоризненный выход из положения, и я уже ожидал приказа проводить адвоката до двери, но Вульф горазд капризничать. Он пробурчал:

– Мистер Хэй приедет в Нью-Йорк?

– Да.

– Когда он прибывает?

– Завтра днем. В три часа.

– Я хочу увидеться с ним.

– Конечно. Я тоже этого хочу. Из аэропорта я привезу его сразу к вам. А пока, что касается письменных показаний…

– Нет, – резко оборвал его Вульф. – Никаких письменных показаний, пока я не поговорю с вашим клиентом, а там посмотрим. Не везите его сюда из аэропорта, сначала позвоните. Я задумал кое-что такое, что вам не понравится, но, возможно, вы будете вынуждены согласиться. Полагаю, следует собрать всех причастных к данному делу с обеих сторон, в том числе и вас, завтра в этом самом кабинете. Мистера Хелмара и его компаньонов я приглашу сам.

Ирби так сосредоточился на Вульфе, что глаза его вытянулись в узкие щелочки.

– С чего вы взяли, что мне это не понравится?

– Да с того, что, по убеждению адвокатов, все споры из-за солидных денежных сумм должны вестись исключительно ими, и никем больше.

Законник, по-видимому, не обиделся бы и на более колкую шпильку. Она даже не уязвила его. Он энергично затряс головой.

– Я буду только рад этой встрече, – объявил он, – но хотел бы иметь некоторое представление, во что ввязываюсь. Если бы я знал, что вы и мистер Гудвин собираетесь заявить, что и Присцилла Идз, и Хелмар либо подразумевали, либо признавали подлинность…

– Нет, – отрезал Вульф. – Своим вопиюще неуместным предложением вы лишили себя всяких прав на любезность. Вам придется ее подождать.

На большее Ирби рассчитывать не приходилось, хотя он и оказался настолько упрям, что мне пришлось подойти к нему и подать его портфель, а к тому времени и ужин подоспел. Когда я закрыл за адвокатом входную дверь и развернулся, Вульф как раз выходил из кабинета, направляясь в столовую.

– Ну, ты доволен? – рявкнул он мне.

– Нет, сэр, – ответил я вежливо. – Как и вы.

Глава девятая

Следующим утром, в четверг, я получил доход с вложений. Мне требовался хоть какой-то сдвиг. По делу Ирби никакие шаги не предпринимались. Положим, затевать что-либо в среду вечером после ужина было действительно поздновато, но что мешало нам подсуетиться в четверг утром?

В тысячный раз я пришел к выводу, что темперамент мой никак не годится для работы на Ниро Вульфа. Будь он иным, меня давно перестала бы раздражать его прозаичная посылка, будто, за исключением отдельных не терпящих отлагательства случаев, приступать к работе до его сошествия из оранжереи в одиннадцать часов бессмысленно.

На мой взгляд, теперешний случай как раз относился к разряду особых и безотлагательных. Между тем к девяти часам, когда я успел уже не только побриться, принять душ, одеться, сойти вниз, поздороваться с Фрицем, позавтракать и прочитать утреннюю газету, из которой среди прочего узнал, что обвинений в убийстве Присциллы Идз и Маргарет Фомос так никому и не предъявили, но и прошел в кабинет, где просмотрел утреннюю почту, – так вот к девяти часам никаких указаний сверху не последовало. Поэтому я позвонил в оранжерею по внутреннему телефону и спросил у Вульфа:

– Вы сами пригласите гостей на вечеринку или это сделать мне?

– Никаких приглашений, пока мы не будем уверены, что залучим к себе мистера Хэя.

Естественно, он рассердился.

– Хэй прилетает в три.

– Или никогда.

В этом-то и заключалась проблема. По его глубочайшему убеждению, никогда нельзя ожидать, что какой-либо самодвижущийся аппарат, начиная с мотороллера и кончая океанским лайнером, непременно прибудет в пункт назначения; полагаться на это может только тупица. Здесь я ничего поделать не мог. Закончив разговор с боссом, я тотчас же позвонил в авиакомпанию «Пан-Атлантик», где мне сообщили, что рейс 193 должен прибыть по расписанию. Я встал и положил почту Вульфу на стол, и тут зазвонил телефон. Я снова сел и снял трубку.

– Офис Ниро Вульфа. Арчи Гудвин у телефона.

– Это Арчи Гудвин?

– Именно.

– Это Сара Яффе, мистер Гудвин.

– Судя по голосу, действительно вы. Доброе утро.

– Доброе утро. Я решила… Как у вас дела?

– Прекрасно. А у вас?

– У меня тоже прекрасно. Я только позавтракала и решила позвонить вам. Стол был накрыт для меня одной.

– Чудесно. Так вы со временем сбережете от битья массу посуды.

– Я сберегу гораздо больше. – Пауза. – Вы забрали пальто и шляпу.

– Забрал, только, ради бога, не говорите, что они вам нужны. Я от них избавился.

– Они никогда не понадобятся мне снова. – Сказано это было довольно уверенно. – Когда я вышла в прихожую, спустя долгое время после вашего ухода, и увидела, что пальто и шляпа исчезли, то заревела, как маленькая. А перестав реветь, испугалась. Испугалась, что реву из-за пропажи пальто и шляпы, но потом осознала, что расплакалась по другой причине, только не знаю какой. Впрочем, меня это совсем не беспокоило. Ведь одно мне было известно наверняка: я рада, что пальто и шляпа наконец-то исчезли. И еще я поняла, что вы сделали чудесную вещь, хоть я и вела себя не лучшим образом. Наверно, вы всё про меня поняли. Я ужасная трусиха. Всегда была такой. Вчера днем трижды пыталась вам позвонить, но палец никак не мог повернуть диск – вот до чего я труслива.

– Вы могли бы…

– Пожалуйста, не надо! Дайте мне закончить, а то я никогда не договорю. Я спала хорошо, как мне уже давно не спалось… Черт знает как давно. Я просто чудесно выспалась! А за завтраком – там же, где вы вчера сидели со мной, – я отдала себе отчет в том, что́ произошло. И еще осознала, что обязана исполнить все, о чем вы меня просили, все… Подождите, конечно же, нет… Я хочу сказать – все, о чем бы вы меня ни попросили… То есть все, что в моих силах. Поэтому просто скажите мне, чего вы хотите.

– Я сказал вам вчера.

– Да, но я не очень хорошо помню.

Я терпеливо и обстоятельно объяснил, но она как будто слушала не слишком внимательно, судя по паре вопросов, и я снова пустился в разъяснения. Она пообещала быть у нас в кабинете к одиннадцати.

Я предложил ей прихватить своего адвоката, но она ответила, что не хочет посвящать его в это дело: он может не одобрить нашу затею, а ей не хочется с ним спорить. Я не настаивал, поскольку мы все равно собирались просить Натаниэля Паркера действовать от ее имени, а лучшего юриста она вряд ли могла сыскать.

Сара предупредила меня:

– Не думаю, что я все еще не в себе, но смелее не сделалась, так что для меня это храбрый поступок. Надеюсь, вы понимаете.

Я подтвердил, что все понимаю и высоко ценю.

Утро тут же заиграло новыми красками. Первым делом я поднялся в оранжерею и сообщил Вульфу, что тридцать центов, в которые обошелся крюк на такси до склада Армии спасения, оказались прекрасным вложением, а в ответ получил указания.

Вернувшись в кабинет, я взялся за дело. Первым в списке шел звонок Паркеру. Требовалось изложить ему все в подробностях, ознакомив не только с именами, адресами, событиями и намерениями, но также целью и планом нашего демарша.

Особого восторга он не проявил, что было для меня не внове, а также дал понять, что, представляя миссис Яффе в суде, намерен отстаивать прежде всего ее интересы. Зная, что в случае нужды он отдаст Вульфу правый глаз, я уверил: если вдруг в результате нынешней затеи его вышибут из адвокатской коллегии, мне, возможно, удастся устроить его складывать бумажные салфетки.

Признаю, шутка вышла никудышная, но даже будь она искрометной, он бы все равно ее не оценил. Эти законники просто не понимают острот насчет лишения адвокатского статуса. Уж слишком много времени и денег расходуется для его получения.

Военный совет, начавшийся у нас в одиннадцать часов, обернулся крупным успехом, без особых нареканий с чьей-либо стороны. Миссис Яффе опоздала на десять минут, но в остальном я мог ею гордиться и по завершении встречи всерьез подумывал, не называть ли мне ее просто Сарой.

Она ни в коем случае не была дурочкой, способной лишь кивать, поскольку ничего лучшего в голову просто не приходит. Пришлось разъяснить ей дело во всех подробностях: что необходимо сделать, почему, когда и кому. В основном эта миссия выпала на долю Паркера, раз уж она являлась его клиенткой.

Паркер, высоченный, шесть футов и четыре дюйма, не имеющий иной защиты для своих костей от непогоды, кроме дубленой кожи, был настроен весьма скептически. В какой-то момент я даже думал, что он собирается умыть руки. Однако в конце концов он признал, что задуманную нами акцию можно предпринять без особого риска для его репутации юриста и жизни, а также свободы и благополучия клиентки.

Когда были обговорены все детали и Сара вручила Паркеру в качестве задатка долларовую банкноту, я сел на телефон.

Пришлось проявить упорство. Тонкий и кислый женский голосок уведомил меня, что мистер Перри Хелмар занят, и спросил, что мне нужно. Я ответил, что мистеру Хелмару обо всем расскажет мистер Натаниэль Паркер, и поинтересовался, когда Хелмар освободится. Она ответила, что не знает.

Разговор шел по накатанной колее, и дабы переломить его ход, мне пришлось упомянуть миссис Яффе. Через минуту нас соединили с Хелмаром, и Паркер снял трубку с аппарата Вульфа, облокотившись на его стол. Я слушал разговор и заносил в блокнот.

Паркер, обозначив себя как собрата по ремеслу, тут же взял быка за рога:

– Советник, я готовлюсь возбудить иск от имени своего клиента и звоню вам только из вежливости, как коллеге. Мой клиент – миссис Сара Яффе. Полагаю, вы ее знаете?

– Всю ее жизнь. Что за иск?

Паркер держался спокойно, в драку не лез:

– Пожалуй, для начала мне стоит объяснить, что миссис Яффе ко мне направил мистер Ниро Вульф. Она…

– Этот мошенник? – Хелмар был вне себя. – Этот мерзкий негодяй?

Паркер издал благодушный смешок:

– Не стану оспаривать ваше заявление, но сомневаюсь, что вы сможете его доказать. Как я уже сказал, миссис Яффе решилась на иск по совету мистера Вульфа. Она хочет начать процесс немедленно. Иск будет предъявлен Джею Л. Брукеру, Бернарду Квесту, Оливеру Питкину, Виоле Дьюди и Перри Хелмару. Она хочет, чтобы суд наложил запрет на вступление этих пятерых лиц в права собственности на любую часть основного капитала корпорации «Софтдаун» в соответствии с завещанием покойного Натана Идза, а также осуществление ими любых прав на данную собственность.

– Что? – Хелмар не поверил собственным ушам. – Повторите, пожалуйста.

Паркер повторил и добавил:

– Должен признать, советник, что это новый и чрезвычайно интересный подход. Суть его в том, что судебный запрет должен действовать, пока в судебном порядке не будет убедительно доказано, что ни один из этих пятерых не получил акции преступным путем, а именно путем убийства Присциллы Идз. Честно говоря, поначалу я сомневался, что суд может наложить подобный запрет, однако по здравом размышлении пришел к выводу, что попытаться стоит. В конце концов, миссис Яффе – акционер корпорации, и на кону стоит ее законная доля. Я заверил, что приступлю к делу, и немедленно.

Он умолк. Молчание длилось секунды четыре. Наконец Хелмар заявил:

– Это злоумышленное деяние. Миссис Яффе уступила подстрекательству Ниро Вульфа. Я намерен поговорить с ней.

– Не думаю, что это поможет. – В интонации Паркера появился холодок. – Как адвокат миссис Яффе, я посоветовал ей ни с кем не обсуждать данное дело. Кроме мистера Вульфа, разумеется, если она сочтет это необходимым. В данный момент она вместе со мной находится в кабинете мистера Вульфа. Как уже сказал, я позвонил вам просто из вежливости, а также потому, что уверен, как, надеюсь, и вы, что дуэль умов всегда предпочтительнее поединка на кулаках или пистолетах.

– Ни один судья не наложит подобного запрета.

– Поживем – увидим. – От Паркера повеяло льдом. – Я обсуждал дело с мистером Вульфом, который рекомендовал меня миссис Яффе. Он полагает, что действовать нужно без промедления. Сейчас я отбываю в свою контору составлять набросок искового заявления. Однако я посоветовал ему предпринять попытку примирить интересы сторон без обращения в суд. Он полагает, что любая подобная попытка обречена на неудачу, однако готов попробовать на определенных условиях: сегодня вечером в его кабинете должна состояться встреча всех заинтересованных лиц.

– В кабинете Вульфа?! – Хелмар снова вышел из себя.

– Да.

– Никогда! Никогда! Да он сам убийца!

– Полагаю, советник, вы чересчур несдержанны в своих выражениях. Я понимаю, вам пришлось нелегко, но что, если вас призовут к ответу?

– Ладно. Но не думайте, что вынудите меня явиться в кабинет Вульфа. Никогда!

Тем не менее он согласился. Правда, впрямую этого так и не признал, даже осознав, что должен выбирать между встречей и судебным разбирательством. Сослался на то, что не может ручаться за остальных, пока с ними не посоветовался. Он вообще не уверен, что сумеет быстро с ними связаться. Даст ответ до шести часов вечера.

Исключено, ответил Паркер. Половина четвертого – крайний срок. Он пока набросает черновик искового заявления и все подготовит, включая встречу с судьей, и даст делу ход, если к половине четвертого не будет знать наверняка, что софтдаунский квинтет явится в кабинет Вульфа в девять часов вечера.

Паркер положил трубку и выпрямился во весь свой шестифутовый рост.

– Они придут, – заявил он уверенно, но без ликования. – Черт вас побери, Вульф. У меня билеты в театр.

– Так идите, – отозвался Вульф. – Вы нам не понадобитесь.

Паркер фыркнул:

– А моя клиентка? Мне что, бросить ее одну, без защиты между этой публикой, среди которой, возможно, затесался убийца, и вами… звереющим при одном запахе добычи? Ха! – Он повернулся к вдове: – Миссис Яффе, как ваш адвокат, я обязан по возможности оберегать вас от опасностей, а эти двое воплощают собой все мыслимые угрозы и ловушки. Не отобедаете ли со мной?

И они вышли вместе. Это дало мне еще один повод гордиться Сарой, ибо Нат Паркер, закоренелый холостяк, широко известен своей разборчивостью и не приглашает на обед кого попало. Я не ревновал, чувствуя за собой важное преимущество: в ее прихожей уже не было пальто и шляпы, которые он мог бы отвезти на склад Армии спасения.

Теперь, конечно же, Вульф включился в работу. Про книги, кроссворды и прочие свои забавы даже не вспоминал. До самого обеда сидел откинувшись назад с закрытыми глазами и то вытягивал трубочкой, то втягивал губы. Я предоставил босса его мысленным терзаниям, достигшим, как я знал, необычайной остроты.

Когда начинает попахивать жареным и близится развязка, он способен приходить в возбуждение, как и любой другой, хотя и старается этого не выдать. Однако в теперешнем деле он только еще готовился взять разгон, и мне пришлось признать, что он действительно над этим работает.

Перед обедом я позвонил в «Пан-Атлантик» и выяснил, что рейс 193 должен прибыть с опережением графика, около половины третьего. Тогда я перезвонил Ирби и предупредил, что если адвокат сможет доставить к нам Эрика Хэя к половине четвертого, то пускай везет, в противном же случае встреча переносится на шесть часов.

После обеда все продолжалось в том же духе, только по нарастающей. Вульф был так безучастно кроток и терпелив, что я не возражал бы выслушать от него пару гадостей.

Незадолго до трех позвонил Паркер. Он только что разговаривал с Хелмаром. Вечеринке быть. Пятерка из «Софтдауна» явится в девять часов, а он с миссис Яффе – чуть пораньше. Я спросил, находится ли он до сих пор в компании этой дамы.

– Естественно, – ответил он целомудренно. – Ведь она мой клиент. Что это за звуки ты издаешь?

– О, это нечто особенное, – отозвался я. – Требует длительной практики. Не пытайтесь повторить без подготовки. Это насмешливое фырканье.

Я отправился на кухню обсудить с Фрицем запасы освежающих напитков. В нашем доме действовало непреложное правило: выбор их должен быть богатым во время вечерних сборищ независимо от сути дела. И мы с Фрицем всегда обстоятельно обсуждали этот вопрос, если только я не был слишком занят.

Мы неизменно расходимся во мнении относительно красных и белых вин. Фриц решительно на них настаивает, а я утверждаю, что американцев вина только вгоняют в сон, а наши гости должны бодрствовать. Когда мы уже готовились прийти к обычному компромиссу: пара бутылок белого, но никакого красного, ожил дверной звонок, и я пошел открывать.

Это был «Росинка» Ирби и некто в белом льняном костюме, несколько помятом и не особенно чистом. Я отодвинул засов, распахнул дверь, и они зашли.

– Мистер Арчи Гудвин, мистер Эрик Хэй, – представил нас друг другу Ирби.

Тогда только и разговоров было что о Южной Америке, и я ожидал увидеть нечто среднее между Диего Риверой и Пероном31, но если бы кожу этого парня как следует отбелили, соответственно его белокурым волосам и голубым глазам, то он стал бы форменным викингом, за исключением льняного костюма. Он был, наверно, немного старше меня и, вынужден признать, чуточку посимпатичнее, несмотря на измотанный вид и некоторую одутловатость.

Оставив в прихожей его багаж, чемодан да сумку, я отвел посетителей в кабинет и представил Хэя Вульфу. Пожалуй, Хэй порой говорил громковато, но в остальном как будто особого неприятия не вызывал, и это меня возмущало.

Я приготовился невзлюбить парня, женившегося на богатой наследнице и заполучившего от нее кабальную расписку, и, натурально, полагал, будто сама его личность снабдит меня новыми основаниями для неприязни. Не тут-то было. Правда, он говорил с трудноопределимым акцентом, но когда проживаешь всего в двух с половиной километрах от штаб-квартиры ООН, ты не склонен вменять это человеку в вину.

Судя по тому, как основательно гости устроились в креслах, они рассчитывали у нас задержаться, однако Вульф провел переговоры быстро и без особых церемоний. Вообще говоря, теперь у нас отпала всякая нужда в этих двоих. Да, днем ранее, когда Ирби явился из ниоткуда и снабдил нас инструментом, позволяющим завлечь в кабинет акционеров «Софтдауна», он представлялся посланцем Небес. Однако теперь Сара Яффе вложила нам в руки гораздо более действенное орудие, и они оказались низведены до ранга статистов.

Тем не менее Вульф проявил достаточно такта.

– Как путешествие, мистер Хэй?

– Не так уж и плохо, – отозвался тот. – Потрясло немного.

Вульф вздрогнул.

– Поздравляю с благополучным прибытием. – Затем он обратился к Ирби: – Дело получило некоторое развитие. Я не вправе разглашать подробности, но они затрагивают мистера Хелмара и его компаньонов достаточно, чтобы те согласились прийти сюда в девять часов вечера и поискать компромисса. Хотя…

– Я хочу увидеться с ними, – решительно заявил Хэй.

– Понимаю. Хотя они явятся по другому поводу, ничто не мешает нам представить на обсуждение и ваше дело, поскольку они тесно связаны. Но если вы намерены посетить нас этим вечером, то должны отдавать себе отчет в том, что все переговоры буду вести я один, и более никто. Вы сможете высказать свои претензии только с моего позволения – если вообще получите таковое. Согласны присутствовать на таких условиях?

– Но, – запротестовал Ирби, – вы говорили, что на встрече будут обсуждаться требования моего клиента! Я вынужден настаивать…

– У вас нет никакого права настаивать, сэр. Сделав мне вчера то глупое предложение, вы лишились всяких прав на справедливость. Так вы желаете присутствовать здесь этим вечером?

– Я хочу только того, – заявил Хэй, – что принадлежит мне по праву… Праву, которое я могу доказать!

– Возможно, я скверно сформулировал свое предложение, – признал Ирби. – Пожалуй, я неправильно понял характер вашего интереса к делу. Но с нашей стороны было бы неблагоразумно встречаться здесь с этими людьми, не получив заверений, что вы и мистер Гудвин готовы подтвердить подлинность…

– Тогда не приходите, – оборвал его Вульф.

Хэй извлек из кармана конверт и помахал им:

– Здесь у меня документ, который подписала моя жена и засвидетельствовала Маргарет Казелли. Жена написала его и поставила свою подпись под ним в моем присутствии. Я владею им с тех самых пор, и его подлинность не подлежит сомнению. Ваша помощь нужна нам лишь для того, чтобы восторжествовала истина.

Он держался с достоинством – возможно, с тем же достоинством, что и двенадцатого августа 1946 года, когда жульническим образом вынудил Присциллу подписать сей документ. Его призыв к торжеству истины слезы у меня не выжал.

Как и у Вульфа, который отрезал:

– Вы не получите никаких заверений, джентльмены, и даже намеков на сделку. Остаток дня я буду очень занят. Если пожелаете принять оговоренные мною условия, мы будем рады видеть вас здесь сегодня вечером.

На этом в разговоре была поставлена жирная точка. Хэй хотел, чтобы Вульф взглянул на бесценный документ, а Ирби не позволяло сразу сдаться его ослиное упрямство, но старались они напрасно. Могли бы и поберечь силы. Я проводил их в прихожую, где меня поджидало новое разочарование: Хэй, бывший моложе, крупнее и сильнее Ирби, настоял на том, чтобы самому нести и сумку, и чемодан. Я без особого успеха продолжал выискивать опору для чувства превосходства, а он по-прежнему оставлял меня в дураках.

На обратном пути я заглянул на кухню и сообщил Фрицу, что вместо семи гостей ожидается девять. Однако оказалось, что и эта цифра была не окончательной. Часа через четыре, когда я у себя в комнате менял рубашку и галстук по случаю званого вечера, раздался звонок в дверь. А спустя минуту Фриц известил по телефону, что меня желает видеть какой-то тип, отказавшийся назваться.

Я закончил наводить лоск и спустился в прихожую, где застал живописную картину. Фриц дежурил перед входной дверью, не сводя глаз с крепежа цепочки. На крыльце же, ясно различимый через наше хитрое стекло с односторонней видимостью, маячил геркулес Андреас Фомос, свирепо таращившийся в щель между створкой двери и дверной коробкой, причем поза гостя свидетельствовала о некоторых мышечных усилиях, прилагаемых с его стороны.

– Он давит на дверь, – уведомил меня Фриц.

Я подошел поближе и объявил в щель:

– Не выйдет, приятель. Я – Гудвин. Что вам угодно?

– Я не вижу тебя. – Голос его звучал даже грубее и ниже, чем в нашу прошлую встречу. – Я хочу войти.

– Я тоже хотел, и что получил? Так что вам угодно? Это уже второй раз, и у меня остается один в запасе. Вы меня спрашивали трижды.

– Гудвин, я мог бы сломать тебе шею!

– Тогда вы никогда сюда не войдете. Она мне нужна целой. Чего вы хотите? Теперь мы квиты.

Сзади послышался голос:

– Что за шум?

Из кабинета появился Вульф и подошел к нам – отнюдь не под влиянием внезапного порыва, как вы могли бы подумать. Близился ужин, и скоро ему все равно пришлось бы мобилизоваться. Фриц рысью удалился на кухню, где некий процесс, по-видимому, достиг кульминации.

Я сообщил Вульфу:

– Это Энди Фомос, который вчера испортил мне обувь. – И в щель: – Через десять секунд мы закроем дверь, и не думайте, что у нас не получится.

– Что ты сказал мне вчера? – завопил он.

– Что? Это вы про то, что Присцилла Идз собиралась назначить вашу жену директором «Софтдауна»?

– Да! Я думал об этом и позвонил этой самой миссис Яффе. Она со мной особо не откровенничала, но растолковала, кто ты такой, и посоветовала с тобой встретиться. Если Присцилла Идз и впрямь собиралась сделать мою жену важной шишкой, ну там директором, стало быть, у нее имелись для этого веские причины, и я хочу услышать о них от тебя. Наверно, она много чего задолжала моей жене, и я хочу знать, что именно, потому как теперь все это причитается мне и я хочу это получить. Моя супружница наверняка захотела бы, чтобы это досталось мне. А ты должен знать, что это, иначе зачем приходил ко мне?

Я повернулся к Вульфу:

– Вот видите, стоит вам меня за чем-то послать, и вы рано или поздно получаете требуемое, а? Этот заказ тоже выполнен. Он вам нужен?

Вульф сосредоточенно разглядывал посетителя через щель. Одетый на выход, Фомос не впечатлял настолько же, как в шортах, но тем не менее вид имел внушительный. Вульф проворчал:

– Если он придет этим вечером, сумеем ли мы его укротить в случае чего?

– Сумеем, если под рукой будут инструменты, а они у меня имеются.

– Тогда пригласи его.

Я обратился к щели:

– Слушай, сынок, этим вечером в девять сюда придут люди кое-что обговорить. Может, заодно выяснится и то, что тебя гложет. Насчет того, почему твою жену хотели сделать директором. А может, и нет. Если согласен вести себя примерно, приходи и ты. Начнешь буянить – долго тут не задержишься.

– Я не желаю ждать! Хочу знать немедленно! Хочу…

– Заткнись! Ты все слышал. Мы собираемся ужинать, и одна мысль, что ты обосновался на нашем крыльце, способна испортить нам аппетит. Успеешь спуститься на тротуар, пока я считаю до десяти, впущу тебя в девять. Не успеешь – не впущу. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь…

Он спустился. Вульф направился в столовую. Я прошел на кухню и уведомил Фрица:

– Еще один. Итого десять. Вместе со мной и мистером Вульфом – ровно дюжина. Вместе с тобой – тринадцать.

– Тогда меня считать не будем, – решительно заключил он.

Глава десятая

Я немного разозлился на Натаниэля Паркера. Договорились же, что он и миссис Яффе прибудут минут на пятнадцать – двадцать пораньше для закрытого совещания нашей фракции, а вместо этого они явились последними, опоздав на десять минут. Судя по их поведению, они и ужинали вместе, что, конечно, законом не возбраняется. И похоже, Паркер полагал, будто вечернее совещание не имеет особой важности, потому как распоряжаться все равно будет Вульф.

Однако их задержка осложнила мне жизнь. От Вульфа помощи ожидать не приходилось: он имеет обыкновение прятаться на кухне, пока все не соберутся. А к тому времени, как Паркер и Сара Яффе соизволили явиться, атмосфера несколько накалилась. Участники софтдаунского квинтета, прибывшие по отдельности, немедленно сбились в кучку в углу за диваном и шушукались там.

Когда я представил им Эрика Хэя и его адвоката Ирби, никаких рукопожатий не последовало – хотя бы потому, что софтдаунская группировка пришла в сильное изумление. Объяснять присутствие Ирби и Хэя я не стал, да у меня и не спрашивали объяснений.

Я предложил присутствующим напитки, но освежиться никто не захотел. Один только явившийся позже Энди Фомос после процедуры знакомства смешал себе стакан белого вина с содовой и встал в сторонке, потягивая коктейль и мрачно поглядывая по сторонам, словно бы решал, чью же шею сломать первой. Из всех имеющихся в наличии он не сдюжил бы, пожалуй, только с моей, да еще, быть может, с шеей Хэя.

Что до меня, то, исполняя данное Вульфу обещание, я снарядился к встрече, упрятав в карман пиджака короткую, но увесистую резиновую дубинку и пристроив на бедре короткоствольный «фаргер»32. Мне представлялось маловероятным, чтобы ведомое Вульфом собрание вышло из-под его контроля, но, случись такое, трудно было бы сказать, кто за что возьмется, а мне и без того уже поцарапали туфлю.

Когда Фриц привел в кабинет Паркера и Сару Яффе, она остановилась в дверях и осмотрелась. Я впервые увидел ее при искусственном свете и нашел весьма привлекательной с порозовевшим лицом, в белом летнем платье, белых сандалиях и с маленькой белой сумочкой, болтающейся на руке.

Перри Хелмар окликнул Сару и направился в ее сторону, но я преградил ему путь и сам подошел к ней и Паркеру, вслед за чем потребовал внимания и объявил их имена.

Естественно, никто из пришедших прежде не видел Паркера, а Ирби и Хэй еще не знали и Сару Яффе. Хэй поцеловал ей руку. Виоле Дьюди такого внимания он не оказывал. Судя по тому, как Сара восприняла его жест, ничего против она не имела, а я признал, что выглядит он поприличнее, нежели днем, – причесанный, побритый, в чистом белом костюме и туфлях.

Я отвел Перри Хелмару красное кожаное кресло, рассадил всех прочих, как было задумано, подошел к столу Вульфа и нажал на кнопку, дав один длинный и два коротких звонка.

Вульф прошествовал в кабинет. Из-за столпотворения ему пришлось повернуть направо и пробраться к своему креслу вдоль стены. Садиться он не стал и обратился ко мне:

– Арчи?

Я назвал четверых, с которыми он еще не встречался:

– Мисс Виола Дьюди, бывший помощник президента, а ныне помощник секретаря корпорации «Софтдаун». Джей Л. Брукер, президент. Бернард Квест, отдал этому бизнесу шестьдесят два года, из них тридцать четыре – на посту руководителя отдела сбыта и двадцать девять – вице-президента. Оливер Питкин, секретарь и казначей корпорации.

Вульф склонил голову на добрые полдюйма, что для него было равносильно почтительному поклону, и уселся. Не успел он как следует устроиться в кресле – в его исполнении процесс это небыстрый, непростой и трудоемкий, – как заговорил Перри Хелмар.

– У меня подготовлено заявление, – провозгласил он, – которое я хотел бы зачитать.

Квадратная челюсть адвоката выдалась вперед, обнаруживая решимость до конца исполнить долг. В руке он держал лист бумаги.

– Длинное? – поинтересовался Вульф.

– Минуты на три-четыре.

– Зачитывайте.

Хелмар нацепил очки в металлической оправе, поднял бумагу и завел волынку:

Заявление от двадцать шестого июня тысяча девятьсот пятьдесят второго года. Я, нижеподписавшийся Перри Хелмар, от своего лица и от лица своих коллег, оспариваю правомерность участия частного детектива Ниро Вульфа в любых прениях, касающихся дел покойной Присциллы Идз, равно как и любых имеющих к ней отношение вопросов, включая и ее смерть. Я оспариваю право вышеозначенного Ниро Вульфа на том основании, что, утаив от меня двадцать третьего июня тысяча девятьсот пятьдесят второго года присутствие в его доме упомянутой Присциллы Идз, этим грубым и предумышленным обманом он подверг опасности ее жизнь и в значительной степени способствовал ее насильственной смерти. Все подробности его недостойного поведения указаны мною в заявлении окружному прокурору, копия которого прилагается в обоснование данного заявления. Я утверждаю, что вышеозначенный Ниро Вульф не способен и не достоин участвовать в каком бы то ни было обсуждении вопросов, касающихся Присциллы Идз.

От своего лица и от лица своих коллег, Бернарда Квеста, Джея Л. Брукера, Оливера Питкина и Виолы Дьюди, заявляю, что все мы осуждаем вышеозначенного Ниро Вульфа за его подстрекательство, подтолкнувшее миссис Сару Яффе к предъявлению необоснованных претензий в отношении всех нас. Мы заявляем также, что упомянутое подстрекательство носит умышленный характер и что угроза судебного иска от имени миссис Яффе является неоправданной, ничем не мотивированной и достойной порицания попыткой шантажа. Тот факт, что от лица миссис Яффе действует адвокат Натаниэль Паркер, в прошлом не раз представлявший интересы Ниро Вульфа, мы расцениваем как важное тому подтверждение и требуем права провести конфиденциальную беседу с миссис Яффе, прежде чем вступать в какие-либо прения с адвокатом Паркером и в особенности с Ниро Вульфом.

Хелмар опустил бумагу.

– Это совместное требование, – заявил он вызывающе.

– Хочу заметить… – начал было Нат Паркер, но Вульф жестом остановил его.

– Если позволите, мистер Хелмар. Ваше право на конфиденциальную беседу с миссис Яффе не подлежит сомнению. Равно как и право мистера Паркера – а также мое – советовать ей общаться с вами исключительно в нашем присутствии. Единственный вопрос заключается в том, что́ она сама думает об этом. Миссис Яффе, вы… нет. Спросите ее вы.

Хелмар повернулся налево. Он, как уже говорилось, сидел в красном кожаном кресле, а четверо его сподвижников из «Софтдауна» занимали кресла, расставленные дугой, выгнутой от него в направлении моего стола. Сара Яффе располагалась на диване. Рядом в кресле сидел Эрик Хэй, а за ним два адвоката, Ирби и Паркер. Энди Фомос, державшийся особняком, устроился за книжным шкафом.

Хелмар обратился к миссис Яффе:

– Ты не стала разговаривать со мной по телефону, Сара. Ты знаешь меня всю свою жизнь. Я носил тебя на руках, когда ты была маленькой. Разве я делал когда-нибудь что-нибудь непорядочное или дурное?

– Да, – ответила Сара. Она произнесла это с неожиданным для нее самой нажимом, поэтому ответ прозвучал чуточку запальчиво, но вполне внятно.

Хелмар окаменел, глаза его округлились.

– Что? Ты сказала «да»?

– Да, сказала. Вы дурно и непорядочно вели себя с Прис. Вы не любили и не понимали ее. Вы делали только хуже. – Она чуть вздернула подбородок. – Я хочу сказать вот что. Ни мистер Вульф, ни мистер Паркер ни к чему меня не принуждали. Я делаю то, чего хочу сама, и захотела я этого благодаря мистеру Арчи Гудвину. Разговор со мной не принесет вам никакой пользы, мистер Хелмар, и другим тоже, так что забудьте об этом.

– Но, Сара, ты не понимаешь!

– Думаю, понимаю. А если даже и нет?

– Оставь, Перри, – раздраженно произнесла Виола Дьюди. – Она безнадежна.

– Еще у кого-нибудь есть заявление для оглашения? – спросил Вульф.

Паркер вставил:

– Я советую мистеру Хелмару не разбрасываться копиями своего лживого заявления. Оно явственно клеветническое, как он наверняка и сам знает.

Вульф кивнул:

– Он расстроен и не до конца отдает себе отчет в своих действиях. – Он обвел присутствующих взглядом. – Я мог бы ответить на обвинения мистера Хелмара в мой адрес, но это займет время, а нам пора приступать к делу. Перво-наперво я разъясню один пункт, а именно мой статус в данном деле. Меня наняли для расследования убийства Присциллы Идз, и это мой единственный интерес.

– Наняла Сара Яффе? – спросил Хелмар.

– Нет. Личность моего клиента вас не касается. По моему мнению, как акционер корпорации, миссис Яффе имеет все основания предъявить вам иск. Однако в конечном счете оценивать его правомерность буду не я и не вы, но суд. Мне представляется вполне уместным представить данное дело на рассмотрение суда, что и произойдет завтра утром, если только события этого вечера не исключат подобной необходимости.

– И какие же события могут исключить необходимость? – подал голос Оливер Питкин.

Очевидно, он так и не пошел на поправку, поскольку продолжал хлюпать носом.

– Их таких несколько. Например, разоблачение мною личности убийцы.

Вульф с ленцой обвел взглядом собравшихся, а они, в свою очередь, уставились на него. Он все смотрел и смотрел на них, но никто не шелохнулся и не заговорил.

– Хотя, должен признаться, столь благополучного исхода я не ожидаю. Другим событием может оказаться исключение всех вас пятерых – после расследования – из числа подозреваемых в убийстве. Это сделало бы ненужным иск миссис Яффе, который вызван предположением, что кто-то из вас – одно или несколько лиц – к нему причастен, и призван помешать извлечению выгоды из преступного деяния. Мы как раз и собрались здесь, чтобы провести расследование.

– Мы собрались, – возразил Хелмар, – чтобы выслушать объяснения – ваши и советника Паркера – по поводу этого возмутительного иска!

Вульф пригвоздил его взглядом:

– Так вы явились лишь за этим?

– Естественно!

– Тогда убирайтесь. – Он махнул рукой. – Убирайтесь! Вы мне надоели!

Они не двинулись, только завертели головами, обмениваясь взглядами.

– Прежде чем вы уйдете, – продолжил Вульф, – я должен сообщить вам кое-что. Насколько мне известно, теперь вы – вы, мистер Хелмар, – оспариваете подлинность документа, подписанного Присциллой Идз, тогда Присциллой Хэй, и передающего мужу этой леди право на половину ее собственности. Именно потому здесь находится мистер Ирби и его клиент, мистер Хэй, прибывший в Нью-Йорк. – Он сосредоточил взгляд на Хелмаре: – Вы обвиняете меня в обмане, сэр? А я обвиняю вас в бесстыдной лжи и попытке совершить мошенничество. В этой самой комнате в понедельник вечером мисс Идз твердо заявила мистеру Гудвину и мне, что подписала документ. И вы, конечно же, знали…

– Браво!

Эрик Хэй вскочил с кресла и извлек из кармана конверт.

– Вот вам правда, джентльмены! – Он помахал конвертом. – Вот она! Вот она!

Может, судя по наружности, он и не всосал латиноамериканской безудержности с молоком матери, но, несомненно, заразился ею и даже заразил кое-кого из присутствующих. Энди Фомос так и подпрыгнул, бросился через комнату и, встав перед софтдаунской кликой, загромыхал:

– И прежде чем уйдете, вы выслушаете и меня! Она собиралась назначить мою жену директором! А теперь они обе мертвы! Как вы можете восстановить справедливость? Назначьте меня директором и платите столько же, сколько она собиралась платить моей жене!

Он потряс кулаком, и я тут же вскочил, но он уже трансформировал кулак в указующий перст, которым ткнул в Виолу Дьюди:

– Зачем вы приходили на прошлой неделе секретничать с моей женой? – Затем его палец нацелился на Брукера. – А вы для чего притащились разговаривать с ней? Попросить ее стать директором? А? Тогда можете и меня попросить! Нет никаких…

– Арчи! – выкрикнул Вульф.

Я и без того уже проталкивался к Энди. Вслед за Хэем и Фомосом со своих мест повскакивали остальные, тут же создав толкучку, хотя и без особых волнений.

Я отконвоировал Фомоса назад в его угол, не встретив особого отпора, и по возвращении обратился к софтдаунцам:

– Так вы уходите или нет? Если да, выход там. Если же нет, то наверняка не прочь освежиться. Что будете пить?

– Мне бурбон с водой, – тут же откликнулась Виола Дьюди.

Вульф вызвал звонком Фрица, и тот пришел на подмогу, да еще Эрик Хэй предложил свои услуги. Во время приготовления напитков произошли кое-какие подвижки, а по завершении я заметил, что Хэй переместился на диван к Саре.

Единственным потребителем вина оказался Фомос. Вульф, конечно же, пил пиво. Сам я довольствовался стаканом воды – я не прочь пропустить чего-нибудь покрепче в нерабочее время, но теперь мне было не до того. Если я чего-то не успевал занести в блокнот, то делал зарубку в памяти, а с подобной компанией приходилось держать ухо востро.

Уйти деятелям из «Софтдауна» более не предлагали. Когда все подкрепились, Хелмар вновь выпятил челюсть и завел:

– Относительно подлинности этого…

Вульф оборвал его.

– Нет, сэр, – твердо заявил он. – Ваше представление о цели данного собрания, как и представление мистера Хэя и мистера Фомоса, при всей их несхожести неверны в корне. Оно созвано для того, чтобы я попытался выяснить, причастен ли кто-нибудь из вас к убийству Присциллы Идз. Если я решу, что к нему никто не причастен, миссис Яффе откажется от иска. В противном случае – даже если останется малая вероятность этого – иск будет предъявлен.

– Просто фантастика, – снова возмутился Хелмар. – Мы, значит, исполним роль обвиняемых в убийстве, а вы – судьи и жюри присяжных?

– Нет, все не так, как вы это подаете. Я не могу судить и карать. У меня нет электрического стула наготове. Но если миссис Яффе потребует судебного запрета, а вы оспорите иск, вероятность того, что один из вас или несколько причастны к убийству, станет главным предметом судебного разбирательства. Вряд ли подобная процедура доставит вам удовольствие. Между тем вам вполне по силам ее избежать, обсудив дело в частном порядке прямо сейчас. Хотите попытаться? Если да, то нам лучше начать. Уже десять часов.

Они переглянулись.

– Что вы подразумеваете под расследованием? – спросила Виола Дьюди. – Мы снова подвергнемся допросу обо всем, что взбредет вам в голову, как в полиции? Каждый из нас уже провел немало часов с полицейскими.

Вульф покачал головой:

– На это потребовалось бы несколько дней. Я ограничусь лишь некоторыми вопросами. Например, спрошу вас о секретном разговоре, который, по словам мистера Фомоса, имел место на прошлой неделе между вами и его женой. Я предпочитаю другой метод. Предлагаю каждому из вас объясниться. С вами основательно поработала полиция, поэтому все относящиеся к делу факты и соображения должны быть свежи в вашей памяти. Давайте сделаем так: я говорю вам, мисс Дьюди, что имеется подозрение, будто вы некоторым образом причастны к убийству Присциллы Идз и Маргарет Фомос, а возможно, даже сами совершили эти преступления. Что вы можете сказать в свое оправдание? У вас полчаса. Итак?

– Это коварная и опасная уловка, Виола, – предупредил ее Хелмар.

– Насколько опасная для невиновного? – возразил Вульф.

Мисс Дьюди хлебнула бурбона с водой, половина которого уже убыла. При этом по ее сухой шее словно пробежала рябь. Она опять даже не подумала воспользоваться губной помадой.

– Пожалуй, я рискну, – произнесла она своим звонким и приятным голосом, – хотя сомневаюсь, что мне понадобится полчаса. Вряд ли вам известно, мистер Вульф, что в моем случае мотив был гораздо менее весомым, нежели у всех остальных. Да, действительно, я получу крупный пакет акций, как и они, но им ничего не стоит забаллотировать и вышвырнуть меня, если это сочтут необходимым. В то время как, будь Присцилла жива, я вскоре стала бы действующей главой корпорации, располагающей всей полнотой власти. Это ведь относится к делу?

Вульф кивнул:

– Мистер Гудвин сообщил мне об этом. Кроме того, мисс Идз поделилась с миссис Яффе своим намерением провести вас в президенты. Вы знали, что и миссис Фомос должна была занять место в правлении?

– Да. Присцилла хотела, чтобы корпорацией руководили женщины. Требовалось подобрать пять кандидатов в директора. Кроме меня в этой роли ей виделись она сама и Сара Яффе – это трое. Мисс Дрешер, возглавляющая фабрику, стала бы четвертой. Недоставало еще одной. А Маргарет верой и правдой служила Присцилле уже не первый год. Вот мы и решили, что вреда от этого не будет, получится очень даже мило.

– И это была единственная причина?

– Да. Не скажу, что пришла в восторг от подобной затеи. На совете директоров обсуждаются важные вопросы, производственные секреты и планы корпорации. Посещая его, Маргарет, естественно, знала бы все. Присцилла полностью ей доверяла, и у меня не было причин сомневаться в Маргарет, но мне хотелось узнать побольше о ее отношениях с мужем. Даже самые осмотрительные женщины нередко все выбалтывают своим мужьям. Потому-то я однажды вечером на прошлой неделе и навестила Маргарет дома, чтобы познакомиться с ее мужем, поговорить с ними обоими и узнать, насколько они близки. Не было никаких секретов…

– Нет!

Энди снова вырвался на свободу. Он ринулся вперед в бешенстве, выкрикивая что-то на ходу. Я преградил ему путь. Фомос решил смести меня с дороги. Мне оставалось либо отступить в сторонку, чтобы не оказаться растоптанным, либо применить силу. Я избрал второй вариант, но неверно оценил инерцию и вес верзилы. Выкрутив ему руку и двинув коленом, я не просто оттолкнул его, но повалил на пол, да так, что он еще и перевернулся. Когда здоровяк вскочил и снова двинулся на меня, я уже поставил между нами стул и продемонстрировал ему дубинку.

– Не спеши, приятель, – сказал я. – Не хочется разбивать о тебя костяшки пальцев, но, боюсь, тебе пора вздремнуть. Сядь и сиди, а не то будет плохо. – Продолжая держать буяна в поле зрения, я спросил у Вульфа: – Хотите, чтобы он повторил урок?

– Не сейчас. Потом посмотрим. Продолжайте, мисс Дьюди.

Та подождала, пока Фомос не вернется на место, и заговорила снова:

– Мой визит к Маргарет Фомос и разговор с ней не имели иной цели, кроме указанной. Я рассуждала о мотиве. Мне продолжать?

– Выскажите все, что сочтете нужным.

– Боюсь, это может создать неправильное впечатление, но я все же попытаюсь. Я вовсе не желаю бросить тень на кого-то из моих деловых партнеров, но факты есть факты. Хотя Присцилла и не питала лично ко мне теплых чувств, она доверяла моему интеллекту и опыту. Кроме того, она считала, что женщины должны занимать больше руководящих постов во всех областях. Вдобавок, когда около восемнадцати месяцев назад она решила проявить интерес к делам «Софтдауна» и во всем разобраться, ее возмутило, что мужчины – особенно четверо присутствующих здесь – при всем видимом подобострастии не скрывают…

Двое из упомянутых зашумели. Она умолкла. Вульф метнул суровый взгляд в сторону роптавших, заткнув им рты.

– …Не скрывают сомнений относительно ее способности постичь все тайны производства и продажи полотенец. Если я и разделяла сомнения коллег, то мне хватало сообразительности их не выказывать, и Присцилла была за это признательна. Она все чаще и чаще обращалась ко мне, и только ко мне, за советом. В результате у меня появились все основания ожидать, что ее вступление в права собственности и приход к власти сулят мне крупные выгоды. А вот чего ожидали эти четверо мужчин, они расскажут вам сами.

Она скривила рот, что-то обдумывая.

– Я могла бы добавить еще вот что. В тысяча девятьсот сорок первом, когда мистер Идз был жив, а я занимала пост помощника президента, мое жалованье составляло сорок тысяч долларов. В прошлом, тысяча девятьсот пятьдесят первом году, при мистере Хелмаре, заправляющем всем на правах попечителя собственности, оно не превышало восемнадцати тысяч. Присцилла обещала, что для начала положит мне как президенту жалованье в пятьдесят тысяч. Мистер Брукер сейчас получает шестьдесят пять.

Вульф хмыкнул, немного брюзгливо, как мне показалось. Вероятно, босса покоробило, что простой фабрикант полотенец огребает в полтора раза больше его. Потом он спросил:

– Эти джентльмены знали, что мисс Идз собирается поставить вас во главе фирмы?

– Я предпочла бы оставить ответ за ними. Если только… Позволено мне будет вмешаться, если они станут все отрицать?

– Да. Продолжайте, мисс Дьюди.

– Так… Что касается возможности совершить преступление… Насколько я понимаю, согласно основной версии, оба убийства совершены одним лицом, причем Маргарет Фомос погибла после половины одиннадцатого, а Присцилла – до двух часов. В течение этих трех с половиной часов…

– С вашего позволения, – вмешался Вульф, – на это мы не будем тратить время.

– Нет? – Брови ее удивленно взлетели.

– Нет. Если у кого-то из вас имеется неопровержимое алиби и оно было проверено полицией, он может позволить себе послать меня к черту и, несомненно, так и поступит. Вместе с тем наличие алиби ни в чем меня не убедит. Вспомните, как действовал убийца. Миссис Фомос подстерегли на улице ночью, заволокли или затолкали в вестибюль, задушили и похитили ее сумочку, в которой лежали ключи. Один из них позволил убийце проникнуть в квартиру мисс Идз, дождаться прихода хозяйки, ударить ее и задушить. Глядя на вас, мисс Дьюди, я нахожу крайне сомнительным, чтобы вы могли сами проделать все это, однако вполне допускаю, что вы организовали оба убийства. Сколько бы вам пришлось за них заплатить? Десять тысяч? Двадцать? Нет, я оставлю ваше алиби или же отсутствие такового полиции. – Он хмуро на нее посмотрел. – Как видите, мы крайне ограничены. Выявить мотив особого труда не составляет – он сам о себе трубит. Орудие преступления тоже известно – кусок веревки длиной два фута. И алиби нам ничего не дает, поскольку убийства могли быть заказными. Когда ставки в игре так высоки, вполне можно задумать и оплатить убийство. Так что же мне, брать вас измором или расставлять ловушки? Мне только и остается, что побуждать вас высказаться – вдруг что-то всплывет? Как у мистера Хелмара и мистера Брукера складываются отношения с мисс О’Нил?

Вопрос этот вызвал некоторое волнение. Брукер, до того сидевший в несколько расслабленной позе, резко выпрямился. Питкин издал что-то вроде смешка, однако тут же осекся. Хелмар открыл было рот, но потом закрыл и стиснул зубы.

Мисс Дьюди и бровью не повела.

– Я вправду не знаю, – отозвалась она. – Конечно же, это сыграло свою роль… По крайней мере, в какой-то момент.

– Вы сказали в присутствии мистера Гудвина, что, встань у руля мисс Идз, мисс О’Нил тут же потеряла бы работу.

– Я так сказала? Что ж, теперь не потеряет.

– Еще вы сказали, что она стравливала мистера Хелмара и мистера Брукера. Есть тут какая-то связь с убийством мисс Идз?

– Никакой, насколько я знаю.

– Нет, так не пойдет, – решительно отреагировал Вульф. – Мистер Гудвин объявил всем вам, что прибыл для расследования убийства, и вы добровольно выложили эту информацию. Вы слишком умны, чтобы нести бессмысленную чушь. Так есть связь?

Она натянуто улыбнулась:

– Боже, меня загнали в угол? Неужто вы полагаете, будто в некоем темном закутке моего разума возникла мысль, что один из этих мужчин, не способных, по моему убеждению, на убийство ради наживы, в слепой страсти к этому созданию мог… почем знать? И в тот день я выболтала это мистеру Гудвину? Неужели это на меня похоже?

– Не мне об этом судить. – Вульф оставил тему. – Когда и где вы виделись в последний раз с мисс Идз?

– Ровно неделю назад. Днем в прошлый четверг, в конторе.

– В какой конторе?

– В конторе «Софтдауна» на Коллинз-стрит, сто девяносто два.

– Как проходила эта встреча? О чем вы говорили? Расскажите.

Виола Дьюди замялась. Она открыла было рот, но тут же закрыла его и опять помедлила. Наконец заговорила:

– Вот здесь-то мы и поступили как идиоты… Эти четверо мужчин и я. Во вторник мы как раз обсуждали… Ваш человек, мистер Гудвин, за этим нас и застал. Мы договаривались, что́ будем рассказывать о случившемся в четверг. Знали, что это неизбежно всплывет в ходе расследования, и выработали свою версию. То был единственный раз в моей жизни, когда я вела себя как полная дура. И мисс О’Нил присутствовала потому, что имела отношение к событиям четверга. А поскольку она тупа как пробка, дельному полицейскому хватило десяти минут, чтобы ее запутать. В конце концов, естественно, он узнал о событиях четверга все до последней мелочи. Так что я вполне могу рассказать об этом. Вам нужен полный отчет?

– Как можно более полный. Я остановлю вас, если сочту нужным.

– Приехала Присцилла, мы с ней пообедали вдвоем. Она рассказала, что днем ранее разговаривала с Сарой Яффе и та отказалась избираться в директора, не появится даже на собрании акционеров первого июля, как мы планировали. Мы с Присциллой обсуждали, кого можно назначить пятым директором и прочее. После обеда она вместе со мной пошла в контору. Все уже привыкли, что во время визитов Присциллы вокруг нее всегда возникает какая-то напряженность, но в тот день все сложилось даже хуже обычного. Меня не было в кабинете, когда между Присциллой и мисс О’Нил вспыхнула ссора, поэтому начало мне неизвестно, но вот окончание я слышала. Присцилла велела мисс О’Нил покинуть контору и больше никогда не возвращаться, а та отказалась. Такое уже было однажды.

– И в тот раз, – вставил мистер Брукер, – мисс Идз была совершенно неправа.

Виола Дьюди не обратила на него внимания. Даже не удостоив его взглядом, она продолжала смотреть на Вульфа.

– Присцилла была в ярости. Она позвонила Хелмару в его адвокатскую контору и попросила приехать, а когда он прибыл, заявила ему и Брукеру, что намерена добиться переизбрания совета директоров, куда я войду в качестве президента. Они позвали Квеста и Питкина, и все четверо битых три часа пытались убедить ее, что я некомпетентна и развалю весь бизнес. Не думаю, что они сильно преуспели. Я лишь знаю, что перед уходом она зашла в мой кабинет и сказала, что так будет продолжаться недолго, всего одиннадцать дней, и что она собирается уехать на выходные. А потом мы простились, и больше я ее не видела.

– Как полагаете, она по-прежнему намеревалась провести вас на пост президента?

– Да. Уверена, что намеревалась.

– Вы знаете, что она приходила сюда в понедельник и провела в моем доме несколько часов?

– Да, знаю.

– А зачем она приходила, вам известно?

– В точности ничего. Слышала только догадки.

– Не буду спрашивать вас, какие и от кого. Я отдаю себе отчет в том, мисс Дьюди, что угроза судебного иска миссис Яффе побудила вас прийти сюда этим вечером лишь отчасти. Помимо прочего вы надеялись узнать, зачем ко мне являлась мисс Идз и что она говорила. Боюсь, мне придется вас разочаровать. Я предоставил полиции полный отчет. Как и мистер Гудвин. И коли они не сочли возможным предать его огласке, не буду делать этого и я. Но я спрошу вас, известно ли вам, почему вдруг мисс Идз в понедельник решила искать уединения? Ей докучали? Может, угрожали?

– В понедельник?

– Да.

– Нет, мне ничего не известно. – Она закусила губу, разглядывая его. – Не имея достоверных сведений, могу лишь высказать догадку.

– Давайте догадку.

– Что ж, мне известно, что в понедельник вечером Перри Хелмар намеревался встретиться с мисс Идз у нее на квартире. И мне известно также, что в понедельник эти люди, пребывая в отчаянии, потратили несколько часов на изучение документации прошлых лет в конторе «Софтдауна» и составление меморандума. Тогда я подумала, что они, вероятно, собирают доказательства моей некомпетентности, чтобы предъявить их Присцилле. Теперь же я допускаю, что Хелмар назначил эту встречу в понедельник, прямо-таки настоял на ней, чтобы продемонстрировать Присцилле собранные свидетельства и убедить ее, что мне нельзя доверять. И я полагаю, что если она решила искать уединения, то потому, что они, особенно Хелмар, сильно ей досаждали. Она просто устала от них.

– Почему «особенно Хелмар»?

– Потому что он терял больше всех. Все остальные помогают вести дела и вполне могли рассчитывать, что и после вступления Присциллы в права собственности будут и дальше получать хорошее жалованье. Хелмар же занимался деловыми операциями очень мало, и он не член правления корпорации, хотя и получает сорок тысяч в год в качестве юрисконсульта. В действительности же он отрабатывает разве что десятую часть этих денег, если вообще чего-то заслуживает. Сомневаюсь, что после тридцатого июня ему вообще что-нибудь перепало бы…

– Ложь, – запротестовал Хелмар, – и ты знаешь об этом. Голословные обвинения!

– У вас будет возможность высказаться, – осадил его Вульф.

– Он может начать прямо сейчас, – презрительно отозвалась мисс Дьюди. – Больше мне добавить нечего… Или у вас есть вопросы?

– Нет. Итак, мистер Хелмар? Начинайте.

Но тут разбирательство вежливо приостановил Эрик Хэй. Он желал вновь наполнить свой бокал, другие тоже были не прочь, так что возник небольшой перерыв. Судя по всему, у Хэя создалось впечатление, будто мы рассчитываем, что он поухаживает за Сарой Яффе. Я был слишком занят, чтобы негодовать по этому поводу, но не Нат Паркер.

Вульф налил себе пива из третьей бутылки, отпил немного и обратился к Хелмару:

– Итак, сэр?

Глава одиннадцатая

Судя по манерам и выражению лица Перри Хелмара, он с трудом верил, что угодил в подобный переплет. Подумать только, он, старший компаньон старинной и почтенной уолл-стритской адвокатской фирмы, должен сидеть у всех на виду в этом красном кожаном кресле и убеждать частного детектива Ниро Вульфа в своей непричастности к убийству! Это просто невыносимо, но деваться некуда. Его ораторский баритон напряженно скрежетал и источал высокомерие.

– Говорите, вас не интересуют ни средства, ни возможность совершения убийства? Мотив для всех нас очевиден, но очевидно и то, что мисс Дьюди судит предвзято. И ей нечем подкрепить свое утверждение, будто после тридцатого июня я лишился бы дохода, который приносит мне участие в деятельности корпорации. Я не допускаю и мысли, что мисс Идз намеревалась предпринять столь опрометчивые и безответственные действия.

Он достал из кармана лист бумаги и развернул его.

– Как вы знаете, явившись к назначенному часу в понедельник вечером на квартиру мисс Идз, я обнаружил оставленную мне записку. Оригинал у полиции. Это копия. В ней говорится: «Дорогой Перри, надеюсь, ты не очень рассердишься, что я тебя подвела. Я не собираюсь делать глупостей. Просто хочу ощущать почву под ногами. Сомневаюсь, что ты получишь от меня вести до тридцатого июня, но после – непременно. И пожалуйста – я действительно этого хочу, – пожалуйста, не пытайся меня отыскать. С сердечным приветом, Прис».

Он сложил листок и убрал обратно в карман.

– По моему мнению, ни тон, ни содержание записки не указывают, будто мисс Идз решила отплатить мне за долгие годы заботы и преданности описанным мисс Дьюди образом. Она не была ни неблагодарной, ни безрассудной. Я не намерен обсуждать суммы, которые корпорация выплачивает мне как юрисконсульту. Скажу лишь, что они соразмерны моим заслугам. Наш бизнес ни в коем случае не сводится к производству и продаже полотенец, как утверждала мисс Дьюди. Разветвленная деятельность и широкие интересы корпорации требуют неусыпного и компетентного надзора. – Хелмар адресовал Виоле Дьюди холодный прямой взгляд и вновь обратился к Вульфу: – Впрочем, даже если бы мисс Идз и решила поступить так, как утверждает мисс Дьюди, я не усмотрел бы здесь повода впасть в отчаяние. Мои потребности вполне покрываются доходами от адвокатской практики, не имеющими отношения к выплатам «Софтдауна». И, даже впав в отчаяние, я не пошел бы на убийство. Сама мысль о том, что какая-либо цель способна толкнуть человека моего воспитания и характера на столь ужасное деяние и такой огромный риск, противоречит любой достойной уважения теории человеческого поведения. На этом все.

Он стиснул зубы.

– Не совсем, – возразил Вульф. – Вы не коснулись слишком многого. Если вы не впали в отчаяние и нисколько не опасались, что вас собираются вытеснить из бизнеса, почему предложили мне пять тысяч долларов, если я отыщу мисс Идз за шесть дней, и обещали удвоить эту сумму, если я предъявлю ее вам – говоря вашими же словами – живой и здоровой?

– Я объяснял почему. Я полагал, что она, скорее всего, уехала или собирается уехать в Венесуэлу, к бывшему мужу, и хотел остановить ее, прежде чем она до него доберется. Это отправленное мне письмо, в котором он предъявлял права на половину ее собственности, очень ее беспокоило. Я опасался, как бы она не совершила какую-нибудь глупость. Я ведь предлагал вам первым делом проверить списки улетевших в Венесуэлу. – Он сурово ткнул в сторону Вульфа костлявым пальцем. – Она была здесь, в вашем доме, и вы скрыли ее от меня. А когда я ушел, отправили навстречу гибели!

Вульф, несомненно знавший, что палец не заряжен, ничего против него не имел. Он спросил:

– Значит, вы признаёте, что документ, которым тут размахивал мистер Хэй, подлинный? Что он подписан его женой?

– Нет.

– Но она, несомненно, знала, подписывала бумагу или нет. Если это была фальшивка, с какой стати ей понадобилось бы лететь в Венесуэлу?

– Она… порой бывала сумасбродной.

Вульф покачал головой:

– Нет, мистер Хелмар, вы уж выберите одно из двух. Давайте напрямую. Вы показывали мисс Идз письмо от мистера Хэя и фотокопию документа. Что она сказала? Она признала, что подписывала его, или же отрицала?

Хелмар некоторое время молчал, а затем произнес:

– Я оставляю за собой право ответить на этот вопрос позже.

– Сомневаюсь, что промедление поможет делу, – сухо произнес Вульф. – Теперь, когда вы знаете, что мисс Идз не уезжала в Венесуэлу и, смею вас уверить, не имела такого намерения, как вы объясните ее отказ от встречи с вами, бегство и просьбу ее не разыскивать?

– Я не обязан это объяснять.

– Даже попытаться не хотите?

– Полагаю, представленных мною объяснений вполне достаточно. Она знала, что тем вечером я приду с документальным подтверждением полнейшей неспособности мисс Дьюди вести дела корпорации. Я сообщил об этом по телефону в то утро. Думаю, она, скорее всего, уже осознала, что должна будет отказаться от идеи поставить мисс Дьюди во главе. Ей не хотелось встречаться со мной лицом к лицу и признавать это. Еще она знала, что мисс Дьюди не даст ей ни минуты покоя.

– Какой же ты чудовищный лжец, Перри, – произнесла Виола Дьюди своим звонким и приятным голосом.

Он посмотрел на нее. Я в первый раз увидел, как он награждает ее откровенным взглядом, и, поскольку теперь ничто не заслоняло мне обзор, истина открылась во всей неприглядной полноте. Взгляд адвоката перечеркнул один приведенный им аргумент – утверждение, будто человек его воспитания и характера никак не способен на убийство. Так смотрят, когда готовятся накинуть на шею жертвы и затянуть удавку. Но то была лишь мимолетная вспышка, вслед за которой Хелмар снова повернулся к Вульфу.

– Итак, я считаю, – продолжил он, – что это объясняет ее бегство и адресованную мне записку. Объясняет ли это сказанное ею вам, утверждать не могу, поскольку не знаю, о чем она говорила.

– Что с мисс О’Нил?

– Мне нечего сказать о мисс О’Нил.

– Ой, да бросьте вы! Может, сия любвеобильная особа тут и ни при чем, но мне необходимо знать это наверняка. Каким образом она стравливала вас с мистером Брукером? Была близка и с ним и с вами? А может, обоих водила за нос? За чем она охотилась: за развлечениями, за деньгами, за мужчинами?

Хелмар заработал челюстью. Она у него и без того изрядно выдавалась, а когда он прилагал мышечное усилие, и вовсе выпячивалась словно бульдозерный щит. Наконец он произнес:

– Глупо было подвергать себя всему этому. От полиции не отвертеться, тут уж ничего не попишешь. Но терпеть подобные вещи от вас просто нелепо… Эти ваши вульгарные и подлые намеки в отношении молодой женщины, которой вы не достойны даже коснуться. В своей чистоте и скромности она бесконечно далека от всей этой развращенности… Нет! Ну и дурак же я, что пришел!

Он опять выпятил челюсть.

Я так и вытаращился на него. Просто невероятно! Конечно, это не редкость, чтобы адвокат с Уолл-стрит развлечения ради путался с хорошенькой хапугой, но когда слышишь, как он, будучи в здравом уме и твердой памяти, блеет нечто подобное, поневоле диву даешься. Такие люди представляют собой угрозу здоровым и естественным отношениям между полами. Услышав весь этот вздор о штучке вроде Дафни О’Нил, я потом несколько недель вздрагивал в испуге, когда ловил себя на том, что обращаюсь к какой-нибудь девице с речами более дружелюбными, нежели дерзкое рычание.

Вульф уточнил:

– Я так понимаю, вы закончили, мистер Хелмар?

– Да.

Вульф повернулся:

– Мистер Брукер?

Брукер был моим фаворитом. Порой несколько людей, выхваченных слепящим светом расследования, выглядят одинаково, хотя подобное и случается нечасто. Гораздо чаще – по явной причине или нет – вы делаете ставку на кого-то одного. В данном деле моим фаворитом стал Джей Л. Брукер, президент.

Я и сам не знал почему. Возможно, своим вытянутым бледным лицом и длинным тонким носом он напомнил мне одного типа, на которого я школьником работал в Огайо во время летних каникул и который надул меня на сорок центов.

А может, причиной всему был тот его взгляд, брошенный на Дафни О’Нил во вторник в зале совещаний «Софтдауна». Не существует закона, запрещающего мужчине восхищаться творениями природы. Однако всего лишь несколько часов назад он услышал о смерти Присциллы Идз, и от него не убыло бы, подожди он до заката со своими полными вожделения взглядами.

Теперь он не вожделел. Он единственный опрокинул целых три стаканчика, три добрые порции ржаного виски с каплей воды. И я заметил, как дрожит его подносящая стакан ко рту рука.

– Я хотел бы сказать… – начал он, но засипел и вынужден был дважды прочистить горло, прежде чем продолжить. – Я хотел бы сказать вам, мистер Вульф, что считаю совершенно правомерным иск миссис Яффе. Я предложил передать акции на хранение третьему лицу до тех пор, пока обстоятельства смерти мисс Идз не прояснятся. Но мне возразили, что иногда расследование убийства тянется месяцами или даже годами, а порой его и вовсе не удается раскрыть. Мне пришлось признать вполне обоснованным этот довод, но и позиция миссис Яффе тоже имеет под собой основание, так что нам следует достичь компромисса. Я всячески приветствовал бы вашу помощь в его достижении и был бы весьма вам за это признателен.

Вульф покачал головой:

– Вы напрасно тратите время, сэр. Я – детектив, а не посредник. Я ищу убийцу. Это вы? Мне остается только гадать, но вы-то знаете точно. Я прошу вас говорить только об этом.

– Я был бы рад… – Брукер снова прочистил горло. – Если бы полагал, что способен помочь вам достичь истины. Я всего лишь трудолюбивый и усердный бизнесмен, мистер Вульф. Во мне нет ничего выдающегося или примечательного, как в вас. Я помню один день в тысяча девятьсот тридцать втором году, худшем в нынешнем столетии для американского бизнеса. Я был тогда неуклюжим юнцом, проработал в «Софтдауне» всего три года, поступив туда после окончания колледжа. То был холодный декабрьский день за пару недель до Рождества, и настроение мной владело преотвратное. Стало известно, что из-за спада деловой активности намечается новое сокращение штатов и в конце года несколько человек из моего отдела будут уволены.

– Если вы считаете, что это относится к делу… – пробурчал Вульф.

– Да, считаю, сэр. В тот холодный декабрьский день миссис Идз зачем-то пришла к мужу в контору и привела с собой Присциллу, их пятилетнюю дочку, хорошенькую девчушку. Мать Присциллы зашла в кабинет мужа, а девочка осталась на этаже и расхаживала повсюду, разглядывая людей и вещи, как это обычно делают дети. Я как раз был там. Она подошла ко мне и спросила, как меня зовут, и я ответил ей – Джей. И знаете, что она сказала?

Он все ждал ответа, и Вульф был вынужден произнести:

– Нет.

– Она сказала: «Джей? Ты не похож на сойку!»33 Она была просто неотразима. Тем утром я как раз изучал новую пряжу, которую мы собирались использовать, и у меня в кармане завалялось несколько коротких ярко-зеленых прядей. Я достал их и повязал ей на шейку, а потом сказал, что это красивое ожерелье, подарок на Рождество. Я отвел ее к зеркалу на стене и поднял, чтобы она могла в него посмотреться. – Ему пришлось еще раз прочистить глотку. – Она пришла в восторг, захлопала в ладоши и радостно закричала. А потом за ней пришли родители. Маленькая Присцилла побежала к отцу похвастаться своим чудесным зеленым ожерельем. И знаете, что́ она сказала ему?

– Нет.

– Она сказала: «Папочка, смотри, что Джей мне подарил! О, папочка, ты не можешь прогнать Джея с остальными! Папочка, ты должен оставить Джея!» И меня оставили! Я был самый молодой в своем отделе, и кое-кому постарше пришлось уйти, но меня оставили! Тогда-то, мистер Вульф, я впервые и увидел Присциллу Идз. Можете себе представить, какие чувства я к ней испытывал тогда. И много позже, на протяжении всех этих лет, несмотря на все трудности, трения и противоречия. Это зеленое ожерелье, просто отходы пряжи, что я повязал на ее тоненькую шейку! Конечно же, я рассказал об этом полиции, и мне поверили. Только представьте, каково мне теперь, когда меня подозревают, что я мог задушить Присциллу Идз. – Он вытянул руки, которые явственно дрожали. – Этими вот руками! Теми самыми руками, что повязали ожерелье ей на шейку двадцать лет назад!

Брукер встал, прошел к столику с напитками и этими самыми руками – одна держала стакан, а другая бутылку – налил себе ржаного виски и плеснул чуток воды. Вернувшись в свое кресло, он одним глотком отпил половину.

– Итак, сэр? – подогнал его Вульф.

– Мне больше нечего сказать, – объявил тот.

– Вы шутите? – Вульф был ошеломлен.

– О нет, отнюдь, – сухо усмехнулась Виола Дьюди. – Не зря же три года именно он писал львиную долю рекламных объявлений «Софтдауна»… Хотя не думаю, что вы обращаете внимание на рекламу.

– Не особо. – Вульф пристально разглядывал Брукера. – Очевидно, сэр, либо вы страдаете умственным запором, либо надеетесь, что им страдаю я. Давайте вернемся в позавчерашний день. Во вторник вы сказали мистеру Гудвину, что впятером – мистера Хелмара там не было, но присутствовала мисс О’Нил – обсуждали убийство и в том числе рассматривали версию, что мисс Идз убил ее бывший муж, мистер Хэй. Вы упомянули…

– Кто это сказал? – тут же отреагировал Эрик Хэй.

Он проскочил между Питкином и мисс Дьюди и встал перед ними. Его голубые глаза прочесывали софтдаунскую дугу, пока он повторял свой вызов:

– Кто это сказал?

Вульф велел ему сесть, но призыв остался без внимания. Я встал и двинулся к Хэю, пока Ирби, его адвокат, что-то ему кричал. Наверно, сам того не сознавая, я все-таки был на взводе из-за всего этого собрания, которое, казалось, никогда не кончится и никуда не приведет. И должно быть, на моем лице отразилось желание хорошенько двинуть кому-нибудь, хотя бы и Эрику Хэю, ибо Вульф резко меня одернул:

– Арчи!

Его окрик привел меня в чувство. Я подошел к Хэю почти вплотную и велел:

– Давай назад. Мы договорились, что ты не станешь вылезать, пока не получишь приглашение – если вообще получишь.

– Меня обвинили в убийстве!

– Ну и что с того? Чем ты лучше всех остальных? Если тебе здесь не нравится, возвращайся туда, откуда пришел. Садись, слушай и начинай подумывать о защите.

К нему подскочил Ирби, взял его за плечо, и статный, крупный бывший муж-мошенник позволил увести себя обратно на свое место позади.

Вульф снова взялся за Брукера:

– Вы сказали, что мистеру Хэю даже не надо было приезжать в Нью-Йорк, поскольку он мог нанять кого-нибудь для убийства бывшей жены. Какую важность вы придавали предположению, будто преступление совершено наемным убийцей?

– Даже не знаю. – Брукер нахмурился. – А это важно?

– Думаю, могло бы быть важно. Как бы то ни было, меня впечатлило ваше стремление заполучить подозреваемого в Венесуэле, в то время как в них не было недостатка и под рукой. Однако возникает вопрос: а зачем это понадобилось мистеру Хэю? Зачем ему потребовалось убивать?

– Не знаю.

– Кто-то должен бы знать. Мисс Дьюди предложила мистеру Гудвину единственное объяснение: мисс Идз отрицала, что подписывала документ, или же мистер Хэй пришел к выводу, что жена собирается это отрицать, и потому решился ее убить. Объяснение наивное вдвойне. Во-первых, мисс Идз призналась, что подписала документ. Во-вторых, предлагала через мистера Ирби выплатить мужу сто тысяч долларов в обмен на отказ от притязаний – всего лишь на прошлой неделе. И сразу же после этого мистер Хэй, чье самолюбие больно уязвлено, бросается в аэропорт, садится на самолет до Нью-Йорка и, прилетев сюда, убивает бывшую супругу, предварительно прикончив ее горничную, дабы раздобыть ключ, а потом улетает обратно. Правдоподобно звучит?

– Нет.

– Тогда предложите что-нибудь более правдоподобное. Зачем мистер Хэй убил бывшую жену?

– Понятия не имею.

– Очень жаль, поскольку для вас простейший способ оправдаться – это предложить приемлемую замену. Есть у вас таковая?

– Нет.

– Еще что-нибудь сказать можете?

– Нет.

– Желаете как-либо прокомментировать сказанное о мисс О’Нил?

– Не желаю.

Взгляд Вульфа переместился влево.

– Мистер Квест?

Глава двенадцатая

За пятьдесят с лишним часов, прошедших с моего визита в здание «Софтдауна» на Коллинз-стрит, у меня выдавались свободные промежутки, чтобы кое-что выяснить. И одно из моих открытий относилось к возрасту Бернарда Квеста: ему шел восемьдесят второй год.

Тем не менее это вовсе не означало, как в случае с Виолой Дьюди, что если он и причастен к убийству Присциллы Идз, то, скорее всего, как заказчик, нежели исполнитель. Несмотря на его седины и сморщенную кожу, я готов был поспорить, что он все еще способен подтянуться раз пять-шесть, – об этом свидетельствовали его взгляд, движения и осанка.

Он заговорил тихим, но твердым голосом:

– За всю долгую жизнь мне довелось проглотить лишь две по-настоящему горькие пилюли. И это дело – одна из них. Я имею в виду не убийство, не насильственную смерть Присциллы Идз, хотя все это ужасно и достойно сожаления. Я имею в виду саму мысль, будто я, Бернард Квест, к нему причастен. И самое прискорбное, что ее допускаете не только вы – до вас-то мне как раз дела нет, – но официальное следствие.

Он взглянул направо, на Питкина и мисс Дьюди, затем налево, на Брукера и Хелмара, и наконец снова уставился на Вульфа.

– Эти остальные – дети по сравнению со мной. Я в бизнесе вот уже шестьдесят два года. Из них тридцать четыре на посту руководителя отдела сбыта и двадцать девять – вице-президента. Мною и под моим руководством нашей продукции продано на четыре миллиарда долларов. В тысяча девятьсот двадцать третьем году Натан Идз назначил меня вице-президентом и пообещал, что однажды передаст мне солидный пакет акций корпорации. В последующие годы это обещание повторялось несколько раз, но так и не было выполнено. В тысяча девятьсот тридцать восьмом Натан Идз уведомил меня, что оговорил это в своем завещании. Я протестовал и к тому времени был уже достаточно обижен, чтобы перейти от слов к делу, вот только упустил время. Мой возраст приближался к семидесяти, и конкуренты больше не пытались меня переманить щедрыми посулами. Конечно, мне стало ясно, что доверять обещаниям Натана Идза ни в коем случае нельзя, но я слишком долго выжидал, чтобы настоять на своем единственно действенным способом.

Четыре годя спустя, в сорок втором, он умер. Когда огласили его завещание, я понял, что он вновь нарушил свое обещание. Я сказал, что проглотил две по-настоящему горькие пилюли. Так вот это и была первая. Вы можете, конечно, спросить, какая мне была разница – в мои-то годы? Я разменял уже восьмой десяток. Мои дети выросли, обрели свое место в жизни, свое счастье и находились на пути к успеху. Жена моя умерла. Я получал большое жалованье, даже выше своих потребностей. Ну и какая была бы мне польза от акций корпорации стоимостью три миллиона? Никакой. Совсем никакой. Возможно, вреда они принесли бы даже больше, чем пользы, – и мне, и моей семье. Но я решил прикончить эту девчонку, Присциллу Идз, тогда пятнадцатилетнюю, чтобы получить хотя бы часть из них.

– Берни! – ахнула мисс Дьюди.

– Да, Ви. – Квест посмотрел на нее, кивнул и вновь повернулся к Вульфу: – Я не рассказал этого полиции. Не потому, что счел необходимым утаить, а просто потому, что не посчитал полицейских публикой, достойной подобных откровений. И вот час назад я осознал, что это было бы… Удовольствием? Нет, не удовольствием, но превосходной возможностью облегчить бремя. Ведь после восьмидесяти это самое главное – облегчить свое бремя.

Вдруг он улыбнулся, но вовсе не кому-то из нас – он улыбался сам себе.

– Мое чувство справедливости было оскорблено. Я знал, что Натан Идз, получивший свой бизнес в наследство, очень мало способствовал его исключительному росту в ту четверть века, что номинально являлся его главой. В основном этот рост был плодом трудов двух человек – Артура Гиллиама, гения производства, и меня. Идзу пришлось отдать Гиллиаму десять процентов акций корпорации, чтобы удержать его, и теперь этим пакетом владеет дочь Гиллиама, миссис Сара Яффе. Поскольку мне недоставало твердости Гиллиама, я ничего и не получил. И это финальное вероломство Натана Идза в отношении его завещания оказалось для меня последней каплей. Я решил убить Присциллу не ради выгоды. Подобное побуждение являлось бы рациональным, а мои мотивы были далеки от разумных. Я просто потерял всякую власть над собой. Должно быть, в самом деле обезумел. – Квест взмахом руки отмел эту мысль и продолжил: – Я решил ее задушить.

Между присутствующими пробежал ропот, но он не обратил на это внимания.

– Мне было известно, что многих преступников выводят на чистую воду с помощью лабораторного исследования улик. И я принял самые тщательные меры предосторожности. Так, мне требовался кусок веревки, и я не один час размышлял, как безопаснее всего его раздобыть. У меня имелся дом в Скарсдейле, с двориком и гаражом. И конечно, там нашлось бы много всяких веревок, вполне пригодных для такого дела, но требовалась абсолютно неидентифицируемая. Думаю, я разрешил проблему весьма изобретательно. Я проехал по Бродвейской линии подземки до конца и отправился на прогулку. За полчаса я обнаружил две или три веревки, которые вполне подошли бы, но я был привередлив. Та, что в итоге меня устроила, нашлась на границе свободного участка, недалеко от тротуара… Кусок бельевой веревки в три фута длиной. Никого не наблюдалось и в ста шагах, но я все равно проявил осторожность. Наклонился, как будто хотел завязать шнурок на ботике, а когда выпрямился, в руке у меня уже была туго скрученная веревка.

Виола Дьюди не выдержала:

– Берни, ты ведь сочиняешь на ходу?

– Нет, Ви, все это происходило на самом деле. Я тут же запихал веревку в карман и не доставал ее оттуда, пока не оказался один в своей спальне за запертой дверью. Я внимательно осмотрел ее и удовлетворенно заключил, что она хоть и грязная и кое-где потерлась, все же достаточно крепка. Я прошел в ванную, хорошенько постирал ее в мыльной воде и отполоскал, но затем столкнулся с проблемой. Где же оставить ее сушиться? Конечно, не там, где ее может обнаружить один из двух моих слуг или же кто-нибудь из гостей, как раз ожидавшихся к ужину. Запирать ее в ящик сырой мне не хотелось. Да и вообще мысль запереть ее в ящик мне не нравилась совершенно. Поэтому, приняв душ, я обмотал веревку вокруг пояса, после чего оделся к ужину. Мне было очень неприятно чувствовать ее на теле, но, оставь я веревку в любом другом месте, было бы еще неприятнее.

Позже, когда гости разошлись, я, раздеваясь перед сном, размышлял над еще одной проблемой, причем не в первый раз. Надо ли чем-нибудь оглушить жертву, прежде чем набросить веревку ей на шею? Я считал весьма желательным применить только одно орудие – веревку, раз уж избрал такой способ. Сняв веревку с пояса, я стал набрасывать ее на различные предметы – ножку стула, книгу, подушку – и туго затягивать, но не сумел ничего выяснить таким образом. А мне необходимо было знать, насколько туго нужно затянуть веревку, чтобы жертва не могла дышать и кричать и быстро стала беспомощной. Поэтому я обвязал веревку вокруг собственной шеи, покрепче ухватился за концы и начал тянуть.

Слушатели не сводили с него глаз, когда он поднял кулаки к горлу и принялся медленно разводить их в стороны.

– Бог мой, – промолвил кто-то.

Квест кивнул:

– Да, но этим-то все и разрешилось. Никто не подоспел ко мне на помощь. Я просто пришел в себя, после того как упал на пол и пролежал голым несколько минут… не знаю, сколько именно. Не знаю я и того, что вызвало обморок: одно только психологическое напряжение или же затянутая на шее веревка. Но я твердо знаю, что то был единственный раз в моей жизни, когда у меня в мозгу мелькнула мысль о самоубийстве. Нет, не когда я обвязал веревку вокруг шеи и затянул ее – тогда мне точно об этом не думалось, – а после того, как я пришел в себя. Какую-то минуту в голове у меня было совершенно пусто. Я сидел на полу и таращился на веревку в руке – и вдруг все это обрушилось на меня, словно прорвало плотину. Я совершенно серьезно и осознанно планировал убийство – вот и веревка в доказательство! Или это был всего лишь кошмар? Я кое-как встал на ноги и доковылял до зеркала. На шее оставалась синяя борозда. Если бы в этот самый момент под рукой у меня оказалось какое-нибудь быстрое средство, скажем заряженный пистолет, думаю, я бы покончил с собой. Но ничего такого не нашлось, и я не свел счеты с жизнью. Позднее, ближе к утру, кажется, мне даже удалось заснуть.

Что ж. – Квест развел руками. – На этом все и закончилось. Десять лет поднос с этой веревкой, аккуратно скрученной, простоял у меня на комоде, где я ее видел по утрам и вечерам. Меня часто спрашивали, зачем она там лежит, но до сегодняшнего дня я не отвечал. Насколько я…

– Она все еще там? – спросил Вульф.

Квест удивился:

– Конечно!

– Она оставалась там постоянно?

Тут Квест всполошился. Челюсть его отвисла, и он сразу стал выглядеть лет на десять старее. Когда же он снова заговорил, интонация сделалась другой.

– Я не знаю, – пролепетал он, едва ли не потрясенно. – Я не был дома с утра понедельника, жил у сына в городе… Мне надо позвонить. – Он встал. – Мне надо позвонить!

– Вот, – сказал я, пододвинул к нему телефон и встал.

Он сел в мое кресло, набрал номер и после долгого ожидания заговорил:

– Делла? Нет-нет, это мистер Квест. Прости, что вытащил тебя из постели… Нет-нет, со мной все в порядке. Всего лишь хочу кое о чем тебя попросить. Ты ведь помнишь тот кусок старой бельевой веревки у меня на комоде? Я хочу, чтобы ты сходила и проверила, лежит ли она там, как и обычно, как всегда лежала. Я подожду у телефона. Сходи проверь и скажи мне… Нет, ничего не трогай, просто посмотри, на месте ли она.

Он подпер лоб свободной рукой и стал ждать. На него никто не смотрел, ибо все уставились на Вульфа, который снял трубку своего телефона и слушал. Прошло целых две минуты, когда Квест наконец поднял голову и заговорил.

– Да, Делла? Вот как? Ты уверена? Нет, мне просто надо было знать… Нет-нет, я в порядке, все в полном порядке… Спокойной ночи.

Он аккуратно и твердо положил трубку и повернулся к моему боссу:

– Я мог воспользоваться ею, мистер Вульф, вы правы, но вернуть ее на место у меня возможности не было, потому как я туда не возвращался.

Он встал, извлек из кармана кошелек с мелочью, достал два десятицентовика и один пятицентовик и положил мне на стол.

– Звонок на четверть доллара с налогом. Благодарю.

Он вернулся к своему креслу и сел.

– Думаю, мне лучше воздержаться от ответов на дальнейшие вопросы.

Вульф пробурчал:

– Вы предвидели их, сэр. Неплохо задумано и великолепно исполнено, вздор это или же нет. Вам нечего добавить?

– Нет.

– Значит, вы еще и знаете, где остановиться. – Вульф повернулся направо: – А вы, мистер Питкин? Вас, часом, не осчастливил катарсис много лет назад?

Оливер Питкин в сотый раз шмыгнул носом. Почти два часа назад ему приготовили ржаное виски с имбирной газировкой, и он все еще мучил стакан.

Я ошибся в нем во вторник, когда подумал, что он всегда был и будет пятидесятилетним. Он уже прибавил по меньшей мере лет пять и как-то весь съежился. И теперь вместо аккуратного невзрачного коротышки стал в моих глазах неким подобием гигантского жука.

Очевидно, он где-то слышал, что, если желаешь произвести впечатление на собеседника, надо склонить голову вперед, подбородком к груди и взирать на него из-под бровей, как это делает борец, принявший боевую стойку. Может, оно и было верно, только не в его исполнении.

– Не уверен, – начал он осторожно, – что понимаю смысл слова «катарсис». Не объясните ли?

– Предпочел бы не отклоняться от темы. Давайте вернемся к вопросу, который я задал мисс Дьюди. Имеете ли вы что сказать, чтобы снять с себя подозрение в убийстве?

– Так не пойдет. – Он шмыгнул носом. – Это не по-американски. Сначала предъявите мне доказательства, на которых основываете свое подозрение. Если у вас что-либо имеется в запасе, я отвечу. Вот это будет по-американски.

– У меня нет доказательств.

– Значит, нет и подозрения.

Вульф окинул его взглядом:

– Вы, сэр, либо осел, либо прикидываетесь таковым. Если подозрение в причастности к убийству опирается на доказательство, это уже убежденность. Располагай я доказательствами, разве сидел бы здесь полночи и вызвал вас на откровенность? Я бы вызвал полицию и сдал их. Вам есть что сказать?

– Не так, нет. Задайте мне вопрос.

– Как по-вашему, вы способны на убийство – не в порядке самообороны и не в состоянии аффекта, а по злому умыслу?

Питкин какое-то время изучал его из-под бровей. Дать застигнуть себя врасплох он явно не намеревался.

– Нет, – ответил он.

– Почему нет? Многие люди могут и совершают. Почему же вы не можете?

Это потребовало более длительного изучения. Наконец прозвучало:

– Из-за того, как я смотрю на вещи.

– И как же вы смотрите на вещи?

– С точки зрения прихода или расхода. Я счетовод, и для меня все в жизни сводится к этим двум частям бухгалтерского баланса. Потому-то мистер Идз и продвигал меня, пока не назначил секретарем и казначеем корпорации. Он знал, как я смотрю на вещи. И вот вам мое правило: если риск от сделки весьма велик, ее не следует рассматривать вовсе, какую бы прибыль она ни сулила в случае успеха. Это непреложный принцип, который нельзя нарушать никогда. Примените его к идее убийства – и что вы получите? Риск чересчур велик, поэтому убивать нельзя. Плохая идея. Все сводится к дебету и кредиту, и в случае убийства дебет изначально слишком велик. Любую проблему на свете можно рассмотреть в терминах прибыли и убытка, и другого столь же практичного способа не существует.

Питкин шмыгнул носом.

– Когда я говорю о прибыли, то подразумеваю заработанную прибыль, но не в правовом смысле. Я подразумеваю прибыль, заработанную де-факто, а не де-юре. Возьмем доход, который я буду получать всю оставшуюся жизнь от акций «Софтдауна». Его называют незаработанным, хотя в действительности я именно что заработал его – годами преданной службы компании. Я заработал его, потому что заслужил. И наоборот, возьмем доход, который Сара Яффе получает от своих акций после смерти отца. – Он крутанулся в кресле. – Миссис Яффе, я хотел бы спросить, сделали ли вы когда-нибудь хоть что-то полезное для корпорации? Назовите мне хоть одну вещь, мелочь или нечто существенное. За последние пять лет ваш средний доход в виде дивидендов, выплачиваемых на акции «Софтдауна», превысил сорок тысяч долларов. Вы заработали хотя бы один цент из них?

Сара уставилась на него.

– Мой отец заработал, – наконец ответила она.

– А вы, лично вы?

– Нет, конечно нет. Я никогда ничего не зарабатывала.

Питкин оставил ее в покое.

– Возьмем вас, мистер Хэй. Ваши претензии… Вы требуете долю от прибыли «Софтдауна». Может, по закону вы и получите что-нибудь, не знаю, но ведь, несомненно, ни вы сами, ни кто-либо из ваших родственников ничего не заработал, не так ли?

Хэй ответил вполне благодушно:

– Вы совершенно правы, сэр. И я нисколько не сожалею и не смущен тем, что оказался в одном ряду с очаровательной миссис Яффе.

Он адресовал сидевшей рядом Саре неотразимую улыбку.

Питкин вернулся к своей позе и уставился из-под бровей на Вульфа. Потом шмыгнул носом.

– Вы понимаете, что́ я имею в виду, когда говорю, что все в этой жизни сводится к бухгалтерскому балансу?

Вульф кивнул:

– Я улавливаю вашу мысль. А что насчет мисс Идз? Она тоже стоит в одном ряду с миссис Яффе? Такой же паразит? Или же интерес, который она в последнее время проявляла к бизнесу, все-таки перевел ее в разряд тружеников?

– Нет. Корпорации это ничего не дало. Только помешало.

– Значит, и она ничего не заработала?

– Именно.

– И ничего не заслужила?

– Именно.

– Но через неделю она получила бы девяносто процентов акций компании, оставив вас, тружеников, с одним лишь жалованьем. Это было бы весьма прискорбно, не так ли?

– Конечно. Мы все так полагали.

– А вы, должно быть, с особенным раздражением, коли вы такой лютый женоненавистник и вам претит, когда женщина владеет или управляет бизнесом?

Питкин шмыгнул носом.

– Это неправда.

– Так мисс Дьюди сказала мистеру Гудвину.

– Мисс Дьюди язвительна и не заслуживает доверия. Что же до женщин, я просто считаю, что они тоже должны подчиняться законам счетоводства и получать только честно заработанное. А в силу ограниченных способностей и ущербного мышления они не способны зарабатывать больше, чем на полуголодное существование. Исключения очень редки.

Вульф отпихнул поднос, положил руки на подлокотники кресла и медленно повел взглядом слева направо, от Хелмара к Дьюди, и обратно.

– Пожалуй, вы мне надоели, – заявил он, хотя прозвучало это не оскорбительно. – Совершенно не уверен, что провел вечер с пользой… Или, используя терминологию мистера Питкина, что он оказался прибыльным или убыточным для вас и меня. – Он оттолкнулся от подлокотников и встал. – Мистер Паркер, не выйдете ли вы со мной? Мне нужна ваша небольшая консультация, чтобы определиться.

Пройдя вдоль стены, как и в начале встречи, он направился к двери, где к нему присоединился Паркер, и они вместе вышли. Я тоже поднялся, осведомился, не хочет ли кто залить баки горючим, на что откликнулось несколько желающих, в большинстве своем вставших с мест.

Виола Дьюди отвела Сару Яффе в уголок для конфиденциального разговора. К ним без приглашения присоединился Энди Фомос, однако, несмотря на ограниченные способности и ущербное мышление, они не выказали никаких признаков, что попали в затруднительное положение, поэтому я не стал вмешиваться.

Когда все получили желаемые напитки, я оперся о вульфовский стол, закрыл глаза и прислушался к производимому гостями тихому гулу. Мне оставалось только согласиться с Вульфом. Пока я был сыт по горло – главным образом потому, что не уловил никакого проблеска. Может, босс его уловил? Я крепко зажмурился, сосредоточился и из-за шума не услышал, как отворилась дверь, но внезапно наступившая тишина заставила меня открыть глаза.

Они вернулись. Паркер направился к Саре. Вульф подошел к своему креслу, однако садиться не стал, а вместо этого обратился к собравшимся:

– Мисс Дьюди и джентльмены, я не готов сказать ни «да», ни «нет». Уже за́ полночь, и мне необходимо обдумать все услышанное и увиденное. Я даю лишь следующее обязательство: мистер Паркер не предпримет дальнейших шагов от имени миссис Яффе, пока не получит от меня извещения завтра утром, и он заранее уведомит вас о наших намерениях через мистера Хелмара.

Конечно, так просто он не отделался. Хелмар принялся возражать, Брукер – тоже. Но самые громкие и упрямые протесты последовали от Ирби, адвоката Эрика Хэя, и Энди Фомоса. Ирби хотел, чтобы все недвусмысленно подтвердили подлинность бумаги его клиента. Фомос желал знать, когда его назначат директором и сколько он будет получать на этом посту.

Пока продолжались эти беспорядки, неопасные впрочем, Бернард Квест тихонько подошел к Саре Яффе и начал ей выговаривать. Но я заметил, что она несколько раз покачала головой, так что, очевидно, дела у него шли не очень.

Первым сдался и ушел Фомос. Он вдруг вскинул руки и бросился в прихожую. Мне пришлось припустить за ним, но я только и успел увидеть что его спину за дверью. Следующей удалилась Виола Дьюди, без сопровождающих. За ней – Джей Брукер в компании Оливера Питкина. Бернард Квест тоже ушел один, как и Перри Хелмар. Единственным, кто счел уместным пожать мне руку, когда я его провожал, оказался Эрик Хэй, он отбыл со своим адвокатом.

Последними откланялись Сара Яффе и Натаниэль Паркер. Я закрывал за ними дверь и задвигал засов, преисполненный сознания собственного благородства. Какого черта, пусть проводит ее домой. Все равно я, избавивший ее от пальто и шляпы, далеко впереди.

Когда я двинулся в кабинет, оттуда вышел Вульф и направился к лифту.

– Кто? – спросил я.

Он остановился и уставился на меня:

– Что – кто?

– Простите меня. Я всего лишь пошутил. Если вы озадачены настолько, как это выглядит со стороны, да поможет Господь вашему клиенту.

Он продолжал пристально смотреть на меня.

– Арчи, ты знаешь, кто убил мисс Идз и миссис Фомос?

– Нет, сэр.

– Может, думаешь, что знаешь?

– Нет, сэр.

– Я знаю – или знал, – но есть одно противоречие. Что ты думаешь о миссис Яффе? Она змея или обманщица?

– Нет. И с высокими шансами. Скажем, десять к одному.

– Тогда мне нужно кое о чем ее спросить, по некотором размышлении. Не соблаговолишь ли привезти ее сюда завтра к одиннадцати?

Я ответил, что привезу, и он двинулся к лифту. Моей же кровати предстояло еще немного меня подождать, пока я помогу Фрицу прибрать в кабинете, где особого внимания требовали пепельницы и остатки напитков. Он уже хлопотал там, и я поспешил к нему на выручку.

Глава тринадцатая

Ночь выдалась жаркой, и укрывался я только простыней, да и то лишь до пояса, так что когда оглушительный телефонный звонок разбудил меня вполне достаточно для того, чтобы определить источник беспокойства, моей руке ничто не помешало дотянуться до аппарата и поднести трубку к уху. Если меня будят звонком посреди ночи, я не говорю: «Офис Ниро Вульфа, Арчи Гудвин у телефона». Потому что, во-первых, слишком возмущен покушением на свой сон, а во-вторых, пробужден лишь на одну пятую и пока не совсем уверен, кто я и где нахожусь.

– Да? – выдавил из себя я.

– Это дом Ниро Вульфа?

Голос разом вернул меня в явь уже наполовину.

– Да. Арчи Гудвин.

– Это Сара Яффе. Мне ужасно неловко, мистер Гудвин. Я разбудила вас?

– Не совсем. Продолжайте и закончите начатое.

– Наверно, мне стоило подождать до утра, но я подумала, вдруг вы нашли их и ломали голову, чьи они. Вам не попадались ключи?

– Нет. А что, вы их потеряли?

– Да. Два, на кольце, от двери внизу и моей квартиры. Они лежали у меня в сумочке.

– Где вы сейчас?

– Дома, в квартире. Я могла бы…

– Как вы туда попали?

– У ночного портье оказался ключ. Наверно, я потеряла их в клубе «Фламинго» или в такси, но решила, что лучше позвонить вам, вдруг вы их нашли. Простите, что побеспокоила вас. Спокойной ночи.

– Погодите минуту.

Я уже уселся на краю кровати и включил лампу. Часы показывали без десяти два. Я окончательно проснулся и не хотел пугать ее до смерти, но ситуация представлялась далекой от совершенства.

– Не кладите трубку. Ольга у вас?

– Нет, она здесь не ночует.

– Вы были во «Фламинго» с Паркером?

– Да, зашли выпить и потанцевать разок.

– Когда вы обнаружили, что ключей нет?

– Когда заходила в лифт. Хотела достать связку из сумочки, а ее там не оказалось.

– Почему не внизу, на тротуаре?

– Потому что там я не смотрела. Ночной портье ждал с открытой дверью.

– И Паркер с вами не поднимался?

– Нет.

– Понятно. Не вешайте трубку. Держите ее возле уха.

– Зачем… что…

– Ничего. Миллион к одному, что ничего. Вы просто потеряли ключи, и всё. Но после происшедшего в понедельник одно упоминание о ключах меня нервирует. И вам ничего не стоит пойти навстречу этой моей блажи. После того как ночной портье открыл вам квартиру, сколько вы там пробыли, прежде чем позвонить мне?

– Я позвонила сразу же. Надеялась успеть, пока вы еще не легли спать. Что вы имели в виду, сказав, что упоминание о ключах вас нервирует? Вы не…

– Я имел в виду, что в известной мере вы мне нравитесь. Пускай даже ваша Ольга и варит дрянной кофе. И прямо сейчас я отправляюсь к вам. Просто для собственного спокойствия. Где находится телефон, по которому вы сейчас говорите?

– В гостиной.

– Это на противоположном конце от прихожей?

– Да. Вы сказали, что приедете сюда?

– Точно. Вы исполните мои указания?

– Исполню, если… Да. Конечно. – Она произнесла это не совсем уверенно.

– Тогда слушайте. Почти наверняка это ложная тревога, но все равно слушайте. Не вешайте трубку. Когда я скажу: «Вперед!», вы ответите мне следующее: «Я так не думаю, но если вы подождете у телефона, я пойду в прихожую и посмотрю, нет ли их там». Мне повторить фразу?

– Нет, не надо.

– Точно запомнили?

– Да.

– Хорошо. После того как произнесете эти слова, положите трубку. Просто положите рядом с телефоном, не вешайте на рычаг. Потом идите в прихожую и сразу же двигайте к входной двери. Откройте ее, выйдите и захлопните за собой дверь. Подойдите к лифту, нажмите кнопку и держите на ней палец, пока лифт не приедет. Потом вместе с портье спуститесь вниз и ждите там, пока я не приеду. Вы сделаете все это?

– Да.

– Вы сделаете именно то, что я сказал?

– Да, я… Я сделаю.

– Молодчина. Не забудьте хлопнуть дверью. Я буду держать трубку возле уха, пока не услышу хлопок, и только потом брошусь в дорогу. Когда я приеду к вам, можете смеяться над моими нервами сколько влезет. Ну а потом мы решим, что́ делать дальше. Между прочим, танцую я получше Ната Паркера, а времени всего только два часа. Вы слушаете?

– Да.

– Я повторю. Когда я скажу: «Вперед!», вы отвечаете: «Я так не думаю, но если вы подождете у телефона, я пойду в прихожую и посмотрю, нет ли их там». Потом кладете трубку, идете в прихожую, открываете входную дверь, выходите, захлопываете дверь, вызываете лифт и держите палец на кнопке, пока он не приедет. Спускаетесь вниз и не отходите от ночного портье, пока я не приеду. Куда он, туда и вы. Вы исполните указания?

– Да.

– Вы готовы?

– Да.

– Вперед!

– Я так не думаю, но вы не подождете у телефона? Э-э… Подождите у телефона, я пойду и посмотрю, нет ли их в прихожей.

Вполне сносно, подумал я, без репетиций-то. Раздался негромкий стук, когда она положила трубку. Никаких шагов я не услышал, но у нее в гостиной лежал ковер. Предположив, что должно хватить пятнадцати – двадцати секунд, максимум тридцати, если обойдется без помех, я начал считать сразу же после стука телефонной трубки. Отсчитывать секунды у меня получается очень неплохо, за пять минут я ошибаюсь не более чем на три секунды.

Во время счета я вспомнил, как сказал Вульфу, когда он дал Присцилле Идз одиннадцать часов на то, чтобы спрятаться, что это похоже на игру «беги-овца-беги». На сей раз действо больше напоминало пятнашки с домиками. Телефон в гостиной был одним домиком, а лифт снаружи – другим. Сара Яффе должна была перебежать из одного в другой так, чтобы ее не запятнали. Давненько я не играл в пятнашки с домиками.

Все это пронеслось у меня в голове еще до того, как я досчитал до десяти. Потом я лишь напряженно вслушивался и уже ни о чем не думал. Если она хлопнет дверью как следует, я непременно услышу. Досчитал до пятнадцати, до двадцати – тихо. Тридцать. Я прижал трубку к уху. Сорок, пятьдесят, шестьдесят – целая минута. У нее не могло уйти на это столько времени, но я так и замер с этой чертовой трубкой, продолжая автоматически считать: девяносто четыре, девяносто пять, девяносто шесть…

Я повесил трубку. В голове у меня гудело. Отчетливой была лишь одна мысль: надо одеться. Одеваясь, я уже соображал. Если я потрачу время на звонок в Девятнадцатый участок, ближайший к ней, то могу попасть на лейтенанта, предпочитающего дело слову, а могу и не попасть. Тем более что ссылаться мне не на что, кроме пропажи ключей. Да, я не услышал хлопка двери, но тому найдется множество объяснений. В том числе и такое: у нее попросту не получилось хлопнуть как следует. Я прокрутил в голове несколько альтернатив звонку в участок, но к тому времени, как оделся – весьма быстро, – все они были мной отметены.

Я сбежал по лестнице в кабинет, достал револьвер и сунул в карман, переключил телефон, чтобы звонки шли Фрицу и Вульфу, вернулся в прихожую, спустился в полуподвал, ворвался в комнату Фрица и растряс его. Он взвизгнул.

– Я на задание, – сообщил я ему. – Вернусь, как получится.

Он наказал мне быть осторожнее, как обычно, когда я по делам отлучаюсь из дому. Его слова моих ушей уже не достигли, ибо я был в пути – выскочил в подвальную дверь, взлетел через четыре ступеньки на тротуар и помчался в восточном направлении.

В это время ночи такси на Десятой авеню встретишь нечасто, так что я двинул на Тридцать четвертую улицу, где мне в конце концов удалось поймать машину. Десятая авеню с ее частыми светофорами не годилась, и я велел водителю гнать на восток к парку, а потом через него на север. Справился он отменно, как и предполагала пятерка, что я сунул ему в карман, и маршрут, свободный от транспорта, насколько это вообще возможно.

Когда такси, взвизгнув покрышками, свернуло на Восьмидесятую улицу, было 2:23. Двадцать шесть минут минуло с тех самых пор, как я услышал стук положенной телефонной трубки. Стоило лишь машине въехать на обочину перед нужным мне домом, как я распахнул дверцу и выскочил на тротуар, не дожидаясь полной остановки. Я велел водителю подождать и, дабы подготовить почву для какого-нибудь неотложного требования, буде в нем возникнет необходимость, продемонстрировал ему лицензию детектива.

Вокруг не было ни души. Я подбежал к входной двери и дернул ее, но она оказалась запертой. Вглядываясь внутрь, я принялся тарабанить. В ответ на стук откуда-то из-за угла появился мужчина в форме, подошел к двери, прильнул лбом к стеклу и уставился на меня.

– Чего надо? – крикнул он.

– Войти!

– Зачем?

– Повидаться с миссис Яффе. Она меня ждет.

– В такое-то время? Рехнулся? Как тебя зовут?

Полная безнадега. Этот портье меня прежде не видел. Когда я приходил утром в среду, дежурил другой. Без всяких сомнений, у этого с серым веществом проблемы. На объяснения уйдут минуты, и он все равно мне не поверит. Уговорить его, чтобы позвонил Саре Яффе по домовому телефону? Не дождавшись ответа, он просто заявит, что она спит.

Так что я извлек из кармана пистолет, показал его портье, пробил им в стекле дырку, сунул в нее руку, открыл дверь и вошел. Сзади до меня донесся рев двигателя. Глянув через плечо, я наблюдал поспешное бегство таксиста. Рефлексам его можно было только позавидовать.

Я направил пушку на придурка портье, и он послушно вытянул руки вверх. Не было и миллионного шанса, что он при оружии, но для верности я все же быстренько охлопал его карманы.

– Ты видел миссис Яффе в последние полчаса? Или слышал? Отвечай живее. Ну?

– Нет! Она приехала…

– В лифт! Заходи! Шестой этаж.

Он подчинился. Мы тронулись вверх.

– Ты псих, – сказал он. – Тот таксист вызовет сюда копов.

Я не стал отвечать. Кабина остановилась.

– Выходи, – велел я ему, – и к двигай к квартире шесть «бэ».

Он открыл лифт и повел меня к квартире. У двери потянулся к звонку.

– Этим займусь я. Доставай ключи и открывай дверь.

– Но я не должен…

Этот олух так и не понял, насколько близок к тому, чтобы заполучить металлическую плюху. Черт побери, я знал, что уже слишком поздно, что ничего уже не поправишь, даже перещелкай я восемь-девять человек, начиная с него. Впрочем, толчок пушкой подстегнул его к действиям.

Во избежание недоразумений я нажал на кнопку звонка и продолжал давить, пока портье возился с замком. Когда же он открыл дверь, я втолкнул его перед собой, но буквально через два шага он остановился, а я перестал пихать его.

Она лежала справа, недалеко от двери в гостиную. Тело скрючено, одна нога вытянута, вторая согнута в колене. Ее лицо было на виду и не оставляло сомнений, что предпринимать что-либо поздно, как обычно в случае удушения. Узнать ее можно было с трудом.

Олух дернулся, но я схватил его за руку и развернул к двери.

– Боже Всемогущий, – пролепетал он, готовый разрыдаться.

– Спусти лифт вниз, – велел я ему, – и оставайся там. Он понадобится копам.

Я вытолкал его на площадку, закрыл дверь и повернулся. Для тщательного осмотра времени не было, но хватило и взгляда. Она действительно выполняла мои распоряжения, но до входной двери так и не дошла.

В трех шагах от ее тела зиял широко открытой дверью чулан. Убийца притаился в нем, а когда она проходила мимо, распахнул дверь и ударил ее бронзовым тигром, подставкой для книг. Подставка валялась рядом, на полу. Затем он закончил дело при помощи двойного шнура от жалюзи, тоже брошенного на пол. Все было ясно как день.

Я подошел к ней, присел на корточки и попытался вернуть язык на его обычное место, но он слишком распух. Этого и вида глаз было более чем достаточно, но я все равно вырвал из ковра несколько нитей, поднес к ее ноздрям и медленно сосчитал до десяти. Ничего.

Я поднялся и прошел в гостиную, к столу, на котором стоял телефон. Да, она выполняла мои указания: трубка была не повешена.

Я взял ее и положил на рычаг, выждал десять секунд, снова снял, услышал зуммер и набрал номер. Всего лишь через три гудка раздался голос Вульфа. Спал он крепко, но чтобы разбудить его, кузнечный молот не требовался.

– Алло?

Естественно, он был возмущен, как и я совсем недавно.

– Это Арчи. Слушайте, потому что нас могут прервать. Мне позвонила Сара Яффе. У нее из сумочки пропали ключи, и квартиру ей открыл портье. Я сказал, что приеду к ней, и объяснил, что́ нужно делать. Я приехал и звоню из ее квартиры. Она делала, что было велено, но все равно лежит мертвая на полу. Ее ударили по голове, а потом задушили. Когда она окажется в опасности в следующий раз, ей лучше позвонить кому-нибудь другому. Я не знаю, когда вернусь домой.

– Арчи.

– Да, сэр?

– Я говорил, корить себя за то, что ты не всеведущ, глупое тщеславие. То же самое относится и к всесилию. Отчитайся, как сможешь.

– Непременно. Приятных сновидений!

Я нажал на рычаг и немного подержал его, потом отпустил и набрал WA 9–8241. Тут мне неожиданно повезло, большего и желать было нельзя: дежурил сержант Пэрли Стеббинс. Не стану утверждать, будто Пэрли испытывает ко мне теплые чувства, но, по крайней мере, порой он меня хотя бы выслушивает. Он-то мне и попался.

– Ну что еще, Гудвин? – прорычал он.

– У меня для вас информация, – сообщил я, – но сначала был бы признателен за ответ на один вопрос. Вы следили этой ночью за подозреваемыми по делу Идз?

– А кому это интересно?

– Ладно, забудь. Тогда живее записывай. Этим вечером у нас в гостях были десять человек. Пятеро из «Софтдауна»: Хелмар, Брукер, Квест, Питкин и мисс Дьюди. Затем Сара Яффе и ее адвокат, Паркер. Еще Эрик Хэй, бывший муж. Он прилетел вчера…

– Я знаю.

– Хэй и его адвокат Ирби. И еще Энди Фомос. Ушли вскоре после полуночи. Кто-то из них во время собрания стащил ключи от квартиры Сары Яффе из ее сумочки. Она обнаружила это только по возвращении домой и позвонила мне. Сейчас я у нее. Укравший ключи явился, подкараулил ее в квартире и без двух минут два ударил по голове и задушил. Теперь она мертва. Лежит здесь на полу. Я говорю об этом, потому что сейчас только два тридцать шесть. Тридцать восемь минут – это не так уж и много, чтобы выбраться из этого дома и куда-то доехать. Если вы пошевелитесь…

– Гудвин, ты это серьезно?

– Да.

– Ты сейчас в квартире Яффе?

– Да.

– Так, оставайся там!

– Брось телефон и подними руки!

Одновременные указания двух городских полицейских – одно прозвучало по телефону, а другое у меня за спиной – несколько сбивали с толку. Пэрли Стеббинс повесил трубку, так что с ним проблем не возникло. Я повернулся, подняв руки достаточно высоко, дабы продемонстрировать, что они пусты. Никогда не знаешь, как поведет себя возле трупа случайно подвернувшийся коп. Вдруг у него мания величия?

Очевидно, этот явился один. Он приблизился с поднятым револьвером, и рука его не была особо тверда, что неудивительно. Для копа-одиночки, несомненно знавшего, что я вооружен, положение представлялось довольно рискованным.

Возможно, он даже знал о связи Сары Яффе с «Софтдауном» и Присциллой Идз, поскольку об этом раструбили газеты. И коли так, почему бы мне не оказаться тем самым душителем, которого ищет вся полиция? В таком случае, живой или мертвый, я открывал перед ним прекрасную возможность для продвижения по службе и подкидывал шанс прославиться.

– Слушай, – начал я, – я только что разговаривал с сержантом Пэрли Стеббинсом из манхэттенского…

– Заткни пасть! – Он был совершенно серьезен. – Повернись и иди к стене. Медленно. Ладони на стену. Выше. Так и стой.

Я сделал, как было велено. Для обыска в одиночку принятые им меры представлялись вполне обычными. Встав у стены, я ожидал, что в спину мне упрется дуло и он начнет меня обшаривать. Но не тут-то было. Вместо этого я услышал, как он набирает телефонный номер и говорит:

– Это Кейси. Дай лейтенанта… Лейтенант Глюк? Это опять Кейси. Я не стал ждать и поднялся в квартиру Яффе один. Я без труда взял его. Он здесь. Я его накрыл… Нет, я знаю… Но я взял его и продержу до их подхода…

Вот такого типа натравил на меня таксист, такой вот крендель держал меня лицом к стенке.

Глава четырнадцатая

За восемьдесят часов, прошедших с пятидесяти минут второго в ночь на пятницу, когда Сара Яффе сообщила мне по телефону о пропаже ключей, до девяти часов утра в понедельник, когда я позвонил Вульфу из кабинета комиссара полиции, спать мне довелось, пожалуй, часов пять, не больше.

Первые два часа из этих восьмидесяти я провел в квартире покойной Сары Яффе, большей частью – когда уже появились хоть какие-то взрослые и спасли меня от Кейси – за столом в алькове, где я завтракал с Сарой в среду утром. Провел, отвечая на вопросы практически мне не знакомого капитана по фамилии Ольмстед из убойного отдела Западного Манхэттена.

После третьего удушения весь отдел, естественно, так и брызгал раскаленным маслом. Эксперты на квартире Сары Яффе в ту ночь отрывались на полную катушку. Использование убийцей бронзового тигра и шнура, срезанного с жалюзи в алькове, показывало, что он не ограничился передвижениями по прихожей. Поэтому в квартире не осталось ни одного квадратного дюйма, не присыпанного порошком для выявления отпечатков и не исследованного под лупой при косом свете.

В четыре тридцать утра меня доставили в Девятнадцатый участок на Восточной Шестьдесят седьмой улице. Отвели наверх, в кабинет к лейтенанту и еще одному детективу, вооруженному грудой стенографических блокнотов, и велели дать полный отчет о собрании в кабинете Вульфа, до последнего слова и движения каждого присутствовавшего.

На это ушло четыре часа, в последний из которых мы втроем приговорили с десяток сэндвичей с ветчиной, шесть мускусных дынь и галлон кофе, щедро оплаченных из моего кармана. По окончании допроса мне позволили связаться с Вульфом по телефону.

– Звоню из полицейского участка, – уведомил я его. – Под боком у меня лейтенант, а на параллельном аппарате сержант, поэтому не говорите ничего лишнего. Меня не арестовали, хотя формально я виновен во взломе и незаконном проникновении, потому что разбил стекло в двери и вошел. За исключением этого, докладывать больше не о чем. Не знаю, когда буду дома. Я предоставил им полный отчет о прошлом вечере в нашем кабинете. Они как пить дать обратятся за ним и к вам.

– Уже. В одиннадцать часов прибудет лейтенант Роуклифф. Я вынужден был согласиться его принять. Ты позавтракал?

Не задать подобный вопрос он не мог. Я ответил, что сыт.

После этого лейтенант с сержантом оставили меня, и я битый час просидел в кабинете под присмотром полицейского в форме. Мне уже начинало казаться, что история вот-вот пойдет на второй круг, за исключением разве что детали с наручниками, когда явился детектив и велел мне двигать вниз.

Шагая впереди него, я проследовал на улицу, и, черт побери, там опять поджидало такси. Оно доставило нас на Леонард-стрит, 155, где детектив отвел меня наверх, в кабинет. И кто бы, вы думали, явился ко мне? Мой друг Мандельбаум, помощник окружного прокурора, без толку точивший со мной лясы во вторник.

Но и спустя четыре часа, насколько мне представлялось, толку мы так и не добились. Я мучился ощущением, будто меня тщательно экзаменуют на предмет того, что, где и когда произошло. Просто чтобы посмотреть, выдержу ли я экзамен. И это не имеет никакого отношения к поискам сукиного сына, за которым я охочусь.

При необходимости я вполне способен проявлять терпение и теперь старался изо всех сил. Однако прошло уже более двенадцати часов с тех пор, как я открыл дверь и увидел ее там, на полу, с вывалившимся языком. И я ответил на целую пропасть вопросов.

По истечении четырех часов Мандельбаум оттолкнулся в кресле от стола, встал и заявил:

– Кажется, на этом все. Ваши показания распечатают, и я отвезу копию в Верхний Манхэттен. Этим вечером или утром – скорее всего, утром – я позвоню вам, чтобы вы приехали и подписали их. Так что оставайтесь у телефона или давайте о себе знать.

Я нахмурился:

– Вы хотите сказать, что я могу идти?

– Конечно. Обстоятельства оправдывают способ, которым вы проникли в здание. А поскольку вы согласились возместить ущерб, иска против вас не последует. Оставайтесь по месту жительства, конечно же, и на связи. – Он бросил взгляд на запястье. – Меня ждут.

С этими словами он развернулся к двери.

Тут на меня накатило нечто испытанное прежде. Внезапно я обнаружил, что решение уже принято. Принято мною, по зрелому размышлению, хоть и без моего ведома. На сей раз, впрочем, для этого понадобилась секунда, ибо решение являлось беспрецедентным: представитель закона велит мне возвращаться домой, к Ниро Вульфу, а я не хочу и не собираюсь.

– Подождите! – выкрикнул я.

Мандельбаум остановился. Я воззвал к нему:

– Я выложил вам все, что знал. И попрошу кое-что взамен… Немного. Я хочу увидеться с инспектором Кремером, и немедленно. Он занят, и я не знаю, где он. Может, до завтра буду его искать. Организуйте мне встречу.

Он насторожился:

– По данному делу?

– Да.

– С какой стати?

– Потому что он может согласиться, а вы – нет.

Не опаздывай он к следующему клиенту, наверняка принялся бы спорить. А так взглянул на часы, подошел к телефону и стал звонить. Даже для него, помощника окружного прокурора, ведущего дело Идз и Фомос, это обернулось той еще работенкой. Но через десять минут телефонных переговоров он сообщил:

– Инспектор на совещании у комиссара. Отправляйтесь туда, запишитесь на прием и ждите.

Я поблагодарил его вдогонку.

За все это время пообедать мне так и не удалось, и по пути на Центр-стрит, которая была совсем недалеко, я купил четыре аппетитных зрелых банана и зашел с ними в кафешку, где запил их пинтой молока.

Обстановка у кабинета комиссара полиции Скиннера многообещающей не выглядела. Не потому, что в просторной и оживленной приемной толклось множество посетителей всех мастей. Это-то было вполне обычным. Просто мне не удалось выяснить, с кем разговаривал Мандельбаум. Никто даже не подтвердил, что Кремер все еще у комиссара.

Что еще хуже, в кабинете Скиннера имелась вторая дверь, выходившая в коридор за углом. Следить сразу за двумя выходами непросто. Тем не менее я попытался. Вышел в коридор, свернул за угол и прямо у той другой двери наткнулся на сержанта Пэрли Стеббинса. Завидев меня, он непроизвольно зарычал.

Я подошел к нему:

– Я тебя когда-нибудь просил об одолжении?

– Никогда, – прохрипел он в обычной своей манере. – Ты не такой тупица.

– Только не сейчас. Я собираюсь пристать к инспектору Кремеру, когда он выйдет. Попрошу уделить мне пять минут. А ты, будь любезен, подержи рот на замке. Можешь, конечно, все мне испортить, но зачем? Я добропорядочный обыватель, плачу налоги, а в тюрьме оказывался всего лишь девять раз.

– Он очень занят.

– Я тоже.

– Что ты хочешь спросить у него?

Ответ был у меня наготове, но он мне так и не понадобился. Распахнулась дверь, и из кабинета к нам вышел Кремер. Он собирался пройти мимо, настолько поглощенный своими мыслями, что даже не заметил меня, но я встал у него на пути.

– Ты? – В восторг он отнюдь не пришел и метнул свирепый взгляд в Пэрли: – Это еще что такое?

Я вмешался:

– Это моя идея, инспектор. Мне есть что сказать. Если поблизости имеется свободный кабинет, пяти минут хватит.

– У меня нет времени.

– Тогда четыре.

Он нахмурился:

– Тебя подослал Вульф?

– Нет. Это моя идея, – с нажимом ответил я.

– Так в чем дело? Можно поговорить прямо здесь.

Он прислонился к стенке, я встал напротив. Пэрли замкнул нашу компанию в треугольник.

– В кабинете окружного прокурора мне велели идти домой, – начал я. – Вместо этого я пришел сюда искать вас. Вы слышали во вторник, как мистер Вульф назвал меня клиентом. То была шикарная хохма, хотя он и говорил более-менее серьезно… Достаточно серьезно, чтобы послать меня разведать, получится ли устроить переполох в «Софтдауне». И мне повезло. Прошлым вечером они все явились…

– Мне об этом известно.

– Понял. Я ощущал некоторую вину за Присциллу Идз. Допускаю, лишь по трагической случайности мое желание использовать ее для невинного розыгрыша привело к такому вот исходу, но, естественно, я хотел поймать ублюдка, устроившего этот исход…

– Это мне тоже известно. Ближе к делу.

– Как раз к нему подошел. С Сарой Яффе совсем другая история. Беда с ней произошла не только по трагической случайности. Все то время, что она рассказывала мне по телефону о пропавших ключах, убийца таился в чулане и поджидал ее. Я объяснил ей, что́ делать. Мне не особо верилось, что он где-то в квартире. Один шанс из сотни, никак не больше. Я не знал ни единой причины, по которой кто-то мог желать ей смерти, и не знаю до сих пор. Я проинструктировал ее исходя из этого убеждения. А ведь мог бы велеть, чтобы она бежала к открытому окошку и позвала на помощь, и это, вполне возможно, спасло бы ее. Или же посоветовать чем-нибудь вооружиться. Например, табуреткой, стоявшей прямо у телефона. Прислониться к стене и лупить по ней, кричать что есть мочи, пока кто-нибудь не придет. Это могло бы не только спасти ее, но и позволить схватить его. Но я не сделал и этого. У меня было припасено кое-что получше. Я велел ей идти в прихожую, а затем к входной двери. И все для чего? Чтобы она оказалась в паре метров от чулана, где он прятался? Чтобы он, услышав, как она приближается и проходит мимо, распахнул дверь, шагнул к ней и ударил? Это я сказал ей, что́ делать. И она исполнила мои указания, хотя и признавалась, что большая трусиха. Черт, тут дело не в трагической случайности.

– Так чего ты хочешь? Медаль на грудь? – проскрежетал Кремер.

– Нет, благодарю. Мне нужен шанс схватить его. С тем, что сейчас у меня на душе, я не поеду домой просиживать задницу, и ждать, когда на мистера Вульфа снизойдет гений, и вечером просто отправляться в кровать. Так уж получается, что я в состоянии вам помочь. И я хочу это сделать. Например, вы, конечно, допросили всех присутствовавших у Вульфа вчерашним вечером. Но вы не закончите с ними, пока – и если – дело не будет раскрыто. Ключи украли прошлым вечером в кабинете мистера Вульфа. Наверняка это произошло за моей спиной, потому что глаз у меня наметанный и вчера он уж точно не скучал. Если вы допрашиваете кого-то из них прямо сейчас, позвольте мне поприсутствовать и внести поправки, если моя память заявит о подобной необходимости. И так можно продолжать, пока вы его не схватите. Я могу быть вам полезен. Я был там прошлым вечером и наблюдал за происходящим, а потому знаю про то, когда ключи могли украсть, а когда – нет, больше, нежели можно выяснить за целый месяц допросов. Еще я с удовольствием помогу любым другим доступным способом. Если только мне не надо будет переводить лейтенанта Роуклиффа за руку через дорогу.

Он хмыкнул:

– Типично вульфовский подход.

– Нет. Единственный мой разговор с мистером Вульфом произошел этим утром в девять. Надо мной нависал лейтенант, а сержант слушал нашу беседу по телефону. Это сугубо личное, как я и говорил. Просто потому, что некоторое время мне явно будет не до сна.

Кремер повернулся к Пэрли:

– Он там был и мог бы помочь. Ты знаешь его, как и я. Что скажешь? Он не врет?

– Вряд ли, – поддержал меня сержант. – Мозги у него уж давно пухли. А тут еще и досталось как следует. Такого ему не вынести. Я бы согласился. Вышвырнуть его мы всегда успеем.

Кремер перевел взгляд на меня:

– Если это какая-то хитрость, я тебя за ребра подвешу. И смотри у меня: чтобы до Вульфа ничего не дошло, ни единого слова! Как и до прессы и вообще кого угодно.

– Так точно.

– Вокруг этого дела и без того стоял невообразимый шум, как ты наверняка знаешь. А теперь, после третьей жертвы, еще одного удушения вообще весь город взвыл. С твоих показаний сделали двенадцать копий. Одну из них прямо сейчас изучает сам комиссар. Заместитель комиссара Уэйд в кабинете дальше по коридору занят с Брукером. Окружной прокурор Боуэн у себя с мисс Дьюди, а Мандельбаум после тебя должен был снова взяться за Хэя, бывшего мужа. Можешь присоединиться к любому. Я предупрежу, что ты придешь. Или же ступай со Стеббинсом и мною. Мы собираемся заново допросить Хелмара.

– Для начала, пожалуй, отправлюсь с вами.

– Тогда пошли.

Он двинулся дальше.

Мой дебют в качестве добровольного помощника Нью-Йоркского полицейского управления во время допроса Перри Хелмара, сидевшего по левую руку от инспектора Кремера, длился пять часов. Конечно, я отнюдь не впервые наблюдал Кремера за работой. Но тут обстоятельства были совершенно иными, и я без всяких оговорок всецело выступал на его стороне.

После всех тех бесчисленных случаев, когда прямо у меня на глазах Вульф раскручивал дело, угодить мне, пожалуй, было трудно как никому другому. Однако, по моему мнению, Кремер управился с Хелмаром весьма неплохо. Вряд ли инспектору удалось прочесть мои показания более одного раза, с его-то занятостью. И при всем том представления Кремера о собрании в кабинете Вульфа оказались ясными и точными.

Особого вклада в действо я не внес, сделал лишь несколько замечаний да выступил с парой предложений, ни одно из которых не привело к сколь-нибудь ощутимому результату.

В девять часов Хелмара без сопровождения отправили домой, предварительно уведомив, что, скорее всего, он снова понадобится утром. Кремер отправился на очередное совещание в кабинет комиссара, а мы с Пэрли покинули здание вместе. Он находился при исполнении тринадцать часов, и в его программе значились лишь еда и сон. Я предложил угостить его жареными моллюсками в ресторане «У Луи».

Уж не знаю, откуда я выяснил, что предлагать Пэрли жареных моллюсков в означенном заведении все равно что размахивать красной тряпкой перед лягушкой-быком. Наша близость – отнюдь не компанейская – никогда прежде не достигала пика совместной трапезы. Ввиду моего нового, пускай и временного, статуса в Нью-Йоркском полицейском управлении колебался он от силы секунды четыре-пять.

В ресторане я настоял на том, чтобы Пэрли потоптался у телефонной будки с открытой дверью, пока я буду звонить Вульфу.

Начал я с извинений:

– Мне следовало позвонить пораньше и предупредить, чтобы к ужину меня не ждали, но я был занят. Вместе с сержантом Стеббинсом присутствовал при допросе Перри Хелмара инспектором Кремером. Мистер Кремер полагает, что раз уж я был на вчерашнем собрании, мои наблюдения могут оказаться полезными. И я с ним согласен. Сейчас собираюсь угостить сержанта Стеббинса кое-какими дарами моря. А затем для лучшего усвоения пищи отправлюсь в кабинет окружного прокурора и отмечусь на допросе Энди Фомоса. Либо его, либо Оливера Питкина. Поэтому я снова не могу сказать вам, когда буду дома. Это тройное убийство, естественно, потребует от копов круглосуточной работы. И возможно, я буду участвовать в ней, пока не свалюсь. В погоне за колоритным и страстным. Согласно намеченному плану. Однажды я вам позвоню.

В ответ раздался некий звук, вроде подавленного смешка, совершенно неуместный.

– Чертов дверной звонок трещит без передыху, – пожаловался он. – Но мы с Фрицем справимся. По возможности держи меня в курсе.

В трубке послышался щелчок. Я медленно повесил ее и на миг замер. Вульф сам натура весьма колоритная. Если он намеревался взяться за работу, то должен был настоять на моем немедленном возвращении. Если нет, ему полагалось выразить недовольство моим братанием с нашими заклятыми врагами.

– Знаешь, – обратился я к Пэрли, – чудаки такие интересные люди.

– Не для меня, – возразил он. – Каждый чертов убийца, которого я когда-либо встречал, оказывался чудаком.

К тому времени, как сержант покончил с двумя полными порциями жареных моллюсков, двумя кружками эля и парой кусков яблочного чизкейка, я был уже почти полностью в курсе результатов работы полиции.

В четверг вечером слежки ни за кем не велось. Даже за Энди Фомосом. Через пять минут после моего звонка Пэрли отправил двадцать человек проверить по телефону или же лично каждого присутствовавшего на собрании в кабинете Вульфа, не исключая Натаниэля Паркера. Хотя четверо, в том числе Паркер, предположительно имели алиби – их пока только проверяли, – окончательно подозрений не сняли ни с кого, равно как ни на кого не обратили особого внимания.

Тут Пэрли мне попенял. Если бы я позвонил ему сразу после звонка Сары Яффе и он ухватился бы за это и не только послал бы человека на Восьмидесятую улицу, но и тут же принялся бы проверять всех причастных, то душитель был бы у нас в руках.

Я согласился, но уточнил: а принял бы он всерьез мой сигнал?

И сержант вынужден был признать, что нет. Главным образом потому, что никто и понятия не имел о каких-либо мотивах для убийства Сары Яффе. Даже расскажи я ему об угрозе Сары вчинить иск, было бы слишком большой натяжкой предполагать, будто ее за это прикончат.

Касательно же алиби, подтвержденных или нет, копы держались того же мнения, что и Вульф, когда он заявил Виоле Дьюди, что если она и не совершила убийства, то вполне могла их организовать. Пэрли сообщил, что полиция отрядила двадцать шесть человек, съевших собаку на подобной рутине, для выявления возможной связи между подозреваемыми и наемным убийцей. В известном смысле это было проще, но в то же время и сложнее, ибо охотились они за душителем, а не стрелком.

Пока копы не нашли таксиста, который между полночью и 1:45 высаживал пассажира у дома на Восточной Восьмидесятой или в непосредственной близости, равно как и забирал кого-нибудь оттуда после двух часов ночи. Поиски продолжались, хотя шансы представлялись незначительными. Всего лишь в трех кварталах располагалась станция метро.

Ночного портье звали Вильям Фишлер. Я не ошибся насчет него: он и вправду оказался болваном. Поначалу он утверждал, будто с 12:30 до 1:45 – в период, когда убийца, должно быть, вошел в парадную и поднялся в квартиру, – якобы неотлучно присутствовал на посту. Стоял на страже возле парадного входа и отлучался лишь пару раз для поездки на лифте с жильцами.

Затем Фишлер осознал, что, если будет и дальше держаться подобных показаний, получится, что убийца проник в здание и на лестницу во время его кратких поездок на лифте. Так что он сделал разворот на сто восемьдесят градусов и, в сущности, признался, что, занятый внизу бутербродами и кофе, едва ли вообще видел парадный вход.

Примерно так же дело обстояло и с 1:58 до 2:23, когда убийца должен был спуститься по лестнице, выйти на тротуар и скрыться.

Еще Фишлер признал, что примерно без четверти два находился снаружи на тротуаре, держа дверь открытой, поскольку это входило в его обязанности. Сообщение Сары во время звонка мне, что так все и обстояло, когда она с Паркером подъехала на такси, адвокат подтвердил.

Алиби Паркера представлялось герметичным. Сара сказала мне, что он не заходил с нею в здание. Ночной портье подтвердил это, равно как и таксист, которого, конечно же, отыскали. С Восьмидесятой улицы он отвез Паркера домой.

Сама картина убийства особых вопросов не вызывала. Проникнув в квартиру, убийца вооружился бронзовым тигром и шнуром от жалюзи и спрятался в чулане. Если изначально он и замышлял напасть на Сару, как только она войдет, от этого намерения ему пришлось отказаться, поскольку с Сарой явился ночной портье, открывший ей дверь.

Она тут же прошла к телефону в гостиной, чтобы позвонить мне. И конечно, нападать на нее во время разговора было неразумно. Когда же убийца услышал, что Сара возвращается в прихожую, он или не знал, что она не повесила трубку, или не смог устоять перед столь близкой целью, или же опасался, что она собирается выйти из квартиры. Как бы то ни было, он напал.

Совершив преступление, он вышел из квартиры, спустился по лестнице и либо обнаружил, что в главном вестибюле никого нет, и покинул здание через парадный вход, либо спустился в подвал и скрылся через служебный проход.

Обнаруженные в квартире отпечатки никому из подозреваемых не принадлежали. На бронзовом тигре их не оказалось вовсе, равно как и на дверной ручке чулана.

Полиция отчаянно искала мотив. В случае с Присциллой Идз он просматривался с той же очевидностью, что и нос на физиономии, и подходил всем пяти фигурантам. С Сарой Яффе ничего подобного не наблюдалось. Для кого-то из софтдаунцев убить ее своими руками или же подослать к ней наемного убийцу только из-за угрозы иска было бы чистым безумием, а никто из пятерых как будто безумием не страдал.

Выявление мотива у кого-то из них послужило бы огромным подспорьем, и именно этой цели были подчинены допросы подозреваемых. Два из пяти часов, что Кремер и я провели с Хелмаром, ушли на тщательное и подробное выяснение его отношений с Сарой, от начала и до конца.

Пэрли основательно ввел меня в курс дела. Вряд ли он что-либо утаил. И я был тронут. Когда официант принес счет и сержант попробовал настоять на совместной оплате, пошутив, что городские полицейские не голодают, я счел делом чести выложить всю сумму. В конце концов, я получил сполна за все съеденное им.

Ему было известно, что мое жалованье больше его заработка раза в четыре. И это при том, что у Вульфа мне обеспечен бесплатный стол и кров. Но он не собирался лакомиться жареными моллюсками за счет какого-то чертова плутократа. Пришлось заявить, что, раз уж я его пригласил, на кону стоит мое доброе имя.

На улице мы расстались. Он двинулся на запад, а я – на Леонард-стрит. Мне предстояло выбрать между Фомосом и Питкином, и по пути я проголосовал за Питкина.

Глава пятнадцатая

В пять часов утра в субботу я сидел в кабинете на Леонард-стрит, изучая доклады из папки. Питкина отослали домой часом раньше, из другого кабинета. Я же находился в том, где собирали и хранили все документы по трем убийствам – оригиналы или копии. Изучаемый мною отчет касался перемещений Джея Брукера в ночь после его ухода с собрания в кабинете Вульфа в четверг.

Правдивость кое-каких его показаний вызывала сомнения. Я пытался отыскать зацепку, доказывающую, что он не вернулся домой в Бруклин, как утверждал, а отправился либо на квартиру Сары Яффе на Восьмидесятой улице, либо же к Дафни О’Нил, на Четвертую улицу.

Меня окликнули:

– Эй, Гудвин, ты бы прервался.

Голос принадлежал помощнику окружного прокурора, который вместе с двумя секретарями сортировал и приводил в порядок бумаги и папки. Я потянулся. Меня безудержно клонило в сон. Было глупо притворяться, будто я в состоянии сидеть и читать.

– Дальше по коридору есть кабинет с диваном, – заметил один из секретарей. – И там никого не будет. Сегодня суббота.

За возможность прилечь на диван я отдал бы миллион долларов, а потому решил отказаться. Я встал, объявил, что схожу прогуляться и скоро вернусь, и вышел.

Снаружи меня ожидало потрясение: уже светило солнце. Рассвет несколько привел меня в чувство, и планы мои изменились. Я встал на тротуаре, остановил первое же направляющееся на Верхний Манхэттен такси и назвал водителю адрес, известный мне как никакой другой.

В это время суток улицы Манхэттена практически пустовали – ни машин, ни пешеходов. Пустынной выглядела и Западная Тридцать пятая, когда я расплатился с шофером и выбрался из такси.

Поскольку входная дверь наверняка была заперта на засов, я не стал подниматься на крыльцо, а спустился на четыре ступеньки к подвальной двери и нажал на кнопку звонка. Кухня и комната Фрица огласились трезвоном. Затем изнутри донеслись звуки отворяемой двери и приближающихся шагов, Фриц осмотрел меня в глазок и открыл.

– Боже, ну и видок у тебя, – проговорил он вместо приветствия.

Я ответил, что именно по этой причине и заскочил. Нужно привести себя в порядок. Извинившись за беспокойство, я отправился наверх. По пути даже не бросил взгляда в кабинет – сразу поднялся к себе, принял душ, побрился и переоделся. Возможно, вид мой от этого немного выиграл, но почувствовал я себя лучше.

Спустившись вниз, я услышал возню на кухне и отправился туда. Фриц был уже там, как раз надевал фартук.

– Что так рано? – поинтересовался я. – Только половина шестого.

– Апельсиновый сок через две минуты. Завтрак через десять… Хватит для начала.

– Я ухожу.

– Нет, сначала ты поешь.

Так я и поступил, хотя и испытывал некоторые угрызения совести, поглощая при подобных обстоятельствах вульфовскую жратву. Фриц составил мне компанию, сидя на табуретке да позевывая, когда не надо было подавать еду. В какой-то момент он заметил:

– Это уже входит в привычку.

– Что?

– Да такой вот ранний завтрак. Вчера примерно в это же время… нет, чуть попозже я варил яйца для мистера Вульфа и Сола.

Я так и замер над блином.

– Что ты делал?

– Варил яйца для мистера Вульфа и Сола.

Я откусил блин и медленно его прожевал.

На самого блестящего и разностороннего детектива в Нью-Йорке Сол Пензер походил менее всех известных мне лично и понаслышке сыщиков. Тем не менее он, как никто другой, заслуживал подобного титула. Он был так хорош, что с легкостью находил применение своим талантам без всякого бюро по найму, причем отрабатывал гонорар до последнего цента. Если нам требовалась помощь, Вульф в первую очередь обращался к нему. Мы пользовались его услугами сотни раз.

Как бы ненароком я поинтересовался:

– Полагаю, Сол исполняет мои обязанности?

– Понятия не имею, чем занимается Сол, – твердо ответил Фриц.

Все было ясно. Очевидно, Фрицу дали понять, что, когда я появлюсь, мне можно сказать, что Сол являлся на ранний завтрак, но не более того. Я не пытался вытянуть из него остальное, ибо по опыту знал, что не стоит и пытаться.

Перед тем как уйти, я заглянул в кабинет. Пятничная почта под пресс-папье на столе Вульфа сюрпризов не содержала. Я не обнаружил ни малейшего намека на то, зачем понадобились услуги Сола, ни там, ни в заметках, ни в календаре.

Однако в сейфе мне попалось кое-что указывавшее, что наняли его отнюдь не для пустячного дела. В сейф я залез, чтобы одолжить небольшую сумму. Один из его внутренних ящиков разделен пополам. Справа лежит наличность на мелкие расходы, а слева – неприкосновенный запас.

Взяв пять двадцаток из правой части, я заметил в левой листок, которого раньше там не было, и вытащил его, чтобы посмотреть. На нем стояла карандашная надпись, сделанная аккуратным почерком Вульфа: «27/06/52 $2000 Н. В.».

Согласно устоявшемуся правилу, мы держали неприкосновенный запас, пять тысяч долларов, в виде потрепанных сотен, двадцаток и десяток. Быстрый пересчет купюр подсказывал, что листок действительно содержал отметку о выдаче наличных: не хватало двух тысяч.

Это было интересно, настолько интересно, что я, пожалуй, позабыл бы попрощаться с Фрицем, не услышь он, как я выхожу из кабинета, и не появись в прихожей, чтобы закрыть за мной дверь. Я сказал ему, что Вульфу можно сказать о моем появлении к раннему завтраку, но не более того.

Возвращаясь на Леонард-стрит в такси, я, естественно, ломал голову, для чего Солу Пензеру потребовались две штуки, – при условии, что это связано с делом Идз – Фомос – Яффе. Я сочинил массу версий, начиная с поездки в Венесуэлу для выяснения подноготной Эрика Хэя и заканчивая подкупом Энди Фомоса с целью выведать нечто сообщенное ему женой, но ни в одну гипотезу так и не поверил.

Упомянутые мною пять часов сна между ранним утром пятницы и утром понедельника пришлись на воскресенье, с четырех до девяти утра. И провел я их на бугристом стареньком диване в штаб-квартире убойного отдела Западного Манхэттена на Двадцатой улице.

Хорошенько покопавшись в памяти, я мог бы предоставить подробный отчет о сотне дел, в которых тогда участвовал, но сомневаюсь, что в этом будет какой-либо смысл. Поэтому, если не возражаете, опущу детали. Я высидел на двух десятках допросов – на Двадцатой улице, Леонард-стрит и Центр-стрит. Прочел великое множество отчетов и сводок. Бо́льшую часть воскресенья провел в полицейской машине, объезжая с мандатом, подписанным самим заместителем комиссара, свидетелей из длиннющего списка, на которых ссылались в своих показаниях подозреваемые.

Должен признаться, что, вернувшись около полуночи на Двадцатую улицу, я надеялся на новое свидание с просиженным диванчиком, но такая возможность мне не выпала. Развалилось алиби Брукера. Почувствовав, что ему дышат в затылок, он поменял показания и теперь утверждал, что от Вульфа направился на квартиру Дафни О’Нил, где и провел ночь. Она это подтверждала.

Когда я вернулся с воскресной прогулки, капитан Ольмстед как раз начинал ставить Дафни в щекотливое положение. Меня пригласили принять участие в вечеринке, и я согласился. Закончилась она около шести утра в понедельник.

Я снова возмечтал о диванчике, но не тут-то было. Следовало либо раздобыть чистую рубашку, либо где-то спрятаться. Поэтому я отправился на Тридцать пятую улицу и повторил субботнее представление, включая и завтрак, приготовленный Фрицем.

Вульфа я, естественно, не видел. Я звонил ему раз в день, но ни убийство, ни Сол Пензер в наших разговорах не упоминались. Он был брюзглив, а я обидчив. Беглый осмотр содержимого сейфа показывал, что больше денег из неприкосновенного запаса не изымали.

Вернувшись на Двадцатую улицу, чистый и внешне свежий, а на самом деле валящийся с ног от усталости, я шел по верхнему коридору, когда вышедший из кабинета коллега – в те дни я мог без всякого стеснения назвать этим словом копов из убойного отдела – окликнул меня:

– Эй, где тебя черти носят?

– Разуй глаза. – Я ткнул в свою рубашку и галстук. – Не видишь, что ли?

– Ага, дай-ка потрогаю. А я уж собирался объявлять общую тревогу. Тебя ждут в кабинете комиссара.

– Кто ждет?

– Стеббинс звонил дважды. Он там с инспектором. Внизу машина. Давай дуй.

Одни полицейские водители предпочитают находить оправдания для гонки, другие – нет. Этот особо не сигналил, но на газ давил не стесняясь. Должно быть, когда он учился в четвертом классе, недовольный учитель заставил его написать пятьсот раз «„Чуть-чуть“ не считается», и этот урок он усвоил как следует. Жаль, я не засек время, за которое мы покрыли расстояние от Западной Двадцатой улицы, 230, до Центр-стрит, 240. По прибытии я заметил этому лихачу, что ему стоило бы установить на приборную панель автомат, торгующий страховками, какие стоят в аэропортах, на что он осклабился: «Впечатлило, а, приятель?»

Впечатлило, но гораздо меньше, чем общество, ожидавшее меня в просторном и роскошном кабинете комиссара полиции Скиннера. Помимо его самого и окружного прокурора Боуэна присутствовали два заместителя комиссара, Кремер, еще один инспектор, помощник инспектора, капитан и сержант Пэрли Стеббинс.

И все они определенно ждали меня, ибо повернулись в мою сторону, когда я вошел, и не отводили глаз, пока я продвигался к столу.

Скиннер предложил мне сесть – у них и стул был для меня приготовлен. Потом он обратился к Боуэну:

– Эд, может, ты возьмешь это на себя?

– Нет, сам начинай, – ответил окружной прокурор.

Скиннер уставился на меня:

– Полагаю, вам известно о наших успехах столько же, сколько и мне.

Я лишь пожал плечами:

– Насчет остальных не скажу, а сам я положен на обе лопатки.

Он кивнул:

– Как и все мы, не при прессе будет сказано. Большинство из нас пожертвовали выходными, но с тем же успехом могли бы этого и не делать. В последние сорок часов этим делом людей занималось больше, чем любым другим на моей памяти. Однако, как мне видится, мы не продвинулись ни на дюйм, что признаю́ не я один. Положение в высшей степени скверное, хуже не придумаешь. Необходимо что-то предпринять. Мы долго обсуждали здесь возможные шаги. Поступили различные предложения, некоторые были одобрены, и одно из них касается вас. Нам нужна ваша помощь.

– Я старался помочь.

– Знаю. С тех самых пор, как в пятницу я прочел ваши показания, меня не оставляла уверенность, что лучший наш шанс – это ключи. Их стащили из дамской сумочки в присутствии двенадцати человек. Лично я не думаю, что никто не заметил какого-нибудь подозрительного взгляда или движения. Как вам известно, каждого из двенадцати допрашивали по нескольку раз. Единственное, чего мы добились, так это того, что подозрения сосредоточились на Хэе, бывшем муже. На протяжении почти всего вечера он находился ближе остальных к миссис Яффе. Однако возможность имелась у всех, как вы отметили в своих показаниях… И в сущности, они этого не отрицают. Конечно, мы не можем предъявить обвинения Хэю только потому, что шансов украсть ключи у него имелось больше, нежели у других. Кроме того, какой у него был мотив? И что же тогда делать с первыми двумя убийствами? Вы ведь не станете с этим спорить?

– Нет, аргументов у меня больше не осталось.

– Да и на аргументы убийц не ловят. Согласен. Мы хотим предпринять решительную попытку как-то разобраться с кражей ключей. Новые допросы делу не помогут. Нам нужно поставить следственный эксперимент, собрав всех в кабинете Ниро Вульфа и заставив повторить тот вечер, естественно с участием Вульфа и вас. Надо как можно точнее воспроизвести каждое слово и движение, все, что говорилось и делалось в четверг вечером. При этом должны присутствовать трое или четверо из нас. И мы хотели бы все это записать на магнитофон.

Я поднял брови.

– В основном, – продолжал Скиннер, – это нужно, чтобы попытаться определить, кто взял ключи. Но есть и еще одно соображение. Если кто-то хотел убить миссис Яффе, почему он тянул с этим до того вечера? Почему не убил раньше? Не потому ли, что прежде у него не было мотива? Быть может, тем вечером произошло нечто такое, из-за чего у него появился мотив? Мы хотим выяснить и это. В отчетах и показаниях мы ничего не обнаружили, но, быть может, удастся с этим разобраться таким вот способом. Мы хотим попробовать. А для этого нам придется заручиться вашей помощью и согласием Вульфа. Вынудить его предоставить нам свой кабинет мы не можем, не говоря уж об участии в следственном эксперименте. Мы просим вас обсудить это с ним по телефону или при личной встрече – это уже вам решать – и уговорить его.

– Хочу добавить, Гудвин, – вставил окружной прокурор, – что придаю чрезвычайную важность данному мероприятию. Это необходимо сделать, – подчеркнул он.

– М-да, парни, наглости вам не занимать, – ответил я многозначительно.

– Я тебя умоляю, – проскрежетал Кремер, – не надо тут изображать оскорбленную невинность. И от шуточек своих тоже избавь.

– А то как же! – Я оглядел их. – В прошлый вторник, шесть дней назад, в этом самом здании я сидел на скамейке в наручниках. Может, вы также соизволите вспомнить, что мистера Вульфа на основании ордера приволокли на Леонард-стрит. И вы знаете, что́ он при этом испытывал. Желая устроить сцену, он объявил меня своим клиентом и затем от слов своих не отказался. Ему пришлось пойти на кое-какие шаги, и он их предпринял. А я, действуя от его лица, втянул в дело Сару Яффе, и ее убили. Это вывело меня из равновесия, и я совершил ошибку. Я попросил, чтобы мне разрешили работать с вами, поскольку жаждал активных действий. И пожалуй, я до них дорвался. Но к чему мы пришли? А мистер Вульф, он ранимый, как щенок. И вам, черт возьми, это прекрасно известно. И все же у вас хватило наглости просить меня обратиться к нему с подобной просьбой. Вы думаете, что, если попросите сами, он вам откажет. Я тоже так думаю. А еще я думаю, что он откажет и мне. Выбирайте, чего хотите: чтобы он отказал вам или мне?

– Мы хотим, чтобы он согласился, – провозгласил Скиннер.

– И я тоже. Вот только уверен, что ничего нам не светит. Настаиваете, чтобы я попытался?

– Да.

– Когда желаете устроить представление? Сегодня?

– Как можно скорее. Мы сумеем собрать эту публику за полчаса.

Я посмотрел на свои часы: без десяти девять. Еще было время перехватить Вульфа до визита в оранжерею.

– С какого аппарата звонить?

Скиннер указал на один из пяти своих и даже соизволил снять трубку и протянуть ее мне, когда я подошел. Я набрал номер и, услышав голос Вульфа, начал:

– Это Арчи. Вы закончили завтрак?

– Да.

Ответ прозвучал отнюдь не сварливо. Я хорошо знал Вульфа, всю гамму оттенков и тонов его голоса, и вычислил настроение по этому единственному «да». Он добавил:

– Фриц говорит, ты завтракал здесь.

– Ага, мне надо было ополоснуться. Я звоню вам от имени народа штата Нью-Йорк.

– Вот как.

– По просьбе целого собрания: комиссара полиции, двух его заместителей, окружного прокурора, кучи инспекторов и их помощников, не говоря уж о сержанте Пэрли Стеббинсе. Я говорю из кабинета комиссара… Вам этот кабинет знаком, вы здесь бывали. После всех этих дней и ночей camaraderie34 с ними… Я правильно это произнес?

– Почти.

– Хорошо. Я пользуюсь большим уважением всех и вся. От комиссара до лейтенанта Роуклиффа. А это приличный диапазон. Желая продемонстрировать, какого высокого мнения они обо мне, меня почтили особым доверием. У них есть к вам просьба, и они предоставили мне возможность ее высказать. Сидят тут и смотрят на меня с такой нежностью, что просто ком стоит в горле. Вы бы их видели.

– Сколько ты еще будешь тянуть канитель?

– Как раз заканчиваю. Суть в следующем. Мы завязли. Нам нужно попробовать нечто кардинально новое. Например, вот что: воспроизвести собрание в кабинете в тот четверг с оригинальным составом исполнителей и записать его на пленку. Мы доставим всю труппу, за исключением Сары Яффе, и магнитофон. От вас только и требуется, что впустить нас да сыграть свою роль. Я сказал коллегам, любезно позволившим мне позвонить вам, что практически не сомневаюсь: вы пошлете нас к черту. А поскольку ничто не доставит вам большего удовольствия, нежели возможность доказать мою неправоту, то у вас есть шанс отменно позабавиться. Все, что вам надо…

– Арчи.

– Да, сэр?

– Когда вы хотите это устроить?

– Сегодня. Как можно скорее. Вы, конечно, до одиннадцати не спуститесь из оранжереи…

– Так и быть. – Он был резок, но вовсе не бушевал. – Как тебе известно, я объявил перед свидетелями, что в этом деле ты – мой клиент. А я никогда не отказываю клиенту в разумной просьбе. Эта просьба представляется мне разумной. Поэтому я даю согласие.

Несомненно, то была неожиданность. Однако я не столько пришел в изумление, сколько насторожился. Великодушная готовность пойти навстречу клиенту, особенно когда клиентом являлся я, представлялась мне благовидным предлогом. Им двигало нечто иное, но что?

Вульф продолжал:

– Однако в одиннадцать слишком рано. Я буду занят. Скажем, двенадцать подойдет?

– Да, сэр, подойдет как нельзя лучше. Тогда я вскорости приеду и все подготовлю, расставлю кресла и прочее.

– Нет, – решительно возразил он. – Не стоит. Мы с Фрицем справимся. Своим коллегам в полицейском управлении ты нужен больше, чем мне. Приезжай в двенадцать.

С тем он и отключился.

Я положил трубку и объявил публике:

– Мистер Вульф согласен. Мы должны прибыть туда в полдень.

Я не стал делиться с ними сильнейшими подозрениями, что в сценарий будут внесены кое-какие изменения – и отнюдь не нами и рядовым актерским составом.

Глава шестнадцатая

Уж не знаю, кому в голову пришла подобная идея, но решено было всем собраться в Десятом участке и ехать оттуда. В итоге мы составили целую процессию – два лимузина (Скиннера и Боуэна) и четыре полицейских седана.

Я занял место в головной машине – лимузине комиссара полиции. Мне думалось, что я должен войти первым и сразу же по пересечении порога сменить роль и взять на себя обязанности хозяина, но оказалось, что все спланировано иначе.

Дверь нам открыл вовсе не Фриц, а Сол Пензер, который встретил меня как гостя и предложил принять мою шляпу. Он частенько подшучивал надо мной, но не стал бы этого делать в присутствии комиссара полиции. Несомненно, так велел Вульф. Поэтому я поблагодарил его: «Спасибо, приятель» – и вручил ему шляпу, на что Сол ответил: «Не за что, господин полицейский».

Вульф и Фриц – очевидно, не без помощи Сола – справились весьма неплохо. Кресла стояли именно так, как в начале разбирательства в четверг вечером, равно как и тележка для напитков, должным образом оснащенная.

Обстановка была несколько нарушена, когда Пэрли и еще один детектив внесли магнитофон и всякие приспособления и принялись за установку, однако необходимый порядок тут же восстановили.

Поскольку меня встретили как гостя, я решил, что вежливость требует вести себя сообразно, а потому прошел к своему столу и сел за ним. Ведь именно там я и должен был расположиться по сценарию постановки.

Остальные также разместились в соответствии с первоначальной мизансценой, причем напоминаний никому не потребовалось. Ближе всех ко мне сидела Виола Дьюди, далее Оливер Питкин, Джей Брукер, Бернард Квест и Перри Хелмар в красном кожаном кресле. Диван справа от меня (а если я поворачивался к столу Вульфа, то сзади) стоял пустой. В тот четверг на нем сидела Сара Яффе. В кресле рядом с ним расположился Эрик Хэй, а позади него два адвоката, Ирби и Паркер. Энди Фомос сам отошел за книжный шкаф.

Вдоль стены с другого боку от вульфовского стола разместили дополнительные кресла для публики, поменьше и желтые. Важные шишки вроде комиссара полиции, окружного прокурора и инспектора Кремера должны были довольствоваться этими образчиками экономности. А Хелмару, простому адвокату с Уолл-стрит, к тому же подозреваемому в убийстве, отвели в единоличное пользование красное кожаное кресло. Это выглядело грубым попранием норм гостеприимства, но этого требовали обстоятельства. Также в ряду зрителей сидели помощник прокурора Мандельбаум, капитан Ольмстед и Пэрли Стеббинс. Магнитофон поставили на стол подле сержанта.

Сол Пензер встал лицом к актерам, не к зрителям. Представительности в нем ни на грош. Ростом не вышел, уши и нос огромные, а плечи безвольно опущены. Тысячи правонарушителей обманывались насчет Сола, доверившись своим глазам. Теперь он произнес:

– Полагаю, именно так все и выглядело в четверг вечером, когда появился мистер Вульф. Все согласны?

Возражений не последовало. И Сол продолжил:

– Я сяду на диван, где находилась миссис Яффе. Меня здесь не было, но мне все подробно пересказали. Если я допущу ошибку, ее всегда можно будет исправить. Арчи, позвони, пожалуйста, мистеру Вульфу, как ты сделал это в четверг.

Он пробрался между Виолой Дьюди и мной к дивану. Я подошел к столу Вульфа, нажал на кнопку, дав один длинный и два коротких звонка, и вернулся на место.

Появился Вульф. Зрительский ряд кресел не давал ему пройти вдоль стены, поэтому к своему столу он протиснулся между креслами действующих лиц. Встав рядом со своим сиденьем, он медленно обвел взглядом справа налево всех присутствующих, в конце остановившись на расположившихся вдоль стены представителях народа штата Нью-Йорк.

– Не похоже, джентльмены, что вам удобно, – пробурчал он.

Его уверили, что все в порядке. Вульф сел.

Я ощутил легкое покалывание в позвоночнике. Все его мины и жесты я знал так же хорошо, как и оттенки голоса. И у меня не возникало сомнений, что он намерен всех одурачить, ну хотя бы попытаться.

Вульф обратился к окружному прокурору:

– Полагаю, мистер Боуэн, всем этим людям известно, зачем их здесь собрали?

Боуэн кивнул:

– Да, им все подробно объяснили. И они изъявили желание сотрудничать. Мистер Хелмар, мистер Паркер и мистер Ирби сделали ряд замечаний относительно использования записи, которые занесены в меморандум. Хотите взглянуть?

– Нет, если мистер Паркер его одобрил. Значит, мы можем приступать?

– Да, пожалуйста.

Вульф повернулся к исполнителям:

– Мисс Дьюди и джентльмены, вы понимаете, что нас здесь собрали, чтобы воспроизвести во всей полноте картину случившегося вечером прошлого четверга. Сразу после моего появления мистер Гудвин представил мне мисс Дьюди, а также господ Брукера, Квеста и Питкина. Затем я сел. Потом мистер Хелмар заявил, что у него есть заявление, которое он хотел бы зачитать. Отсюда, полагаю, нам и следует начать. Однако прежде я хотел бы сделать кое-какие замечания.

Тут один из зрителей издал некий звук. Это был инспектор Кремер, а звук представлял собой нечто среднее между рыком и фырканьем. Среди собравшихся Кремер знал Вульфа лучше всех, за исключением лишь меня.

Вульф откинулся в кресле и устроился поудобнее.

– В четверг вечером я объявил вам, что для меня представляет интерес лишь убийство Присциллы Идз. И тут ничего не изменилось, за одним исключением: к нему прибавилось убийство Сары Яффе. Когда вы разъехались тем вечером, я сказал мистеру Гудвину, что, похоже, догадываюсь, кто убил мисс Идз и миссис Фомос. То мое подозрение – ибо тогда это была всего лишь догадка – основывалось на двух вещах: во-первых, на моем впечатлении от вас пятерых, сложившемся тем вечером, а во-вторых, на факте убийства миссис Фомос.

Предположение, что на миссис Фомос напали исключительно с целью завладеть ключами от квартиры мисс Идз, сразу обнаружило бы свою несостоятельность, имейся у следствия другая версия. Если убийце всего лишь потребовались ключи, достаточно было похитить сумочку. В нашем городе их крадут десятками каждый день. Лишая жизни миссис Фомос, преступник значительно увеличивал для себя риск, сопряженный с убийством мисс Идз. Если бы труп Присциллы Идз обнаружили раньше – а это запросто могло произойти, когда бы тот детектив… Ауэрбах, да, мистер Кремер?

– Да.

Кремер, сощурившись, взирал на Вульфа.

– Когда бы он раньше пришел к мысли о ключах, то добрался бы до квартиры мисс Идз еще до ее возвращения и застал бы там притаившегося убийцу. Несомненно, убийце хватало сообразительности, чтобы предусмотреть подобную опасность. И толкнуть его на убийство миссис Фомос могло разве только сильнейшее возбуждение. Эта мысль, конечно же, пришла на ум и полиции, но, насколько я понимаю, ее отмели, предположив, что миссис Фомос узнала того, кто пытался отнять у нее сумочку, и преступник вынужден был от нее избавиться. Предположение вполне правдоподобное, но подразумевающее, что убийца был отъявленным халтурщиком, в чем я усомнился. Я допустил прямо противоположное: миссис Фомос была убита не потому, что опознала нападавшего, но потому, что не опознала бы его, о чем ему было известно.

– Бьете на эффект? – не выдержал Скиннер. – Или же полагаете, будто к чему-то придете?

– Я уже к чему-то пришел, – парировал Вульф. – Я только что сказал вам, кто убийца.

Пэрли Стеббинс вскочил с револьвером в руке и устремил взгляд на исполнителей, стараясь держать всех их в поле своего зрения.

– Продолжайте и назовите его, – прорычал Кремер.

– Конечно, ему нужны были ключи, – уступил Вульф, – но он мог заполучить их и не убивая миссис Фомос. Он избавился от нее потому, что она сама по себе представляла для него опасность – не меньшую, чем мисс Идз. Убийство одной не принесло бы ему никакой пользы, не убей он и вторую. Подобная гипотеза созрела у меня еще вечером во вторник. Но я не отдавал ей предпочтения, ибо тогда имелось слишком много альтернатив, гораздо проще поддающихся проверке. В среду мистер Гудвин нанес визиты миссис Яффе и мистеру Фомосу. А чуть позже явился мистер Ирби и подкинул мне наживку, позволяющую завлечь всех вас сюда. В четверг утром вследствие блестящего хода, сделанного накануне мистером Гудвином, пришла миссис Яффе и обеспечила меня еще более верной наживкой, нежели мистер Ирби. Как всем вам известно, я этим воспользовался. Если бы не тот ход мистера Гудвина, миссис Яффе не пришла бы ко мне и почти наверняка сейчас была бы жива. И лично мне это представляется гораздо более веским основанием для того, чтобы он возлагал на себя ответственность за ее смерть, нежели ее телефонный звонок ему в ночь на пятницу и последующие события. Прискорбно, однако отнюдь не удивительно, что захлестнувшие его эмоции нарушили мыслительные процессы и привели к неверному заключению. Я сочувствовал и все так же сочувствую ему.

– Нам обязательно выслушивать все это? – не выдержал теперь Боуэн.

– Возможно, и нет, – допустил Вульф, – но я разоблачаю убийцу и могу претендовать на некоторое снисхождение. Вы ведь наверняка рассчитывали провести здесь несколько часов. Я настолько вас утомил?

– Продолжайте.

– В четверг днем мистер Ирби вернулся со своим клиентом, мистером Хэем, прилетевшим из Венесуэлы. В качестве наживки ни тот ни другой мне уже не требовались, но я пригласил их на вечернее собрание – при условии, что они явятся как наблюдатели, а не участники. Как вы знаете, они здесь присутствовали. В чем дело, Арчи?

– Я слежу за собой, – ответил я ему уже на ходу.

Не буду утверждать, будто нагнал его мысль, но, по крайней мере, уже видел поднятую ею пыль. Сознаюсь также, что заметил, как Сол Пензер потихоньку достал из кармана пушку и положил себе на бедро.

Сам я не стал демонстрировать оружие. Просто обошел диван и остановился на расстоянии вытянутой руки от правого плеча Эрика Хэя. Он не повернул головы, хотя и знал, что я там стою. Взгляд его не отрывался от Вульфа.

– Все в порядке, – снова обратился я к Вульфу. – Мои мыслительные процессы нарушены не настолько, чтобы сломать ему шею. Так что же дальше?

Убедившись, что я не собираюсь ударяться в истерику, он вернулся к софтдаунскому квинтету.

– К моменту вашего ухода отсюда в четверг вечером я не накопал ничего нового на вас в связи с убийством мисс Идз. Однако теперь в свете той моей гипотезы мне представлялось еще более сомнительным, что у кого-то из вас отыщется мотив для убийства миссис Фомос. Как уже сказал, я поделился с мистером Гудвином догадкой, что мне известен убийца, но признал также, что имеется некоторое требующее разрешения противоречие. С этой целью я попросил его следующим утром в одиннадцать часов доставить сюда миссис Яффе. – Он повернулся налево. – Что это за противоречие, мистер Кремер?

Тот покачал головой:

– Я не до конца вас понимаю. Исходя из ваших слов, преступник убил миссис Фомос, будучи уверен, что она его не опознает. Полагаю, это значит, что субъект, выдающий себя за Эрика Хэя, вовсе не Хэй, а самозванец. Но почему вы об этом молчали?

– Я столкнулся с противоречием.

– С каким?

– Вам следовало бы догадаться. Среди бумаг, предоставленных мною лейтенанту Роуклиффу в пятницу, была копия напечатанного мистером Гудвином отчета о его беседе с миссис Яффе в среду у нее на квартире. Вы, несомненно, читали этот документ. И вот выдержка из него, цитирую: «То было последнее письмо, которое я получила от Прис. Самое последнее. Может, оно до сих пор у меня… Помню, она прислала и его фотографию». Так миссис Яффе сказала мистеру Гудвину. Это противоречило моей гипотезе, что человек, называющийся Эриком Хэем, самозванец. Если миссис Яффе видела фотографию настоящего Хэя, почему она не разоблачила этого человека, когда увидела его здесь? Именно такой вопрос я и хотел ей задать, когда просил мистера Гудвина доставить ее сюда в пятницу утром.

– Почему же вы не спросили ее сразу?

– Если это вызов, мистер Кремер, я его проигнорирую. Если же вы спрашиваете просто для сведения…

– Для сведения.

– Прекрасно. Этому не благоприятствовали обстоятельства. Мои подозрения против мистера Хэя ничем не подкреплялись. Это была лишь гипотеза. И я сомневался в добросовестности самой миссис Яффе. Для начала я хотел выяснить мнение мистера Гудвина и мистера Паркера, но миссис Яффе уехала вместе с мистером Паркером. Было уже поздно, я устал. Конечно, я сожалею об этом. Я пожалел об этом буквально через два часа, когда меня разбудил телефонный звонок и мистер Гудвин сообщил, что миссис Яффе убита. Лишь тогда, увы, слишком поздно для нее, я все понял. Я даже встал с постели и сел в кресло, чего никогда не делаю.

– Все это записывается, Вульф, – предупредил его Боуэн. – Вы говорите, что вам была известна личность убийцы. Кому вы об этом сообщили?

– Пф-ф. Это несерьезно, мистер Боуэн. Я не имел никаких улик. Вы располагали той же информацией, что и я, до последней малости. Да еще пользовались услугами мистера Гудвина. А это серьезное подспорье, когда голова у него соображает. Помните, я начал с простой гипотезы, стремясь истолковать убийство миссис Фомос как подготовку к убийству мисс Идз? Вообще говоря, я начал с нескольких гипотез. Но самой перспективной мне представлялась следующая: некто в Каракасе завладел бумагой, подписанной мисс Идз, тогда миссис Хэй, и предоставляющей ее мужу право на половину собственности жены, и, чтобы предъявить претензии, стал изображать Хэя. Придя к выводу, что для отстаивания своих притязаний ему рано или поздно придется лично прибыть в Нью-Йорк, он решил избавиться от единственных двух персон, лично знавших Хэя и делавших невозможным появление здесь самозванца. И вот он приехал сюда и убил их сам или организовал убийство.

После гибели миссис Яффе догадка обратилась в уверенность. Убийца украл ключи из ее сумочки тем вечером здесь. И, насколько я знал, больше ни у кого из присутствовавших не имелось мотивов, чтобы разделаться с миссис Яффе. Противоречие разрешилось. Миссис Яффе поняла, что человек, называющий себя Эриком Хэем, не имеет ничего общего с тем мужчиной, чью фотографию шесть лет назад ей прислала подруга. Она не разоблачила самозванца, потому что это было не в ее правилах.

Сара Яффе довольно откровенно раскрыла свой характер перед мистером Гудвином. Она избегала любых конфликтов, ни с кем не связывалась и ни во что не вмешивалась. Никогда не посещала собрания акционеров корпорации, чьи дивиденды служили ей единственным источником доходов. И сюда пришла в четверг поддержать судебный иск только потому, что оказалась в огромном долгу перед мистером Гудвином.

Нет, она не разоблачила самозванца, но, несомненно, дала ему понять, что знает: он вовсе не Эрик Хэй. Может, просто как-то не так на него посмотрела или же задала наивный, выдающий ее с головой вопрос. Как бы то ни было, он понял, что женщина представляет для него смертельную опасность, и отреагировал быстро и дерзко… и не без ловкости, украв из ее сумочки ключи. Нет, халтурщиком его не назовешь, но…

Тут Вульфа перебили – это заговорил «Росинка» Ирби, затараторил четко и громко, без всякого елея:

– Прошу занести в протокол, что не имел ни…

– Молчать! – рявкнул на него Кремер.

– Но я хочу…

– Вы получите, что хотите. Вручу лично.

Вульф поинтересовался:

– Так я закончу?

– Да.

– Как уже говорил, я встал с постели и сел в кресло. Поразмыслив, я заключил, что моя гипотеза получила жестокое, трагическое и полное подтверждение. Я не позвонил в вашу контору, мистер Кремер, в силу ряда причин. Не в моем обычае добровольно приносить в дар полиции плоды моего интеллекта. К тому же я имел личный интерес в деле. И наконец, зная, какой ущерб понесла самооценка мистера Гудвина, я подумал, что ему пойдет на пользу, если убийцу поймаем мы, а не вы. И все-таки, получив печальное известие от мистера Гудвина, один телефонный звонок я сделал. Но не вам. В три часа ночи мне удалось дозвониться в Каракас до человека, с которым я немного знаком и которому в разумных пределах могу доверять. Спустя пять часов он перезвонил мне и сообщил, что Эрик Хэй в Каракасе недавно и, скорее всего, никаких связей там не имеет.

– Это и я мог бы вам сказать, – проворчал Кремер. – Он прожил два месяца в гостинице «Ориноко».

– Жаль, что я не спросил вас, сэкономил бы двадцать долларов. Ожидая ответа из Каракаса, я позвонил Солу Пензеру. Он приехал и позавтракал со мной, а я снабдил его деньгами из своего неприкосновенного запаса. От меня он двинулся в редакцию газеты, где раздобыл фотографии человека, именующего себя Эриком Хэем, а оттуда отправился в Айдлуайлдский аэропорт. В десять часов он сел на самолет, отбывающий в Южную Америку.

– Только не в Каракас, – перебил его Пэрли Стеббинс. Он все так же стоял с револьвером в руке. – Не в десять часов.

– Он полетел не в Каракас. В Кахамарку, Перу. Документ, подписанный Присциллой Идз, был составлен именно там. В Кахамарке мистер Пензер разыскал людей, знавших Хэя, и двоих, которые помнили также миссис Хэй. Выяснилось, во-первых, что Хэй – профессиональный игрок, во-вторых, что его не видели в Кахамарке уже три года и, в-третьих, что на предъявленной фотографии запечатлен совсем другой человек. Мистер Пензер полетел в Лиму, при помощи средства, применяемого и в нашем городе, привлек к делу полицию и за двенадцать часов собрал достаточно сведений, чтобы позвонить мне. Ему удалось узнать… Расскажи сам, Сол. Вкратце.

Пензер заговорил чуть громче обычного, потому что на основную массу слушателей не смотрел. Он не сводил глаз с Эрика Хэя и упускать его из виду явно не собирался.

– Эрика Хэя в полиции хорошо знали, – начал он. – Хэй уже много лет играл по всему побережью. Насколько им было известно, он посещал Штаты лишь дважды. Один раз ненадолго наведался в Лос-Анджелес, другой визит нанес в Новый Орлеан, откуда вернулся с новобрачной, богатой американкой. О документе, подписанном его женой и предоставляющем ему право на половину ее собственности, знали многие. Хэй показывал его повсюду и похвалялся им. Утверждал, будто она сама так решила, а он слишком благороден, чтобы жить за счет женщины, и хранит бумагу только в качестве сувенира. И меня уверяли, что он не бравировал, именно таким и был. Я не смог в этом убедиться, потому что он мертв. Три месяца назад, девятнадцатого марта, он попал под снежную лавину в горах. И никто не знает, что́ произошло с документом.

Сол прочистил глотку. Он всегда немного сипит.

– Человек, чьи снимки я взял с собой, тот, на которого я сейчас смотрю, зовется Зигфридом Мюкке. В Лиме его опознали по фотографии двадцать шесть свидетелей. Впервые он всплыл там два года назад, но откуда явился, никто не знает. Он тоже профессиональный игрок и на этой почве близко сошелся с Хэем. И он был вместе с Хэем в горах – они на пару облегчали там карманы курортников, – когда Хэй погиб под лавиной. После смерти Хэя Зигфрида Мюкке в Лиме больше не видели. Нужны еще подробности?

– Не сейчас, Сол, – ответил Вульф.

Пэрли Стеббинс решил сменить позицию. Он прошел перед Хелмаром, между Брукером и Квестом, обогнул меня и встал прямо за спиной Зигфрида Мюкке. В общей сложности за этим типом теперь присматривали трое: Сол слева, Пэрли сзади и я справа.

Вульф продолжил:

– Конечно, приготовления мистера Мюкке к операции, переезд из Анд в Каракас, где не знали ни его, ни мистера Хэя, можно отследить. В Каракасе он подобрал адвоката – вероятно, с надлежащей осмотрительностью – и решил заявить свои претензии письмом… Не к бывшей миссис Хэй, но к попечителю ее собственности, мистеру Хелмару. В какой-то момент он пришел к выводу, что судебное разбирательство потребует его присутствия в Нью-Йорке и, естественно, его планы потерпят крах, достаточно будет мисс Идз или миссис Фомос взглянуть на него. Лишь одно позволяло разрешить подобную трудность: они должны были умереть.

– Но только после тридцатого июня, – вставил Боуэн.

Вульф кивнул:

– Да, тут нестыковка, но вполне объяснимая. Глядя на его лицо, как будто скованное параличом, я сомневаюсь, что он в состоянии внести ясность в данный вопрос. По крайней мере, сейчас. Могу предположить, что его встревожило и подтолкнуло к действиям некое происшествие. А может, он просто не знал, что, если мисс Идз умрет до тридцатого июня, пакет акций «Софтдауна», основная часть ее состояния, отойдет к другим лицам. Полагаю, последнее наиболее вероятно, поскольку через мистера Ирби ему предлагали сто тысяч долларов отступных, а он даже не стал это обсуждать.

Вскоре должно выясниться и другое, вне зависимости от того, пойдет мистер Мюкке на сотрудничество со следствием или же нет. Организовал он убийства мисс Идз и миссис Фомос или же совершил их собственноручно? Наверняка и в Каракасе, и среди персонала авиакомпании найдутся свидетели, которые помогут это установить. Думаю, выяснится, что он сам совершил оба убийства. Не составит труда найти подтверждения тому, что он уже прилетал в Нью-Йорк и во вторник вылетел отсюда в Каракас, чтобы в среду переговорить по телефону с мистером Ирби. И в ту же среду, днем или вечером, он должен был покинуть Каракас, чтобы вернуться в Нью-Йорк в четверг, как и поступил, по имеющимся у нас сведениям.

Вульф остановил взгляд на Мюкке и впервые обратился к нему:

– Лично у меня, мистер Мюкке, не остается никаких сомнений. Вы задали себе образец и следовали ему с тупым постоянством. Вы подстерегли миссис Яффе, ударили и задушили ее в точности так же, как мисс Идз, а ранее миссис Фомос. Я сказал, что вы не халтурщик, но правда заключается… Арчи!

Я уже имел случай убедиться, что при желании Фомос проявляет поразительное проворство. Когда он захлопнул дверь у меня перед носом. Он выскочил из-за шкафа и, словно летающая тарелка, ринулся через комнату к нашей маленькой группе. Очевидно, намеревался разделаться с Мюкке голыми руками, в отместку за то, что самозванец сотворил с миссис Фомос. В тот момент я не имел времени анализировать чьи-либо побуждения, включая свои собственные. Теперь, на досуге, такая возможность у меня появилась, и я готов изложить свои выводы.

Самое худшее, что мог сделать Энди Фомос, это немного подпортить Мюкке внешность. И вот вам вопрос: почему я решил ему помешать? Почему не отступил в сторонку, не блокировал Пэрли? Почему, улучив момент, врезал Энди в его железную челюсть, да так, что он, пролетев по воздуху, растянулся на полу, а запястье мое ныло и костяшки заживали еще неделю? Ответ прост: прикоснись я к Мюкке хоть пальцем, точно убил бы его. А мне было просто необходимо хоть на ком-то или чем-то отвести душу, и Энди Фомос – да благословенны будут его сто девяносто фунтов, вполне удовлетворившие эту потребность, – предоставил мне такой шанс.

А потом подбежал Кремер, следом подскочил Скиннер, и я отошел в сторонку, чтобы освободить им место, стоял и слизывал кровь с костяшек, глядя, как Пэрли надевает наручники на Зигфрида Мюкке.


ПРИГЛАШЕНИЕ К УБИЙСТВУ

Глава первая

С иголочки одетый человечек был вне себя. Он явно оскорбился.

– Нет, сэр, – возразил он, – вы ошибаетесь, полагая, что речь идет, как вы изволили выразиться, о грязных семейных дрязгах. На мой взгляд, я имею законное право быть в курсе, когда речь идет о судьбе состояния, нажитого моим отцом. Разве не так?

Весом человечек и вполовину не дотягивал до Ниро Вульфа, а потому буквально утопал в красном кожаном кресле, стоявшем в двух шагах от стола моего босса. Сам Вульф уютно устроился на гигантском троне за своим столом. На потенциального клиента, мистера Германа Льювента, кочевавшего между Парижем и Нью-Йорком, он смотрел волком.

Что касается меня, то я сидел за своим столом, вооруженный ручкой и блокнотом, и старался сохранять непроницаемый вид. На дворе была пятница, и я уже успел назначить свидание на уик-энд. Если дело, с которым явился Льювент, окажется срочным и мы за него возьмемся, на выходных можно смело ставить крест.

Вульфа терзали противоречивые чувства, как, собственно, и всегда, когда обращались за его профессиональными услугами. Он ненавидел работать, но при этом любил сладко есть и пить, а это стоило денег. Содержание облицованного бурым песчаником особняка на Западной Тридцать пятой улице, в котором Вульф жил и работал, а также оранжереи на крыше обходилось недешево.

Между тем единственным источником доходов для Вульфа служил частный сыск. Вот и теперь на краешке его стола покоилась небольшая пачка денег, перехваченная резинкой. Герман Льювент, пристроивший пачку на стол, утверждал, что в ней тысяча долларов.

И тем не менее Вульф, который люто ненавидел работу и которого раздирали противоречивые чувства, требовательно поинтересовался:

– Откуда у вас такое право?

Льювент был миниатюрен во всем: худенький, низенький, с малюсенькими ручками и ножками, мелкими, под стать всему облику, чертами лица, крошечным ротиком, практически не оставлявшим места для губ. Он уже вступил в тот возраст, когда плоть усыхает и кожа покрывается морщинами.

И все-таки у меня не поворачивался язык назвать его плюгавой размазней. Когда живые серые глазки встречались с моими, он смотрел прямо, не отводил взгляд. Становилось ясно, что ему известны ответы на многие вопросы и, даже не зная ответа, он способен высказать весьма правдоподобные догадки.

Он был по-прежнему обижен на Вульфа, но сдерживал себя.

– Меня привело к вам дело весьма деликатного свойства, в котором мне могли бы помочь вы вместе с мистером Гудвином. Поэтому я приготовился терпеть вашу грубость. Я вправе затевать расследование, поскольку именно мой отец сколотил это состояние. Он занимался горным делом, в основном добычей медной руды. Матери я лишился в раннем детстве. Приличным манерам не научен. Вести себя не умею, и учиться этому мне уже поздно. Несколько месяцев назад я содержал трех любовниц: в Париже, в Тулузе и в Риме. И одна из них попыталась меня отравить.

Я внимательно на него посмотрел и решил не верить ни единому его слову. Он просто не создан для таких подвигов.

– Бурная жизнь уже не по мне, – продолжил наш гость. – Я слишком стар для нее. Но чего я только не творил, когда был молод! Отец этого не одобрял и в итоге отказался меня видеть. Однако голодать не дал. По правде говоря, старик был весьма щедр. Но когда он умер двадцать лет назад – мне тогда было тридцать шесть, – то оставил все моей сестре Берил с условием входить в мои нужды. Так она и поступала, пока не скончалась год назад. В отличие от меня, сестра от рождения знала, как себя вести. Я был за границей, когда ее не стало. Б́ольшую часть времени я живу именно там… Но, разумеется, я приехал на ее похороны.

Он пожал плечами, как какой-нибудь француз, во всяком случае, не как американец.

– Из унаследованных от отца миллионов Берил не оставила мне ничего. Ни цента. Ни су. Все отошло к ее мужу Теодору Хаку с условием входить в мои нужды. Совсем как было записано в завещании отца. Я же говорю, что сестра от рождения знала, как себя вести. Я поговорил с Хаком и предложил сразу выделить мне кругленькую сумму, скажем миллион или полмиллиона. Так ему же будет проще. Однако он держался иного мнения. Заявил, что прекрасно знает, чего хотела Берил, и пообещал исполнить ее волю. Высылать ту же сумму, которую Берил выделяла мне последние два года, – тысячу долларов в месяц. Увы, я не сделал того, что был должен.

Он явно напрашивался на вопрос, и Вульф пошел у него на поводу:

– И что же вы должны были сделать?

– Мне следовало его убить. Представляете, сидит передо мной в инвалидном кресле – у него с артериями беда, ходить не может, – сидит в отцовском доме, хозяин всему, и заявляет, что будет присылать мне по тысяче долларов в месяц из того состояния, что сколотил мой отец. По сути, это было приглашение к убийству. Если бы я его убил, не забыв о мерах предосторожности, то получил бы по завещанию Берил содержание до конца своих дней – где-то сорок тысяч долларов в год. Подобная мысль меня посещала, но строить хитроумные планы я не умею. И хоть прилично вести себя я не обучен, но на инстинкт самосохранения не жалуюсь.

Наш гость пошевелил ручкой.

– Он-то и привел меня сюда, этот самый инстинкт. Если по какой-то причине эта тварь, мой зять, этот колясочник Теодор Хак, однажды лишит меня содержания, я умру с голоду. Я не способен никого содержать, даже себя – особенно себя. Поэтому, получив в Париже предостережение об опасности, я тут же прилетел в Нью-Йорк. Мой зять приютил меня – разрешил остановиться в отцовском доме. Чертовски великодушно с его стороны! И вот я торчу здесь почти уже две недели. Я в тупике и потому решил обратиться к вам. Имеется трое…

Он резко замолчал, вперил в меня живые серые глазенки, потом перевел взгляд на Вульфа и произнес:

– То, что я вам расскажу, строго конфиденциально.

– Как и все, о чем, как правило, говорят в этом кабинете. Решение за вами, сэр.

– Ну… – Он передернул плечами и поджал губы, отчего его крошечный ротик стал еще меньше. – Я считаю, что полученное мной предупреждение имеет под собой реальную почву. Помимо поварихи и служанок в особняке постоянно присутствуют три женщины: вдовая домоправительница миссис Кэсси О’Ши, сиделка мисс Сильвия Мэрси и так называемая секретарша мисс Дороти Рифф. Они все подбивают к моему зятю клинья. И мне кажется, одной из них удалось добиться значительных успехов. Но которой – не знаю. Выяснить это мне не удалось. Я уже давно подобрал ключик к слабому полу, но в данном случае не могу им воспользоваться и потому не знаю, чт́о делать. Мне нужно как можно быстрее выяснить, кто именно из этих трех особ вскружил голову моему зятю.

– Чтобы вы могли вмешаться и пустить в ход свой ключик? – фыркнул Вульф.

– Боже милосердный, конечно нет! – возмутился Льювент, услышав предположение босса. – Зачем, черт подери, мне такая обуза? Если я обзаведусь еще одной любовницей, свободного времени у меня останется с гулькин нос. Кроме того, мне бы хотелось вернуться в Европу до праздников. На самом деле я просто надеюсь привлечь эту женщину на свою сторону, заручиться ее дружбой и расположением. Я желаю быть совершенно уверенным в ее симпатии ко мне, когда она потащит Хака под венец. Если речь идет о мисс Мэрси или мисс Рифф, мне понадобится три недели, если о миссис О’Ши – месяц. Повторяю, речь идет не о грязных семейных дрязгах, а о законном расследовании. Я прав?

– Пожалуй, да, – уступил Вульф, – но ваша затея безумна.

– Отнюдь. Я человек практичный и разумный. Мой доход до конца дней целиком зависит от расположения зятя. Предположим, он женится, причем на особе значительно моложе его. Спрашивается, долго ли после этого я буду пользоваться его добротой? Ведь он выплачивает мне немалое содержание – двенадцать тысяч долларов, из года в год… А что, если его новая жена воспротивится такой щедрости?

– Что конкретно вы от меня хотите? – проворчал Вульф.

– Чтобы вы как можно быстрее выяснили, кто именно из этих трех дамочек вот-вот поймает моего зятька на крючок. – Льювент ткнул пальцем в тоненькую пачку долларов, которую положил Вульфу на стол. – Эта тысяча предназначается вам, вне зависимости от исхода дела. Однако она должна покрыть все расходы – большего я позволить себе не могу. Вам может показаться, что игра не стоит свеч, но ведь от вас лично расследование не потребует траты времени и сил. Вы никогда не выходите из дому по делам, а потому им займется мистер Гудвин, который у вас на жалованье. Что до расходов, то они будут смехотворными. Всего-то и потребуется – оплатить такси отсюда до дома моего отца на Шестьдесят шестой улице, который теперь принадлежит Теодору Хаку. Мне кое-что известно о послужном списке и талантах Гудвина. Вполне может статься, что ему хватит одной поездки в день туда и обратно… Конечно, он будет нуждаться в ваших наставлениях. Гудвин может отправиться со мной прямо сейчас.

Я не стал посылать гостю воздушных поцелуев. Можете беззастенчиво хвалить меня в глаза, осыпать комплиментами. Я парень крепкий, выдержу. И надеюсь, я достаточно хорошо воспитан, чтобы не забыть о свидании, которое назначил на выходные.

С лица Вульфа исчезла недовольная гримаса. Теперь он лишь слегка хмурился.

– Вы сказали, что получили предупреждение. От кого?

– От Пола Тейера, племянника Хака. Дядюшка пригрел его у себя. Толку от Пола никакого, совсем как от меня. Он композитор, сочиняет музыку, которую никто не желает слушать. Надеется, что Хак кое-что завещает ему из состояния моего отца, потому-то он всполошился и написал мне.

– Что именно его встревожило?

– Кое-какие мелочи и одна очень серьезная деталь. В особняк явился с бархатными футлярами человек из ювелирного магазина «Тиффани» и провел с Хаком в кабинете почти час. Это может означать только одно: Хак решил преподнести одной из трех вертихвосток очень дорогой подарок.

– Почему одной из трех? Есть же и другие женщины.

– В случае с Хаком этот вариант отпадает, – покачал головой Льювент. – Он прикован к инвалидному креслу, ходить не может. После смерти моей сестры всего два-три раза выбирался за пределы особняка. Дамы к нему в гости не ездят. Остается только предположить, что его заворожила одна из этих трех сирен. Вы спросите, почему мы с Полом сами не можем выяснить, кто эта охотница за состоянием? На самом деле не так-то это просто. Еду Хаку подают либо в спальню, либо в кабинет. Мы его практически не видим. Конечно, Пол пытался что-нибудь выспросить у женщин. Да и я не сидел сложа руки. Но сами понимаете, дело это тонкое и очень деликатное.

– Добейтесь расположения всех трех дам.

– Это невозможно. Они станут ревновать друг к другу.

– Тогда запаситесь терпением. Рано или поздно одна из них наденет украшения от «Тиффани», и вы получите ответ на свой вопрос.

– Еще бы. Тогда, черт подери, все будет очевидно. Только вот идиоток среди них нет.

– Однако все станет не менее очевидно, если мистер Гудвин, воспользовавшись моими наставлениями, разоблачит даму, завладевшую сердцем вашего зятя.

– Я не хочу, чтобы он ее разоблачал. Мне это не нужно. – Льювент подался вперед, скользнув по гладкой кожаной обивке кресла. – Господи боже, неужели вы не можете просто выяснить то, что меня интересует, и сохранить все в тайне? В любом случае я, даже если б хотел, не смогу устроить, чтобы Гудвин, приведенный мною в дом, с пристрастием допросил эту троицу об их отношениях с Хаком. Поймите, этот особняк – мое родовое гнездо, но он принадлежит Хаку. Нам нужно придумать какую-нибудь уловку, особенно на тот случай, если Гудвину придется побеседовать с самим Хаком. Я только что решил…

Вульф прервал его громким звуком, напоминавшим то ли рык, то ли храп. Глаза нашего гостя озадаченно расширились, и он замолчал, чего, собственно, и добивался мой босс.

– В чем дело? – спросил Льювент.

– В вас, – с заметным отвращением в голосе отозвался Вульф. – Вполне допускаю, что если бы я сидел на мели и мне предложили внушительный гонорар, то, возможно, я бы и взялся выяснять матримониальные планы богатого вдовца. Но при нынешнем раскладе вы напрасно тратите свое время. Да и мое. До свидания, сэр.

Судя по тону, босс принял окончательное решение. Льювент задергал губами: вверх-вниз, влево-вправо.

– Хотите сказать, что отказываетесь взяться за дело?

– Совершенно верно.

– Именно это я и предполагал. Что ж, попытаться все равно стоило. – Наш гость сцепил руки замком. – Ладно, слушайте, но помните: это строго конфиденциально.

– Вы это уже говорили.

– Знаю, но сейчас речь пойдет о другом. Моя сестра умерла здесь, в Нью-Йорке, в отцовском особняке, от отравления птомаином, который содержался в пище. Хак послал мне телеграмму в Париж, и я прилетел на похороны. Впрочем, это я уже говорил. Поначалу у меня не возникло никаких подозрений, но потом случились две вещи. Во-первых, меня попыталась отравить Оделетт, моя любовница из Тулузы. Совсем рехнулась от ревности. Благодаря этому я понял: кто угодно может пойти на убийство, был бы серьезный мотив. Во-вторых, я получил весточку от Пола Тейера насчет того, что Хака пытается захомутать одна из трех женщин. Тут я крепко задумался, отправился в библиотеку и кое-что почитал о птомаине. Когда моя сестра была отравлена, все три женщины находились в особняке. Я считаю, что одна из них и убила ее.

– На каком основании? У вас есть улики? Доказательства?

– Нет. Просто я полагаю, что к тому моменту эта особа уже успела подцепить Хака на крючок или, как минимум, была уверена, что рыбка вот-вот клюнет. Я торчу здесь уже две недели, и теперь у меня нет ни малейших сомнений в своей правоте. Но что я могу сделать? Я даже не смею никого ни о чем спрашивать. Идти в полицию? Там меня на смех поднимут. Само собой, я подумал о вас, но мне удалось наскрести только тысячу долларов. По вашим меркам это мелочь. Вот я и решил сперва не упоминать об убийстве и ограничиться тем, что рассказал вначале. – Он снова пошевелил рукой: – Я хочу ее остановить и думаю: может, мне это удастся сделать, если я выясню, кто она?

– И как же вы ее остановите, если у вас не будет доказательств?

– Об этом я как-нибудь позабочусь. Главное, выясните, кто она, а остальное предоставьте мне. Для достижения совершенно законной цели я готов выложить авансом тысячу долларов в счет оплаты услуг Гудвина, его времени, а при необходимости – и ваших консультаций. Десять часов работы Гудвина и десять минут ваших усилий. Что скажете? Не хотите столько работать? Что ж, поработаете меньше, я все равно готов оплатить ваше время.

Вульф вдруг резко отодвинулся в кресле от стола и встал.

– Мне нужно сделать один важный телефонный звонок, – сообщил он Льювенту. – Я оставляю вас с мистером Гудвином. Поскольку, по вашим словам, работу выполнит он, в моем дальнейшем присутствии смысла нет. Даже для того, чтобы решить, браться за дело или нет.

Он с гордым видом проследовал к двери и вышел в прихожую. Я прекрасно понимал, что звонок был только предлогом. Все обстояло гораздо проще. С одной стороны, ему хотелось взять деньги, с другой – он не желал брать на себя ответственность за мои погубленные выходные, когда на кону какая-то вшивая тысяча долларов. Таким образом, решение должен принимать я.

Чем займется он? Пойдет на кухню, откроет бутылку пива и начнет давать советы Фрицу, готовящему обед. Что до меня, то я оказался в тупике. Если я выставлю Льювента вон, пройдет не один месяц, прежде чем я снова посмею открыть рот, чтобы обрушиться с упреками на Вульфа после очередного отказа взяться за дело.

Я сгреб купюры, которые наш гость положил на стол Вульфа, и пересчитал их. В пачке было двадцать полтинников.

– Ладно, я дам вам расписку, – кивнул я. – Для начала давайте обсудим, как нам лучше подступиться к Хаку. Согласны?

Льювент не возражал. Я опустился в кресло, и мы приступили к делу.

Глава вторая

Фасад отчего дома мистера Льювента, гранитного особняка на Шестьдесят шестой улице, между Пятой авеню и Мэдисон, в последний раз чистили, должно быть, в девятнадцатом веке, когда на свет появился Герман. Однако ветер перемен все же коснулся особняка изнутри. В частности, просторный, современной конструкции лифт, по моим предположениям, установили после того, как нынешнего владельца приковал к инвалидному креслу артериит.

Льювент настоял на том, чтобы мы погодили с осуществлением нашего плана до тех пор, пока Теодор Хак не отобедает. Таким образом, к особняку мы подъехали лишь в третьем часу пополудни и были впущены викингом в женском обличье, способным запросто утащить Германа в своем переднике.

Тем не менее я лелеял надежду расщелкать дело как орех до вечера, чтобы сберечь выходные для себя. Поэтому, когда воительница приняла у нас шляпы, я не стал тратить понапрасну время, разглядывая роскошную обстановку передней залы, пока следовал за Льювентом к лифту.

Поднявшись на этаж, мы вышли из кабины и повернули направо через комнату, которая была ́уже, но при этом длиннее аванзалы. Я был поражен толщиной ковров, покрывающих пол в доме, хозяин которого передвигается исключительно в инвалидной коляске.

Удивление покинуло меня, когда мы вошли в просторную залу с высоким потолком в задней части дома и я увидел эту самую коляску. Будь у нее крыша, мистер Хак мог бы парковать ее на стоянке для трейлеров и жить в ней. Кресло запросто вместило бы в себя даже Ниро Вульфа. По бокам к нему были приделаны разные полочки, лотки и ячейки. За спинкой виднелся металлический короб, по-видимому заключавший в себе мотор. Прикрепленная слева к каркасу люминесцентная лампа освещала журнал, который читал Хак.

– Это мистер Гудвин. Я говорил тебе о нем по телефону, – промолвил Льювент, развернулся и вышел.

Теодор Хак не проронил ни слова. Швырнув журнал на стоявший неподалеку столик, он нажал на кнопку, и подножка кресла стала плавно подниматься вверх, пока прикрытые пледом ноги не выпрямились, приняв горизонтальное положение. Затем Хак нажал на другую кнопку, и спинка кресла откинулась назад, так что теперь хозяин особняка полулежал. После нажатия на очередную кнопку его ноги начали достаточно резко покачиваться из стороны в сторону. Мистер Хак закрыл глаза.

Я опустился на стул и быстро окинул взглядом комнату, служившую ему кабинетом. Отделанные старыми деревянными панелями стены были увешаны картинами и заставлены книжными полками. Осмотревшись, я принялся разглядывать хозяина особняка. Нижняя часть его тела была скрыта от меня пледом, но, судя по верхней части, Хак находился в прекрасной для его возраста форме: широкие плечи, четкая линия талии, правильные черты лица и густая шевелюра – некогда волосы были темными, но теперь почти полностью поседели.

У меня было предостаточно времени, чтобы его разглядеть. Хак пролежал с закрытыми глазами добрых пять минут, пока его ноги дергались из стороны в сторону на движущейся раме. Наконец она застыла. Хак нажал на несколько кнопок. Подставка для ног опустилась вниз, спинка кресла приобрела вертикальное положение, а сидящий в нем человек взялся за край пледа и подтянул его до пояса.

Он посмотрел на меня, но заглянуть ему в глаза у меня не получилось. Создавалось впечатление, что мистер Хак устремил взгляд куда-то в область моего живота.

– Мне приходится проделывать это шестнадцать раз в день, – сообщил он. – Каждый час, если я не сплю. Помогает. Немного, но помогает. Год назад я едва держался на ногах, а теперь могу сделать пять-шесть шагов. Так вас зовут Гудвин?

– Да.

– Мой шурин сказал, что вы желаете меня видеть.

– Это не совсем верно, хотя можно выразиться и так. Он хотел, чтобы я встретился с вами. Меня зовут Арчи Гудвин. Я работаю на Ниро Вульфа, частного детектива, а ваш…

– Неужели? Неужели вы тот самый Гудвин?

– Да, тот самый. Сегодня ваш шурин обратился к мистеру Вульфу. Ему потребовались услуги моего босса. Он утверждает, что его сестра…

Дверь справа неожиданно отворилась, и в комнату впорхнула девушка примерно моего возраста, державшая в руках листки бумаги. Светловолосая, с серо-зелеными глазами, она выглядела идеальной. Ни единого изъяна – по крайней мере, на первый взгляд. На полдороге до инвалидного кресла она остановилась и спросила:

– Мистер Хак, вы можете сейчас подписать письма?

– Позже, мисс Рифф, – несколько сухо ответил он. – Давайте сделаем это попозже.

– Но вы говорили… Я думала… возможно…

– Нет никакой спешки.

– Хорошо, как скажете. Простите, если помешала.

Она развернулась и вышла, аккуратно и совершенно беззвучно закрыв за собой дверь.

– Это и есть Дороти Рифф? – спросил я Хака.

– Да. А чем вызван ваш вопрос?

– Именно об этом я и собирался с вами поговорить. По словам мистера Льювента, сестра обещала ему, что после ее смерти он получит кругленькую сумму. Она дала ему это обещание где-то за год до своей кончины, и мистер Льювент уверен, что сестра непременно сдержала бы слово.

Хак покачал головой:

– Он лично присутствовал при оглашении завещания и видел его своими глазами.

– По его заверениям, она не стала вносить этот пункт в официальное завещание, поскольку таким образом нарушила бы обещание, данное их отцу. Мистер Льювент думает, что она доверила исполнение своей воли кому-то другому. Не вам. Вы бы давно выполнили ее просьбу. Он подозревает, что сестра облекла доверием либо мисс Рифф, либо мисс Мэрси, либо миссис О’Ши, и желает, чтобы мистер Вульф в этом разобрался. При этом мистер Льювент считает, что расследование невозможно без вашего согласия и помощи, а потому попросил меня встретиться с вами. Мистер Вульф также полагает, что…

Распахнулась другая дверь, та, через которую в кабинет Хака попали мы с Льювентом, и нашим взглядам явилась еще одна девушка. По первому впечатлению она была несколько моложе Дороти Рифф, но я бы не стал утверждать это с уверенностью. Уж слишком сильно форма сиделки подчеркивала ее карие глаза испуганной лани и темно-каштановые волосы.

Она не стала останавливаться и задавать вопросы, но подошла к застекленному шкафчику, достала оттуда стакан, кувшин-термос и бутылку двадцатилетнего шотландского виски с полосой на этикетке. Плеснув в стакан унцию виски и пару унций воды из кувшина, она, не добавляя льда, подала его Хаку. Тот ее поблагодарил.

– Все в порядке? – тихим воркующим голосом спросила она.

– Все прекрасно.

– Упражнение в половине третьего делали?

– Ну конечно.

Она вышла, удостоив меня лишь мимолетным взглядом. Когда за ней затворилась дверь, Хак произнес:

– Это лекарство мне надо принимать каждые два часа. Не желаете отведать?

– Нет, спасибо. Это была Сильвия Мэрси?

– Да. Так вы говорили, что мистер Вульф полагает…

– Он полагает, что, прежде чем беседовать с этими тремя женщинами, разумеется с вашего согласия, стоит поинтересоваться вашим мнением по некоторым вопросам. Могла ли, к примеру, ваша жена отдать распоряжение, о котором говорит мистер Льювент? Не припоминаете ли вы, чтобы ваша супруга высказывала намерение оставить брату крупную сумму? Как обстояло дело со счетами миссис Хак перед ее смертью? Скажем, за год до кончины… Быть может, сохранились записи об изъятии крупной суммы наличных или ценных бумаг. И самый главный, с точки зрения мистера Вульфа, вопрос: кого из трех женщин ваша жена, скорее всего, выбрала бы на роль своей душеприказчицы?

Быть может, Хак полагал, что смотрит мне прямо в глаза, но на самом деле его взгляд был по-прежнему устремлен в область моего живота.

– Шурин ни разу ни о чем таком мне не говорил, – холодно произнес он.

Я с готовностью кивнул:

– Он утверждает, что боялся вас оскорбить. Но теперь прошел год, и он видит, что вы ничего не знаете о намерениях вашей супруги. Вы лишь исполняете высказанную ею в завещании просьбу не оставлять мистера Льювента без средств к существованию. Именно поэтому он полагает, что пора заняться интересующим его вопросом вплотную. При этом он ни в коем случае не желает причинять вам неудобства и ставить вас в неловкое положение.

– Каким же образом расследование может поставить меня в неловкое положение?

– Затрудняюсь ответить. Вы человек состоятельный, а мисс Рифф, мисс Мэрси и миссис О’Ши работают на вас, живут с вами под одной крышей. Думаю, мистер Льювент опасался, что вам не понравится, если я начну задавать им вопросы. Самые разные вопросы.

– Мисс Рифф здесь не живет.

– А как насчет остальных двух женщин?

– Они – да, живут здесь.

– Вы считаете их честными и заслуживающими доверия?

– Да.

– Это важно. Уверены ли вы хотя бы в одной из них настолько, чтобы исключить ее из круга лиц, рассматриваемых в рамках данного дела?

Он поморщился и, протянув руку, поставил стакан из-под «лекарства» на стол. Затем Хак повернулся ко мне и открыл было рот, чтобы ответить, но тут дверь снова распахнулась и в кабинет вошла еще одна особа женского пола.

На этот раз я не сразу понял, кто передо мной. В случае с сиделкой и секретаршей вопросов не возникло, но я никак не ожидал, что домоправительница явится в облегающем платье в яркую бело-голубую полоску. Хотя она была чуть старше первых двух женщин, никто не назвал бы ее старухой. Каштановые волосы, темно-синие глаза. Едва заметно покачивает бедрами при ходьбе.

Она решительно подошла к инвалидной коляске, наклонилась и подоткнула плед, прикрывавший ноги Хака. Я внимательно следил за выражением его глаз. Он посмотрел на нее, что было вполне естественно, но скорее озабоченно, нежели тепло.

– Все в порядке, сэр? – выпрямившись, спросила она.

– Да, благодарю вас, миссис О’Ши.

– Будут какие-нибудь распоряжения?

– Пока нет.

Она повернулась на четверть оборота и кинула взгляд на меня. Это было сделано вскользь и потому вряд ли намеренно, однако не сказать, что украдкой. Мне подумалось, что имеет смысл ей улыбнуться, но не успел я растянуть губы, как она уже отвела глаза и двинулась к выходу. Сзади покачивание бедер было заметнее, чем спереди.

Я смотрел на ее удаляющуюся фигуру и думал: а быстро же дамочки прискакали сюда посмотреть, кто пожаловал в гости к хозяину особняка. Когда мы вошли в дом с Льювентом, их было не слышно и не видно. Я провел в обществе мистера Хака не больше пятнадцати минут, и за это время вся троица успела наведаться сюда. Друг другу они явно не доверяют, каждой захотелось посмотреть на меня лично.

Когда дверь снова закрылась, Хак заговорил:

– Вы задали несколько вопросов. Так вот, я считаю крайне маловероятным, что моя жена сделала то, о чем вы говорили. По крайней мере, в разговорах со мной она ни разу даже не намекнула на намерение оставить брату кругленькую сумму. Насколько мне известно, в последний год своей жизни она не снимала со счетов крупных сумм наличностью и не изымала ценных бумаг. Однако я распоряжусь, чтобы бухгалтеры еще раз все тщательно проверили. Я не хочу обвинять шурина во лжи. Просто подозреваю, что он неверно истолковал слова моей супруги. Однако, раз уже он обратился к Ниро Вульфу и вы здесь, я, так и быть, пойду у бедолаги на поводу. Вы хотите побеседовать со всеми женщинами сразу или с каждой по отдельности?

– Давайте для начала со всеми сразу.

– Сколько вам потребуется времени? За сегодня управитесь?

– Надеюсь. Мне бы очень хотелось покончить с этим делом сегодня, но не могу ничего обещать.

Он посмотрел на меня, открыл рот, намереваясь что-то сказать, но счел за лучшее промолчать и просто нажал на кнопку. В тот же момент инвалидная коляска рванула вперед со скоростью гоночного автомобиля, едва не переехав меня здоровенным колесом – оно прошло дюймах в восьми от моей ноги. Хак рулил с помощью рычажка.

Остановившись перед дверью в соседнюю залу, он дотянулся до ручки, распахнул дверь настежь и, повернув кресло, исчез за порогом.

Вскочив, я бросился за ним. Практически тут же до меня донесся его рев:

– Герман! Спустись сюда!

Теперь-то я знаю, кто поставил на уши всех в доме. За это следовало благодарить племянника Хака, Пола Тейера, который всем растрепал, что в особняк пожаловал Арчи Гудвин, тот самый, который работает на Ниро Вульфа.

Но в тот момент я был еще не в курсе и подивился тому, как с разных сторон к нам кинулись все домочадцы. Дороти Рифф показалась из-за двери на нашем этаже, миссис О’Ши торопливо спускалась к нам вниз по лестнице. Льювент и Сильвия Мэрси неслись вверх по лестнице с нижнего этажа. Никто даже не подумал воспользоваться лифтом.

Суматоха прекратилась, только когда они увидели Хака, невозмутимо восседавшего в своем кресле, и меня, стоявшего подле него в непринужденной, но грациозной позе. Мгновенно успокоившись, они подошли к нам уже без всякой спешки.

Стоящий Льювент ростом равнялся Хаку, сидящему в кресле.

– Ты хотел меня видеть, Теодор? – спросил он.

К этому моменту к нам уже подтянулись все дамы.

– Хотел, – ответил Хак шурину. – Мистер Гудвин изложил мне суть дела, и я считаю необходимым, чтобы ты слышал, чт́о я скажу миссис О’Ши, мисс Мэрси и мисс Рифф. – Он перевел взгляд на этих троих: – Полагаю, вам доводилось слышать о частном детективе по имени Ниро Вульф? Сегодня утром мистер Льювент навестил его и попросил кое-что разузнать. С этой целью сюда был направлен мистер Гудвин. Ему поручено получить определенные сведения. Леди, мистер Гудвин желает со всеми вами побеседовать. Даю вам полную свободу действий. Отвечайте как хотите, но прежде хорошенько подумайте. Больше мне вам сказать нечего. Я хочу, чтобы вы уяснили: я не накладываю никаких ограничений ни на характер вопросов, которые вам задаст мистер Гудвин, ни на содержание ваших ответов. Однако я желаю, чтобы вы ясно понимали: речь идет о частном расследовании, предпринятом по просьбе мистера Льювента, поэтому вам решать, чт́о стоит говорить, а чт́о – нет.

Эта его тронная речь меня нисколько не взволновала. Такое впечатление, что Хак знал, зачем я на самом деле явился, и твердо решил оставить меня с носом. При этом он не выдал себя ни жестом, ни взглядом. Пока я по-прежнему даже предположить не мог, которая из трех прелестниц его захомутала.

Глава третья

Мы сели в лифт и, поднявшись на два этажа, проследовали в комнату, которую дамы именовали швейной. Должно быть, это название осталось с прежних, давно забытых времен, поскольку никаких принадлежностей или приспособлений для шитья тут видно не было. Миссис О’Ши намеревалась всех усадить за стол, но я предпочитал более непринужденную обстановку. Поэтому мы с ней расположились в мягких креслах, повернутых к дивану, на котором с удобством устроились мисс Мэрси и мисс Рифф, откинувшись на подушки.

Не стану отрицать, дамы оказались благодарными слушательницами. Поскольку их внимание уже было приковано ко мне, я решил не торопиться и начал издалека. Рассказал о том, как Льювент обратился за помощью к Вульфу. Не пытаясь давить на жалость, упомянул одинокое детство и юность Германа, сызмальства лишенного материнского тепла. Признал, что Герман – человек безответственный. Напомнил, что отец ничего не оставил ему в своем завещании.

Три пары глаз – серо-зеленых у мисс Рифф, карих у мисс Мэрси и темно-синих у миссис О’Ши – были прикованы ко мне. Взоры их ободряли, подстегивая мое красноречие, но не позволяя разыгрываться воображению.

Я рассказал об обещании, якобы данном сестрой Льювенту за год до ее смерти (выдумка чистой воды), о неколебимой решимости покойной сдержать данное брату слово, а также о зародившемся у Германа подозрении, что значительная сумма наличными или в ценных бумагах была доверена некоему третьему лицу для передачи ему. В завершение я поделился догадкой Льювента, что доверенным лицом является одна из присутствующих здесь дам. Так не согласятся ли они ответить на несколько моих вопросов?

Миссис О’Ши обозвала Льювента безобразным маленьким сморчком, мисс Мэрси заявила, что его догадки – сущая нелепица, а мисс Рифф, вздернув носик, поинтересовалась:

– А зачем вам задавать нам несколько вопросов? На мой взгляд, вполне можно ограничиться одним. Достаточно спросить, поручала ли миссис Хак одной из нас что-либо передать ее брату. Мы скажем «нет», и делу конец.

– Делу конец, – согласился я, – но только для вас. Как вам сообщил мистер Хак, я здесь для того, чтобы провести расследование. Предложенный вами подход для меня неприемлем. Может статься к тому же, что я расследую куда более серьезное дело. Например, убийство. Что, если Льювент подозревает кого-то из вас в отравлении его сестры? Возможно, одна из присутствующих отправила миссис Хак на тот свет, чтобы занять ее место и выйти замуж за мистера Хака.

– Вот это уже больше походит на правду, – одобрила мисс Мэрси. В ее голосе все еще слышались воркующие нотки.

– Ну да. И что же дальше? Допустим, я спрошу, отравили ли вы миссис Хак, а вы просто ответите «нет». Неужели вы надеетесь, что я этим удовлетворюсь? Нет, меня это, разумеется, не устроит. Именно потому я буду задавать вам много вопросов. О ваших отношениях друг с другом, с мистером и миссис Хак. О том, куда вы ходили, что делали, видели или слышали. Причем не только в день смерти миссис Хак, но и за неделю, месяц и год до того дня. Отвечать мне или нет, решайте сами. Насколько вы были честны, я тщательно проверю. К отказавшимся отвечать буду внимателен вдвойне.

– Ну так спросите меня о чем-нибудь, – предложила мисс Мэрси.

– Что ж, это даже занятно – оказаться подозреваемой в убийстве, – объявила мисс Рифф. – Но только не по милости Германа Льювента… – Она грациозно передернула плечиками. – Это уж слишком.

– Пусть так, – дружелюбно согласился я. – Только не надейтесь, что я стану с вами миндальничать. Допрос будет с пристрастием. Думаете, ради чего еще я сюда пришел? Для начала мне бы хотелось узнать ваше мнение об одной догадке, которая пришла в мою голову. Мне кажется, если бы миссис Хак захотела оставить брату круглую сумму, то, скорее всего, уведомила бы об этом своего супруга. Льювент уверен в обратном. Он убежден, что мистер Хак, как человек честный, непременно вручил бы ему эти деньги. Что ж, Льювент считает так, а я – иначе. Возможно, Хак честен сверх всякой меры. Он подумал, что желание супруги отвалить жирный куш непутевому братцу идет вразрез с волей ее покойного отца, а это неправильно. Лично я нахожу подобное развитие событий вполне вероятным. Однако вы, леди, знаете мистера Хака не в пример лучше меня. Что он за человек? Мог ли он поступить так, как я сейчас описал?

Ответа не последовало. Дамы даже не переглянулись.

– Каково ваше мнение, миссис О’Ши? – с настойчивостью в голосе промолвил я.

Она покачала головой и едва заметно улыбнулась краешком губ:

– Это неподобающий вопрос.

– Вы же знаете, что мы работаем на мистера Хака, – проворковала Сильвия Мэрси.

– Он славный человек, – объявила Дороти Рифф. – Очень-очень хороший. Именно поэтому одна из нас и отравила миссис Хак, чтобы занять ее место. Вот только чего она медлит с исполнением своего плана? Миссис Хак скончалась год назад.

– Она просто-напросто руководствуется здравым смыслом, – развел руками я. – В таких делах необходимо проявлять крайнюю осторожность. Кроме того, мы толком не знаем ее мотива, который мог быть совершенно иным. Как вам такая версия – кстати сказать, она мне нравится гораздо больше, – миссис Хак вручила нашей героине крупную сумму, допустим тысяч сто, попросив передать ее Льювенту, когда она, миссис Хак, умрет. Проходит месяц за месяцем, а миссис Хак живехонька и на здоровье не жалуется. Сколько она еще протянет? Двадцать лет? Тридцать? В какой-то момент у нашей героини кончается терпение, она начинает действовать и в результате оказывается в крайне неприятном положении. У нее на руках сто тысяч, минул год, но она все еще не решается начать их тратить.

Миссис О’Ши позволила себе деликатно фыркнуть.

– Неужели Льювент верит в этот вздор? И почему я не удивлена? – холодно произнесла она.

Куда только делась былая теплота ее темно-синих глаз? Теперь они сверкали как льдинки.

– Мистер Хак сказал, что вы зададите нам вопросы, и разрешил отвечать так, как мы считаем нужным, посоветовав быть осмотрительными. Приступайте, – распорядилась она.

Я возился с ними битый час. Не буду отрицать, прежде мне выпадали поручения куда менее приятные, но я все же добивался хоть каких-то результатов. Даже не припомню, когда в последний раз терпел подобное фиаско.

В ходе беседы мне удалось подметить ряд деталей, свидетельствовавших, что дамы не питают друг к другу теплых чувств. Кроме того, я понял, что все они служат Хаку не за страх, а за совесть и не воспринимают его исключительно как работодателя, выплачивающего им жалованье. Однако, попроси меня Льювент назвать имя подозреваемой по истечении часа, мне пришлось бы для этого кинуть жребий.

Я был крайне недоволен самим собой. Придя к выводу, что допустил ошибку, когда решил допросить их всех вместе, я встал, поблагодарил дам за терпение и помощь, сказал, что хотел бы чуть позже поговорить с каждой из них по отдельности, и поинтересовался, где могу увидеть Льювента.

Мне ответили, что он живет ниже, на третьем этаже, над кабинетом Хака. Сильвия Мэрси любезно вызвалась меня проводить. Всю дорогу она ворковала. Эти мелодичные звуки ласкают слух, но, черт подери, надо же и меру знать! Я представил себя на месте Хака. Если бы мне пришлось постоянно выслушивать это воркование, я бы через несколько дней либо уволил ее, либо позвал мирового судью для брачной церемонии.

Открывший дверь на мой стук Льювент пригласил меня к себе. На протяжении первых четырех шагов отведенные ему покои представляли собой узкий коридор – достаточно частое явление в больших старых особняках, где ванные комнаты достраивали позже. Миновав его, я оказался в просторном помещении.

Льювент предложил мне сесть, но я отказался – заявил, что слегка размялся, завершив первую встречу с подозреваемыми, а теперь хотел бы, если можно, потолковать с Полом Тейером, племянником Хака.

Герман сказал, что сейчас обо всем договорится, и двинулся к выходу. Я последовал за ним. Мы поднялись на два этажа выше, оказавшись над швейной комнатой. Герман прошел по коридору и постучал в дверь. Из-за нее донесся голос, предложивший нам войти.

Комната была сравнительно невелика, но при этом я не заметил ни дюйма свободного пространства. Каким-то чудом здесь уместились не только два маленьких стульчика и односпальная кровать, но и огромное фортепьяно. Несколько тонн книг и нотных папок громоздились на полках, на столах и на полу.

Тейер был примерно моего возраста. Сложенный как бык, он, по-видимому, вознамерился переломать мне пальцы во время рукопожатия, но передумал, когда я сам перешел в атаку. Еще на лестнице я предупредил Льювента, что будет лучше, если я поговорю с Тейером с глазу на глаз. Герман согласился и, представив нас друг другу, вышел. Тейер плюхнулся на кровать, ну а я опустился на стул.

– Вы все испортили, – заявил племянничек.

– Да неужели? Что я испортил?

Он помахал рукой:

– В музыке разбираетесь?

– Нет.

– Тогда не буду прибегать к музыкальной терминологии. Ваша затея вломиться сюда с байкой о том, что кто-то присвоил себе кучу денег, предназначавшихся Льювенту, бред сивой кобылы. Что за нелепая фантазия?

– Какая жалость, что вы о ней столь невысокого мнения! Я предложил ее вместо другой нелепой фантазии. Та принадлежала Льювенту и сводилась к тому, что кто-то отравил вашу тетю.

Пол откинул голову и зашелся в булькающем смехе. Мои слова его явно позабавили. Когда к нему вернулась способность разговаривать, он произнес:

– Честно говоря, она мне не тетя… Хотя как ее еще назвать? Ведь она была замужем за дядей Теодором. Бедняжка умерла в страшных мучениях, и ее кончина произвела на меня сильнейшее впечатление. После ее смерти мне еще несколько недель кусок не шел в горло. Но сама мысль о том, что ее отравила одна из девиц, нелепа. У нашего карлика Германа разбушевалась фантазия. Боже мой, какой же он все-таки слабоумный злыдень! Пусть так, я все равно остаюсь его преданным союзником. Мы с ним заодно. Хотите знать, сколь страстно я жажду хотя бы пару миллионов Льювента, которые достались дяде Теодору?

Я ответил, что всю жизнь только об этом и мечтал, но Пол меня не слышал. Он вскочил с кровати и кинулся к фортепьяно. Сел на табурет, протянул к клавишам растопыренные пальцы, откинул голову с закрытыми глазами и на несколько мгновений застыл. Неожиданно обе его руки опустились на левую часть клавиатуры, и тишину разорвал удар грома. За первым громовым раскатом последовали другие, после чего руки Пола стали смещаться вправо и громыхание вскоре сменилось взвизгами и тонкими всхлипами. Вдруг Тейер резко остановился и повернулся лицом ко мне:

– Вот как я жажду этих денег. Вот, что я чувствую.

– Как все печально! – промолвил я.

– А я о чем говорю?! Допустим, у меня было бы пять миллионов. С доходов от этой суммы я мог бы выходить в эфир по часу в день в десятке крупных городов. Да не один, а с тридцатью оркестрантами! Мы бы играли музыку грядущего! Я уже успел кое-что сочинить. Думаете, я тронутый? Да, черт подери, вы правы! Я тронутый! Безумный. Одержимый тем самым безумием, которое когда-то владело Бетховеном и Бизе! А записи! Какие я буду делать записи! Вернее, какие бы я делал записи… Увы… Вместо того чтобы воплотить в жизнь эту мечту о рае, я сижу здесь. Я вот только что рассуждал о миллионах. А знаете, как у меня обстоят дела с финансами? Сейчас услышите.

Отвернувшись от меня, он склонился над фортепьяно и стал двумя пальцами правой руки наигрывать на черных клавишах. Пол не выходил за пределы одной октавы, еле-еле нажимая на клавиши, так что, даже навострив уши, я едва слышал слабое бессвязное бренчание. Оно вызывало у меня зубовный скрежет.

– Могу одолжить вам доллар, – повысив голос, промолвил я.

Пол замер:

– Спасибо. Если ваша помощь понадобится, я дам вам знать. Меня здесь кормят, так что с голоду я не помру. Хотите знать, чт́о сказала бы мисс Мэрси?

На этот раз он играл обеими руками и уже не бренчал. Пальцы его извлекали из инструмента ласкающее слух воркование. Это один в один была мисс Мэрси, со всеми ее интонациями и сменами темпа речи. При этом ничего похожего на мелодию я так и не услышал.

– В яблочко, – оценил я, когда Пол закончил играть. – Я бы узнал ее даже с закрытыми глазами. Превосходно.

– Благодарю. Льювент говорил вам, что я потерял голову из-за мисс Рифф?

– Нет. А что, это правда?

– Еще бы. Если бы я сыграл вам свои чувства к мисс Рифф, вы бы непременно растрогались. Увы, она ко мне равнодушна. Именно поэтому я и высвистал сюда Льювента. Испугался, что она хочет захомутать дядю. Я и сейчас этого боюсь. Весь дрожу от ужаса. И теперь вы с Льювентом все испортили.

Я выразил свое несогласие и объяснил, почему он неправ. Во-первых, сказал, что, по мнению Льювента, будет лучше, если мы настроим против себя всех трех подозреваемых. Это не свяжет, а, наоборот, развяжет нам руки. Как только мы выясним, кто наша героиня, он тут же начнет ее обрабатывать, а Льювент предпочитает, чтобы дама изначально испытывала к нему враждебность, а не безразличие.

Этот пункт плана вызвал у Тейера сомнения. Он начал возражать, но я мало что понял, поскольку Пол продолжал аккомпанировать себе на фортепьяно. Поэтому я попросил его перебраться обратно на кровать, что он и сделал.

Поговорив с ним еще немного, я пришел к выводу, что напрасно трачу время. Пол не мог внятно ответить ни на один из интересующих меня вопросов. Оставив его в одиночестве, я медленно, нога за ногу, спустился вниз.

На лестничной площадке этажом ниже мне повстречалась горничная в фартучке и наколке. Слой помады на ее губах был в дюйм толщиной. Она бросила на меня косой взгляд, вызвав желание затащить ее силком в швейную и хорошенько допросить, но я решил отложить крайние меры на будущее.

Я спустился на этаж ниже, и там меня обуяло искушение. Справа виднелась дверь в комнату Льювента, а прямо передо мной маячила другая, проем которой специально расширили, чтобы в него проходило инвалидное кресло. Со слов Льювента я знал, что она ведет в комнату Хака.

Может, подойти к ней и постучаться? Если Хак там, зайду и задам ему пару вопросов. Если в комнате никого нет, попробую осмотреться. Опытный и сметливый глаз многое может углядеть за пять минут. Ключом способна послужить любая мелочь вроде фотографии или записки, спрятанной в ящике между рубашек. Однако, решив и это отложить на потом, я спустился еще на один этаж.

Там располагался кабинет Хака, однако сейчас от хозяина особняка толку не было бы никакого. Поскольку в тот момент ни зрение, ни слух не обнаруживали признаков человеческого присутствия, я двинулся дальше вниз по лестнице на первый этаж.

И здесь я не застал никого, но из-за полуоткрытой двери доносился шум. Туда-то я и направился. У меня уже вошло в привычку ходить тихо. Неслышно переступив порог, я увидел работающий телевизор. Мужчина и женщина на экране неотрывно смотрели друг на друга, причем женщина тяжело дышала, а мужчина что-то говорил. В кресле спиной ко мне сидела миссис О’Ши. Она потягивала что-то из бокала и смотрела телевизор.

Я подошел к стоявшему поблизости стулу, сел и сосредоточился на экране. Миссис О’Ши, разумеется, прекрасно знала, что я рядом, но виду не подавала. Минут двадцать мы молча следили за развитием сюжета. Когда фильм закончился и началась реклама, она подошла к телевизору и выключила его.

– Хороший у вас телек. Прекрасно ловит сигнал, – одобрительно промолвил я.

– А вы, похоже, нахал каких мало, – смерила она меня взглядом. – Вы желали меня видеть?

– Я надеялся, мы сможем поговорить с глазу на глаз.

– Не сейчас. У меня дела на кухне. Освобожусь где-то через полчаса.

– Тогда потолкуем позже. Кстати, мистер Льювент предложил мне остаться на ужин. Однако, принимая во внимание обстоятельства, хотел бы вас спросить, не стеснит ли кого-нибудь мое присутствие за столом.

– Мистер Льювент – гость мистера Хака, и коли он вас пригласил… Разумеется, оставайтесь. Но знайте: мистер Хак ест у себя в комнате.

Я сознался, что в курсе, и она ушла, а следом из комнаты убрался и я. Мне пришла в голову здравая мысль предупредить Льювента о том, что он предложил мне задержаться и поужинать в особняке. Так что я поднялся наверх и постучался к нему. Никто не ответил. Я постучал громче. Результат тот же.

Пока я стоял и размышлял, чт́о делать дальше, в конце коридора, в десяти шагах, отворилась дверь лифта и оттуда показался мистер Хак. Увидев меня, он остановил инвалидное кресло и крикнул мне через коридор:

– Вы что, все еще здесь?

– Да, сэр. Если вы, конечно, не возражаете.

– А с чего мне возражать?

Он нажал на кнопку и, сорвавшись с места, стремительно пронесся к дверям своей комнаты. Открыв их, он заехал внутрь и затворил двери за собой.

Я поглядел на часы. Из-за полумрака мне пришлось поднести их поближе к глазам. Две минуты шестого.

Решив, что Льювент решил прилечь подремать, я на всякий случай еще раз постучал, но мне опять никто не ответил.

Махнув на все рукой, я спустился на первый этаж, вышел из дома, прошагал до Мэдисон-авеню, а потом отмахал еще квартал до аптеки. Там я зашел в телефонную будку и набрал номер.

Трубку снял Вульф.

– Прогресс нулевой, – доложил я. – Вообще ничего. Разве что теперь я могу раздобыть для вас чудо-сиделку, если вы заболеете. Она станет ворковать над вами, пока не выздоровеете. Боже помоги мне! Домой на ужин можете меня не ждать. Собственно, из-за этого я вам и звоню. Ну и еще мне нужен ваш совет.

– О чем?

– Что мне делать с моими мозгами? Видать, они совсем прокисли. В противном случае я бы никогда не взялся за это дело.

Он фыркнул и бросил трубку. Я набрал еще один номер и, услышав голос Лили Роуэн, сказал, что наше свидание в эти выходные отменяется, уж лучше я поваляюсь дома на кровати и поломаю голову над кроссвордами. Слово за слово, и она вытянула из меня, что я веду расследование, если это можно так назвать, и крепко сел на мель. Лили пообещала ждать, затаив дыхание, моего звонка и повесила трубку.

Я вернулся к особняку. Внутрь меня впустила все та же воительница исполинских габаритов. Я спросил ее, где мисс Рифф. Она не знает. А мисс Мэрси? Тоже не знает. А мистер Льювент? Опять же она не в курсе.

Сердечно поблагодарив, я направился к лестнице. Куда же, однако, запропастился наш клиент? Неужели так крепко уснул? Эта мысль меня возмутила.

Я поднялся на третий этаж и изо всех сил забарабанил в дверь его комнаты. Подождав секунд пять, повернул дверную ручку и вошел.

Я чуть на него не наступил. Он лежал на спине почти у самого порога. Еще немного – и я задел бы его дверью. Одна нога была выпрямлена, другая чуть подогнута.

Закрыв дверь, я присел на корточки, расстегнул его жилет и сунул руку под рубашку. Сердце не билось. Голова Льювента была неестественно вывернута. Я сунул под затылок кончики пальцев. У основания черепа, вернее, там, где должно быть основание, они не ощутили никакого сопротивления – лишь чуть выпирал край проломленной кости. При этом я не нащупал ни малейшей ссадины на коже. Крови, влажной и липкой, тоже не почувствовал.

Я встал, сунул руки в карманы и, стиснув зубы, посмотрел на труп. Постоял немного и двинулся дальше по коротенькому проходу. Миновав его, я медленно обвел взглядом комнату, стараясь ничего не упустить из виду.

Затем я вернулся к трупу. Широко расставив ноги, опустился на колени у головы Льювента, схватил его за плечи и приподнял тело. Под ним ничего не было. Я внимательно осмотрел затылок нашего клиента, опустил его обратно на пол, встал и передвинулся. Теперь я приподнял ноги, ухватив их за щиколотки, и убедился, что и под ними на полу тоже нет ничего интересного.

Наконец я скользнул к двери, приник ухом к щели и стал напряженно вслушиваться. Прошло секунд десять. Ничего. Тишина. Открыв дверь, я выскользнул наружу, плотно затворил ее за собой и направился к лестнице. Я спустился на первый этаж, где никого не обнаружил, и вышел на улицу.

Добравшись до аптеки на Мэдисон-авеню, я направился к телефонной будке, но предварительно разменял полдоллара на десятицентовики.

Глава четвертая

Услышав в телефонной трубке мой голос, Вульф пришел в раздражение. Просто из принципа. Когда он работал в оранжерее, беспокоить его не полагалось. Хуже того, я звонил ему второй раз за двадцать минут. Я же чувствовал досаду, и принципы тут были ни при чем.

– Погодите, – остановил я Вульфа, – я собирался попросить вас об одолжении. Двадцать минут назад я сетовал на отсутствие прогресса. Так вот, я ошибался. Теперь можно не опасаться, что мы разочаруем нашего клиента, потому что он мертв. Убит.

– Пфуй.

– Не фыркайте. Слушайте, что вам говорят… Я звоню из телефонной будки в аптеке. И хотел бы попросить вас об одолжении.

– Мистер Льювент убит?

– Да. Но прежде чем просить об одолжении, мне надо изложить суть дела. Детальный отчет вы получите позже, а пока изложу основные моменты.

– Слушаю.

Я выложил все как было. Не стал дословно пересказывать разговоры, ограничившись описанием людей, с которыми успел пообщаться, и сопутствовавших тому обстоятельств. Поведал и о событиях, которые предшествовали тому моменту, когда я открыл дверь в комнату Льювента. На этом эпизоде я решил остановиться подробнее.

– Конечно, возникает ряд вопросов, – признал я. – Сразу за порогом начинается некое подобие коридора футов десять в длину и фута четыре в ширину. За ним располагается собственно комната. Тело я обнаружил в коридоре, оно лежало наискось, ногами к двери. Дверь открывается внутрь, и от нее до правой ноги Льювента всего десять дюймов. Коридор застелен ковровой дорожкой в восточном стиле. Она не закреплена на полу, но при этом не сбита. Тело, естественно, лежит на ней. Остальная часть комнаты и коридор в полном порядке, следов борьбы нет. Все в точности так, как было за час до того, когда я побывал там впервые.

– За исключением мистера Льювента, – сухо промолвил Вульф. В его голосе слышалось отвращение.

– Именно. Его ударили сзади по затылку, в основание черепа чем-то тяжелым, и проломили затылочную кость, сместив ее. Орудие убийства было гладким, поскольку кожа в месте удара не содрана. Крови нет. Я не судмедэксперт, однако могу побиться об заклад, что удар был только один и его нанесли снизу вверх. Орудия преступления в коридоре нет…

– Оно под ним.

– Нет. Я приподнял тело, а потом вернул его в исходное положение. В комнате орудия убийства тоже нет, по крайней мере на виду. Сами понимаете, возникает целый ряд вопросов.

– Безусловно. Нисколько не сомневаюсь, что полиция их задаст.

– К этому я как раз и веду. Никто не видел, как я входил в комнату Льювента и выходил из нее. Сейчас я мог бы спокойно вернуться домой или, что еще лучше, сдержать слово и отправиться на свидание, но вот незадача: Льювент заплатил нам тысячу долларов. Я провел в особняке всего три часа и после того, что случилось, не могу просто положить в карман эти деньги, вообразив, будто час моей работы стоит триста тридцать три доллара тридцать три цента. Пусть Льювента и не назовешь лучшим творением матушки-природы, он нас нанял. Я явился в особняк, чтобы исполнить его поручение, и, пока пытался с этим справиться, кто-то грохнул нашего клиента, на труп которого я в итоге и наткнулся. Сказать, что я мастерски провел расследование, у меня язык не поворачивается. Случившееся мне очень не нравится. Мне вряд ли придутся по вкусу остроты Кремера и Стеббинса, если я позвоню в полицию, сообщу, что у меня под носом убили клиента мистера Вульфа, и попрошу приехать мне помочь. Думаю, их зубоскальство не понравится и вам.

– Я просто не стану их слушать. Ты можешь предложить другой выход?

– Да. Потому я и звоню вам, чтобы попросить об одолжении. Я уязвлен в лучших чувствах.

– Еще бы.

– Мне противна сама мысль, что вашего клиента можно убить практически в моем присутствии. Я хочу хорошенько проучить наглеца, возомнившего, что с нами позволительно сыграть такую шутку. Я уже сказал миссис О’Ши, что останусь на ужин, и теперь прошу вашего разрешения на это. Убийца в особняке. Нервы у него на пределе. Он знает, что вот-вот обнаружат труп. Если я хотя бы наполовину столь хорош, как воображаю, то непременно увижу, услышу или почувствую что-то подозрительное. Ну, или хотя бы попытаюсь.

– Ты уверен, что тебя не заподозрят в убийстве?

– На все сто. Хорошо, допустим, они найдут в комнате у Льювента мои отпечатки или мой волосок на ковровой дорожке. И что с того? Я же бывал там. Никто не видел, как я заходил к нему во второй раз. Кроме того, если вы согласны, что выплаченный нам Льювентом гонорар к чему-то вас обязывает, я могу с ходу назвать несколько случаев, доказывающих, что у нас куда больше шансов вычислить убийцу, чем у полицейских. Ну и, разумеется, я могу обнаружить тело в любой удобный для нас момент.

– Значит, ужинать ты не приедешь, – проворчал он.

Я подтвердил, что не приеду, повесил трубку и присел, чтобы собраться с мыслями. Да, есть вероятность, что у преступника, ожидающего, что того и гляди обнаружат тело, в какой-то момент сдадут нервы и он себя выдаст. Однако эта вероятность станет ничтожно мала, если я словом, жестом или взглядом дам понять, что уже знаю об убийстве. Хотя так ли? Может, это, наоборот, сыграет мне на руку?

Наконец я вышел из будки и вернулся в особняк. Дверь мне открыла все та же королева викингов. Полная ее невозмутимость подсказывала, что за время моего отсутствия тело так и не обнаружили. Когда я направился к лестнице, намереваясь спуститься на кухню, чтобы потолковать с миссис О’Ши, меня окликнули по имени. Обернувшись, я увидел в дверном проеме Дороти Рифф.

– Я вас искала, – сообщила она.

– Я ходил звонить мистеру Вульфу. В котором часу вы уходите домой?

– Обычно около шести, но сегодня… – Она махнула рукой. – Я обещала мистеру Хаку дождаться, когда вы закончите. – Секретарша огляделась. – Здесь вряд ли получится переговорить с глазу на глаз. Вы согласны? Давайте пойдем туда.

С этими словами она повела меня за собой.

Мы проследовали через комнату, в которой я смотрел телевизор с миссис О’Ши и, миновав арочный проход, оказались в просторной зале. Там, в самом конце, стоял обеденный стол, накрытый на шесть персон.

– С тех пор как умерла миссис Хак, мы в основном едим здесь, вот только я редко остаюсь ужинать. Присаживайтесь. Перед ужином наверху, у мистера Хака, подадут коктейли.

Мы сели, но не за стол.

– Я четыре года работала секретарем у миссис Хак, а когда она умерла, мистер Хак оставил меня при себе. Он очень на меня полагается. Мне бы хотелось кое-что у вас спросить.

– Спрашивайте, – подбодрил ее я. – Готов ответить на любой ваш вопрос. Практически на любой.

– Понимаете… Мистер Хак уверен, что шурин пытается его шантажировать. Мне тоже так кажется. А вы как полагаете?

Она внимательно посмотрела на меня своими серо-зелеными глазами, будто бы силясь понять, каково на самом деле мое мнение на сей счет. Я решил, что она не может быть настолько простодушной и бесхитростной, а значит, играет, и очень неплохо.

– Боюсь, и мне придется кое о чем вас спросить, – промолвил я. – Обычно человек знает, шантажируют его или нет. Так для какой надобности ему вздумалось подсылать свою красотку секретаршу к башковитому детективу с заданием выяснить его мнение? Не надо так сцеплять пальцы, а то они еще узлом завяжутся – потом не развяжешь.

Она резко разомкнула ладони, а потом протянула ко мне руку, будто собираясь коснуться меня с мольбой, но, так и не дотронувшись, отвела ее назад.

– Как бы мне хотелось, чтобы мы могли поговорить как два простых, нормальных человека, – с надеждой в голосе произнесла она. – Как бы мне хотелось найти нужные слова и попросить вас о помощи.

– Нет ничего проще. Чем я могу вам помочь?

– Речь идет о мистере Хаке. – Она, не отрываясь, смотрела мне в глаза. – Я уже говорила, что он очень на меня полагается. Так было всегда, но сейчас я уже не уверена в его безграничном доверии ко мне. Вы появились здесь столь неожиданно, что пробудили в нем подозрения. Он знает, что его племянник Пол Тейер водит дружбу с мистером Льювентом. Более того, он считает, что и я дружу с Полом. Мне кажется, он подозревает, что я участвую в заговоре с целью шантажировать его. Он не говорил мне об этом напрямую, но, похоже, считает именно так. Но это же неправда! Ну почему вы не можете честно мне сказать, чт́о происходит? Чего на самом деле хочет мистер Льювент? Может быть, я способна вам чем-нибудь помочь. Я очень хорошо знаю мистера Хака, понимаю ход его мыслей. На самом деле не так уж и важно, какие цели преследуете вы с мистером Льювентом. Я уверена, вы не желаете, чтобы меня уволили с хорошей работы из-за подозрений мистера Хака. Я права?

– Конечно правы, – с чувством произнес я. – Однако вы сказали, что согласны с Хаком. Получается, вы тоже уверены, что Льювент пытается его шантажировать. Мне это крайне неприятно слышать, ведь Льювент наш клиент. С этим надо разобраться. Не желаете сходить со мной к мистеру Льювенту? Посмотрим, чт́о он скажет.

– Что, прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

Чуть поколебавшись, она встала:

– Пойдемте.

Оказавшись в передней зале, мы, вместо того чтобы свернуть к лифту, сразу направились к лестнице и стали подниматься по ступенькам. На полдороге я успел придумать, как оттянуть момент обнаружения тела. Мне бы хотелось повидаться еще кое с кем до этого. Однако уловка, которую я изобрел, не понадобилась. Добравшись до следующего этажа, она вдруг застыла и, чуть откинув голову, чтобы заглянуть мне в глаза, произнесла:

– Нет.

– Что значит «нет»?

– Это только навредит. Я не могу. Я просто не могу общаться с этим человеком. – Она содрогнулась. – От одного только его вида у меня мороз по коже. Я не хочу, чтобы вы…

Оборвав себя на середине фразы, она прикусила нижнюю губу, развернулась и направилась по коридору к двери Хака. Не бежала, но и не плелась. Добравшись до двери, она постучала, не дожидаясь ответа, вошла и затворила дверь за собой.

Беззвучно ступая по толстому ковру, я подобрался к широкой двери и приник ухом к щели. Сквозь нее слышалось приглушенное бормотание, но слов было не разобрать. Я продолжал вслушиваться, надеясь, что разговор пойдет на повышенных тонах. Так и замер, прижав ухо к щели, как вдруг сверху послышался шум.

К тому моменту, когда на лестнице показались ножки с точеными икрами, я уже стоял возле лифта и жал на кнопку.

Это была Сильвия Мэрси. Я ожидал, что на лестничной площадке она развернется и пойдет дальше вниз, но вместо этого сиделка двинулась в мою сторону. Мне подумалось, что она собирается поворковать со мной, но я опять ошибся. Сильвия не просто кинула на меня взгляд, но смотрела не отрываясь, пока шла, и даже немного вывернула голову, когда проходила мимо. При этом она не остановилась и не произнесла ни слова. Ее внимание было настолько приковано ко мне, что я мог запросто подставить ей подножку. Она бы точно ничего не заметила и непременно растянулась. Сильвия подошла к двери Хака, постучалась и, не дождавшись ответа, вошла.

К этому моменту подъехал лифт. Я открыл дверь, забрался в кабину и нажал на кнопку «П». Спустившись в подвал, я отыскал кухню и вошел внутрь. Она оказалась просторной и чистой, и здесь вкусно пахло. На кухне я увидел еще одну обитательницу особняка, с которой еще не успел свести знакомства. За столом, напротив перекладывавшей какие-то бумажки миссис О’Ши, сидела невысокая полная женщина с тройным подбородком и чистила грибы.

Я направился к ним со словами:

– Забыл предупредить вас, миссис О’Ши, что мистер Льювент вряд ли придет на ужин. Насколько я понял с его слов, когда он предложил мне остаться, в сложившихся обстоятельствах ему представляется разумным отказаться от участия в общей трапезе.

Прежде чем поднять на меня взгляд, она еще некоторое время перебирала бумаги.

– Хорошо, – наконец произнесла миссис О’Ши. – Вы вроде собирались со мной поговорить?

– Меня отвлекли. – Я посмотрел на повариху. – Желаете побеседовать здесь?

– Это место ничуть не лучше и не хуже прочих.

Я присел у стола, а миссис О’Ши вернулась к своим бумажкам, которые раскладывала в стопки – ловко, быстро, четко. Я внимательно следил за ее руками, размышляя, не они ли нанесли смертельный удар, оборвавший жизнь Льювента.

На что я трачу время? Будто мне больше думать не о чем! При должном настрое и десятилетний ребенок мог нанести такой удар, окажись у него под рукой подходящее орудие.

– На основании того, что я слышал от вас раньше, – промолвил я, – у меня сложилось впечатление, что вы в некотором роде сочувствуете мистеру Льювенту.

– Мистер Льювент – абсолютно безнравственный человек, – поджала губы миссис О’Ши. – А теперь, когда этот тип поднял такой переполох, он вообще не заслуживает сочувствия.

– Значит, мое впечатление было неверным?

– Я этого не говорила.

Она устремила на меня взгляд темно-синих глаз. Они смотрели холодно, без тени сочувствия к кому бы то ни было.

– По правде сказать, мистер Гудвин, меня вообще не интересуют ваши впечатления. Я говорю с вами исключительно потому, что об этом просил мистер Хак.

– А я говорю с вами, миссис О’Ши, исключительно потому, что меня нанял человек, отец которого построил этот особняк. Мой клиент считает, что его обманули, обокрали, и желает вывести злоумышленника на чистую воду. Это вас тоже не интересует?

– Нет.

Она снова принялась перекладывать бумаги.

Я смерил ее оценивающим взглядом. Беда с ней, как, собственно, и с двумя другими девицами, заключалась в следующем. Чтобы выбить ее из колеи, требовалось задать ряд провокационных вопросов, но я не мог пустить их в ход, пока все в доме, за исключением убийцы, пребывают в уверенности, что Льювент все еще жив.

– Слушайте, – промолвил я, – давайте зайдем с другого боку. После нашей беседы в швейной прошло больше двух часов. Вы уже успели обсудить сложившееся положение с мистером Льювентом? Если да, то где и когда? И к чему сводился ваш разговор?

Она бросила на меня неприязненный косой взгляд:

– Спросите у него.

– Именно это я и собирался сделать, но я хочу…

Договорить мне не дали. В распахнутых настежь дверях показался здоровенный ящик из нержавеющей стали на резиновых колесах, который практически бесшумно въехал на кухню. Высотой он был больше четырех футов, и его верхний край почти доставал до плеч Пола Тейера, стоявшего сзади и толкавшего это сооружение. Подкатив ящик к стулу, на котором сидела миссис О’Ши, Тейер остановился.

– Все в порядке, – сообщил он ей. – Просто колесо бракованное. Я поставил новое. Всегда к вашим услугам. Счет пришлю позже.

– Спасибо, Пол.

Она скрепила стопки листков и принялась их складывать в ящик стола.

– Я рада, что ты все починил. Мистер Гудвин останется на ужин. Надеюсь, ты проводишь его наверх? Коктейли, как обычно, подадут туда. Харриет, не забудь про каперсы. Мистер Хак не станет пить коктейли без каперсов.

Толстуха ответила, что она это знает, после чего миссис О’Ши нас оставила. Я обратил внимание, что она все так же покачивала бедрами при ходьбе, из чего заключил, что это ее обычная походка, а не особый фокус, разученный специально для Хака.

Я повернулся к Полу Тейеру:

– Льювент предложил мне остаться на ужин, но сам за столом не появится. Как думаете, с моей стороны не будет наглостью явиться на коктейль?

– Нисколько. Пить коктейли перед ужином у нас обычное дело, – со скучающим видом поведал мне Пол. – Эту традицию ввела тетя пару лет назад, когда у дяди начали отказывать ноги, и он решил сохранить обычай. Как дела? Вы ее вычислили?

– Не совсем. Пока еще рано лепить ярлыки. – Я показал пальцем на ящик: – Это что? Посудомоечная машина?

– Нет, сервировочная тележка с подогревом, почти что полевая кухня. Ее придумала и заказала тетя. Представляете, ее можно включить в любую розетку.

– Недурная идея.

Я подошел поближе.

– Такая бы пригодилась мистеру Вульфу. Он как раз любит завтракать у себя в комнате. Можно посмотреть?

– Конечно, валяйте. Мне надо руки помыть.

Он подошел к раковине и включил воду, а я открыл дверцу ящика. Внутри хватило бы места для завтрака на большую семью. В стенках имелось множество желобков, чтобы расставлять подносы с едой сообразно своему желанию. Я выдвинул несколько подносов, задвинул их обратно, постучал по стенам, после чего осмотрел термостат.

– Ловко сработано, – с восхищением промолвил я. – Не отказался бы от такого подарка на девяностолетие.

– Хорошо, я запомню и обязательно пришлю вам такую кухню, – отозвался Пол, вытирая руки бумажным полотенцем.

– Вы уж не забудьте.

Я подошел к нему поближе.

– Хотел бы кое о чем у вас спросить. Вы не помните, не отзывался ли Льювент нелицеприятно в вашем присутствии о мисс Рифф? Сегодня днем?

– Вы о чем? – Пол, прищурившись, на меня посмотрел.

– Вы не могли бы просто ответить на мой вопрос? Ну как, было такое?

– Нет. Я вообще Льювента сегодня днем не встречал. Последний раз видел его, когда он привел вас ко мне. Итак, я ответил на ваш вопрос, а теперь скажите, чем он был вызван.

– Просто я кое-что кое от кого узнал. Ладно, проехали.

– Что вы узнали? От кого?

– Давайте позже. Если вам так интересно, придется потерпеть. Скажу после ужина. Пойдемте, а то опоздаем на коктейль.

Он швырнул бумажное полотенце в мусорное ведро, промахнулся и недовольно рыкнул, потом поднял полотенце, отправил по назначению и повел меня к лифту.

Выбор напитков в просторной, роскошно обставленной комнате Хака оказался весьма впечатляющим. Бокалы и бутылки были выставлены в центре комнаты на передвижном баре, возле которого в инвалидном кресле сидел Хак. Он был гладко выбрит, аккуратно причесан и красовался в лимонного цвета рубашке, бордовом пиджаке и галстуке-бабочке под цвет. Вместо простого шерстяного пледа его ноги теперь прикрывал стеганый бордовый.

Комната была освещена неярко, но света хватало. Повсюду горели лампы. Одна из них, с круглым розовым шелковым абажуром, венчала металлическую стойку, прикрепленную к инвалидному креслу Хака.

Когда мы с Тейером подошли поближе, Хак поздоровался и спросил:

– Тебе как обычно, дайкири35, Пол? А вы что будете пить, мистер Гудвин?

Я уже приметил бутылку ирландского «Мэнгана» – его и попросил. Хак взял ее, налил сперва себе, а потом протянул Сильвии Мэрси, которая передала бутылку мне. Она успела сменить форму сиделки на аккуратное платьице, цвет которого, насколько я мог судить при таком освещении, в точности соответствовал оттенку рубашки мистера Хака. Поменяв наряд, Сильвия осталась верна своему воркованию.

С другой стороны коляски стояла миссис О’Ши, потягивая какой-то напиток со льдом, а место за баром заняла Дороти Рифф, державшая в руках полупустой высокий бокал.

Щедро плеснув себе «Мэнгана», я чуть отошел, навострил уши и принялся наблюдать. Слух у меня от природы чуткий, а глаз острый. Кроме того, я давно работаю на Ниро Вульфа, который многому меня научил. Однако сколько я ни всматривался и не вслушивался, никто из присутствующих ни жестом, ни словом, ни интонацией не выдал, что знает о трупе с проломленной головой, лежащем всего в пятидесяти футах от нас. Собравшиеся пили, подливали себе в бокалы и смеялись над байками, которые травил Хак. Какая милая, но тихая компания! Какая чудесная атмосфера!

Под конец Хак решил сделать ее еще чудесней. Когда миссис О’Ши откланялась и направилась к двери, хозяин особняка окликнул ее и попросил подойти к нему. Она подчинилась. Теодор наклонился, протянул руку к нижней полочке, закрепленной на его кресле и, достав оттуда три футляра с фирменным знаком «Тиффани», обратился к дамам:

– Я калека. Нисколько не сомневаюсь, что вы знаете: если б не ваша помощь, моя жизнь обернулась бы настоящим кошмаром. Благодаря вам она стала не просто сносной, но и радостной, по-настоящему радостной. Я уже давно думаю, как вас отблагодарить. Эти подарки я собирался преподнести вам в следующую среду, на свой день рождения, но появление мистера Гудвина заставило меня передумать. И я решил это сделать сегодня. Поручение, данное ему моим шурином, ставит под сомнение вашу репутацию, что я считаю чудовищной несправедливостью. Мистер Льювент – брат моей жены, и я считаю себя обязанным до определенного предела потакать его прихотям. Он появился на свет в этом доме, и я никогда не стану оспаривать его право жить и умереть в этих стенах. Однако я хочу, чтобы вы знали: я не испытываю ни в одной из вас даже тени сомнения. И в доказательство искренности моих слов я решил в присутствии мистера Гудвина поднести вам эти маленькие сувениры. Миссис О’Ши!

Он протянул одну из коробочек. Домоправительница подошла и приняла футляр из его рук.

– Мисс Рифф!

И эта взяла свой подарок.

– Мисс Мэрси.

Третья коробочка перекочевала к сиделке.

Открыв футляры и разглядев содержимое, дамы огласили комнату криками почти экстатического восторга. Сильвия Мэрси заворковала с таким чувством, что выжала бы у меня слезу, не будь я поглощен наблюдением за присутствующими.

– Это не просто браслеты. Они отмеряют время, и довольно точно, – сияя, пояснил Хак.

Украдкой, чтоб не показаться невоспитанным деревенщиной, я окинул взглядом подарки: три пары совершенно одинаковых часов. Если красные камешки, украшавшие их, были бирманскими рубинами, громкое воркование Сильвии становилось вполне понятным.

Потрясенный до глубины души Пол Тейер плеснул себе в бокал рома и залпом его осушил.

Миссис О’Ши, крепко сжимая в руках коробочку, поспешно вышла из комнаты. Мгновение спустя до меня донесся еле слышный шум лифта. Вскоре он послышался снова, и на пороге вновь появилась миссис О’Ши, которая толкала перед собой «полевую кухню». Высотой это сооружение было почти с домоправительницу, а шириной значительно превосходило ее. Мисс Мэрси откатила бар, и его место возле кресла Хака заняла тележка.

– Давайте я налью вам супа, – предложила она.

– Будет вам, – с укором промолвил Хак. – Я способен сделать это и сам.

Он перекинул одну из полочек себе на колени, превратив ее в столик, и протянул руку к приделанной к тележке подставке, чтобы взять салфетку.

Все присутствующие двинулись на выход, и я последовал за ними. Шествие замыкали мы с Тейером. Пол тихо прошептал мне:

– Старый козел, черт бы его побрал, возомнил себя восточным халифом. Осчастливил всех троих сразу!

Направившись к лестнице, мы прошли в паре футов от двери в комнату Льювента. Насколько я видел, никто не бросил на нее и мимолетного взгляда.

Глава пятая

Без десяти восемь ужин практически подошел к концу. Отказавшись от кофе, хотя мне его и хотелось, я под благовидным предлогом вышел из-за стола, поднялся на третий этаж, открыл дверь в комнату Льювента и вошел внутрь.

Я все-таки решил придать факт убийства огласке. Тейер за столом был мрачнее тучи, а дамы милы, однако я не питал иллюзий на сей счет: они были обходительны со мной потому, что Хак велел потакать капризу его шурина. Ни одна из них ни словом, ни делом не вызвала у меня даже тени подозрения.

Когда подали десерт, я окинул сотрапезников взглядом. Тейер хмурился, миссис О’Ши хранила заносчивый и холодный вид, Дороти, самодовольно ухмыляясь, рассматривала новые часики, а Сильвия Мэрси дарила всех сочувственной улыбкой сестры милосердия. Пока я на них смотрел, во мне все больше крепло желание свести каждого с копами из убойного отдела для обстоятельной беседы. Я вынужден был признать, что хитрость с утаиванием факта преступления результата не дала.

И вот теперь, стоя за закрытой дверью в узеньком коридоре и глядя на тело, я в ярости стискивал зубы и сжимал кулаки. Никогда не тешился мыслью, будто навожу такой трепет на злоумышленников, что в радиусе мили от меня все они тут же становятся законопослушными гражданами. Сейчас, однако, я вынужден был признать, что мерзавец, сотворивший такое с клиентом Вульфа буквально у меня под носом, должен иметь чертовски крепкие нервы.

Лежавший на полу Льювент казался таким жалким, словно после смерти сделался еще меньше. Мне очень хотелось, чтобы его убийцу схватили, и чем скорее, тем лучше.

Однако меня не устраивало, что этим станет заниматься свора полицейских, пока я вынужден буду пикироваться с лейтенантом Роуклиффом. С другой стороны, успехи, которых я добился за последние два с половиной часа, подсказывали: с такими темпами первых результатов я добьюсь не раньше следующей недели.

Прижав ухо к двери, я вслушивался с минуту, затем выскользнул наружу и замер. Ни звука, ни тени, ни запаха. Никого. Ни мужчины, ни женщины. Я добрался до лестницы и начал спускаться, стараясь ступать как можно тише. Это не составило никакого труда: лестницу тоже устилал толстый ковер. У ее подножия я снова замер. Снизу, оттуда, где накрыли ужин, доносились голоса. Значит, домочадцы еще не встали из-за стола. Я двинулся по коридору к двери в кабинет Хака.

Внутри было темно, но, прежде чем нашарить выключатель, я закрыл за собой дверь. Щелкнув им, я зажег несколько потолочных ламп. Они дали достаточно света для того, чтобы осмотреться.

Я подошел к столу Хака. По сути дела, их было два, а между ними – проход, заехав в который на инвалидном кресле, он мог пользоваться обоими столами.

Слева стояло три телефонных аппарата. Один предназначался для внутренней, домашней связи. На двух других имелись наклейки с номерами. Номера отличались. Один из них приводился в телефонной книге. Именно этот аппарат я придвинул к себе. С него я и решил позвонить. Меня не волновало, сколько еще телефонов привязано к этому номеру.

Но для начала мне потребовалась пара предметов. Высматривая их, я огляделся по сторонам. Один отыскал почти сразу. Самое то, что нужно. Взгляд мой наткнулся на пресс-папье – тяжелый шар из зеленого мрамора с усеченной плоской стороной, на которой он стоял. Что же касается второго предмета… Под рукой имелось несколько сотен книг. Сойдет любая.

Я предпочел бы опытным путем установить, какую толщину должен иметь том и с какой силой следует нанести удар, чтобы добиться нужного эффекта, однако, принимая во внимание обстоятельства, я счел это нецелесообразным. Выбрав издание примерно в дюйм толщиной и даже не посмотрев на заглавие, я положил его на соседний стол, левой рукой снял трубку, набрал номер, после чего взял в правую руку пресс-папье.

Ответил Фриц. Выразив сожаление по поводу того, что вынужден отрывать Вульфа от ужина, я пояснил, что мне позарез нужно кое о чем спросить босса. Через некоторое время в трубке послышался его раздраженный голос:

– Что там у тебя, Арчи?

Торопливо, стараясь выложить все как можно быстрее, я произнес:

– Я в кабинете Хака. Возможно, к этому аппарату подключено еще несколько параллельных, но у меня не было другого выбора. Вызов полиции нам слишком дорого обойдется, потому что… Нет, черт подери, это долго объяснять. Я знаю, вы категорически не согласны выбираться из дому по работе. Но как насчет Сола? Мне он нужен. Если вы сможете прислать Сола…

Резко замолчав, я врезал пресс-папье по книге, одновременно издав короткий хрип агонии, который вполне можно услышать, когда человека аккуратно, но сильно приложили чем-то тяжелым по голове. Со стуком уронив трубку на стол, я повалился на пол, наделав достаточно шума, чтобы босс услышал его на том конце провода. С другой стороны, я постарался не производить особого грохота, не желая переполошить Хака этажом выше и его домочадцев, ужинающих внизу.

Затем я встал и замер, разглядывая трубку, лежавшую на столе. Я колебался. Человек, покушавшийся на мою жизнь, скорее всего, вернул бы трубку на место, но Вульф может перезвонить. А я не знаю, сколько еще аппаратов запараллелены с этим телефоном. Что, если по всему дому начнется трезвон? В мои планы это не входит, значит, пусть лучше линия будет занята. И я оставил трубку на столе.

Все, кончено. Теперь остается только подождать. Скорее всего, Вульф попытается перезвонить и услышит короткие гудки. Разумеется, босс может махнуть на меня рукой, но это вряд ли. Он, конечно, кремень, но не до такой же степени!

Теоретически он мог бы позвонить в полицию и попросить стражей порядка сгонять сюда и пощупать мой пульс, но сейчас ни за что этого не сделает, поскольку дал добро, когда я предложил не ставить пока полицию в известность об убийстве. Ему остается только приехать сюда самому, чего я, собственно, и добивался.

С одной стороны, мне хотелось лично открыть ему дверь, а с другой – следовало немного задержаться в кабинете, ведь трубка по-прежнему лежала на столе. Чтобы собраться и выйти из дома, Вульфу хватит двух минут за глаза. Я дам ему десять.

Я вернул пресс-папье на место, поставил книгу на полку и принялся ждать, следя за стрелками на циферблате моих часов. По истечении десятой минуты я повесил трубку, вышел из комнаты и спустился по лестнице вниз в переднюю залу.

Там я увидал Дороти Рифф. Она уже надела шляпку и теперь застегивала плащ. Спустись я сюда на полминуты позже, и одна из моих подопечных могла бы ускользнуть. Дороти кинула на меня взгляд, но ничего не сказала.

– Вы уже нас покидаете? – учтиво поинтересовался я.

– Да, – резко бросила она. – Мне надо домой. Возражения есть?

– Есть, – столь же резко, в тон ей ответил я.

– Вот как? – она искоса посмотрела на меня. – Неужели?

– Ага, – кивнул я. – Мне подумалось, что обитатели этого дома слишком благовоспитанны для меня. Я человек грубый, провоцирую людей, а здесь для этого не слишком подходящая обстановка. Я позвонил Вульфу, изложил свои соображения, и он с ними согласился. Как раз поэтому он сам едет сюда. Ему особенно хочется поговорить с вами, поскольку именно вы предположили, что его клиент является шантажистом. В связи с этим не могли бы вы немного задержаться и обождать его?

– Сейчас сюда приедет Ниро Вульф? – нахмурилась она.

– Да.

– Зачем?

– Вести расследование, – помахал я рукой.

– Я вам не верю.

– А я и не пытаюсь вас в чем-то убедить. Для того, чтобы поверить, надо увидеть. Увидев Вульфа, вы уверуете во что угодно. Я же назначил сам себя на должность швейцара. Его впущу, но никого не выпущу.

– Глупость какая. Я могу уйти когда пожелаю.

– Разумеется. Если считаете, что это придется по нраву Хаку, идите куда хотите.

Она открыла рот, не издав ни звука, закрыла его и, развернувшись, направилась к лестнице. Добравшись до нее, она бегом бросилась наверх. В этот момент из комнаты справа, той самой, где стоял телевизор, показался Пол Тейер, за которым следовали миссис О’Ши и Сильвия Мэрси.

Когда они приблизились ко мне, Тейер спросил:

– Что за шум? Где мисс Рифф?

Я ответил, что поведал ей о близящемся визите Вульфе, который вскоре должен присоединиться к нам, и она отправилась наверх поставить об этом в известность Хака. Насколько я мог судить, новость не произвела особого впечатления на миссис О’Ши. Сильвия что-то одобрительно проворковала, а Тейер отступил назад, опустил подбородок и принялся меня разглядывать из-под кустистых бровей. В отличие от дам, ни вопросов, ни замечаний у него не нашлось.

Миссис О’Ши поделилась убеждением, что от частных детективов вреда куда больше, чем пользы, она так всегда считала, а теперь вот убедилась на собственном опыте.

Мисс Мэрси сказала, что с радостью ответит на вопросы Ниро Вульфа, пусть даже в связи с расследованием ужасного преступления, вроде убийства. Одна беда, сокрушалась мисс Мэрси, она сейчас не очень хорошо соображает и может путаться в каких-нибудь мелочах.

Раздался звонок. Я подошел к двери, открыл ее, и в особняк вошел Вульф.

Босс просверлил меня взглядом насквозь, обозрел присутствующих, снова посмотрел на меня и глухо промолвил:

– Ну?

– Знакомьтесь, – произнес я. – Это миссис О’Ши. Мисс Мэрси. Мистер Тейер. А это мистер Вульф.

– Здравствуйте. – Он едва заметно склонил голову. – Ну? – громче и настойчивей прогудел он, снова повернувшись ко мне.

– Вон там – лифт, – начал я. – Его наличие все упрощает. Мы с вами выходим этажом выше, идем в кабинет, и я вам все объясняю. Остальные поедут дальше, поднимутся в комнату мистера Хака и сообщат ему, что мы скоро подойдем. Надеюсь, этот вариант вас устроит. Есть и другой: я поднимаюсь наверх один и предупреждаю Хака. Все очень просто. Позвольте взять ваши плащ и шляпу.

Он отдал мне и то и другое. Я положил их на стул и направился к лифту. Остальные последовали за мной. Я слышал, как за моей спиной Сильвия воркующим голоском что-то втолковывает боссу, но слов не разобрал. Из лифта мы с Вульфом вышли первыми. Я проследовал по коридору в кабинет, открыл дверь и сдвинулся в сторону, пропуская своего работодателя. Когда я, закрыв дверь, повернулся, он уже стоял лицом ко мне.

– Ну? – прорычал он.

– Сию секунду, сэр. Позвольте вам кое-что показать.

Я подошел к столам и встал в проход между ними.

– Я звонил вам по этому телефону. – Я коснулся аппарата рукой. – Сюда положил книгу. – Я показал пальцем. – Набрал номер и взял в руки вот это. – Я поднял пресс-папье. – В нужный момент я врезал по книге этой штукой, захрипел, бросил трубку на стол, а сам рухнул на пол.

За все время знакомства с Вульфом я всего два-три, ну от силы четыре раза видел, чтобы босс терял дар речи. Сейчас был один из таких редких моментов. Он даже не бросил на меня испепеляющего взгляда. Вульф осмотрелся, не обнаружил кресла подходящих размеров, подошел к дивану у стены, сел, и, чтобы придать себе устойчивость, расставил руки и уперся ладонями в сиденье.

– Мне пришлось отказаться от салата, сыра и кофе, – посетовал он. – Я сразу кинулся сюда.

– Знаю, сэр. И крайне вам за это признателен. Я могу…

– Заткнись. Ты знаешь мое правило: я никогда не выхожу из дому по делам. Ты считаешь это упрямством, расчетливым чудачеством. Это не чудачество – я просто не могу позволить себе такой роскоши. Это необходимость, благодаря которой мое существование остается относительно приемлемым. Частный детектив, который не следует этому правилу, превращается в раба прихотей своих клиентов. А в Нью-Йорке десять миллионов человек, и каждый – потенциальный клиент. Неужели ты настолько упрям, что не способен меня понять?

– Нет, но я…

– Заткнись. – Босс уже достаточно успокоился для того, чтобы поджать губы и снизойти до испепеляющего взгляда. Наконец он покачал головой. – Нет. Ладно, говори.

Я знал, что Вульф терпеть не может задирать голову, чтобы смотреть снизу вверх на собеседников, поэтому взял стул, поставил его напротив дивана и сел. Я расположился достаточно близко, чтобы позволить себе разговаривать шепотом.

– Я практически уверен, что в этой комнате нет подслушивающих устройств и что здесь никто не прячется, однако это не значит, что тут можно орать. Я хочу поведать вам, чт́о здесь произошло за последние три часа. Это займет семь минут.

– Я слушаю. Говори.

Я принялся рассказывать. Изложение фактов заняло у меня больше семи минут, но не намного. Хотя с лица босса и не сходило страдальческое раздраженное выражение, я понимал по его глазам, что он меня внимательно слушает. Покончив с обзором событий, я заговорил о себе:

– Когда после ужина я вышел из-за стола и отправился наверх, то на полном серьезе намеревался всего лишь кинуть взгляд на тело и вызвать полицию. И пока я стоял и смотрел на труп, до меня вдруг дошло: сперва следует позвонить вам и сообщить о своих намерениях. Отсюда звонить я не хотел, но мне позарез был нужен ваш совет. Только представьте: приезжают полицейские, я рассказываю им, с какой целью нанял нас Льювент, потом они допрашивают домочадцев, которые излагают стражам порядка свою версию, известную им с моих слов. И что в результате? Я попадаю в ситуацию, в которой мне уже неоднократно доводилось бывать. Я оказываюсь связан по рукам и ногам, поскольку меня везут в участок, где допрашивают десять часов кряду. Вас бы это тоже коснулось. Мне следовало рассказать вам обо всем и спросить, чт́о мне делать. Но снова выходить из дома как-то не хотелось.

Босс пробурчал что-то без тени сочувствия.

– Не волнуйтесь, – покорно промолвил я. – За исключением Льювента, которому проломили голову, никто не пострадал. Вы можете просто объяснить мне, чт́о говорить и как действовать, а сами возвращайтесь домой. Вас там ждет салат, сыр и кофе. После того как вы удалитесь на безопасное расстояние, я пойду в комнату к нашему клиенту, якобы что-то у него спросить, в ужасе обнаружу, что он мертв, и сломя голову помчусь извещать об этом домочадцев и полицию. Что же касается тысячи долларов… Льювент наверняка согласился бы, что, приехав сюда и объяснив мне, как сделать, чтобы его смерть причинила нам поменьше неудобств, вы полностью отработали ваш гонорар.

Босс внимательно на меня посмотрел. Будь мы дома, у него в кабинете, он бы уже ревел от ярости, но здесь ему пришлось сдержаться.

– Чушь собачья, – со злобой проговорил он. – Ты прекрасно понимаешь, чт́о наделал и чт́о творишь сейчас. Понимаю это и я. Полицейские, особенно мистер Кремер, сразу догадаются, что если ты посмел заманить меня сюда, то только ради чего-то очень серьезного, никак не менее серьезного, чем убийство. Тебе ни за что не удастся убедить их в обратном. Более того, они поймут, что тебе пришлось пойти на хитрость. В противном случае я вообще бы сюда не поехал. Так что мне волей-неволей придется поговорить об убийстве с обитателями этого дома. В комнате у мистера Хака есть приличное кресло?

– Да, одно. Оно как раз вам подойдет. Только не рассчитывайте, что оно придется вам по вкусу.

– Я и не рассчитываю. – Он встал. – Ладно, пойдем.

Глава шестая

С креслом в комнате Хака возникла небольшая проблема. После того как я представил Вульфа Хаку и Дороти Рифф и Хак без всякого восторга согласился на предложение Вульфа обсудить дело Германа Льювента, Пол Тейер, сидевший в единственном кресле, способном вместить моего босса, не сдвинулся с места. Музыкант, по-прежнему пребывавший в дурном расположении духа, предпочел пропустить мимо ушей мой вежливый намек. Только когда я прямо попросил его пересесть, не забыв сказать «пожалуйста», он послушался, но крайне неприязненно на меня посмотрел.

Наконец Вульф уселся и обвел собравшихся внимательным взглядом. Обитатели особняка ответили ему тем же, сосредоточив все внимание на моем патроне. Даже теперь, когда он вроде бы взял расследование на себя, я все еще не мог успокоиться. Он согласился поговорить об убийстве, когда был вне себя от ярости на меня. Еще бы, ведь я совершил такой проступок – заставил его проехать три километра на такси! В отместку он мог обставить все так, чтобы в итоге, когда полиция потребует объяснений, я огреб еще больше неприятностей.

– Я уже объяснил мистеру Гудвину, что согласился смириться с его вторжением в мой дом исключительно из уважения к шурину, – не слишком любезным тоном промолвил хозяин особняка. – И вот теперь к мистеру Гудвину присоединяетесь вы… Положа руку на сердце, мистер Вульф, должен сказать, что всему есть свой предел – даже моему терпению.

– Я нисколько вас не виню, сэр, – кивнул Вульф. – Откровенность за откровенность. Должен признаться, что случившееся целиком на совести мистера Гудвина. Допустив промах в самом начале, он в итоге такого наворотил, что поставил под угрозу успех всего дела. Поэтому пришлось вмешаться мне. Когда около четырех часов назад он дважды позвонил мне с общественного телефона, у меня возникло подозрение, что одна из здешних дам буквально свела его с ума. С ним такое случается. Несколько позже он мне снова позвонил, уже из вашего кабинета, и я убедился, что мои подозрения небезосновательны. На этот раз мне удалось вычислить колдунью, из-за которой мистер Гудвин утратил всякую способность соображать.

Он внимательно поглядел на миссис О’Ши, потом на мисс Рифф, а затем на мисс Мэрси. Никто из них не смотрел ему в глаза. Взгляды всех женщин теперь были прикованы ко мне. Я не возражал, понимая, что босс сейчас сводит со мной счеты.

– Короче говоря, у меня не оставалось другого выхода, кроме как явиться сюда лично и взять расследование в свои руки. И коль скоро я здесь, то отказываюсь действовать по плану, разработанному мистером Льювентом и мистером Гудвином. С моей стороны было бы ребячеством прибегать к подобной уловке. Они могли бы догадаться, что никто из вас не воспримет всерьез их деланное беспокойство по поводу крупной суммы, оставленной кому-то сестрой мистера Льювента с наказом вручить эти деньги брату после ее смерти. – Он посмотрел на Хака: – Вы, сэр, даже предположили, что эта история придумана, чтобы шантажировать вас. Я прав?

– Я этого не исключал. – Будучи миллионером, Хак старался не давать поводов для иска за клевету. – Так вы говорите, это была уловка?

– Да. – Вульф, небрежно отмахнулся. – Забудем о ней. Красться, вынюхивать… Нет, это не по мне. Я предпочитаю быть откровенным, поэтому скажу вам напрямик: я пришел сюда поговорить об убийстве.

Присутствующие зароптали, но бедлама не началось. Пол Тейер резко вскинул голову. Лично мне тактика, избранная Вульфом, крайне не понравилась. Коль скоро речь зашла об убийстве, придется немедленно вызывать полицию. И какую линию поведения со стражами порядка мне выбрать?

– Убийство? – Хак не поверил своим ушам. – Вы сказали «убийство»?

– Да, сэр, именно так я и сказал.

Вульф находился в невыгодном положении. Когда он работал на публику у себя в кабинете, ему не составляло труда удерживать в поле зрения всю аудиторию. Но сейчас собравшиеся образовали полукруг, в центре которого находился сидевший в инвалидном кресле Хак. Поэтому боссу приходилось ворочать головой, переводя взгляд с одного на другого.

– Не вижу никакого смысла, – продолжил Вульф, – следовать тактике мистера Гудвина, вводившего вас в заблуждение. Я предпочитаю действовать с напором и прямотой. В точности так, как изначально предложил мистер Льювент, когда обратился ко мне сегодня утром. А он предложил, чтобы мистер Гудвин приехал сюда и объявил, что Льювент подозревает одну из трех присутствующих здесь дам в убийстве его сестры, которую умертвили при помощи яда. Он поручил мне расследовать обстоятельства ее смерти. В связи с этим я предлагаю…

Вот теперь поднялся бедлам. Основную лепту в него внесла миссис О’Ши. Она вскочила с кресла и направилась к двери. Когда Вульф резко спросил, куда это она собралась, миссис О’Ши даже не подумала остановиться, так что мне пришлось броситься наперерез и преградить ей путь.

– Прочь с дороги! – обратила она ко мне побледневшее лицо. – Грязная, подлая скотина!

Я не двинулся с места.

– Мадам, если вы собрались за Льювентом, я бы попросил вас хорошенько все обдумать, – раздался голос Вульфа. – Он обратился ко мне за помощью и заплатил гонорар, потому что ему не хватало мужества и сил разобраться во всем самому. Можете притащить его сюда, можете все втроем закатить ему безобразный скандал, но какой от этого будет толк? Я готов приложить определенные усилия и во всем разобраться, но только в спокойной обстановке.

Она повернулась и сделала шаг прочь от двери.

– Вы все должны понимать, в сколь непростом положении мы оказались, – промолвил Вульф. – Можете считать предположение мистера Льювента нелепостью и вздором, можете думать, что он сошел с ума, однако тем самым вы не решите проблемы. Если он вобьет себе в голову, что одна из вас убила его сестру, и начнет рассказывать об этом каждому встречному, это обернется для вас крайне неприятными последствиями. Конечно, вы можете обратиться в суд с иском о защите чести и достоинства, выиграть дело и заставить его замолчать, но осадок-то все равно останется, а шум утихнет очень не скоро. Из всех частных детективов он выбрал именно меня, заплатив авансом весьма крупную для него сумму. Из этого я могу заключить, что он высокого мнения о моей проницательности, рассудительности и честности. Если я приду к выводу, что его подозрения лишены всяких оснований, то, думается мне, смогу убедить мистера Льювента в их ошибочности. А вот помочь мне прийти к такому выводу способны вы. Здесь и сейчас. Ну как, попробуем?

Пол Тейер откинул голову и разразился булькающим смехом – совсем как в тот раз, когда я был у него в комнате. Все неприязненно на него посмотрели, а когда он наконец успокоился, перевели взгляды на Теодора Хака, который задумчиво изучал Вульфа.

– Интересно, быть может, мне имеет смысл сейчас поговорить с шурином? – протянул хозяин особняка.

– Нет, не имеет, – отрезала Сильвия Мэрси столь решительно, что все с изумлением воззрились на нее. – Я просто хотела сказать, – немедленно заворковала она, – что он психически нездоров. В этом нет никаких сомнений.

– Ваше мнение? – Хак поднял взгляд на Дороти Рифф.

Она не стала медлить с ответом. Ее живые серо-зеленые глаза сверкали решимостью.

– Мне было бы интересно узнать, чего это стоит – в чем-нибудь убедить мистера Вульфа, – она взглядом бросила вызов моему работодателю.

– Все зависит от ситуации, – ответил Вульф. – Если мы выясним, откуда взялся яд, убивший миссис Хак, и однозначно установим, что никто из вас не имел к нему доступа, это в существенной мере убедит меня в вашей непричастности к преступлению. По словам мистера Льювента, миссис Хак убил птомаин. В момент ее смерти вы все находились в особняке. Это так?

– Да.

– Господи боже, да вы что, серьезно, что ли? – воскликнул Пол Тейер. – Вы что, в самом деле решили устроить нам допрос?

– Теперь мистер Тейер вопрос к вам, поскольку вы не вызвали подозрений у мистера Льювента. Где умерла миссис Хак? Здесь?

Тейер покосился на Хака:

– Что скажете, дядя Теодор? Хотите, чтобы я сыграл в эту игру?

– Пожалуй, да, – медленно кивнул Хак.

– Как скажете. – Тейер перевел взгляд на Вульфа: – Моя тетя умерла в этом особняке, в собственной постели, около года назад.

– Вы были здесь?

– Да.

– Расскажите об этом. Просто расскажите. Потом, если потребуется, я задам вам вопросы.

– Ну… – Тейер прочистил горло. – Дядя отмечал день рождения, и мы собрались в этой комнате отпраздновать его в тесном кругу. Присутствовали все, кто находится здесь сейчас, и еще несколько человек. Думаю, четверо или пятеро. Старые друзья тети и дяди. Хотите знать, кто конкретно это был?

– Возможно, захочу потом. Сперва расскажите, чт́о произошло.

– Ну, мы выпивали, и все такое. Потом в этой комнате накрыли ужин. Решили устроить фуршет. Было много вина. Тетя любила вино, да и дядя Теодор тоже. Закончили мы шампанским. Кое-кто изрядно заложил за воротник. В том числе я. В какой-то момент, я, как изволила выразиться тетя, «повел себя не лучшим образом», и поэтому мне пришлось уйти. Это случилось еще до того, как гости начали расходиться. Я поднялся наверх, к себе, и стал музицировать. Вам когда-нибудь доводилось играть на фортепиано подшофе?

Вульф ответил отрицательно.

– Вы как-нибудь попробуйте. Кстати, не могли бы вы, в свою очередь, оказать мне любезность и ответить на один вопрос? Зачем одной из этих дам понадобилось травить мою тетю? С какой стати ей это понадобилось?

– С точки зрения мистера Льювента, эта дама находилась в близких отношениях с вашим дядей и хотела выйти за него замуж. Преступления без мотива не бывает. Это означает…

– Да как вы смеете! – вспыхнула миссис О’Ши, которая вернулась обратно и села на свой стул.

– Пока мадам, я ничего не смею. Я лишь пытаюсь выяснить, есть ли у меня на это основания. Продолжайте, мистер Тейер.

Пол пожал плечами:

– В какой-то момент мне надоело играть, и я улегся. Утром мне рассказали, что тетя умерла и… Из того, что мне объяснили, я понял, что ее смерть была ужасной.

– От кого вы узнали о ее смерти?

– От мисс Мэрси. Кое-что мне поведала и миссис О’Ши.

– Значит, мисс Мэрси, вы были свидетельницей кончины миссис Хак?

– Да. – На этот раз она не ворковала. – И как только можно утверждать, что одна из нас ее отравила? Кошмар какой!

– Совершенно с вами согласен. Итак, что вы видели?

– Я, как и миссис Хак, спала этажом выше. Она пришла ко мне в комнату. Ее мучили жуткие боли, но она не хотела тревожить супруга. Я отвела ее обратно в постель и вызвала врача. Было уже з́а полночь. И еще я позвала миссис О’Ши. Но что мы могли сделать без доктора? Сначала мы не знали, говорить мистеру Хаку или нет. Он ведь даже не мог попасть к ней в спальню: дверь слишком узкая, кресло не проходит. Разумеется, нам пришлось ему сказать. Она умерла около восьми.

– Я полагаю, ввиду обстоятельств ее кончины было проведено расследование?

– Конечно. – Хак не отличался многословностью.

– Вскрытие проводили?

– Да. Это был птомаин.

– Установили, каким образом яд попал в организм?

– Да, но не посредством анализов.

Лицо Хака исказила судорога. Он едва владел собой.

– Перед ужином подали разные легкие закуски. В частности, маринованные артишоки. Жена их просто обожала. Больше к ним никто не прикоснулся. По всей вероятности, всю порцию съела она. Не осталось ни одного артишока. Поскольку никто другой не пострадал, решили, что птомаин, который действительно нашли в ее организме, содержался в артишоках.

– Я, конечно, не специалист по ядам группы птомаинов, но сегодня днем кое-что про них почитал. Известно ли вам, сколь маловероятным считается присутствие в пище истинного алкалоида?

– Нет. Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Разве птомаин не алкалоид? – спросила Дороти Рифф.

– Алкалоид, – кивнул Вульф, – но трупный. Впрочем, и такой случай был зарегистрирован. Мисс Рифф, в ту самую ночь, когда миссис Хак стало плохо, вы были здесь?

– Я присутствовала на праздновании и ушла около одиннадцати.

– Вы знали, что она обожает маринованные артишоки?

– Это знали все. Мы даже постоянно над этим подшучивали.

– Откуда вам известно, что птомаин – алкалоид?

– После смерти миссис Хак я кое-что почитала об этих ядах.

– Зачем? Неужели ее смерть от отравления артишоками внушила вам какие-то подозрения?

– Нет! Конечно нет!

– Может быть, кому-нибудь другому показалось, что смерть миссис Хак не просто несчастный случай?

Повертев головой, Вульф обвел присутствующих взглядом, и хотя все они единодушно ответили «нет», решил не отступать:

– Быть может, кому-нибудь из вас в некий момент показалось, что расследование, в ходе которого допускалась возможность насильственной смерти, ведется спустя рукава?

И опять последовало единодушное «нет».

– С чего нам могло такое показаться? – резко спросила миссис О’Ши. – Ведь мы ничего такого не подозревали.

– Ну да, с чего бы? – кивнул Вульф, откинулся назад и прочистил горло. – Признаться честно, меня поразило доверие, которое царит между вами. Ни тени сомнения друг в друге. Соперничество практически неизбежно между тремя такими молодыми и умными женщинами, готовыми схватить удачу за хвост. Царящая в доме обстановка предрасполагала к взаимным подозрениям. И при всем том такое удивительное единодушие. Оно не просто о многом говорит, но подводит к определенным выводам. Я не мог ожидать за какой-то час добиться подобной определенности. С моей стороны было бы неразумно давить на вас, чтобы окончательно убедиться в своей правоте. По закону человек считается невиновным, пока не доказано обратное. Таким образом, в данный момент остается открытым один-единственный вопрос: в какую сумму вы оцениваете мои таланты и усилия, которые я приложу, чтобы убедить мистера Льювента в необоснованности его подозрений? Как насчет сотни тысяч долларов?

И на этот раз реакция была единодушной. Все как один ахнули. Мисс Риф нашлась первой.

– Я же говорила, что это шантаж! – вскричала она.

Вульф поднял руки:

– Я вас умоляю. Называйте это как пожелаете: хоть шантажом, хоть разбоем. Мне все равно. С вашей стороны было бы ребячеством полагать, будто я окажу вам столь ценную услугу исключительно в силу душевной доброты. Я бескорыстен лишь до определенного предела. Означенная сумма не кажется мне чрезмерной. Я человек деликатный и потому даже не стану настаивать на долговой расписке. Мне будет достаточно, если мистер Хак пообещает здесь при всех, что выплатит мне всю оговоренную сумму в течение месяца. Должен поставить одно условие, на соблюдении которого категорически настаиваю. Ни слова о нашем договоре мистеру Льювенту. Это вы должны мне твердо пообещать. Я требую гарантий от мистера Хака. Я не в курсе финансового положения остальных, а вот его состояние мне известно. Более того, и в его интересах, и в интересах всех остальных позаботиться, чтобы мистер Льювент пребывал в уверенности, что его подозрения безосновательны. – Вульф обвел присутствующих взглядом: – Итак?

– Это шантаж, – твердо повторила мисс Рифф.

– Классного спеца выбрал Льювент, – пробормотал Пол Тейер.

Мисс Мэрси и миссис О’Ши хранили молчание. Они обе поглядывали на Хака, со всей очевидностью ожидая его реакции. Сам же Теодор склонил голову набок и, нахмурившись, разглядывал моего босса, как будто гадая, не изменил ли ему слух.

– Почему вы решили, что вам удастся обуздать моего шурина? – наконец спросил он.

– Главным образом, сэр, в силу самомнения, – ответил Вульф. – Поскольку я берусь за это дело, то несу определенные обязательства. Вы гарантируете мне оплату, а я вам – что дело будет сделано. Вы гарантируете, что в течение месяца заплатите мне сто тысяч долларов, а я – что впредь мистер Льювент никогда ни в чем не обвинит ни вас, ни кого-либо из присутствующих здесь. Если же это все-таки случится, я верну всю выплаченную мне сумму.

– У вашей гарантии есть временн́ые рамки?

– Нет, она бессрочная.

– В таком случае я принимаю ваше предложение. В обмен на гарантию, что вы мне озвучили и дали, я гарантирую, что в течение месяца выплачу вам сто тысяч долларов. Вы удовлетворены?

– Полностью. А теперь еще раз о моем условии. Присутствующие должны пообещать, что мистер Льювент никогда не узнает ни о едином слове нашего договора. Вы обязуетесь хранить тайну и никогда, ни прямо, ни косвенно, не предавать ее огласке? Те, кто согласен с этим условием, поднимите, пожалуйста, руки.

Первой руку вверх потянула миссис О’Ши, за ней – мисс Мэрси, потом – мисс Рифф.

– А вы, мистер Хак? – спросил Вульф.

– Я решил, что мне это делать не обязательно. Разумеется, я согласен.

– Мистер Тейер?

Все посмотрели на Пола, отчего он, почувствовав себя крайне неуютно, поднял взгляд на дядю.

– Бред какой, – пробормотал музыкант и как можно выше поднял вверх обе руки.

– Что ж, тогда решено, – подвел черту Вульф. – Теперь мне пора приниматься за работу, а для этого потребуется ваша помощь. Сперва я пообщаюсь с мистером Льювентом с глазу на глаз. Но после этой предварительной беседы мне, возможно, придется ненадолго подняться с ним сюда, наверх, чтобы поговорить со всеми вами. Поэтому не могли бы вы пока здесь задержаться? Не думаю, что заставлю вас долго ждать.

Он встал.

– Арчи, ты вроде говорил, что мистер Льювент у себя в комнате?

Я несколько помедлил, желая посмотреть, какое выражение примут лица всех присутствующих при известии, что мы отправляемся к Льювенту. Однако Вульф снова обратился ко мне, и я вынужден был подняться и обогнать босса, чтобы открыть перед ним дверь. Я провел Вульфа к комнате нашего клиента, снова отворил дверь, вошел, включил свет и переступил через ноги Льювента, чтобы освободить место для своего патрона. Он не стал затворять за собой дверь и замер в узком проходе, уставившись на тело.

– Подними его. Я хочу взглянуть на затылок.

Это не составило особого труда: Льювент был человеком субтильным, к тому же труп успел окоченеть. После того как Вульф закончил осмотр и выпрямился, я опустил тело обратно на ковер в исходное положение.

– Как тебе прекрасно известно, оставлять труп без присмотра считается нежелательным, особенно если речь идет о насильственной смерти. Я побуду здесь. Отправляйся к ним. Расскажешь о нашей находке, велишь никуда из комнаты мистера Хака не выходить, после чего вызовешь полицию.

– Слушаюсь, сэр. Откуда звонить в полицию? Из комнаты Хака? Или лучше спуститься в его кабинет?

– Без разницы. На твое усмотрение.

– Когда полиция начнет меня допрашивать и захочет узнать все подробности, что мне говорить? Я обнаружил труп, когда пришел сюда вместе с вами, так?

– Да.

– А об остальном мне лучше позабыть?

– Нет, рассказывай все как было.

– В том числе и о том, что меня привело в особняк?

– Да. Проклятье, иди же, наконец!

Я подчинился.

Глава седьмая

Когда мы оставили обитателей особняка в комнате Хака и отправились потолковать с нашим клиентом, часы показывали без двадцати десять. По прошествии почти двух с половиной часов, в четверть первого, мы снова собрались в комнате Хака в том же составе, к которому добавилось несколько новых людей.

Тем временем свыше двух десятков стражей закона и порядка, включая двух помощников окружного прокурора и заместителя комиссара полиции, сплошь профессионалы экстра-класса, не покладая рук трудились в отеческом доме Германа Льювента, где ему все же удалось отдать концы.

Я практически не видел, чем они занимались. Почти все два с половиной часа я провел в швейной – отвечал на вопросы и разъяснял суть своих ответов. Тем не менее я знал, что в особняке работают настоящие профессионалы. Б́ольшую часть спецов я видел в деле и раньше.

В каком-то смысле они были даже излишне профессиональны. Пару раз во время допроса я был не прочь перемолвиться словом с Вульфом, однако мне этого так и не позволили. Полицейские, как и полагается профессионалам, работали с каждым из нас по отдельности. Оставив босса сторожить труп без четверти десять, в следующий раз я увидел его в четверть первого, после того как сержант Пэрли Стеббинс поднялся в швейную и отвел меня вниз, в комнату Хака. Надо сказать, что сержант за все годы нашего знакомства назвал меня по имени всего восемь раз, и то, видимо, в приступе рассеянности.

Как я уже говорил, действующие лица были все те же, однако выглядели заметно более изнуренными. Хак, все в том же бордовом пиджаке и бабочке, казался таким измученным, что я удивился, отчего полицейские не проявили большего снисхождения к человеку его богатства и общественного положения. В конце концов, для этого у них имелось прекрасное оправдание: Теодор был инвалидом.

Пол Тейер, по всей вероятности, решил показать характер, и копам пришлось принять меры: галстук у музыканта был сдвинут набекрень, волосы всклокочены, а рядом стоял полицейский.

Дамы в целом обошлись меньшими потерями, но смотрели невесело. Миссис О’Ши сидела, как будто окоченев, и не спускала ледяного взора с инспектора Кремера, расположившегося рядом с Вульфом. Когда мы с Пэрли вошли, она не удостоила нас даже взгляда.

И, черт меня подери, мисс Рифф и мисс Мэрси держались за руки! Они сидели на диване вместе с помощником окружного прокурора Мандельбаумом и заместителем полицейского комиссара Бойлом.

Надо отдать должное Вульфу. Он, как и прежде, обосновался в самом большом кресле, причем на сей раз отвоевал его без моей помощи. И ни следа усталости.

Когда я проходил мимо, мы переглянулись, и я мысленно охнул. Ну и ну! Я хорошо знал это выражение его глаз. Сейчас он им устроит! Пух и перья полетят!

– Арчи! – отрывисто рявкнул он.

– Да, сэр?

– Сядь. Я сказал мистеру Кремеру, что хочу вернуться домой, и в качестве платы выразил готовность изложить свои мысли о случившемся, настояв при этом на твоем присутствии. Не сомневаюсь, что ты уже ответил на все вопросы и сообщил все, что знаешь.

– Да, сэр.

– Я тоже. Передвинь свой стул, из-за тебя я не вижу мистера Тейера. Ага, вот так лучше. Мистер Кремер, то, что я устрою сейчас, могло бы произойти гораздо раньше. По сути дела, сразу после вашего приезда. Но вы в тот момент были еще не готовы слушать. Кроме того, я не исключал возможность, что ваши подчиненные могут выявить улики, существенно ослабляющие или даже в корне опровергающие мою версию. Пока я не знаю, удалось им это или нет, а потому мне нужно задать несколько вопросов.

Круглолицый, раскрасневшийся Кремер был явно не расположен идти навстречу моему боссу:

– Речь шла о том, что вы изложите свои мысли насчет случившегося. А теперь вы собираетесь задавать мне вопросы. А ведь вы практически сказали, что знаете, кто убил Льювента.

– Знаю, если моя версия верна. Чтобы в этом убедиться, мне и нужно задать кое-какие вопросы. Вы готовы предъявить кому-нибудь обвинение?

– Нет.

– Вы нашли предполагаемое орудие убийства?

– Нет.

– Вам удалось выявить улики, свидетельствующие о том, что Льювент был убит в другом месте, после чего тело перетащили в его комнату?

– Нет.

– Вам удалось выявить улики, указывающие, что убийство произошло в иной части этого дома?

– Нет.

– Есть ли у вас основания для того, чтобы исключить из числа подозреваемых кого-нибудь из этих людей?

– Нет.

– Инспектор, сколько это еще будет продолжаться? – перебил сидевший на диване Бойл.

– Вы могли с самого начала вообще отказаться отвечать на вопросы, – сухо ответил Вульф. – Кстати, хочу поделиться одним соображением. Мне представляется практически невероятным, что Льювента убили там же, где обнаружили его труп. От такого удара смерть наступает мгновенно. Со всей очевидностью можно заключить, что удар нанесли не в том узком коридоре, особенно учитывая тот факт, что удар был направлен снизу вверх. Следы борьбы отсутствуют, ковер на месте… Я просто отказываюсь поверить, что такой удар можно нанести…

– Проехали, – прорычал Кремер. – Мы тоже в это не верим.

– Значит, вы полагаете, что его убили где-то еще?

– Да.

– Но при этом не знаете где?

– Не знаем! – взорвался Мандельбаум. – Вы что, решили с нами сыграть в викторину?

Вульф пропустил его слова мимо ушей.

– Еще одно соображение. Если Льювента убили в другом месте, зачем понадобилось перетаскивать тело? Да потому, что преступник не хотел, чтобы труп обнаружили на месте убийства. Как же он его перетащил? С этажа на этаж тело можно отвезти на лифте. А дальше? От лифта до комнаты? Может, труп тащили волоком? Но тогда остались бы следы, которые вы, наверняка искали. Вы их нашли?

– Нет.

– Значит, тело не волочили. Может, его несли? Но как? Это не под силу ни одной из присутствующих здесь женщин. Льювент не отличался богатырским ростом, но весил больше сотни фунтов. Мистер Хак? Мы знаем, что он сам, без всякой дополнительной нагрузки, способен сделать лишь несколько шагов. Выходит, остается мистер Тейер? Больше ведь у нас никого нет? Но как же мотив? Это еще один вопрос, который я, мистер Кремер, должен вам задать. Зачем мистеру Тейеру убивать мистера Льювента?

– Не знаю.

– Что, ни одной сколь-нибудь приличной версии?

– В данный момент – нет.

– И у меня нет. Но у нас есть серьезный повод исключить из числа подозреваемых и его – хотя бы на время. Мистер Тейер не похож на сумасшедшего. Лишь безумец посреди бела дня, рискуя быть замеченным, станет таскать по дому труп человека, которого только что убил. Остается один вариант…

– О боже! – воскликнул я, не в силах сдержаться.

На самом деле я крайне редко позволяю себе перебивать Вульфа, когда он, пустившись в рассуждения, на всех парах несется к кульминации. Однако на этот раз, когда меня осенило, я был слишком потрясен и даже не сообразил, что говорю вслух.

Взгляды присутствующих устремились на меня. Повернулся ко мне и Вульф:

– В чем дело, Арчи?

– Я лучше приберегу это на потом, – покачал я головой.

– Нет, мы уже прошли эту стадию. Выкладывай, чт́о у тебя.

– Ничего особенного. До меня просто дошло, что я своими глазами видел, как убийца перевозит труп. Я стоял, смотрел на преступника, и мы даже обменялись парой фраз. Не люблю хвастаться, но вы, наверное, согласитесь, что я прав.

– Да, думаю, такое вполне вероятно…

– Вовремя же, черт подери, тебя осенило, – запальчиво бросил мне сержант Стеббинс.

– Настоятельно вам рекомендую встать поближе к мистеру Хаку, – обратился Вульф к сержанту. – Он может скрывать в своем кресле, особенно под пледом, буквально все что угодно. И мне бы не хотелось…

– Секундочку, Вульф.

Мандельбаум встал с дивана и двинулся вперед.

– Если у вас есть доказательства, уличающие кого-нибудь из присутствующих, в том числе и мистера Хака, мы бы хотели, чтобы вы их для начала предъявили.

– Этот человек, – промолвил Хак, в голосе которого слышалась дрожь, – меня шантажировал. Он вымогал у меня сто тысяч долларов.

– И надо сказать, попытка удалась, – объявил Вульф. – Впрочем, эти сто тысяч мне бы ни за что не достались, хотя…

Босс ошеломленно замолчал. В не меньшем ошеломлении замерли все, включая меня. Пэрли Стеббинс, не первый год знавший Вульфа и понимающий, что тот зря слов на ветер не бросает, тихонько подошел к креслу Теодора, встав по правую руку от него.

И тут Хак резко дернул головой в его сторону и в дикой ярости прорычал: «Пошел вон!» Выглядело это настолько омерзительно, что Мандельбаум, позабыв о Вульфе, уставился на хозяина особняка. Что же касается Пэрли, он остался совершенно невозмутим. За долгие годы службы в полиции на него рычали субчики пострашнее.

– Доказательств у меня нет, я просто делюсь с вами своими соображениями, – напомнил собравшимся Вульф. – Итак, давайте подумаем о характере и расположении раны на голове мистера Льювента, а также о направлении удара. Представим, что я мистер Хак. Я сижу у себя в кабинете в инвалидном кресле. Вот-вот пробьет пять вечера. Я нахожусь в обществе своего шурина, мистера Льювента. Я решил, что он должен умереть, поскольку представляет для меня смертельную угрозу. Он нанял частного детектива мистера Вульфа, который, как всем известно, не тратит силы на разную ерунду. Вульф ни за что бы не стал проводить в моем доме расследование под оглашенным предлогом. Предлог этот настолько нелеп, что мне не приходится сомневаться в его надуманности. Мне прекрасно известно, что моя жена ни за что не оставила бы своему брату сумму, которую он должен неофициальным путем получить после ее смерти. Более того, я в курсе, что мой шурин это отлично понимает. Вдобавок ко всему помощник Вульфа, мистер Гудвин, в ходе беседы с моей секретаршей, домоправительницей и сиделкой, якобы в шутку, высказывает предположение, что одна из них отравила мою жену. Я узнаю об этой беседе от одной из них. Можете допросить дам, и убедитесь в этом сами.

– Мы это уже сделали, – кивнул Кремер. – Это была мисс Рифф.

– Превосходно. Итак, я убежден: шурин заподозрил, что с кончиной его сестры что-то не так и потому представляет для меня смертельную опасность. В чем она заключалась? Допустим, в том, что расследование покажет: это я отравил жену, добавив яд в артишоки. Зачем я это сделал? Ради ее состояния, ради миллионов долларов, которые должен был унаследовать. Кстати, насколько я полагаю, мистер Хак не может доказать, что мистер Льювент не заходил к нему в кабинет между четырьмя и пятью часами?

– Не может. Около половины пятого он послал за шурином мисс Рифф. По его словам, они беседовали с Льювентом около десяти минут, после чего тот ушел.

– Мисс Рифф присутствовала во время беседы?

– Нет. В это время она выходила из дома по делам.

– Превосходно, – кивнул Вульф. – Надо отдать должное вам, мистер Кремер, и вам, джентльмены. Следует отметить, что у меня было только одно преимущество перед вами, хотя и весьма существенное. Вам доводилось видеть, как мистер Хак перемещается в своем кресле?

Ответ был отрицательным.

– Мне тоже, – кивнул Вульф. – Но я знал об этом со слов мистера Гудвина. И надо сказать, его рассказ произвел на меня сильное впечатление. Именно он и привел меня к тем соображениям, которые я вам только что озвучил. В данный момент, мне кажется, мистер Хак не особенно расположен продемонстрировать вам свою чудесную машину. Ну, ничего, уговорите его позже. Вернемся к делу. Итак, я, мистер Хак, сижу в инвалидном кресле у себя в кабинете, часы скоро пробьют пять.

Вульф вытащил из кармана платок и, скомкав его, сжал в правой руке.

– Это пресс-папье, тяжелый шар из зеленого мрамора с усеченным основанием. На самом деле я его еще не взял, просто приготовил. Он стоит на полочке, приделанной к моей коляске, удерживая кое-какие бумаги. Арчи, ты – мистер Льювент. Встань, пожалуйста, передо мной. Разумеется, ты можешь сидеть, а можешь стоять. Чуть ближе, так будет более естественно. Теперь я беру в правую руку пресс-папье, а в левую – бумагу, как будто собираюсь показать ее тебе, но она якобы выскальзывает у меня из рук и падает на пол. Вполне вероятно, прежде чем послать за собой, я с ней потренировался, так что падение листка у тебя не вызывает никаких подозрений. Естественно, ты наклоняешься, чтобы поднять бумагу и отдать ее мне. В данных обстоятельствах любой поступит так автоматически, ведь я же инвалид. И вот, когда ты нагибаешься, я бью тебя пресс-папье.

Я нагнулся, и босс легонько хлопнул меня по затылку. Я был не в настроении лицедействовать и потому не стал падать на пол, изображая мертвого, но сразу выпрямляться мне тоже показалось неуместным, поэтому в качестве компромисса я опустился на одно колено.

– Боже, помоги нам, – пробормотала миссис О’Ши.

Никто, кроме нее, не рискнул нарушить тишину.

– Итак, как видите, я сижу, а мистер Льювент наклоняется… Принимая во внимание положение, которое мы оба занимаем, удар идет снизу вверх. Теперь, мне нужно действовать как можно быстрее – насколько вообще позволяет моя хворь. Двадцати секунд вполне достаточно, чтобы убедиться: мистер Льювент мертв и добивать его не надо. Я не могу ходить, но в остальном я здоров и крепок телом. Еще двадцать секунд уходит на то, чтобы поднять труп, положить себе на колени и прикрыть пледом, который всегда со мной. Затем я нажимаю на кнопку, берусь за рычаг и уезжаю прочь. Мне надо отвезти труп на другой этаж. Безусловно, я рискую, но у меня нет другого выхода.

– А доказательства? Где, черт подери, доказательства? – прорычал Мандельбаум.

– Разумеется, речь дойдет и до них, – кивнул Вульф. – Думаю, с этим лучше не медлить. Для начала можете сопоставить размеры и форму пресс-папье и вмятины на черепе. Полагаю, они совпадают. Осмотрите плед, которым убийца прикрывал труп. На ткани могли остаться волосы с головы Льювента. Вы сами пришли к выводу о том, что Льювента убили за пределами его комнаты. Если Хак не отвез туда тело шурина на своем инвалидном кресле, то как, спрашиваю вас, оно там появилось? Вынужден признать, мне очень жаль, что, когда мистер Гудвин стоял у двери мистера Льювента и увидел, как из кабины лифта выезжает мистер Хак, уже сгущались сумерки и вокруг царил полумрак. У мистера Гудвина острый глаз, и в иных обстоятельствах он бы непременно обратил внимание, что плед на коленях у мистера Хака странным образом вздыблен. Мистер Гудвин стоял прямо под дверями комнаты мистера Льювента, поэтому мистер Хак вынужден был на время вместе с грузом удалиться в свою комнату. Ждать ему пришлось недолго. Мистер Гудвин практически сразу ушел – отправился звонить мне, и мистер Хак завершил задуманное. Осуществление этой части плана представляло для него наибольшую сложность, поскольку дверь комнаты мистера Льювента слишком узкая и кресло в нее не проходит.

Ну и, наконец, еще одно доказательство. – Вульф повернул голову к Мандельбауму, который по-прежнему стоял. – По сути дела, на мой взгляд, оно является главным и решающим. Вы всех нас тщательно допросили и потому знаете, что именно происходило в этой комнате непосредственно перед обнаружением тела. Вы знаете, что в присутствии пяти свидетелей я вытянул из мистера Хака обязательство выплатить мне крупную сумму. Но за что?! В обмен на обещание, что я уговорю мистера Льювента больше никого не донимать всякими обвинениями! Неужели мистеру Хаку хватило бы глупости пойти на такую сделку, знай он, что Льювент еще жив? Нет, такое совершенно невозможно. Мистер Льювент непременно бы узнал о нашей сделке – не от мистера Тейера, так от кого-либо другого. И тогда его подозрения только усилились бы. Ведь я получил взятку от его врага. – Вульф покачал головой: – Нет. Разумеется, Хак знал, что Льювент уже мертв. Я это понял, как только увидел труп. Более того, Хак, согласившись на мое вздорное предложение, по сути дела, признал свою вину. Он подумал, что я его шантажирую, и в тот момент решил пойти у меня на поводу. Я загнал его в угол при свидетелях, поэтому он счел целесообразным пока принять мое предложение, а потом встретиться со мной с глазу на глаз, чтобы выяснить, многое ли я знаю, и решить, как со мной поступить. Если бы Льювент был жив, мистер Хак посмеялся бы надо мной, позвал бы шурина и разоблачил бы меня, дуралея, перед ним. Однако вместо этого… Собственно, вам это уже и так известно. Взгляните на него.

Большинство присутствующих, за исключением трех человек, послушно посмотрели на Теодора. Мозги у мужчин работают своеобразно. Трое высокопоставленных стражей закона и порядка – помощник окружного прокурора Мандельбаум, заместитель комиссара полиции Бойл и инспектор Кремер – с возмущением взирали отнюдь не на разоблаченного убийцу, а на человека, который вывел его на чистую воду. На самом деле я не мог их за это осуждать. Понятное дело, сейчас им придется арестовать Хака и предъявить ему обвинение, но впереди еще суд присяжных, а у Хака имелось достаточно денег, чтобы нанять десять самых лучших адвокатов города.

Кремер встал, посмотрел направо, желая убедиться, на месте ли сержант Стеббинс, и пересел на другой стул, расположившись напротив Вульфа.

– Мы и на него поглядим, и на вас! – прорычал он. – Ох уж эти ваши соображения! Подумать только! Вот вы предложили ему сделку… По вашим словам, Хаку не хватило бы глупости согласиться на нее, если бы он знал, что Льювент все еще жив. Ладно, допустим. А как насчет вас? Я ни за что не поверю, что вам хватило бы глупости предложить ему такую сделку, если бы вы знали, что Льювент еще жив. Господь свидетель, вас можно назвать кем угодно, но только не ослом. А уловка, с помощью которой Гудвин вас сюда заманил! И он рискнул пустить ее в ход, и вы приехали сюда единственно потому, что оба знали: Льювент убит! И не пытайтесь убедить меня в обратном! Ну, что вы на это скажете?

Вульф негромко фыркнул и мягко произнес:

– Неужели вы думаете, что в вашем распоряжении достаточно…

Он замолчал, чтобы насладиться разворачивающейся перед нами сценой, демонстрирующей, как работают мозги у женщин. Миссис О’Ши встала и, скрестив на груди руки, медленно, словно в трансе, двинулась в сторону своего хозяина. По щекам ее градом катились слезы. Не дойдя до Хака трех шагов, она остановилась.

– Это Божья кара, – промолвила она тихо, еле слышно. – В моем сердце ужас… Господи, как же долго я с этим жила! Ты врал мне. Я чувствовала, что врал. Чувствовала все это время! Она все-таки узнала о нас, узнала и сказала тебе об этом. И ты ее убил. Слава Богу, который меня упас…

Инспектор Кремер проворно подскочил к ней и взял под руку. Впрочем, как оказалось, все это время напряженно работал мозг еще одной женщины. Сильвия Мэрси встала с дивана, подошла к стайке людей, сгрудившихся возле инвалидного кресла, и что-то положила на колени Теодору Хаку поверх бордового пледа. Только когда она отошла и двинулась прочь, к дверям, я разглядел, что это такое. На коленях у Хака лежали женские часики, украшенные красными камешками. Наверное, это все-таки были рубины.

Не знаю, что стало с двумя другими подарками, врученными дамам в моем присутствии. С того вечера прошло немало месяцев, и только на прошлой неделе суд присяжных признал Теодора Хака виновным в предумышленном убийстве. Однако, насколько мне известно, миссис О’Ши и мисс Рифф предпочли оставить часики при себе.

ЗОЛОТЫЕ ПАУКИ

Глава первая

Если в дверь нашего старого каменного особняка на Западной Тридцать пятой улице звонят, когда мы с Ниро Вульфом обедаем, то обычно открывает Фриц. Но в тот день я пошел к двери сам, потому что Фриц пребывал в дурном расположении духа и не смог бы как полагается встретить посетителя, кем бы тот ни был.

Я должен пояснить, почему Фриц был в таком настроении. Каждый год, в середине мая, один фермер из-под Брустера по особой договоренности с Фрицем сует в мешок восемнадцать или двадцать подстреленных им скворцов, садится в машину и едет в Нью-Йорк. Разумеется, дичь должна быть доставлена к нам не позже чем через два часа после того, как она убита. Фриц ощипывает ее, подсаливает, заворачивает в листья шалфея, запекает на рашпере, в надлежащие моменты поливая растопленным маслом, и укладывает на подогретое блюдо с густой полентой, сваренной из мельчайшей кукурузной муки с маслом, тертым сыром и перцем.

Вульф обычно с нетерпением ожидает это кушанье, но в тот день, о котором я рассказываю, он устроил целое представление. Когда Фриц поставил дымящееся блюдо на стол, Вульф потянул носом, наклонил голову набок, еще раз принюхался и уставился на Фрица.

– А шалфей?

– Его нет, сэр.

– То есть как это нет?

– Я подумал, что вам понравится, если я приготовлю это блюдо с самой чуточкой шалфея в дополнение к шафрану и эстрагону. Эстрагон, немного шафрана и совсем немного шалфея. Именно так готовят соус в…

– Убери!

Фриц окаменел и поджал губы.

– Я неприятно удивлен тем, что одно из моих любимейших блюд приготовлено иначе, чем я привык, без консультации со мной, – холодно произнес Вульф. – Может быть, оно вполне съедобно, но я не склонен рисковать. Убери его и принеси мне четыре яйца всмятку и тосты.

Фриц знал характер Вульфа не хуже меня и понимал, что от подобной выходки Вульф пострадает куда больше, чем он, поэтому молча убрал блюдо со стола. Но тут вмешался я:

– Позвольте мне взять немного. Или, может быть, это помешает вам насладиться яйцами всмятку?

Вульф только хмуро посмотрел на меня.

Вот почему у Фрица в тот день было плохое настроение, и я сам пошел отпереть дверь. Когда раздался звонок, Вульф уже покончил с яйцами и с жалким видом пил кофе, а я уплетал за обе щеки вторую порцию сказочного деликатеса. Я не зажег свет в прихожей, так как на улице было еще достаточно светло. Увидев сквозь стекло посетителя на крыльце, я понял, что он не принесет нам богатства.

Распахнув дверь настежь, я вежливо произнес:

– По-видимому, вы ошиблись номером дома.

Я всегда придерживаюсь политики мирного сосуществования с соседскими юнцами. Это облегчает жизнь, поскольку на нашей улице, как и повсюду, процветают футбол, бейсбол и прочие игры.

– Вовсе нет, – отозвался гость. – Я вас знаю. Вы Арчи Гудвин. А мне нужно видеть Ниро Вульфа.

– Как вас зовут?

– Пит.

– А дальше?

– Дроссос. Пит Дроссос.

– Что же вам нужно от мистера Вульфа?

– Ну, это уж я ему сам скажу. У меня к нему дело.

Это был худой парнишка, черноволосый, черноглазый, с шевелюрой, давно нуждавшейся в стрижке, ростом мне по плечо. Я встречал его на нашей улице и ничего не имел ни за, ни против него. Задача заключалась в том, чтобы без шума спровадить гостя, и в другое время я бы так и сделал, но после мальчишеской выходки Вульфа решил, что будет неплохо познакомить босса с другим мальчишкой, – пусть поиграют вместе. Вульф, конечно, взбесится, но я все же провел Пита в столовую.

Вульф наливал себе вторую чашку кофе. Он бросил взгляд на Пита, который, должен признать, не был одет приличествующим для аудиенции образом, поставил кофейник и воззрился на меня:

– Арчи, я не терплю, когда мне мешают во время принятия пищи!

Я сочувственно кивнул:

– Знаю, но разве это пища? Неужели яйца всмятку вы считаете пищей? Позвольте представить вам мистера Пита Дроссоса. Он желает проконсультироваться у вас по поводу одного дела. Я хотел было сказать ему, что вы заняты, но вспомнил, как вы рассердились на Фрица из-за того, что он с вами не проконсультировался, и решил оградить от вашего гнева Пита. Он наш сосед, а, как вы помните, соседа своего следует возлюбить, как самого себя.

Дразнить Вульфа – дело рискованное. Взрыв страстей может потрясти Вселенную, но если он не произошел мгновенно, можете считать себя победителем. На этот раз, отпив кофе, Вульф вежливо обратился к посетителю:

– Присаживайтесь, мистер Дроссос.

– Я не мистер, я Пит.

– Хорошо, Пит, садитесь. Лицом ко мне, пожалуйста. Благодарю вас. Вы желаете проконсультироваться со мной?

– Да. У меня есть дело.

– Я всегда приветствую дела, но, к сожалению, сегодня не очень удобное для дел время, так как мистер Гудвин собирается на финал бильярдного турнира. Теперь, конечно, ему придется остаться, чтобы записывать все, что вы расскажете, и все, что скажу я. Арчи, приготовь, пожалуйста, блокнот.

Я уже говорил, что дразнить Вульфа – дело рискованное. Он на мне отыгрался. Я отправился в кабинет за блокнотом, и, когда вернулся, Фриц уже принес кофе мне и бутылку кока-колы с печеньем Питу. Я не проронил ни слова. Стенографирую я почти механически – этим занимается пятая часть моего мозга, так что остальные четыре пятых я мог отдать размышлениям над тем, как выкрутиться из положения.

Нарушил молчание Пит:

– А ничего, что он будет записывать? Я не хочу, чтобы об этом везде трепались.

– Если вы имеете в виду конфиденциальность нашей беседы, то можете быть уверены, что все сказанное не выйдет за пределы этой комнаты.

– Тогда ладно. Я знаю, есть такие сыщики, которым нельзя доверять, но вы совсем другое дело. Мы знаем, как вы не ладите с фараонами. Поэтому я вам все выложу.

– Благодарю вас. Я к вашим услугам.

– Ладно. Сколько сейчас время?

Услышав столь неграмотный оборот речи, Вульф поморщился, а я взглянул на часы.

– Без десяти восемь.

– Значит, это случилось час назад. Иногда важно точное время, поэтому я тут же побежал на угол в аптеку и посмотрел на часы. Было ровно шесть сорок пять. У меня небольшой бизнес на углу Тридцать пятой улицы и Девятой авеню, и тут как раз подъезжает «кадди»…

– Какой бизнес, если позволите узнать?

– Ну, когда под светофором останавливается машина, я тут как тут, подбегаю и начинаю протирать стекла. Если за рулем мужчина, то можно заработать десять центов, ну а если женщина, она то ли заплатит, то ли нет. Приходится рисковать. Так вот, подъезжает «кадди»…

– Кто это такой?

Судя по выражению лица Пита, он засомневался – тому ли он доверился, кому нужно. Тут вмешался я – пусть парень знает, что хоть один из нас не слабоумный, – и сказал Вульфу:

– «Кадди» – это сокращенное «кадиллак». Марка автомобиля.

– Понятно. Итак, подошла машина…

– Да. И остановилась на красный свет. Я принялся за стекло со стороны водителя. А там за рулем женщина. Она посмотрела на меня в упор и что-то сказала. Она вроде как ни звука не произнесла, или я просто не услышал сквозь поднятое стекло, но она так двигала губами, что я понял. Она сказала: «Помоги! Позови полицию!» Вот так, глядите.

Он беззвучно повторил эти слова, энергично шевеля губами. Вульф одобрительно кивнул и обернулся ко мне:

– Арчи, зарисуй артикуляцию губ Пита.

– Обязательно, – услужливо отозвался я. – После того, как вы отойдете ко сну.

– Это было яснее ясного, – продолжал Пит, не обращая внимания на наши слова. – «Помоги! Позови полицию!» Меня словно током ударило, честное слово. Я старался не показать виду, что понял, мне подумалось, так будет лучше, но, наверное, не сумел, потому что мужчина посмотрел на меня и…

– Где был мужчина?

– Рядом с ней. Кроме них, в машине никого не было. Наверное, по моему лицу он что-то понял, потому что еще сильнее надавил ей в бок пушкой. Она аж дернулась…

– Пушкой?

– Ну да, пистолетом.

– Вы видели этот пистолет?

– Нет, но меня не проведешь. Отчего ей мог понадобиться фараон и почему она так дернулась? Уж не думаете ли вы, что он ткнул ее самопиской?

– Скорее пистолетом. Дальше?

– Я отступил на шаг. У меня в руке была тряпка, а у него пушка. Теперь дальше, только правильно меня поймите, фараоны мне ни к чему. Я их так же не люблю, как и вы. Но все произошло так быстро, что я и не сообразил, что делаю, и стал осматриваться, нет ли фараона. Никого. Тогда я побежал, чтобы посмотреть за углом, но в это время дали зеленый, и «кадди» сорвался с места. Я пытался задержать какую-нибудь машину, чтобы поехать следом, но никто не остановился. Я подумал, что успею нагнать их у Восьмой авеню, и со всех ног бросился по Тридцать пятой улице, но у Восьмой авеню тоже дали зеленый свет, и «кадди» даже не притормозил. Я только успел запомнить номер.

Он сунул руку в карман штанов, вытащил клочок бумажки и прочитал:

– Коннектикут девять-четыре-три-два.

– Отлично. – Вульф поставил на блюдце пустую чашку. – Вы сообщили этот номер полиции?

– Я?! – возмущенно воскликнул Пит. – Фараонам? Что я, по-вашему, псих? Чтобы я пошел в участок и рассказал все какому-нибудь сержанту? Да и что бы из этого вышло? Во-первых, мне бы не поверили, стали бы придираться и еще взяли бы меня на заметку. Вам-то это все равно, потому что вы сыщик с лицензией и знаете, как обращаться с ихним братом.

– Вы так считаете?

– Еще бы! У нас все говорят, что вы знаете за ними кучу грязных дел, вот они вас и боятся, иначе бы стерли в порошок. Но такой парень, как я, не может рисковать, даже если он чист как стеклышко. Ненавижу фараонов, и вовсе не обязательно быть жуликом, чтобы их ненавидеть. Я все твержу матери, что я чист, за мной и впрямь нет ничего, но должен вам сказать, что не так-то просто оставаться честным. Ну, так что вы думаете обо всей этой истории?

Вульф задумался.

– Я думаю, что рассказанный вами случай… несколько туманен.

– Факт! Вот почему я к вам и пришел. Я все обдумал и понял, что может выйти выгодное дельце, если за него правильно взяться. Машина «кадди», темно-серая, прошлогоднего выпуска. Хоть мужчина на вид и гад, но точно вам скажу, он мог бы купить еще три такие машины. И женщина тоже. Она не такая старая, как моя мать, хотя точно я не уверен, потому что мать делает всякую грязную и тяжелую работу, а эта, бьюсь об заклад, никогда не работала. Потому она и красивая, хоть на левой щеке у нее царапина. И еще большие золотые серьги в виде пауков с растопыренными лапами. Из чистого золота.

Вульф хмыкнул.

– Ну, похожи на золото, – уступил Пит, – но уж точно не медяшки. В общем, сразу видно – богатые, и я рассудил так: люди денежные, тут можно немного заработать. А то и полсотни отхватить, если правильно действовать. Ведь если он ее убьет, я сумею его опознать и получу награду. Я могу рассказать, что она мне сказала и как он ткнул ей в бок пистолетом…

– Вы не видели пистолета…

– Это не важно. Если он ее не убил, а только заставил что-то сделать, или сказать, или отдать ему что-нибудь, я могу явиться к нему, и если он не выложит полсотни, а то и сотню, пригрожу рассказать обо всем кому следует.

– Это называется шантаж.

– Ну и пусть. – Пит стряхнул крошки печенья с пальцев на поднос. – Я все обдумал и решил встретиться с вами. В одиночку я с этим не управлюсь. Только не забудьте, что в этом деле главный я. Если вы думаете, что я по дурости назвал вам номер машины до того, как мы уговорились об условиях, то я не такой уж безмозглый. Если даже вы припрете его к стене, вам все равно без меня не обойтись – ведь только я могу его опознать, поэтому все зависит от меня. Теперь вы понимаете, что я не дурак? Ну как, договоримся? Предлагаю пополам. Пятьдесят на пятьдесят.

– Вот что, Пит. – Вульф отодвинул назад кресло и поудобнее устроил в нем свою тушу. – Если в этом деле нам предстоит объединиться, то, мне думается, я должен рассказать вам кое-что о науке и искусстве расследования. Мистер Гудвин, конечно, все это запишет, отпечатает и даст вам один экземпляр. Но сперва он сделает один звонок. Арчи, ты запомнил номер машины? Позвони в канцелярию мистера Кремера и сообщи этот номер. Скажи, что у тебя имеются кое-какие сведения об этой машине, ее владельце или водителе и что, возможно, в ближайшие часы она будет иметь отношение к нарушению закона. Предложи им проследить за ней в обычном порядке. Но без лишних подробностей. Скажи, что наша информация не может быть проверена и справки следует наводить с величайшей осторожностью.

– Послушайте, а кто такой этот Кремер? Фараон? – спросил Пит.

– Инспектор полиции, – ответил Вульф. – Вы же сами высказали предположение о возможном убийстве, а убийство обязательно предполагает труп. Если есть труп, то он должен быть обнаружен. Пока он не обнаружен, у нас нет никаких причин браться за дело. Мы с вами не имеем ни малейшего представления, где его искать, и поэтому вынуждены привлечь полицию, чтобы она нашла для нас этот труп. Я частенько пользуюсь таким образом услугами полиции. Арчи, ты, конечно, не станешь упоминать имени Пита, поскольку он не хочет оказаться на примете.

Идя к своему столу и набирая номер отдела по расследованию убийств полицейского управления Манхэттена, я размышлял о том, что из тысячи способов, которыми пользуется Вульф, чтобы сделать себя несносным, самый худший – это его остроумие.

Я переговорил с Пэрли Стеббинсом, и мне захотелось уйти из дома и посмотреть, как Москони и Уотрус орудуют киями, но, конечно, этого нельзя было сделать, потому что Вульф воспримет мой уход как свою победу, выпроводит Пита и с дурацкой самодовольной ухмылкой засядет за чтение. Поэтому я вернулся в столовую, сел на место, приготовил блокнот, ручку и бодро произнес:

– Все в порядке, они извещены. Давайте вашу лекцию об искусстве сыска, только ничего не упускайте.

Вульф откинулся назад, оперся о подлокотники кресла и соединил кончики пальцев.

– Вы, конечно, понимаете, Пит, что я ограничу свой рассказ проблемами и методами работы частного детектива, который зарабатывает на жизнь своей профессией.

– Угу, – отозвался тот, принимаясь за вторую бутылку кока-колы. – Я и хочу узнать, как можно поднажиться.

– Я заметил у вас стремление к обогащению, Пит. Но вы не должны позволять этому стремлению заглушать другие соображения. Конечно, желательно получать гонорары, однако весьма существенно ощущать, что вы действительно их заработали, а это во многом зависит от вашего «эго». Если ваше «эго» жизнеспособно и непоколебимо, вы вряд ли столкнетесь с трудностями…

– А что такое – мое «эго»?

– Существует несколько определений этого понятия – философское, метафизическое, психологическое, а в наше время еще и психоаналитическое, но в том значении, в котором я его употребляю, оно означает способность действовать так, чтобы возвыситься в собственном мнении, и избегать всего, что принижает вас в собственных глазах. Это ясно?

– Вроде бы ясно. – Пит сосредоточенно сдвинул брови. – Это значит, довольны вы собой или нет.

– Не совсем точно, но достаточно близко к истине. При здоровом «эго» ваши чувства…

– Что значит – здоровое «эго»?

Вульф скривил губы:

– Я буду стараться использовать слова, которые вы должны знать, но, если какое-нибудь слово будет вам непонятно, прошу не перебивать. Если вы достаточно сообразительны, чтобы стать хорошим детективом, то у вас должно хватить сообразительности и на то, чтобы понять значение нового для вас слова по контексту, иначе говоря, по тем словам, которые стоят рядом с незнакомым словом. Обычно это бывает нетрудно. Сколько вам лет?

– Двенадцать.

– Тогда я должен сделать для вас скидку. Итак, продолжим. Никогда не принимайте гонорар, который вы, по вашему мнению, не заработали, иначе совесть ваша будет запятнана и ваше «эго» пострадает. В противном случае берите все, что возможно. Как не следует принимать гонорар, который вы не считаете заработанным, так же в обязательном порядке следует брать гонорар, который вы считаете заслуженным. Никогда не вступайте в переговоры с будущим клиентом, не выяснив, насколько он платежеспособен. Если…

– Но тогда почему… – вырвалось у Пита, но он тут же осекся.

– Что «почему»?

– Ничего… Но вот вы ведете переговоры со мной, а я…

– Это особый случай. Вас привел ко мне мистер Гудвин, а он, мой доверенный и высоко ценимый помощник, был бы огорчен, если бы я не отнесся к вам с полным вниманием и не дал бы ему возможности записать и перепечатать нашу беседу. – Вульф одарил меня ехидным взглядом и вновь обернулся к Питу: – Это то, что касается вашего «эго» и гонораров. Что же касается методов, то они, конечно, должны соответствовать вашему полю деятельности. Я не говорю о такой сфере деятельности, как промышленный шпионаж, бракоразводные процессы и тому подобные нечистоплотные вмешательства в чужие дела. «Эго» человека, опустившегося до подобного занятия, насквозь прогнило, и посему к вам это не имеет никакого отношения. Возьмем, к примеру, кражу. Предположим, что украдена шкатулка с драгоценностями, но ее владелица не желает обращаться в полицию, так как подозревает в краже…

– Лучше давайте возьмем убийство. Мне бы хотелось начать с убийства.

– Как пожелаете. – Вульф был предельно милостив. – Ты записываешь, Арчи?

– Еще бы! Даже вспотел.

– Хорошо. Кража или убийство, в данном случае это не имеет значения, но вы в первую очередь должны помнить, что являетесь представителем искусства, а не науки. Роль науки в раскрытии преступления бывает значительной и эффективной, но она занимает лишь небольшое место в деятельности частного детектива, который стоит выше науки. Любой человек средних способностей может научиться обращению с рулеткой, фотоаппаратом, микроскопом, спектрографом или центрифугой, но он будет не более чем слугой следствия. Научное расследование, каким бы оно ни было выдающимся, даже блестящим, никогда не может сравниться с неумолимой поступью интеллекта сквозь джунгли лжи и уверток преступника или с внезапным озарением, которое приходит к детективу, уловившему интонацию или взгляд. Искусство детектива очень многообразно. Вот пример. Уличная слежка в Нью-Йорке чрезвычайно трудна. Когда полиция занимается ею всерьез, то командирует не меньше трех агентов, и даже при этом они зачастую оказываются с носом. Но есть один человек – он часто помогает мне в работе, его зовут Сол Пензер, – который просто гений в этой области, хотя работает в одиночку. Я беседовал с ним об этом и пришел к заключению, что он и сам не знает секрета своего высочайшего мастерства. Это не сознательная работа мозга, хотя у мистера Пензера умная голова на плечах. Это некое качество, скрытое в недрах его нервной системы. Он говорит, что каким-то чутьем, в какую-то долю секунды понимает, что сделает в тот или иной момент объект слежки. Не то, что тот сделал и делает, а именно то, что он еще лишь намерен сделать. Вот почему, хотя мистер Пензер может научить вас всему, что знает и умеет сам, вы никогда не сравняетесь с ним, если в вас не заложены те же самые качества. Однако это вовсе не означает, что вы не должны учиться у него всему, чему можно выучиться. Учение не помешает никогда. Человек, который считает, что знает все, в действительности не знает ничего. Только когда вы научитесь пользоваться тем, чему вы научились, лишь тогда вы поймете, сможете ли вы, и в какой степени, превратить свои знания в действия. Возьмите мистера Гудвина. – Вульф ткнул в меня пальцем. – Мне было бы чрезвычайно трудно работать без него. Он незаменим. Однако его поведение зачастую зависит от мгновенных импульсов и капризов, и это, конечно, делало бы его неспособным для выполнения любого важного задания, если бы у него где-то, возможно в черепной коробке, хотя я в этом сомневаюсь, не был запрятан мощный регулятор. Например, при виде миловидной девушки у него возникает непреодолимая тяга к ней. Тем не менее он никогда не был женат. Почему? Потому что он знает, что если женится, то его реакция на хорошеньких девушек, чистая и искренняя в настоящее время, будет не только напрочь испорчена, но и окажется под надзором верховной власти, которая станет ограничивать эту реакцию. Так что самоконтроль, своего рода регулятор, спасает его от бедствия, правда иногда на самом краю пропасти. То же самое происходит с большинством его импульсов и причуд. Но случается, что регулятор самоконтроля не срабатывает вовремя, и мистер Гудвин терпит неудачу, как сегодня вечером, когда его потянуло поддразнить меня, в результате чего он лишился возможности пойти… Арчи, который час?

Я посмотрел на часы:

– Без двадцати девять.

– Ого! – вскочил Пит. – Мне пора! Я обещал матери вернуться в восемь сорок пять! До завтра!

Он бросился из комнаты. Пока я встал и вышел в прихожую, Пит уже отпер входную дверь и убежал. Я остановился на пороге столовой.

– Проклятье! Я надеялся, что он просидит до полуночи, чтобы вы успели закончить свою лекцию, – сказал я Вульфу. – А теперь бильярдный турнир не доставит мне никакого удовольствия, хотя я все равно пойду на него.

И я ушел.

Глава вторая

На следующий день, в среду, я был сильно занят. Владелец фабрики скобяных изделий в Янгстауне, штат Огайо, приехал в Нью-Йорк в поисках своего исчезнувшего отпрыска, предварительно прислав Вульфу слезную телеграмму с мольбой о помощи. Мы призвали Сола Пензера, Фреда Даркина и Орри Кетера, и они принялись за дело. Я не мог отойти от телефона, поскольку принимал их донесения и отдавал распоряжения.

В начале пятого появился Пит Дроссос и изъявил желание повидать Вульфа. Его поведение явно свидетельствовало о том, что хотя он и отдает мне должное как частному детективу с лицензией и ничего против меня не имеет, однако вести дела предпочитает с боссом. Я объяснил Питу, что Ниро Вульф ежедневно проводит четыре часа – утром с девяти до одиннадцати и днем с четырех до шести – со своими десятью тысячами орхидей, терзая в эти часы Теодора Хортсмана, а не меня, и что в это время он практически недоступен. Пит не стал скрывать своего мнения об этом. Он заявил, что более дурацкого времяпрепровождения для детектива быть не может, и я не пытался его разуверить. В конце концов мне удалось выдворить его на крыльцо и запереть дверь. Я был готов допустить, что мой босс нуждается в капельке милосердия. Настырность Пита будет ему, бесспорно, досаждать. Мне следовало еще вчера сдержаться и не приглашать Пита к Вульфу в товарищи по играм. Когда я замечаю в себе угрызения совести, мне помогает справиться с ними глоток молока, и я отправился на кухню. Как только я вернулся в кабинет, зазвонил телефон: докладывал Орри Кетер.

За ужином ни Вульф, ни Фриц не произнесли ни слова о вчерашней размолвке. Накладывая себе вторую порцию блинов со свининой по-датски, Вульф отчетливо пробурчал: «Весьма приемлемо», что в его устах было чрезвычайно щедрой оценкой. Фриц принял ее как должное и, с достоинством склонив голову, прошептал: «Конечно, сэр». Когда мы кончили пить кофе, небо уже очистилось от грозовых туч. Вульф был так любезен, что даже попросил меня, если я соглашусь, спуститься вместе с ним в бильярдную, чтобы он увидел в моем исполнении знаменитый удар Москони, о котором я столько рассказывал.

Однако мне не довелось выполнить его просьбу. Когда мы встали из-за стола, раздался звонок в дверь. Я подумал, что это снова Пит, но ошибся. Посетитель, стоявший на крыльце, оказался несколько крупнее Пита и гораздо лучше мне знаком – это был сержант Пэрли Стеббинс из отдела по расследованию убийств полицейского управления Манхэттена, собственной персоной. Вульф проследовал в кабинет, и я открыл дверь.

– Они побежали туда, – сказал я, ткнув большим пальцем в сторону.

– Не паясничайте, Гудвин. Я хочу поговорить с Вульфом. И с вами.

– Я здесь. Валяйте.

– И с Вульфом.

– Он занят перевариванием блинов со свининой по-датски. Подождите.

Я прошел в кабинет, доложил, что Стеббинс просит аудиенции, терпеливо дождался, пока Вульф кончит гримасничать, получил распоряжение ввести просителя, вернулся в прихожую и выполнил приказание босса.

За многие годы установился определенный ритуал посещения сержантом Стеббинсом кабинета Вульфа. Если он приходил вместе с инспектором Кремером, то большое красное кожаное кресло перед столом Вульфа занимал, конечно, инспектор, а Пэрли довольствовался желтым, поменьше. Если он являлся один, то, как я ни пытался усадить его в красное кресло, мне это не удавалось. Он всегда выбирал желтое. Не потому, что считал, будто сержант не должен занимать место своего начальника, вовсе нет – вы просто не знаете Пэрли. По-видимому, тут была иная причина: то ли он не хотел сидеть лицом к окну, то ли просто не любил красный цвет. Когда-нибудь я спрошу его об этом.

В тот день он, как обычно, пристроил свои кости и мясо, которых у него было больше чем достаточно, в желтом кресле, несколько секунд разглядывал Вульфа, затем повернулся ко мне.

– Вчера вы звонили относительно машины – темно-серого «кадиллака» с коннектикутским номером девяносто четыре – тридцать два. Почему? По какому поводу?

– Я же вам говорил, – пожал я плечами. – Мы получили непроверенную информацию, что владелец этой машины или ее водитель может оказаться замешанным в каком-либо противозаконном деянии. Я предложил вам проследить за ней в обычном порядке.

– Знаю. Что это была за информация и от кого вы ее получили?

Я покачал головой.

– Вы спрашивали об этом вчера, и я оставил ваш вопрос без ответа. То же самое будет и сегодня. Наш информатор не желает, чтобы его беспокоили.

– Его все равно придется побеспокоить. Кто он и что он вам рассказал?

– Ничем не могу вам помочь, – развел я руками. – Что за отвратительная привычка считать, будто по первому вашему требованию я обязан докладывать, кто, что и почему! Сначала расскажите мне, что случилось, и тогда посмотрим, захочу ли я отвечать на ваши вопросы. Согласитесь, что это разумно.

– Да, конечно. Сегодня в шесть сорок вечера, то есть два часа назад, на перекрестке Тридцать пятой улицы и Девятой авеню остановилась на красный свет машина. К ней подбежал мальчишка и принялся протирать стекла. Покончив с одной стороной, он собрался перейти на другую, но когда оказался перед машиной, она внезапно рванулась с места, сбила парнишку и умчалась. «Скорая помощь» доставила пострадавшего в больницу, где он скончался. Машину вел мужчина. Он был один. В таких случаях люди от волнения никогда ничего не запоминают, но два человека, женщина и юноша, назвали один и тот же номер – Коннектикут девяносто четыре – тридцать два, а юноша, кроме того, запомнил, что это был «кадиллак» темно-серого цвета.

– Как зовут мальчика? Того, которого сшибли.

– Какое это имеет отношение к делу?

– Не знаю. Я спрашиваю.

– Дроссос. Пит Дроссос.

– Вот тебе на! Мерзавец!

– Кто? Мальчишка?

– Нет. – Я обернулся к Вульфу. – Вы будете говорить или я?

Вульф прикрыл глаза. Через некоторое время он открыл их, сказал:

– Ты. – И снова закрыл.

Я не счел нужным рассказывать Стеббинсу про домашний конфликт, из-за которого у меня возникло желание привести Пита в кабинет к Вульфу, но сообщил все, что относилось к делу, включая и второй визит Пита. Пожалуй, впервые в жизни Стеббинс поверил в достоверность полученных у нас сведений, задал кучу вопросов, но в конце концов все же счел уместным сделать недружелюбное замечание относительно двух достойных граждан, Ниро Вульфа и Арчи Гудвина, которым следовало бы проявить несколько больший интерес к тому факту, что женщина, которой тычут пистолетом под ребра, просит помощи полиции.

Я был не в том настроении, чтобы препираться с ним, но все же не выдержал.

– Такие типы, как вы, – позор для страны, – заявил я. – Мальчик мог все выдумать. Он признал, что не видел пистолета. Возможно, что и женщина просто хотела над ним подшутить. Если бы вчера я сказал вам, откуда мы получили информацию, вы бы решили, что я мот и транжира, раз способен ради такой ерунды потратить десять центов на телефонный звонок. Однако я назвал вам номер машины. Вы проверили его?

– Да. Этот номер снят с «плимута», украденного в Хартфорде два месяца назад.

– Никаких следов?

– Пока никаких. Мы связались с Коннектикутом, чтобы там навести справки. Не знаю точно, сколько машин с украденными номерными знаками снуют сейчас по Нью-Йорку, но полагаю, что очень много.

– Вам удалось получить подробное описание человека за рулем?

– У нас четыре показания, и они ни в чем не сходятся. Три вообще не стоят и гроша, а четвертое представляет некоторый интерес. Этот человек вышел из аптеки как раз в тот момент, когда мальчишка подбежал к машине с тряпкой. По его словам, водителю было лет сорок, он худощавый, с правильными чертами лица, в темно-коричневом костюме и фетровой шляпе, натянутой почти на уши. Свидетель говорит, что мог бы опознать его. – Пэрли поднялся с места. – Ну, я пойду. Признаюсь, я разочарован. Я надеялся получить от вас путеводную нить или убедиться, что вы пытаетесь выгородить своего клиента.

Вульф раскрыл глаза:

– Желаю вам удачи, мистер Стеббинс. Этот мальчик вчера вечером был гостем за моим столом.

– М-да, это и вовсе ужасно, – отозвался Стеббинс. – Разве можно давить детей, которые были вашими гостями…

На этой вежливой ноте разговор закончился. Я последовал за Стеббинсом в прихожую и только взялся за ручку двери, как увидел фигуру, поднимавшуюся на крыльцо. Когда я открыл дверь, передо мной стояла тощая маленькая женщина в скромном темно-синем платье, без жакетки и шляпы, с припухшими, покрасневшими глазами. Губы ее были так крепко сжаты, что, казалось, их на лице вообще нет.

– Чем могу служить?

Стеббинс стоял позади меня.

Она с трудом заговорила:

– Здесь живет мистер Вульф?

Я ответил утвердительно.

– Можно мне его повидать? На одну минутку. Меня зовут Антеа Дроссос.

Было видно, что она много плакала и вот-вот вновь разрыдается, а для Ниро Вульфа нет ничего хуже женских слез. Поэтому я сказал, что являюсь его доверенным помощником. Может быть, она расскажет мне, в чем дело?

Она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза.

– Мой мальчик Пит велел мне повидать мистера Ниро Вульфа, – сказала она, – и я подожду здесь, пока мистер Вульф не освободится.

Я отступил назад и прикрыл дверь. Стеббинс последовал за мной в кабинет.

– Миссис Антеа Дроссос желает вас видеть, – обратился я к Вульфу. – Говорит, что так велел ее сын Пит. Она простоит на крыльце всю ночь, если придется. Она может зарыдать в вашем присутствии. Прикажете вынести ей раскладушку?

Это сразу заставило Вульфа раскрыть глаза.

– Прекрати! Что я могу сделать для этой женщины?

– Ничего. Так же, как и я. Но от меня она не примет даже отказа.

– Тогда какого же дьявола! Это все из-за твоих вчерашних фокусов… Пригласи ее.

Я вышел и распахнул дверь перед миссис Дроссос. Стеббинс уже занял свое место в желтом кресле. Поддерживая женщину под локоть, я провел ее к красному кожаному креслу, в котором могли бы уместиться три таких, как она. Она присела на краешек и уставилась на Вульфа своими темными глазами – по контрасту с воспаленными от слез веками они казались совсем черными. Голос ее дрожал.

– Вы будете мистер Вульф?

Он ответил утвердительно. Она перевела взор в мою сторону, затем в сторону Стеббинса и снова вперила глаза в Вульфа.

– А эти люди?

– Мистер Гудвин – мой помощник, а мистер Стеббинс из полиции, он расследует гибель вашего сына.

– Я так сразу и подумала, – кивнула она. – Мой мальчик не хотел бы, чтобы я разговаривала с полицейским.

По ее тону было совершенно очевидно, что она не сделает ничего такого, чего не хотел бы ее сын. Мы оказались в трудном положении. Зная подозрительность и недоверчивость Стеббинса, нечего было и думать о том, что он по доброй воле покинет кабинет, но вдруг Пэрли поднялся с кресла и со словами «Я пойду на кухню» направился к двери. Мое изумление продолжалось не более секунды, так как я понял, куда он пошел. В стене, отделяющей соседнюю комнату от кабинета, было проделано отверстие, скрытое картиной с видом водопада. Через это отверстие можно было видеть, что происходит в кабинете, и все слышать. Пэрли знал об этом.

Когда он вышел, я счел нужным предупредить Вульфа.

– Картина, – сказал я.

– Знаю, – раздраженно отозвался Вульф и обернулся к миссис Дроссос: – Слушаю вас, мадам.

Она поднялась, подошла к двери, высунула голову, осмотрела прихожую и только потом, закрыв дверь, вернулась на свое место.

– Вы знаете, что Пита убили?

– Да.

– Когда мне сказали, я побежала на улицу, и там он лежал… Он был без сознания, но еще жив… Мне позволили поехать вместе с ним в машине «скорой помощи». Вот тогда он и сказал мне…

Она умолкла. Я испугался, что она разрыдается, но, посидев с полминуты, словно каменная, она наконец смогла продолжать:

– Он открыл глаза, и я наклонилась к нему. Он сказал… Я повторю вам, что он сказал. Он сказал: «Передай Ниро Вульфу, что со мной-таки рассчитались… Никому не говори этого, кроме мистера Вульфа. И отдай ему все мои деньги из консервной банки».

Она вновь умолкла. Прошла целая минута, пока Вульф не вывел ее из оцепенения:

– Я вас слушаю, миссис Дроссос.

Она открыла видавшую виды кожаную сумочку, покопалась в ней, достала небольшой бумажный сверток и поднялась с места, чтобы положить его на стол перед Вульфом.

– Здесь четыре доллара и тридцать центов.

Она продолжала стоять.

– Пит заработал их сам и хранил в банке из-под консервов… Больше он ничего не сказал. Потерял сознание и умер… В больнице ничего не смогли поделать. Я вернулась домой, чтобы забрать деньги и отнести вам. Теперь я могу уйти.

У двери она обернулась к Вульфу:

– Вы поняли, что я вам сказала?

– Да, понял. Арчи…

Я уже был возле нее. Теперь она держалась на ногах несколько тверже, но все равно я поддержал ее под локоть и помог преодолеть семь ступенек с крыльца на тротуар. Она не поблагодарила меня и, по-видимому, даже не заметила моего присутствия. Я на нее не обиделся.

Когда я вернулся в прихожую, Пэрли уже надевал шляпу.

– Отобрать конфеты у ребенка – этого я еще мог от вас ожидать, – возмущенно произнес он. – Но отобрать конфеты у мертвого ребенка… Бог мой!

Он направился к двери, но я преградил ему дорогу.

– Послушайте! Если бы мы начали уговаривать ее взять назад эти деньги, она бы…

Я осекся.

– На этот раз вы превзошли себя! – рявкнул он, отстранил меня и вышел.

Я вернулся в кабинет, кусая ногти от досады. Нечасто Пэрли Стеббинсу удается меня уязвить, но в тот день он вывел меня из равновесия. Естественно, я постарался выместить свою злость на Ниро Вульфе. Я подошел к его столу, взял сверток, развернул и аккуратно разложил содержимое перед боссом.

– Совершенно точно, – объявил я. – Четыре доллара и тридцать центов. Искренние поздравления. После уплаты подоходного налога и за вычетом расходов в размере десяти центов – за вчерашний телефонный звонок Стеббинсу – вам останется достаточно, чтобы…

– Заткнись! – прорычал он. – Завтра же ты вернешь ей эти деньги.

– Нет. Ни завтра, ни послезавтра, никогда. Вы чертовски хорошо знаете, что это невозможно.

– Внеси их в фонд Красного Креста.

– Внесите сами. Она может никогда больше не прийти сюда, но если придет и спросит, что мы сделали с деньгами Пита, у меня не повернется язык сказать ей, что мы отдали их в Красный Крест, а врать я не хочу.

Он придвинул деньги ко мне.

– Ты привел мальчика в дом!

– Это ваш дом, и вы угощали его печеньем.

Мои слова остались без ответа. Вульф взял очередную книгу, раскрыл на том месте, где он остановился, расположил поудобнее в кресле свою массивную тушу и погрузился в чтение.

Я сел за свой стол, делая вид, что просматриваю вчерашние отчеты Сола, Фреда и Орри, а сам пока что размышлял, что делать дальше. Подумав, я расчехлил пишущую машинку, заложил бумагу и начал печатать. Первый вариант мне не понравился, я кое-что поправил, и на этот раз мне показалось, что все в порядке. Я обернулся к Вульфу и объявил:

– У меня есть предложение.

Он дочитал до конца абзаца, который оказался довольно длинным, и только потом обратил на меня свой взор:

– Ну?

– Мы связаны деньгами Пита и должны что-то с ними сделать. Может быть, вы помните, что вы ему сказали? Не так важно получить гонорар, как чувствовать, что он получен не даром. Надеюсь, вы почувствуете, что действительно заслужили этот гонорар, потратив его целиком и полностью на объявление в газете, которое будет звучать примерно так: «Женщину с серьгами в виде пауков и царапиной на щеке, которая в среду на углу Тридцать пятой улицы и Девятой авеню, находясь в машине, просила мальчика позвать полицию, приглашают связаться с Ниро Вульфом. Адрес в телефонной книге».

Я протянул ему бумагу.

– Плата за объявление в «Таймс» может превысить ваш гонорар, но я готов потратить доллар-другой из своих капиталов. По-моему, блестящее предложение. Таким образом, деньги Пита будут потрачены на него же, а Кремер и Стеббинс окажутся посрамленными. Стеббинс особенно этого заслуживает. А так как нет ни единого шанса из миллиона, что на это объявление кто-нибудь откликнется, то вы можете не опасаться, что вам придется потрудиться. И к тому же не так плохо, если ваше имя лишний раз появится в газете. Что вы скажете?

Он взял бумагу и проглядел текст, задрав нос кверху.

– Ладно, – сварливо буркнул он. – Пусть это послужит тебе уроком.

Глава третья

Сынка фабриканта скобяных изделий наконец обнаружили и в четверг вечером изловили. Так как эта операция по целому ряду причин проводилась втайне (чтобы вы поняли, насколько втайне, скажу лишь, что наш клиент не был фабрикантом скобяных изделий и приехал не из Янгстауна), никаких подробностей я вам сообщить не могу.

Итак, неделя у нас была довольно-таки суматошная; если бы не эта горячка, мы, вероятно, по-иному отнеслись бы к рассказу Пита, и он мог бы остаться в живых. Работа детектива предоставляет много возможностей для подобных размышлений.

Мы отправили объявление в «Таймс» в среду вечером, слишком поздно, чтобы оно появилось в газете в четверг. В пятницу утром, спустившись в кухню и поздоровавшись с Фрицем, я тут же развернул «Таймс» и принялся отыскивать наше объявление. Конечно, в нем не было никакого смысла ни с профессиональной, ни с личной точки зрения, так как получить на него отклик у нас были такие же шансы, как у меня – сколотить миллион. Я уплетал сосиски с кукурузными лепешками, а Фриц, как обычно, понес завтрак Вульфу в комнату вместе с номером «Таймс», когда зазвонил телефон и я поспешил к аппарату. Нет, это был не отклик на объявление. Какой-то парень из Лонг-Айленда спрашивал, не продадим ли мы ему три экземпляра орхидеи «Ванда керулеа» в цвету. Я ответил, что мы не торгуем орхидеями и к тому же «Ванда» в мае не цветет.

Однако о деле Пита нам снова напомнили еще до полудня, хотя это и не было связано с объявлением. Вульф только что спустился из оранжереи в кабинет, уселся за стол и принялся просматривать утреннюю почту, когда в дверь позвонили. Я вышел в прихожую и, увидев на крыльце посетителя, уже не спрашивал, кто ему нужен. Этот наш гость всегда хотел видеть только Вульфа, и то, что он пришел в одиннадцать часов утра и ни минутой раньше, подтвердило это правило.

– Инспектор Кремер, – доложил я Вульфу.

Вульф сердито взглянул на меня:

– Что ему надо?

Снова ребячество!

– Спросить?

– Да. Хотя нет. Пусть войдет.

Я открыл дверь. По тому, как инспектор пробурчал слова приветствия (если только это можно было назвать приветствием), и по выражению его лица было ясно, что он явился не для того, чтобы вручить Вульфу почетную медаль. Хотя багровое, крупное лицо и кряжистая фигура Кремера никогда не излучали дружелюбия, его настроение время от времени колебалось, однако в этот день отклонение было явно не в нашу пользу. Опередив меня, Кремер вошел в кабинет, одарил Вульфа таким же приветствием, как и меня, плюхнулся в красное кожаное кресло и вперил холодный взгляд в Вульфа. Вульф ответил ему тем же. Некоторое время они молча разглядывали друг друга.

– Зачем вы поместили в «Таймс» объявление? – требовательным тоном спросил Кремер.

Вульф отвернулся и принялся копаться в небольшой стопке писем, только что извлеченных из конвертов.

– Арчи, – сказал он, – письмо от мистера Джордана смехотворно. Он прекрасно знает, что я не применяю брассовал при тройном скрещивании. Хоть он и не заслуживает ответа, но получит его. Приготовь блокнот. Пиши. «Уважаемый мистер Джордан, как я понимаю, вас постигла неудача с…»

– Прекратите! – взорвался Кремер. – Согласен, помещать объявления в газете не возбраняется, но я корректно спросил вас…

– Корректно? – отозвался Вульф.

– Ну ладно, считайте как хотите. Вы понимаете, что я хочу узнать. Как бы вы хотели, чтобы я спросил?

– Во-первых, я хотел бы услышать, зачем вам это нужно?

– А затем, что, по моему мнению, вы скрываете что-то или кого-то, кто связан с убийством. Такое с вами уже случалось. Из вашего вчерашнего рассказа Стеббинсу явствует, что смерть этого мальчугана вас никак не касается и что клиента у вас нет. Но в таком случае вы не потратили бы ломаного гроша и безусловно не начали бы расследования, для которого нужно расходовать вашу драгоценную энергию. Я мог бы напрямик спросить: кто ваш клиент? Но я этого не делаю, меня интересует только одно – зачем вы поместили объявление в газете? Пусть, по-вашему, я некорректно задал этот вопрос, но ответьте на него.

Вульф глубоко вздохнул:

– Арчи, ответь ему.

Я повиновался. Мой рассказ занял немного времени. Кремер уже знал все со слов Пэрли, и мне оставалось лишь объяснить, как мы решили истратить деньги Пита, к которым я добавил один доллар восемьдесят пять центов из собственного кармана. Кремер впился в меня взглядом, но это никогда меня не тревожило и тем более не встревожило сейчас, когда я выкладывал ему чистую правду.

Задав несколько вопросов и получив на них ответы, он перевел взгляд на Вульфа и спросил:

– Вы когда-нибудь видели человека по имени Мэтью Берч или слыхали о нем?

– Да, – коротко отозвался Вульф.

– Значит, вы его знали! – На долю секунды в серых глазах Кремера сверкнуло торжество. Не знай я его так хорошо, я бы даже не успел это заметить. – Постараюсь быть корректным. Не окажете ли вы мне любезность сообщить, когда и где встречались с ним?

– Никогда и нигде. Позавчера, в среду, я прочел это имя в «Газетт». Как вам известно, я никогда не покидаю дом по делам и весьма редко оставляю его по каким-либо иным причинам, поэтому я всецело полагаюсь на газеты и радио, которые информируют меня о заботах и деятельности моих соотечественников. В газете сообщалось, что труп человека по имени Мэтью Берч был обнаружен поздно вечером неподалеку от причала на Саут-стрит. Предполагается, что его сбила машина.

– Точно. А до сообщения о его смерти видели ли вы Мэтью Берча или слышали что-нибудь о нем?

– Не под этим именем.

– Черт возьми, под каким же?

– Это мне неизвестно.

– Есть ли у вас какие-либо основания предполагать или подозревать, что вы когда-нибудь видели покойного или слышали о нем?

– Ответ тот же – нет. Позвольте мне задать вам вопрос. Есть ли у вас какие-либо причины предполагать или подозревать, что ответ мог быть «да»?

Кремер не ответил. Он наклонил голову, коснувшись подбородком узла галстука, сжал губы, пристально взглянул на меня, затем повернулся к Вульфу и заговорил:

– Вот почему я пришел. Из того, что мать мальчугана по его просьбе передала вам, и из того, что машина совершила на него наезд, а затем скрылась, явствует одно: это не просто несчастный случай. Теперь же возникли новые осложнения, но, когда я сталкиваюсь с чем-нибудь подобным и вы имеете к этому хотя бы отдаленное касательство, я всегда хочу точно знать, как и когда вы в это дело влезли и когда и где вылезете.

– Я поинтересовался, почему вы задали мне эти вопросы.

– Я же говорю вам – возникли новые осложнения. Машина, которая сбила мальчугана, была обнаружена вчера утром на Сто восемьдесят шестой улице с тем же самым номерным знаком, украденным в Коннектикуте. Эксперты возились с ней целый день и установили, что именно эта машина сбила парнишку. Более того. На днище обнаружен лоскут материи величиной с ладонь из куртки Мэтью Берча. Лаборатория ищет новые доказательства, что именно эта машина сбила Берча, но я не осел и в других доказательствах не нуждаюсь. А вы?

Вульф был сегодня на удивление терпелив.

– Если бы я вел это дело, то для создания рабочей гипотезы мне этого тоже было бы достаточно.

– В том-то и суть, что вы его ведете! Вы же поместили объявление в газете!

Вульф медленно качнул головой.

– Признаюсь, – уступил он, – что я могу допустить вздорные действия, что бывали случаи, когда я водил вас за нос, но вы знаете, что я решительный противник заведомой лжи. Заявляю вам: те факты, которые мы вам сообщили по данному поводу, абсолютно достоверны, у меня нет клиента, связанного с этим делом, я им не занимаюсь и не намерен заниматься. Я, конечно, согласен…

Его прервал телефонный звонок. Я снял трубку своего аппарата.

– Кабинет Ниро Вульфа. Арчи Гудвин слушает.

– Будьте любезны, можно мне поговорить с мистером Вульфом? – Голос был низкий, взволнованный.

– Сейчас узнаю. Ваше имя?

– Мистер Вульф меня не знает. Я хочу его повидать – это по поводу объявления в «Таймс». Я хочу договориться о времени, когда он меня примет.

Для Кремера я делал вид, что это обычный разговор.

– Его делами ведаю я. Ваше имя?

– Я бы предпочла… при встрече. Можно прийти в двенадцать?

– Не вешайте трубку. – Я взглянул в календарь, лежавший на столе. – Да, можно, только будьте пунктуальны. Вы знаете адрес?

Она ответила утвердительно. Я повесил трубку и обернулся к боссу:

– Какой-то тип желает посмотреть ваши орхидеи. Я сам проведу его в оранжерею, как обычно.

Вульф кивнул и возобновил разговор с Кремером:

– То, что мальчика и Мэтью Берча сбила одна и та же машина, конечно, может показаться осложнением, но на самом деле это упрощает вашу задачу. Даже если номерной знак ничего на даст, вы, бесспорно, сумеете выяснить происхождение машины.

– Я никогда не думал, что вы наглый лжец, – холодно заявил Кремер, вставая. – Прежде я не замечал этого за вами. Нет, – повторил он, – никогда не замечал.

С этими словами он повернулся и вышел.

Я направился за ним в прихожую, чтобы запереть дверь, потом вернулся к своему столу.

– Письмо мистеру Джордану, – распорядился Вульф.

– Слушаюсь. – Я взял блокнот. – Но сперва напомню: говорил я вам про один шанс из миллиона на то, что кто-нибудь откликнется на наше объявление? Так вот, это случилось. Какая-то женщина звонила по поводу объявления. Она не назвалась, и я не хотел настаивать в присутствии нашего гостя. Она придет в полдень.

– К кому?

– К вам.

Он сжал губы:

– Арчи, это невыносимо!

– Чертовски хорошо вас понимаю. Но, учитывая, что Кремер вел себя корректно, может быть, имеет смысл поболтать с ней немного перед тем, как позвонить Кремеру, чтобы он приехал и забрал ее? – Я взглянул на старинные часы. – Она явится через двадцать минут. Если вообще явится.

Вульф что-то пробурчал себе под нос.

– «Уважаемый мистер Джордан»… – принялся он за диктовку.

Глава четвертая

Она явилась и украсила красное кожаное кресло несравненно больше, чем Кремер и сотни прочих, которым доводилось сидеть в нем прежде. Портило ее только то, что она была слишком возбуждена. Когда я распахнул перед ней дверь и пригласил войти, мне показалось, что она вот-вот повернется и удерет: у нее явно было такое желание, но женщина заставила себя перешагнуть через порог и позволила мне проводить ее в кабинет.

Царапина на левой щеке была едва различима под косметикой, и вовсе не удивительно, что Пит, глядя на нее в упор, обратил больше внимания на серьги в виде пауков. Посетительница была приблизительно моих лет, что, конечно, не идеал, но я ничего не имею против женщин и зрелого возраста.

Вульф не слишком сварливо спросил ее, чем он может быть полезен. Она открыла сумочку и вынула два листка бумаги. Сумочка была из мягкой зеленой замши, так же как и жакет поверх темно-зеленого шерстяного платья, зеленым был и маленький берет, кокетливо сдвинутый набекрень. Это называется ансамблем, если я не ошибаюсь по неопытности.

– Вот вырезка из газеты с вашим объявлением, – сказала она и положила листок обратно в сумочку. – А вот чек на пятьсот долларов.

– Можно взглянуть?

– Я не… Пока нет. На нем моя подпись.

– Догадываюсь.

– Я хочу спросить вас… кое о чем, прежде чем сообщу свою фамилию.

– О чем именно?

– Относительно мальчика… Мальчика, которого я просила позвать полицию. – Тембр у нее был приятный. Готов признать, что мне он мог бы понравиться, не будь голос таким взволнованным. – Я хочу его видеть. Можете ли вы мне помочь встретиться с ним? Или дать мне его адрес? Надеюсь, что пятьсот долларов достаточно за такую услугу. Я знаю, вы берете высокие гонорары. И еще я хочу… Но нет, сперва ответьте на мой вопрос.

Вульф, как правило, всегда смотрел прямо в лицо собеседнику, если не закрывал глаза, но на этот раз меня удивило то особенно пристальное внимание, с которым он разглядывал посетительницу. Он обернулся ко мне:

– Арчи, пожалуйста, рассмотри внимательно царапину на ее лице.

Я послушно поднялся с места. У нее был выбор: либо спокойно сидеть и позволить мне осмотреть ее щеку, либо закрыть лицо руками, либо встать и уйти. Но пока она решала, как ей поступить, я уже был рядом и наклонился над ней.

Она начала что-то говорить, но я выпрямился и доложил Вульфу:

– Расцарапано каким-то острым предметом, может быть, иглой или кончиком маникюрных ножниц.

– Когда?

– Сегодня, а может быть, и вчера. Но не далее чем три дня назад.

Я оставался возле ее кресла.

– Это наглость! – выпалила она, вскакивая с места. – Я рада, что не назвала вам своего имени!

Она не могла уйти, минуя меня.

– Чепуха! – отрезал Вульф. – Вы не обманете меня этой царапиной. Опишите мальчика. Опишите, кто еще был в машине. В котором часу это случилось? Что касается вашей фамилии, то неблагоразумно ее скрывать. Мистер Гудвин возьмет вашу сумочку – если потребуется, применив силу, – и просмотрит ее содержимое. Если вы будете жаловаться, то нас двое, а вы одна. Садитесь!

– Это подло!

– Нет. Это вполне оправданная реакция на вашу попытку нас обмануть. Вы вольны в ваших действиях, но, если вы хотите уйти, вам придется назвать свою фамилию. Садитесь, и мы все обсудим. Итак, сперва назовите себя.

Возможно, она была сверхоптимисткой, если вздумала, что сможет обмануть Ниро Вульфа, но она не была дурой. Все признаки волнения исчезли. Оценив положение, она пришла к определенному решению, открыла сумочку, достала карточку и протянула Вульфу:

– Мои водительские права.

Он посмотрел удостоверение и вернул ей. Женщина села.

– Я миссис Деймон Фромм, – сказала она. – Мой адрес – Восточная Шестьдесят восьмая улица, дом семьсот сорок три. Во вторник я ехала на машине по Тридцать пятой улице и попросила мальчика позвать полицейского. Прочтя ваше объявление, я решила, что вы можете дать мне адрес мальчика. Я готова вам за это заплатить.

– Следовательно, вы не хотите признать, что обманываете меня?

– Конечно нет!

– В какое время дня это произошло?

– Не имеет значения.

– Что делал мальчик, когда вы к нему обратились?

– И это не имеет значения.

– Как далеко от вас был мальчик, когда вы заговорили с ним, и громко ли вы это ему крикнули?

Она покачала головой:

– Я не отвечу ни на один вопрос. Я не обязана перед вами отчитываться.

– Но вы утверждаете, что ехали на машине и просили мальчика позвать полицейского?

– Да.

– Тогда мне жаль вас. Вам придется дать показания в полиции по поводу убийства. В среду машина сбила мальчика, и он погиб. Сбила умышленно.

– Что? – Она вытаращила глаза.

– Та самая машина, на которой вы ехали во вторник, когда мальчик с вами заговорил.

Она раскрыла было рот и тут же закрыла.

– Не верю, – после длительной паузы наконец произнесла она.

– Поверите. В полиции вам растолкуют, каким образом стало известно, что это была та же машина. Тут не может быть никаких сомнений, миссис Фромм.

– Вы все выдумали… Это… это более чем низость!

Вульф пошевелил головой:

– Арчи, достань вчерашний выпуск «Таймс».

Я направился к полке, куда мы складываем газеты и сохраняем их в течение недели. Развернув «Таймс» на восьмой полосе, я протянул газету миссис Фромм. Рука у нее слегка дрожала.

Она читала долго. Когда она подняла глаза, Вульф сказал:

– Там не говорится, что именно Пит Дроссос был тем мальчиком, к которому вы обратились во вторник, но можете поверить моему слову. Полиция вам это подтвердит.

Она перевела взор с Вульфа на меня, обратно на Вульфа, а затем обратилась ко мне:

– Я хочу… Можно попросить глоток джина?

Она выпустила газету из рук, и та скользнула на пол. Я подобрал газету и спросил:

– Чистого?

– Да. Двойной, пожалуйста.

Я отправился на кухню за джином и льдом. Наливая бокал, я подумал, что если она рассчитывает найти с Вульфом общий язык, то ей не следовало просить джина, так как, по его представлениям, джин пьют только варвары. Возможно, именно поэтому, когда я принес поднос и поставил на столик возле нее, Вульф откинулся назад с закрытыми глазами. Она сделала большой глоток, потом несколько маленьких и снова большой, а затем опустила глаза, о чем-то размышляя.

Наконец, допив джин, она заговорила:

– За рулем машины, когда она сбила мальчика, сидел мужчина.

Вульф открыл глаза.

– Убери поднос, Арчи!

Запах джина был ему омерзителен. Я отнес эту гадость на кухню и вернулся.

– …Хотя это не имеет решающего значения, – говорил Вульф, – но, переодевшись в мужское платье, вы могли бы сойти за мужчину. Во всяком случае, я не утверждаю, что это вы задавили мальчика, но если вас привело сюда мое объявление и вы пришли разукрашенная этими серьгами и фальшивой царапиной, то, значит, вы замешаны в этом деле, и если вы все еще утверждаете, что это вы управляли машиной во вторник, то вы просто безмозглая особа.

– Управляла машиной не я.

– Вот так-то лучше. Где вы были во вторник между половиной седьмого и семью вечера?

– На совещании Исполнительного комитета Ассоциации помощи перемещенным лицам. Собрание закончилось в восьмом часу. Мой покойный муж посвятил себя этому делу, и я его продолжаю.

– Где вы были в среду от половины седьмого до семи вечера?

– Какое это имеет отно… Ах, вот оно что… Этот мальчик, да, ведь это случилось позавчера… – Она помолчала, припоминая. – Я была на коктейле в отеле «Черчилль» со своим приятелем.

– Имя вашего приятеля, пожалуйста.

– Это возмутительно!

– Знаю. Почти так же возмутительно, как эта царапина на вашей щеке.

– Его зовут Деннис Горан. Он адвокат.

Вульф кивнул:

– Даже в этом случае вас ждет несколько неприятных часов. Сомневаюсь, чтобы вы были причастны к убийству. У меня есть некоторый опыт в физиогномике, и я не думаю, чтобы ваше удивление при известии о гибели мальчика было притворным, но советую привести мысли в порядок. Вам это будет необходимо. Не для меня. Я не спрашиваю вас, зачем вы устроили маскарад. Это меня не касается, но полиция обязательно станет допытываться. Задерживать вас здесь и вызывать полицию я не буду. Вы можете уйти. Полиция сама вас разыщет.

Глаза у нее посветлели, подбородок дернулся кверху. Джин действует очень быстро.

– Мне вовсе не нужно, чтобы они меня разыскивали, – уверенно произнесла она. – Зачем они мне нужны?

– Потому что они захотят узнать, зачем вы приходили сюда.

– А почему вы должны сообщить в полицию о моем визите?

– Потому что информацию, относящуюся к преступлению, я скрываю только тогда, когда это в моих интересах.

– Но я не совершила никакого преступления!

– Именно это полиция и попросит вас доказать.

Она посмотрела на меня. Хоть я и не силен в физиогномике, как Ниро Вульф, но кое-какой опыт на этот счет у меня есть, и могу поклясться: у женщины мелькнула мысль, не привлечь ли меня на свою сторону. Я попытался облегчить ей решение, изобразив воплощение непоколебимости и добродетели, и по ее лицу тут же понял, что она отказалась от своего намерения. Лишившись последней надежды, она открыла зеленую замшевую сумочку, вынула чековую книжку и ручку, выписала чек, затем приподнялась с кресла и положила чек на стол перед Вульфом.

– Вот чек на десять тысяч долларов, – сказала она. – Это аванс.

– За что?

– О, я не пытаюсь вас подкупить. – Она улыбнулась. В первый раз за все время. – Похоже, что мне понадобится совет специалиста, может быть, даже его помощь, а так как вы уже в курсе дела, я не хотела бы консультироваться со своим адвокатом, по крайней мере пока.

– Вздор! Вы предлагаете мне деньги за то, чтобы я не сообщал полиции о вашем визите.

– Нет! – Глаза ее сверкнули. – Хотя ладно, пусть так, это не предосудительно. Я миссис Деймон Фромм. Мой муж оставил мне большое состояние. У меня есть положение в обществе и много обязанностей. Если вы сообщите полиции, я сумею повидать комиссара и не думаю, что он ко мне плохо отнесется. Однако я бы предпочла избежать этого. Если вы навестите меня дома завтра в полдень…

– Я никуда не выхожу.

– О да, я и забыла. – Она нахмурилась, но только на одно мгновение. – Тогда я приеду сюда.

– Завтра в полдень.

– Нет, лучше в одиннадцать тридцать. В час дня у меня деловое свидание. До того времени никому не сообщайте о моем сегодняшнем визите. Я хочу… я должна кое-кого повидать и кое-что выяснить. Завтра я вам все расскажу. Или нет, так будет вернее: если завтра я не расскажу вам все, можете обратиться в полицию. А если расскажу, то, возможно, мне потребуется ваш совет или даже помощь.

Вульф хмыкнул и повернул ко мне голову:

– Арчи, она действительно миссис Деймон Фромм?

– Я бы сказал да, но заверить это своей подписью не берусь.

Он повернулся к ней:

– Один раз вы уже пытались меня обмануть и вынуждены были отказаться от этой попытки только под моим давлением. Может быть, вы вторично пытаетесь меня одурачить? Мистер Гудвин отправится сейчас в редакцию «Газетт», ознакомится там с фотографией миссис Деймон Фромм из их досье и позвонит мне. Это займет не более получаса. На это время вы останетесь здесь.

Она вновь улыбнулась:

– Какая нелепость!

– Без сомнения. Но в данных обстоятельствах не лишенная смысла. Вы отказываетесь?

– Конечно нет. Я это заслужила.

– Значит, вы не возражаете против того, чтобы остаться здесь, пока мистер Гудвин съездит в редакцию?

– Нет.

– Тогда это лишняя трата времени: вы действительно миссис Фромм. Перед тем как вы уйдете, нам нужно кое о чем договориться, и я хочу задать вам один вопрос. Но сперва замечу: о решении принять ваш аванс и работать на вас я сообщу завтра, до тех пор вы не можете считаться моим клиентом. Теперь вопрос: знаете ли вы, кто была та женщина, которая управляла автомобилем во вторник и заговорила с мальчиком?

Она покачала головой:

– То, что вы примете решение завтра, меня устраивает, но до того времени вы обещаете никому не сообщать о моем визите?

– Договорились. Теперь как насчет моего вопроса?

– Я не могу на него ответить, не знаю. Действительно, не знаю. Надеюсь, что сумею ответить вам завтра.

– У вас есть кто-нибудь на примете? – настаивал Вульф.

– Воздержусь от ответа.

Вульф нахмурился:

– Миссис Фромм, должен предупредить вас. Вы слышали о человеке по имени Мэтью Берч и видели ли его когда-нибудь?

В свою очередь нахмурилась она:

– Нет. Берч? Нет. А почему вас это интересует?

– Человек с такой фамилией был сбит машиной во вторник вечером. Той же самой машиной, которая сбила Пита Дроссоса. Предостерегаю вас – не ведите себя безрассудно или опрометчиво. Вы мне почти ничего не рассказали, поэтому я не могу знать, какую судьбу вы себе уготовили, но предостерегаю: будьте осторожны!

– Та же самая машина?

– Да. Именно поэтому будьте осторожны.

– Я всегда веду себя осторожно, мистер Вульф, – нахмурилась она.

– Только не сегодня с этой дурацкой мистификацией.

– О, вы ошибаетесь! Я была осторожна или пыталась… – Она сунула чековую книжку в сумочку и поднялась. – Благодарю вас за джин, но лучше бы я его не просила. Не нужно было его пить. – Она протянула ему руку.

Обычно Вульф не поднимался с места, прощаясь. На этот раз он встал, но это не было особым знаком внимания к миссис Фромм или к чеку, который она оставила на столе. Просто-напросто наступило время обеда, и ему все равно пришлось бы минуту спустя потревожить свою тушу. Он встал и пожал миссис Фромм руку. Конечно, поднялся и я, чтобы проводить посетительницу до двери, и подумал, что было бы чертовски любезно с ее стороны протянуть мне руку после того, как я отверг ее призывный взгляд.

Я едва не налетел на нее, когда миссис Фромм вдруг остановилась, чтобы сказать Вульфу:

– Я забыла спросить… Этот мальчик, Пит Дроссос, был перемещенным лицом?

Вульф ответил, что не знает.

– Не можете ли вы выяснить и завтра сказать мне?

Он ответил, что сможет.

У крыльца машина ее не ждала. Очевидно, проблема парковки в городе затронула даже миссис Фромм и вынудила ее пользоваться такси. Когда я вернулся в кабинет, Вульфа там уже не было. Я нашел его в кухне. Он поднимал крышку кастрюли, в которой тушились телячьи котлеты с ветчиной и помидорами. Аромат был потрясающий.

– Признаю, – великодушно изрек я, – у вас чрезвычайно хороший глаз. Но, конечно, главное объяснение в том, что только такой тонкий ценитель женской красоты, как вы, мог обратить внимание на эту обезобразившую ее царапину.

Он никак не откликнулся на мои слова.

– Ты пойдешь после обеда в банк, чтобы получить деньги по чеку мистера Корлисса?

– Вы же знаете, что пойду.

– Зайди заодно в банк миссис Фромм и заверь подпись на ее чеке. Фриц, сегодняшнее блюдо даже лучше, чем в прошлый раз. Вполне приемлемо.

Глава пятая

На следующий день, в субботу, уже к полудню, я собрал обширную информацию, касавшуюся нашей возможной клиентки. Всего пять минут, проведенных благодаря содействию моего друга Лона Коэна в справочном отделе редакции «Газетт», позволили мне установить, что она действительно миссис Деймон Фромм и состояние ее измеряется суммой от пяти до двадцати миллионов долларов. Я не вдавался дальше в анализ кредитоспособности миссис Фромм, так как мы вряд ли назначили бы гонорар, превышающий эту цифру. Урожденная Лаура Агтертон, она происходила из семьи достопочтенных филадельфийских граждан и прожила с мужем семь лет. Муж был вдвое старше ее, он умер два года назад. Детей у них не было. На пожертвования мистера Фромма в различные благотворительные учреждения кормилось много разных председателей, председательниц, ответственных секретарей и прочих деятелей, которые после его смерти проявили глубокий и вполне понятный интерес к завещанию, но, за исключением немногочисленных и весьма скромных отчислений, весь капитал отошел к его вдове. Однако она, исполняя завет своего мужа, поддерживала различные филантропические организации и посвящала много времени и энергии их деятельности, уделяя особенное внимание любимому детищу покойного – АСПОПЕЛ, как сокращенно называли люди, берегущие дыхание, Ассоциацию помощи перемещенным лицам.

Если у вас создалось впечатление, что добыванию всей этой информации я посвятил много времени, то должен вас разочаровать. Четверть часа, проведенные с Лоном Коэном, и посещение справочного отдела редакции снабдили меня всеми вышеизложенными данными, за исключением сведений о кредитоспособности миссис Фромм, полученных в нашем банке. Можно было не опасаться, что Лон проболтается об интересе Ниро Вульфа к делам миссис Деймон Фромм, потому что мы частенько предоставляли ему материал для статей, и вряд ли он захотел бы осквернить этот источник.

Без четверти двенадцать в воскресенье Вульф сидел за своим столом в кабинете, а я стоял возле него – мы проверяли список расходов по последнему проведенному нами делу. Вульфу померещилось, что он обнаружил ошибку на двадцать долларов, и мне предстояло доказать, что он не прав. Но тут Вульфу повезло. Двадцать долларов, которые я отнес к расходам Орри Кетера, на самом деле истратил Сол Пензер, и хотя это никак не влияло на результат, неточность была поставлена мне в минус. Повторяю, на общем итоге это никак не отразилось, так что мы с боссом остались квиты. Забрав со стола отчет, я взглянул на часы. Без одной минуты двенадцать.

– После одиннадцати тридцати прошло уже двадцать девять минут, – известил я Вульфа. – Позвонить ей?

Он пробурчал «нет», и я направился к сейфу за чековой книжкой, чтобы проверить некоторые расходы по дому, пока Вульф крутил ручку радиоприемника, разыскивая последние известия. Я проверял корешки чеков и краем уха слушал.

«Предстоящая Бермудская конференция руководителей Соединенных Штатов, Великобритании и Франции, которая была прервана из-за отставки премьера Майера, вероятно, будет продолжена. По имеющимся сведениям, преемник Майера в ближайшее время вступит в должность и займет место за столом переговоров.

Тело миссис Деймон Фромм, богатой нью-йоркской филантропки и общественной деятельницы, было обнаружено сегодня ранним утром в Ист-Сайде между опорными столбами строящейся эстакады. Согласно сообщениям полиции, она сбита машиной. Подозревают, что это не было несчастным случаем.

Около миллиона жителей Нью-Йорка провели вчера внушительную демонстрацию…»

Вульф не выключил радио. Насколько я мог судить по его лицу, он продолжал слушать. Но когда пятиминутная передача известий закончилась, вид у него был угрюмый. Даже после того, как он выключил радио, выражение его лица не изменилось.

– Ну и дела… – тихо произнес он.

Можно было много сказать по поводу услышанного, но этим уже нельзя было ничего исправить. Стоило ли напоминать Вульфу, что он предупреждал миссис Фромм о необходимости быть благоразумной и осторожной? Да и угрюмость его не вызывала охоты комментировать происшедшее. Спустя некоторое время он положил ладони на подлокотники кресла и принялся медленно двигать ими взад и вперед по жесткой обивке. Так продолжалось некоторое время, затем он сложил на груди руки и выпрямился в кресле:

– Арчи!

– Да?

– Сколько времени тебе нужно, чтобы напечатать на машинке краткий отчет о нашей беседе с миссис Фромм? Не дословно. Хотя при твоей исключительной памяти ты мог бы сделать это и дословно, однако такой необходимости нет. Только самую суть, как если бы ты докладывал мне.

– Может, вы мне лучше продиктуете?

– У меня нет для этого настроения.

– Что-нибудь исключить из отчета?

– Включи только самое важное. Не упоминай о моих словах, что одна и та же машина сбила Пита Дроссоса и Мэтью Берча. Об этом не было официальных сообщений.

– За двадцать минут управлюсь.

– Отпечатай в форме заявления за моей и твоей подписями. В двух экземплярах. Датируй полуднем сегодняшнего дня. И немедленно доставь в канцелярию мистера Кремера.

– Тогда полчаса. Заявление за нашими подписями я должен составить более тщательно.

– Ладно.

Я не уложился в назначенный мною срок примерно на пять минут. Заявление заняло три машинописных страницы, и Вульф просматривал каждую, как только я вынимал ее из каретки. Он не внес в текст никаких поправок, никаких замечаний, что еще убедительнее, чем отказ продиктовать мне заявление, свидетельствовало о его подавленном настроении. Мы оба подписали бумагу, и я запечатал первый экземпляр в конверт.

– Кремера на месте не будет, – заявил я. – Так же, как и Стеббинса. Они, конечно, заняты расследованием.

Вульф ответил, что пакет можно оставить кому угодно.

Я не раз бывал в отделе по расследованию убийств полицейского управления Манхэттена, но в тот день я не встретил там ни одного знакомого лица, пока не подошел к столу дежурного, с которым у меня было лишь шапочное знакомство. Я оказался прав – ни Кремера, ни Стеббинса. В отделе был только лейтенант Роуклифф. Дежурный позвонил и сказал, что я желаю его видеть.

Если бы мы с Роуклиффом и еще двумя десятками потерпевших кораблекрушение оказались на необитаемом острове и решали, кого из нас зарезать на жаркое, я бы голосовал против Роуклиффа: он мне настолько отвратителен, что я не смог бы проглотить ни кусочка. Он ко мне относился ничуть не лучше. Поэтому я не удивился, что он не пригласил меня к себе, а собственной персоной выплыл из двери и прошипел:

– Что нужно?

Я вынул из кармана конверт:

– Не думайте, что это письменное заявление с просьбой зачислить меня в штат полиции, и поэтому не рассчитывайте, что я буду служить под вашим командованием.

– О боже, хотел бы я до этого дожить.

– Это также и не письменная благодарность…

Он выхватил конверт у меня из рук, распечатал, взглянул, кому адресовано заявление, потом бросил взгляд на третью страницу, где стояли наши подписи.

– Так-так… Не сомневаюсь – шедевр. Требуется расписка в получении?

– Не обязательно. Если хотите, я могу зачитать вам весь текст вслух.

– Единственное, чего я хочу, – это увидеть в дверях вашу спину!

Не дожидаясь исполнения своего желания, он повернулся на каблуках и ушел. Я обратился к дежурному:

– Пожалуйста, отметьте, что я отдал пакет этому бабуину в тринадцать часов ноль шесть секунд по летнему времени.

После этого я отправился восвояси.

Вульф уже сидел за обедом, и я включился в проведение операции «Омлет с анчоусами». Разговаривать за столом о делах босс не позволяет, чтобы не нарушать пищеварение. Поэтому то, что Вульф позволил себе прервать прием пищи, лишний раз показывало, в каком необычном состоянии он находился. Во время дегустации пирога с инжиром и вишнями раздался телефонный звонок.

Вернувшись из кабинета, я доложил:

– Звонит некто по имени Деннис Горан. Может быть, вы помните…

– Да. Чего он хочет?

– Вас.

– Мы позвоним ему через десять минут.

– Он куда-то уходит и не будет на месте.

Даже это не возмутило Вульфа! Не мешкая, он отправился в кабинет. Пока он дошел до телефона, я уже поднял параллельную трубку за своим столом.

– Ниро Вульф слушает.

– Говорит Деннис Горан, адвокат. Произошла ужасная трагедия. Миссис Деймон Фромм нет в живых. Она попала под машину.

– Не может быть! Когда?

– Тело обнаружено сегодня в пять часов утра. – У него был писклявый тенор, который, казалось, вот-вот сорвется на визг. Возможно, из-за того, что он был потрясен случившимся. – Я ее друг, вел некоторые ее дела и звоню вам по поводу чека на десять тысяч долларов, который она выписала вам вчера. Вы получили по нему деньги?

– Нет.

– Вот и отлично. Так как миссис Фромм нет в живых, то чек, конечно, не может быть оплачен. Как вам удобнее – переслать его на домашний адрес миссис Фромм или ко мне?

– Ни то ни другое. Я его предъявлю к оплате.

– Но он не будет принят! Чеки, подписанные умершими…

– Знаю. Но ее подпись вчера уже засвидетельствована банком.

– О… – Долгая пауза. – Но так как ее нет в живых и она не может воспользоваться вашими услугами, а вы не в состоянии ей помочь… Не следует ли из этических соображений вернуть этот чек?

– Я не считаю вас, мистер Горан, своим наставником в вопросах этики.

– Я этого и не утверждаю. Но хочу спросить вас, без всякой враждебности или предубеждения, – чем можно оправдать то, что вы оставляете эти деньги себе?

– Тем, что я их заработаю.

– Вы намереваетесь их заработать?

– Да.

– Но как?

– Это мое дело. Если вы душеприказчик миссис Фромм, я готов обсудить с вами этот вопрос, но не по телефону. Я могу принять вас сегодня до четырех часов, или от шести до семи, или, наконец, от девяти до полуночи.

– Не знаю… Боюсь, что не… Я посмотрю…

Он повесил трубку. Мы тоже. В столовой Вульф расправился с пирогом и кофе в полном молчании. Мы вернулись в кабинет, он устроился в своем кресле, и только тогда я произнес:

– Заработать деньги было бы хорошо, но главное – почувствовать, что вы их заработали. Сомневаюсь, что нашего заявления, переданного Кремеру через Роуклиффа, окажется достаточно. Моему «эго» что-то не по себе.

– Получи деньги по чеку, – буркнул он.

– Обязательно.

– Нам нужна информация.

– Постараюсь.

– Добудь ее у мистера Коэна.

– Что нас интересует?

– Всё. В том числе и Мэтью Берч, но учти: Коэн не должен знать о том, что связывает убийства Пита и Берча, если только полиция не сообщит об этом или если он не получит эти сведения из других источников. Ничего ему не рассказывай. То, что я занялся этим делом, может быть предано гласности, но причина моей заинтересованности должна оставаться в тайне.

– Сказать ему о Пите?

– Нет.

– Он весьма высоко оценил бы это сообщение. Оно очень пригодилось бы для его статьи. А также показало бы, что ваша репутация…

Он стукнул кулаком по столу, что являлось для него высшим проявлением гнева.

– Нет! – рявкнул он. – Репутация? Чтобы я сам навел людей на мысль о том, что обращение ко мне за помощью грозит смертью? Во вторник тот мальчик. В пятницу – женщина… Я не желаю, чтобы мой кабинет считали преддверием морга!

– Эта мысль приходила мне в голову.

– Советую держать ее при себе. Нам понадобятся Сол, Фред и Орри. Но я сам прослежу за этим. Отправляйся.

Я взял такси и отправился в редакцию «Газетт». Один из сотрудников, который не только неоднократно видел меня здесь, но и в течение трех или четырех лет состоял в списке лиц, дважды в год получавших в подарок от Вульфа коробку с орхидеями, созвонился с Коэном по внутреннему телефону и жестом пригласил меня пройти.

В кабинете у Лона было двое его коллег, которые тут же ушли. Пожав мне руку, Лон заявил:

– Не вздумай садиться. Даю тебе только две минуты.

– Брось! Я управлюсь меньше чем за час.

– Но не сегодня. Мы заняты убийством миссис Фромм. Тебя впустили ко мне только потому, что я хочу узнать, почему вчера ты собирал о ней данные для Ниро Вульфа.

Я пододвинул стул и сел.

– Могу лишь сказать, что он занимается убийством.

– Да?

– Да.

– Кто привлек его?

Я покачал головой.

– Приглашение принес почтовый голубь, а мне Вульф ничего не сказал.

– Сними ботинки и носки, а я пока раскурю сигарету. Когда я начну прижигать твои нежные пятки, ты у меня заговоришь. Я желаю знать фамилию вашего клиента.

– Джордж Вашингтон.

Он выругался.

– Ну, шепни мне на ухо!

– Нет.

– Но то, что Вульф занимается убийством миссис Фромм, – не секрет?

– Конечно. Но и только.

– А мальчиком? А Мэтью Берчем? Ими тоже?

Я удивленно посмотрел на него:

– С чего ты взял?

– О боже! А объявление Вульфа в «Таймс» с обращением к женщине с золотыми серьгами в виде пауков, которая просила мальчика позвать полицейского? Такие серьги носила миссис Фромм, и ты вчера наводил здесь о ней справки. А Берч погиб под машиной, как и миссис Фромм. Я повторяю свой вопрос.

– Отвечаю. Ниро Вульф расследует убийство миссис Фромм со своей обычной энергией, умением и ленью. Он не прекратит расследования, пока не схватит мерзавца или пока не наступит время отойти ко сну – в зависимости от того, что произойдет раньше. Упоминания о других убийствах должны идти отдельно.

– Разве их не связывают между собой?

– Мы, во всяком случае, нет. Если я попрошу у тебя сведения о Берче, то только потому, что ты сам о нем заговорил.

– Ладно. Подожди здесь. Я должен сдать материал в утренний выпуск.

Он вышел. Оставшись один, я подумал, не пренебречь ли запретом Вульфа сообщить Лону, что на днище машины, задавившей Пита, найден кусок материи от куртки Мэтью Берча. Но, не имея возможности поговорить с Вульфом, решил все-таки воздержаться. Вскоре вернулся Лон.

– Мне все еще нужен час, – сказал я.

– Посмотрим. Мне рассказать нечего.

Однако наша беседа действительно длилась почти час. Сделав всего два звонка, Лон дал мне почти все нужные сведения, так что копаться в архиве мне не пришлось.

Итак, выяснилось, что в пятницу миссис Фромм была на обеде в ресторане «Черчилль» вместе с мисс Анджелой Райт, исполнительным секретарем АСПОПЕЛ. Вероятно, она отправилась туда прямо от нас, но этого я с Лоном не обсуждал. После обеда, около двух тридцати, обе женщины поехали в АСПОПЕЛ, где миссис Фромм подписала кое-какие бумаги и сделала несколько телефонных звонков. В редакции «Газетт» не было сведений о том, чем она занималась с трех пятнадцати до пяти, когда, вернувшись домой, около часа проработала со своим личным секретарем мисс Джинн Эстей. Анджела Райт, по словам Лона, была приятной особой, так как принимала репортеров, а мисс Джин Эстей – нет, так как отказывалась давать интервью.

Незадолго до семи часов миссис Фромм на своем «кадиллаке» с поднимающимся верхом уехала на ужин к Горанам, которые живут в районе парка Грамерси. Неизвестно точно, где она оставила машину, но по вечерам в этом районе легко найти место для парковки. На ужине присутствовали шесть человек: Деннис Горан – хозяин, Клэр Горан – его жена, Лаура Фромм, Анджела Райт, Пол Каффнер и Винсент Липскомб, издатель.

Гости ушли вскоре после одиннадцати. Последней уехала миссис Фромм. В редакции имелись сведения, что Горан проводил ее до машины, однако полиция этого не подтвердила, так что данную информацию следовало сбросить со счетов. Вот и все, что было известно о Лауре Фромм до пяти часов утра, когда какой-то человек, шедший на работу на рыбный рынок, наткнулся на ее тело.

Всего за несколько минут до того, как я появился в редакции, окружная прокуратура сообщила, что миссис Фромм погибла под колесами своего собственного автомобиля. Ее «кадиллак» нашли на Шестнадцатой улице, всего в нескольких минутах ходьбы от полицейского участка. В салоне машины был обнаружен тяжелый разводной ключ, которым ее ударили по голове. Оставалось невыясненным, прятался ли убийца в машине, за спинкой сиденья, сел ли в машину вместе с ней или подсел по пути. Можно предполагать, что, стукнув ее ключом, он сел за руль, доехал до безлюдного места, вытащил бесчувственное тело из машины и переехал его колесами. Небезынтересно было бы отправиться в лабораторию и полюбопытствовать, как эксперты обследуют машину, но меня туда и на милю бы не подпустили. К тому же я и сам был занят с Лоном.

По сведениям редакции, на примете у полиции пока что никого не было. Конечно, все участники ужина находились под подозрением. К этому Лон ничего не мог прибавить, только упомянул, что один из сотрудников редакции заинтересовался отношением миссис Горан к дружбе ее мужа с миссис Фромм. Я ничего по этому поводу не высказал.

– Но имей в виду, Лон: если ты хочешь притянуть к делу Пита Дроссоса и Мэтью Берча, это ни к чему не приведет. Разве что ты сможешь привести веские доказательства. Кто такой этот Мэтью Берч?

Лон фыркнул:

– По дороге домой купи нашу газету за среду.

– У нас она есть, я читал. Но то было три дня назад.

– За это время Берч ничуть не изменился. Он двадцать лет работал в Службе иммиграции и натурализации. Женат, трое детей. Типичный государственный служащий, замученный заботами, не слишком любимый в своем кругу. Играл на скачках через букмекера Дэнни Пинкуса.

– Ты говоришь, что вспомнил Берча для примера. И только?

– Да.

– Ну, откройся своему старому и верному другу Гудвину.

– Мне нечего тебе рассказать.

– Услуга за услугу, Лон. Рассчитываю исключительно на твою взаимность. Так вот, слушай. Полиция установила, что Пит Дроссос был сбит той же самой машиной, что и Берч.

– Не может быть! – Он широко раскрыл глаза.

– Однако это так.

– Откуда ты узнал?

– Извини, не помню. Но это абсолютно точно.

– Будь я проклят! – Лон потер руки. – Это замечательно, Арчи, просто замечательно. Пит и миссис Фромм, серьги. Пит и Берч, машина. Ты понимаешь, что газета может выйти с сенсационным материалом: все три убийства связаны между собой!

– Поскольку это лишь предположение – Бог в помощь.

– Верно… А что касается самой машины, то ее украли в Балтиморе четыре месяца назад и дважды перекрашивали. Номер фальшивый.

– В печати об этом не было ни слова.

– Об этом сообщено в полдень. – Лон нагнулся ко мне. – Послушай, Арчи, у меня есть одна идея… Как убедить тебя, что мне можно доверять? Испытай меня. Вот подходящий случай. Какие есть доказательства, что та же самая машина убила Берча и мальчика? Скажи, и я тут же забуду об этом.

– Я сам уже об этом забыл. Боже мой, да ты просто ненасытен. Собак следует кормить один раз в день, а ты уже получил свою порцию.

Я встал и одернул брюки.

Глава шестая

Домой я вернулся в начале пятого. Вульфа в кабинете уже не было. На кухне я спросил Франца, приходил ли кто-нибудь. Он кивнул:

– Приходил. Инспектор Кремер.

Я удивленно поднял брови:

– Обошлось без кровопролития?

– Без, – коротко ответил Фриц. – Но было довольно шумно.

Я выпил стакан воды, по внутреннему телефону позвонил наверх в оранжерею и, услышав голос Вульфа, сказал:

– Я дома. Привет от Лона Коэна. Представить отчет в отпечатанном виде?

– Нет. Поднимись и расскажи.

Это было не очень серьезное нарушение правил – не такое, как телефонный разговор во время обеда, – но и оно было из ряда вон выходящим. Меня это устраивало: именно тогда, когда Вульф злился, что кто-то оставил его в дураках, он и включал свой мыслительный аппарат. Поднявшись на третий этаж, я попал в теплицу, где пышным цветом цвели мильтониа роезли и фаланопсис афродита. В следующем помещении распустились всего лишь несколько каттлей и лалий, но мне это было безразлично, так как сейчас меня интересовал лишь один цветок по имени Вульф, который помогал Теодору задергивать муслиновые шторы. Когда я вошел, он провел меня в комнату, где хранились глиняные горшки для рассады, опустился в единственное стоявшее там кресло и потребовал:

– Ну?

Я пристроился на табуретке и выложил ему все. Он сидел с закрытыми глазами, изредка дергая носом в тех местах, где, по его мнению, должны были стоять знаки препинания. Отчитываясь перед ним, я всегда стремлюсь построить свой рассказ так, чтобы он не задал мне никаких вопросов, и на этот раз преуспел. Когда я умолк, он долго сидел не шевелясь, затем открыл глаза и сообщил:

– Приходил мистер Кремер.

Я кивнул:

– Фриц уже сказал мне. И еще сказал, что свидание прошло довольно шумно.

– Да. Он был необычайно агрессивен. Понятно, что он раздражен, но и я тоже. Он намекал, что, если бы я рассказал ему вчера о визите миссис Фромм, она могла бы остаться в живых. Полная чушь! Он пригрозил, что, если я каким-то образом буду ставить препоны полицейскому расследованию, меня привлекут к судебной ответственности. Фу! Он все еще внизу?

– Нет. Разве только прячется в ванной комнате. Фриц сказал, что он ушел.

– Я оставил его и поднялся сюда. Я уже позвонил Солу, Фреду и Орри. Который час?

Чтобы избавить его от необходимости повернуть шею и взглянуть на часы, я подсказал:

– Без десяти пять.

– Они будут здесь в шесть или в начале седьмого. От Горана ни звука. Сколько лет Джин Эстей?

– Лон на этом специально не останавливался, но вскользь сказал, что она молода. Думаю, не старше тридцати. А почему вы спрашиваете?

– Хороша собой?

– Нет данных.

– Надо бы это знать. Во всяком случае, она молода. Сол, Фред и Орри могут найти какую-нибудь ниточку, но я не желаю оставаться в неведении, пока они будут ее искать. Я хочу знать, что делала вчера миссис Фромм с трех пятнадцати до пяти часов, и еще – с кем и о чем она разговаривала в течение часа, который провела с мисс Эстей. Мисс Эстей может знать о первом, а возможно, и о втором. Привези ее сюда.

Не поймите Вульфа превратно. Он отдавал себе отчет в том, что это фантастика. Ведь не было ни малейшей надежды, что при создавшихся обстоятельствах я смогу попасть к личному секретарю миссис Фромм для частной беседы, не говоря уж о том, чтобы доставить ее к нам. Но ведь речь шла всего-навсего о нескольких долларах на такси, так почему бы, черт возьми, не дать мне такое поручение?

Я только заметил, что велю Фрицу поставить лишний прибор на тот случай, если наша гостья окажется голодной, а потом оставил Вульфа в одиночестве, спустился в свою комнату и, стоя у окна, принялся размышлять над задачей, которую мне предстояло решить. За десять минут я придумал и отверг четыре варианта. Пятый показался мне более подходящим, во всяком случае он оставлял хоть небольшой шанс на успех, и я проголосовал за него. Ничего подходящего для осуществления этого плана в моем гардеробе не было, поэтому я направился в чулан, где держал предметы туалета для профессиональных надобностей, достал черную визитку, черные брюки в полоску, белую сорочку с крахмальным воротничком, черную шляпу и черный галстук. Нашлись и подходящие к случаю ботинки и носки. Побрившись, я надел все это и посмотрелся в большое зеркало. Зрелище было потрясающим. Единственное, чего мне не хватало, так это либо невесты, либо катафалка.

В кабинете внизу я вынул из ящика стола небольшой пистолет двадцать второго калибра, зарядил его и сунул в брючный карман. Это был своего рода компромисс. Кобура с пистолетом тридцать второго калибра под мышкой могла бы в этом одеянии испортить мне силуэт. С другой стороны, как-то довольно давно, после одного малоприятного случая, когда мне пришлось перенести небольшую операцию по извлечению из плеча пули, я обещал Вульфу и себе самому, что никогда не отправлюсь невооруженным на расследование дела, хотя бы отдаленно связанного с убийством.

Проделав все это, я пошел на кухню полюбопытствовать, какое впечатление произведу на Фрица.

– Я получил назначение послом в Техас, – объявил я.

Было пять часов тридцать восемь минут, когда я расплатился с шофером такси у подъезда дома на Восточной Шестьдесят восьмой улице. По другую сторону улицы на тротуаре толпилась небольшая кучка зевак, но на этой стороне полицейский в форме не позволял прохожим задерживаться. Солидный дом, облицованный гранитом, был окружен железной оградой выше человеческого роста. Когда я направился туда, мне навстречу двинулся полицейский, но не за тем, чтобы преградить мне путь. Полицейские предпочитают не задерживать людей, одетых, как я.

Я остановился, окинул его печальным взглядом и сказал:

– По поводу церемонии.

Он мог испортить все дело, если бы проводил меня до двери, но трое любопытных прильнули к ограде, и, пока полицейский отгонял их, я уже поднялся на внушительное крыльцо и нажал на кнопку звонка. Дверь открыл субъект с аристократически вздернутым носом.

– Нужно выяснить кое-какие вопросы, касающиеся цветов, – печально, но твердо произнес я. – Я хотел бы переговорить с мисс Эстей.

Я подавил в себе желание сунуть ногу за порог, чтобы дворецкий не мог захлопнуть дверь, – это вышло бы за рамки образа. Но когда он посторонился, пропуская меня, я не мешкая прошмыгнул мимо него. Он запер за мной дверь.

– Нездоровое любопытство толпы в подобных случаях просто возмутительно, – заметил я. – Будьте любезны доложить мисс Эстей, что мистер Гудвин хочет проконсультироваться с ней по поводу цветов.

– Сюда, прошу вас.

Он сделал пять шагов по вестибюлю к распахнутой настежь двери, жестом пригласил меня войти и попросил подождать. Комната не имела ничего общего с тем, что я предполагал встретить в городской резиденции миссис Деймон Фромм. Она была меньше моей спальни, и почти всю ее занимали два письменных стола, два столика с пишущими машинками, несколько стульев и шкафы с картотекой. Стены были увешаны плакатами и фотографиями. Я еще разглядывал их, когда послышались шаги, и я обернулся.

В дверях стояла мисс Эстей, обратив на меня взор зеленовато-карих глаз.

– Что там с цветами? – спросила она.

Не могу сказать, что ее глаза были воспалены от слез, но во всяком случае они не были и радостными. При более счастливых обстоятельствах я дал бы ей меньше тридцати лет, но только не сейчас. Да, она была хороша собой. Никаких сережек на ней не было, не заметил я и следа царапины на щеке, но ведь прошло уже четыре дня с той минуты, как Пит увидел женщину в автомобиле, а он ничего не сказал о том, глубока ли была царапина. Поэтому было мало надежды обнаружить ее следы на лице Джин Эстей или на чьем-либо другом.

– Мисс Джин Эстей? – спросил я.

– Да. Так что там с цветами?

– Я и пришел, чтобы сказать вам об этом. Вам, возможно, приходилось слышать про Ниро Вульфа?

– Это детектив?

– Да.

– Конечно.

– Очень хорошо. Меня прислал он. Я Арчи Гудвин и работаю у него. Он хочет прислать цветы на похороны миссис Фромм и просил узнать, не будет ли каких-нибудь возражений против орхидей чисто белого цвета.

Секунду она не сводила с меня пристального взгляда, а потом вдруг захохотала. Плечи у нее затряслись, и она рухнула на стул, опустив голову и сжав виски ладонями. Дворецкий подошел к раскрытой двери посмотреть, что случилось. Я сочувственным тоном сказал, что мне приходилось иметь дело с подобными истериками (это было истинной правдой) и лучше ему не вмешиваться. Он согласился и притворил за собой дверь. Вскоре мисс Эстей начала успокаиваться, я пододвинул стул и сел. Наконец она выпрямилась и вытерла глаза носовым платком.

– Меня смутил ваш костюм, – сказала она. – Это же нелепо – так одеться ради того, чтобы прийти и спросить, нет ли возражений против орхидей. – Она замолчала и перевела дух. – Цветов не надо. А теперь можете идти.

– Я оделся так, чтобы получить возможность попасть в дом.

– Понимаю. Под ложным предлогом. Зачем?

– Чтобы встретиться с вами. Послушайте, мисс Эстей. Я очень сожалею, что мой маскарад вывел вас из равновесия, но теперь прошу вас посидеть спокойно несколько минут и прийти в себя; а я тем временем, если позволите, объясню цель моего посещения. Надеюсь, вы знаете, что миссис Фромм вчера была у мистера Вульфа и выдала ему чек на десять тысяч долларов?

– Да. Я в курсе всех денежных дел миссис Фромм.

– Она говорила вам, зачем этот чек?

– Нет. Только написала на корешке «аванс».

– Я тоже не могу сказать вам, на что предназначались эти деньги, но сегодня миссис Фромм снова должна была встретиться с мистером Вульфом. Чек вчера был засвидетельствован в банке, и деньги по нему будут получены в понедельник: мистер Вульф сознает свою ответственность перед миссис Фромм и считает, что он должен провести расследование обстоятельств ее смерти.

Она заметно успокоилась.

– Но этим занимается полиция. Два человека оттуда ушли от меня меньше часа назад.

– Понятно. Что ж, отлично, если им удастся чего-нибудь добиться. Но если нет, это сделает мистер Вульф. Вы желаете, чтобы он занялся этим?

– Не кажется ли вам, что мое желание не имеет здесь никакого значения?

– Нет, вы ошибаетесь, для мистера Вульфа это имеет значение. Полиция может допросить любого человека, имеющего отношение к делу. Мистер Вульф не имеет такого права. Он хотел бы переговорить с вами и прислал меня, чтобы я проводил вас к нему. Я могу выполнить его поручение одним из трех способов. Припугнуть вас – но я не знаю чем. Подкупить – но я не знаю, что использовать в качестве приманки. Остается третье – сказать, что миссис Фромм посетила мистера Вульфа и выдала ему чек на десять тысяч и у него имеются основания думать, что ее смерть связана с делом, ради которого она обратилась к его услугам, и поэтому он чувствует себя обязанным расследовать обстоятельства ее гибели и хотел бы начать расследование с беседы с вами. Вопрос заключается в том, хотите ли вы помочь ему в этом. Естественно, я думаю, что хотите. Наш кабинет помещается на Тридцать пятой улице. Полицейский перед вашим домом остановит нам такси, и через пятнадцать минут мы будет там.

– Вы хотите отправиться сейчас же?

– Конечно.

Она покачала головой:

– Не могу. Я должна… Нет, не могу.

Она вновь овладела собой, от приступа истерики не осталось и следа.

– Вы спрашиваете, хочу ли я помочь. В этом нет никаких сомнений, вопрос только в том, как я могу помочь? – Она задумалась, пристально глядя на меня. – Пожалуй, я вам кое-что расскажу.

– Буду вам признателен.

– Я уже говорила, что два сотрудника полиции ушли отсюда меньше часа назад.

– Да.

– Так вот, пока они находились здесь, незадолго до их ухода, одному из них кто-то позвонил, и после разговора он сказал, что Ниро Вульф, возможно, через своего помощника Арчи Гудвина сделает попытку связаться со мной. В этом случае меня попросили сообщить полиции все, что будет говорить Вульф.

– Очень интересно. И вы дали согласие?

– Нет. Я не желаю связывать себя никакими обязательствами.

Она поднялась, подошла к столу, достала из ящика пачку сигарет, закурила и сделала подряд две глубокие затяжки, продолжая стоять и глядеть на меня.

– Я рассказала вам об этом из чисто эгоистических соображений. Мне думается, что мистер Вульф умнее любого полицейского. Как бы то ни было, миссис Фромм отправилась к нему и дала ему этот чек, но я не знаю за что. Так как я была ее секретарем, то, естественно, имею к этому отношение. Я никуда не могу деться от этого, но не хочу предпринимать ничего такого, что еще больше вовлекло бы меня в это дело, а так, несомненно, и случится, если я поеду к мистеру Ниро Вульфу. Если я не сообщу полиции, о чем он будет говорить со мной, они от меня не отстанут, а если сообщу? Ведь миссис Фромм, возможно, беседовала с ним конфиденциально и не хотела бы, чтобы о ее разговоре с мистером Вульфом стало известно полиции.

Она сделала еще одну затяжку, подошла к столу, погасила сигарету в пепельнице и вернулась.

– Я вам все рассказала. Я простая провинциальная девушка из Небраски. Десять лет в Нью-Йорке – вполне достаточно, чтобы научиться не попадать под автомобили. Да, я оказалась замешанной в это путаное дело, но я не хочу говорить или делать что-нибудь такое, что еще больше ухудшит мое положение. Я должна искать себе работу. Я ничем не обязана миссис Фромм. Я служила у нее, и она платила мне жалованье, да и не такое уж большое.

Мое лицо, если только оно меня слушалось, выражало сочувствие и понимание. Крахмальный воротничок резал шею.

– Я не буду с вами спорить, мисс Эстей, – заверил я. – Я тоже прожил в Нью-Йорке десять лет. Вы говорите, что в полиции вас просили сообщить о том, что скажет Ниро Вульф. Ну а как насчет Арчи Гудвина? Просили они вас пересказать им, что буду говорить я?

– Пожалуй, нет.

– Вот и хорошо. Тогда мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, если только вы сядете.

– Я сидела и отвечала на вопросы целый день.

– Ну ладно. Например, такой вопрос – где вы были вчера вечером, от десяти до двух часов ночи?

Она воззрилась на меня:

– Это вы всерьез спрашиваете?

– Нет, просто привожу пример тех вопросов, которые задавали вам в течение сегодняшнего дня.

– Ладно, вот вам пример ответов, которые я давала. Вчера, между пятью и шестью часами, миссис Фромм продиктовала мне с полдюжины писем. Вскоре после шести она ушла переодеться к ужину, а я по ее поручению сделала несколько телефонных звонков. В восьмом часу, после того как она уехала, я поужинала в одиночестве, затем перепечатала письма, которые она продиктовала, и пошла опустить их в почтовый ящик на углу. Это было около десяти часов вечера. Я сразу же вернулась, сказала Пекему, дворецкому, что устала, отправилась в свою комнату, включила радио (передавали какую-то музыку) и легла в постель.

– Отлично. Значит, вы живете здесь?

– Да.

– Другой пример. Где вы были во вторник от шести до семи вечера?

Она села и, наклонив голову набок, посмотрела на меня.

– Вы правы. Они спрашивали и об этом. Зачем?

Я пожал плечами:

– Просто я показываю вам, что знаю, какие вопросы может задавать полиция.

– Но все-таки, при чем тут вечер вторника?

– Сперва скажите, как вы ответили на этот вопрос.

– Я сначала не могла на него ответить, а потом вспомнила. В этот день миссис Фромм отправилась на собрание в АСПОПЕЛ. Она разрешила мне взять ее машину, и я весь вечер гоняла по городу в поисках двух парней, которым АСПОПЕЛ собиралась оказать помощь. Мне так и не удалось их разыскать, и около полуночи я вернулась домой. Мне трудно дать отчет о каждой минуте того вечера, и я даже не пыталась все вспомнить. Почему я должна об этом думать? Но что все-таки случилось во вторник между шестью и семью часами?

Я посмотрел на нее:

– Давайте договоримся так: вы скажете мне, где была миссис Фромм вчера между тремя пятнадцатью и пятью часами, какие письма она продиктовала от пяти до шести и кому звонила по телефону, а я тогда расскажу вам, что случилось во вторник.

– Опять пример вопросов, которые задавала полиция?

– Естественно. Но эти вопросы меня больше интересуют.

– Миссис Фромм никому не звонила. Она дала мне список и просила обзвонить всех, кто там был – их было двадцать три человека, – и распространить среди них билеты на театральное представление в пользу Майлстоунской школы. Этот список есть в полиции. Письма она продиктовала самые обычные, деловые. Мистер Горан и мистер Каффнер посоветовали мне снять с них копии для полиции, так я и сделала. Если вы хотите, чтобы я попробовала их вспомнить, то мне кажется…

– Оставим это. Что делала миссис Фромм после того, как ушла из АСПОПЕЛ, и до того, как вернулась домой?

– Я знаю только, что она была в магазине на Мэдисон-авеню и купила несколько пар перчаток, – она их мне показала. И что она звонила в контору Пола Каффнера. Что она делала еще, я не знаю. Так что же произошло во вторник?

– На углу Девятой авеню и Тридцать пятой улицы остановилась на красный свет машина, и женщина, сидевшая за рулем, попросила мальчика позвать полицейского.

Она нахмурилась:

– Ну и что?

– Я вам все рассказал.

– Но при чем тут это?

Я покачал головой:

– Этого не было в условиях нашего договора. Я обещал вам рассказать, что случилось во вторник, и только. Это очень запутанное дело, мисс Эстей. Если хотите, можете сообщить полиции, что рассказал вам Арчи Гудвин. Им не понравится, что я рассказываю подозреваемым о том, как…

– Но я не подозреваемая!

– Простите. Я подумал, что вы подозреваемая. Во всяком случае, я…

– Но почему я должна находиться под подозрением?

– Если нет других причин, то хотя бы потому, что вы были близки к миссис Фромм и знаете, где она была вчера вечером и где она могла оставить свою машину. Возможно, что мистер Вульф посмотрит на это иначе. Если вы измените ваше намерение и приедете повидать его сегодня после ужина или завтра утром – скажем, в одиннадцать часов, когда он будет свободен, – то он, если будет в настроении, выложит вам все. Он гений, поэтому никогда нельзя предсказать, что он сделает. Если вы…

Дверь распахнулась, и я замолчал. В комнату вошел человек. Едва показавшись в дверях, он начал что-то говорить мисс Эстей, но, увидев, что она не одна, замолчал, остановился и уставился на меня.

Когда стало ясно, что она не намерена нас познакомить, а сам он не собирается спросить, кто я такой, я взял инициативу на себя.

– Меня зовут Арчи Гудвин. Работаю у Ниро Вульфа.

Увидев выражение его лица, я добавил:

– Я в отчаянии.

Он направился ко мне с протянутой рукой, я встал и пожал ее.

– Пол Каффнер, – представился он.

Он был небольшого роста – на полголовы ниже меня, и его узкие темные усики над толстыми губами были коротко подстрижены. Я не сказал бы, что он производил внушительное впечатление: внешне он никак не был похож на человека, занимающегося рекламой. Правда, должен признаться, что я терпеть не могу усов, которые пытаются выдать за выщипанные брови.

Он улыбнулся, выразив своим видом, что одобряет все мной сказанное или сделанное и всецело меня понимает.

– Сожалею, что помешал вам, но я вынужден увести мисс Эстей. Есть кое-какие срочные дела. Пойдемте наверх, мисс Эстей.

Это было проделано превосходно. Конечно, на самом деле он хотел сказать: «Убирайтесь из этого дома и дайте возможность расспросить мисс Эстей, какого черта вам тут понадобилось». Но нет, я был ему слишком симпатичен, чтобы он позволил себе чем-нибудь оскорбить мои чувства.

Когда мисс Эстей поднялась со стула и вышла, он последовал за ней, но в дверях обернулся:

– Мне было очень приятно познакомиться с вами, мистер Гудвин. Я много наслышан о вас и мистере Вульфе. Весьма сожалею, что наша встреча произошла в столь тяжкий момент.

Он исчез за дверью, но до меня донесся его голос:

– Пекем, Пекем! Мистер Гудвин уходит. Спроси, не нужно ли остановить для него такси.

Отличная, чистая работа!

Глава седьмая

Я вернулся домой как раз вовремя, чтобы присутствовать при инструктаже. Сол и Орри были уже у нас, ожидая, когда появится Фред. Поздоровавшись с ними, я обратился к Вульфу, восседавшему за своим столом:

– Я видел ее и имел с ней беседу, но…

– Какого дьявола ты так нарядился?

– Я гробовщик.

Он состроил гримасу:

– Что за отвратительное слово! Рассказывай.

Я сделал подробный доклад, но на этот раз у него появились вопросы. Ни один из них ничего не прояснил, так как я изложил ему все факты, а мои впечатления о Джин Эстей и Поле Каффнере никак не могли помочь Вульфу, и когда Сол вышел открыть дверь и привел Фреда, босс тут же оставил меня в покое и велел им придвинуться ближе к столу.

На вид эта троица не представляла собой ничего особенного. Сол Пензер, с его крупным носом, выделявшийся на узком лице, и в коричневом костюме, который не мешало бы отутюжить, мог показаться постороннему глазу мелким служащим или даже подметальщиком улиц. В действительности же Сол был искуснейшим оперативником, лучшим в городе, и его мастерство слежки, которое Ниро Вульф восхвалял в разговоре с Питом Дроссосом, было лишь одной из граней таланта. Любое сыскное агентство в городе согласилось бы платить ему тройное жалованье.

В грузном Фреде Даркине могло бы уместиться два Сола, но только о его способностях этого нельзя было сказать. Фред вполне мог вести слежку, был исполнителен, настойчив, в рядовых делах на него можно было положиться, однако звезд с неба он не хватал.

Что касается Орри Кетера, то, когда вы видели доверчивый взгляд его темно-карих глаз и самодовольную улыбку, у вас не возникало никакого сомнения, что больше всего его интересует одно – поняли ли вы, как он красив. Конечно, это кого угодно могло сбить с толку: казалось, в присутствии Орри нет никакой необходимости следить за каждым своим словом. Но это была роковая ошибка, потому что Орри никогда не забывал о своем долге детектива.

Вульф откинулся назад, положив руки на подлокотники кресла, глубоко вздохнул и шумно выдохнул.

– Джентльмены, – начал он, – я увяз по горло. Обычно, когда я прибегаю к вашим услугам, у меня хватает данных, чтобы дать вам точные поручения, но сейчас это невозможно. Я должен проинформировать вас о ситуации во всей ее сложности. Но сначала вопрос о деньгах. Меньше чем через двенадцать часов после того, как клиент выдал мне чек на десять тысяч долларов, он был убит. Больше я от него ничего не получу. Если придется, я готов, по сугубо личным мотивам, истратить большую часть, а то и всю эту сумму на расследование, но не более того. Я не призываю вас скупиться на расходы, но должен предостеречь от расточительности. Так вот, суть дела в следующем…

Начав рассказ с того, как я во вторник, во время ужина, привел в столовую Пита Дроссоса, Вульф закончил его моим отчетом о беседе с Джин Эстей – и не упустил ничего. Все трое сидели, вникая в его слова – каждый по-своему. Сол слушал расслабившись, как будто это его не интересовало, Фред был весь в напряжении и не спускал глаз с Вульфа, а Орри принял изящную позу и сжал виски пальцами, словно позируя для портрета. Что касается меня, то я все поджидал, что Вульф упустит какую-либо деталь и, таким образом, доставит мне удовольствие поправить его, когда он закончит, однако этого не произошло. Я сам не мог бы точнее и подробнее обрисовать положение.

Вульф взглянул на часы:

– Двадцать минут восьмого. Ужин уже готов. Сегодня у нас жареная курица под белым соусом с маисовой кашей. За столом мы не будем говорить о деле, но прошу вас не забывать о нем.

Было около девяти, когда мы вернулись в кабинет. Вульф, устроившись в своем кресле, угрюмо посмотрел на меня, затем на них:

– Что-то мне кажется, что вы еще не пришли в состояние боевой готовности, – недовольным тоном произнес он.

Это не означало, что нам нужно было вытянуться перед ним по стойке «смирно». Хотя никто из троицы не знал Вульфа так хорошо, как я, однако всем было известно, как он не любит работать в течение часа после принятия пищи. Его грызло не то, что они не готовы к бою, а то, что он сам не хотел быть в готовности.

– Мы можем спуститься вниз и поиграть на бильярде, пока вы переварите ужин, – предложил я.

Он хмыкнул.

– Мой желудок может справиться со своей работой без всякой помощи с твоей стороны, – заявил он. – Итак, джентльмены, есть ли у вас вопросы?

– Может быть, позже? – пожал плечами Сол.

– Очень хорошо. Я продолжаю. Итак, как вы видите, положение почти безнадежное. Дело чрезвычайно запутано, а у нас нет никаких источников информации. Арчи может попытаться что-нибудь сделать, как он попытался сегодня с мисс Эстей, но у него нет зацепки. Полиция не даст нам никаких свидетелей. Случалось, в прошлом у меня бывали возможности кое-что заполучить у них, однако на сей раз мне нечем их к этому вынудить. Конечно, мы можем догадываться, какие действия они предпринимают. Они пытаются выяснить, была ли у какой-нибудь знакомой миссис Фромм во вторник вечером или в среду расцарапана щека. Если они отыщут ее, вопрос может быть решен. Но они могут ее и не отыскать, так как царапина, которую мальчик видел вблизи, видимо, была весьма незначительной, и женщина могла сделать ее практически незаметной при первом же удобном случае. Полиция разыскивает также ту из знакомых миссис Фромм, у которой в ушах были сережки в виде пауков, – если они ее разыщут, то проблема тем более может быть решена.

Вульф поднял руку ладонью кверху:

– Они также изучают машину, сбившую мальчика и Мэтью Берча. Они обследуют каждый дюйм машины миссис Фромм. Проверяют все действия, связи, знакомства Берча. Складывают воедино, минуту за минутой, все, что делала миссис Фромм и что она говорила после того, как покинула вчера свою контору. Они допрашивают не только тех, кто был с миссис Фромм вчера вечером, но и всех, кто может знать что-либо, имеющее хотя бы малейшее отношение к делу. Они проверяют, где находился любой заподозренный ими человек во вторник вечером, когда неизвестная попросила Пита Дроссоса позвать полицейского, или позже в тот же вечер, когда был убит Берч, или в среду вечером, когда был убит мальчик, или вчера вечером, когда была убита миссис Фромм. Они допрашивают всех, у кого был повод бояться или ненавидеть миссис Фромм или кому была выгодна ее смерть. На это они могли бросить сто, тысячу человек, многие из которых вполне компетентны в своей области.

Он поджал губы и покачал головой:

– Они могут не бояться неудач и потери времени. Пока мы сидим здесь, они, возможно, уже выследили жертву и готовы ее схватить. Но пока до этого не дошло, я предлагаю использовать деньги миссис Фромм – или часть их – на дело, которое она, безусловно, одобрила бы. При тех преимуществах, которыми обладает, по сравнению с нами, полиция, она может, конечно, опередить нас, но я хочу доказать, что не зря взял эти деньги. Кроме того, я не могу допустить, чтобы людей, которые обращаются ко мне за помощью, безнаказанно лишали жизни. В этом я заинтересован лично.

– Мы накроем мерзавца! – выпалил Фред.

– Хотелось бы верить, Фред, но… Теперь вы понимаете, что я пригласил вас на это совещание и поделился всеми подробностями, вместо того чтобы, как обычно, дать вам определенные задания. Я хотел, чтобы вы поняли безнадежность дела. И еще я хочу посоветоваться с вами. Существуют десятки возможных подходов к проблеме, а вас только трое. Сол, с чего, как ты думаешь, следовало бы начать?

Сол задумчиво почесал нос:

– Пожалуй, сразу с двух вещей. С АСПОПЕЛ и с сережек.

– Почему АСПОПЕЛ?

– Потому что там интересуются перемещенными лицами, а Берч служил в Бюро иммиграции и натурализации. В этом я вижу единственный шанс отыскать какую-то связь между Берчем и миссис Фромм. Полиция, конечно, занимается этим, но тут уж кому повезет больше.

– Анджела Райт, исполнительный секретарь АСПОПЕЛ, присутствовала на вчерашнем ужине, ее наверняка уже допрашивала полиция, и она откажется принять кого-нибудь из вас.

– Если только это не перемещенное лицо.

Вульф взвесил предложение Сола.

– Пожалуй, можно попытаться. Начнешь с утра. Возьми двести долларов, но помни, перемещенное лицо не может быть расточительным. А что с серьгами?

– Я не управлюсь с тем и с другим.

– И все же – как быть с ними?

– Я человек наблюдательный, но никогда еще я не видел ни на женщине, ни в витрине магазина сережек в виде пауков. Пит говорил – большие золотые пауки с растопыренными лапами? Такие серьги должны бросаться в глаза. Может быть, есть смысл попытаться отыскать магазин, где продавались такие серьги? Полиция могла еще не додуматься до этого. Я не прав?

– Нет, ты редко ошибаешься. Если мы первыми обнаружим эту женщину…

– Я возьмусь за это, – сказал Орри. – Правда, я тоже никогда не видел таких сережек. Они большие?

– Те, которые были вчера на миссис Фромм, величиной с ноготь большого пальца. Так, Арчи?

– Я бы сказал, что несколько больше, – отозвался я.

– Золотые? – снова задал вопрос Орри.

– Не знаю. Арчи?

– Думаю, что да, но не могу утверждать.

– Ладно. Берусь за серьги.

Вульф насупился:

– Это может занять месяц.

– Нет, при том, как я намерен взяться за это, мистер Вульф, – гораздо меньше. Однажды я оказал услугу одному парню, который работал продавцом в ювелирном магазине Буде, вот и начну с него. Хотя завтра воскресенье, но я знаю, где он живет. Я не понял – эти серьги, которые вчера были на миссис Фромм, те же самые, что носила женщина в машине?

– Неизвестно.

– Возможно, это две разные пары?

– Возможно.

– Понятно.

– Тебе придется платить этому знакомому продавцу?

– Еще чего! Он мне по гроб жизни обязан.

– Тогда возьми сотню долларов. Если нападешь на что-нибудь обнадеживающее, постарайся, чтобы это не стало известно полиции. Нам может понадобиться их благодарность. При малейшем намеке на след – звони мне.

Вульф обернулся к Даркину:

– А с чего начнешь ты, Фред?

Широкое лицо Фреда выражало полную растерянность. Почти двадцать лет он был только исполнителем, и теперь, когда потребовался его совет по части высокой стратегии, Даркину стало не по себе. Он стиснул зубы, сделал глотательное движение и произнес громче, чем требовалось:

– Серьги.

– Серьги взял на себя Орри.

– Знаю, но ведь сотни людей должны были видеть на ней эти серьги. Лифтеры, официанты, горничные…

– Нет. – Вульф был краток. – Тут полиция настолько опередила нас, что нам за ними не угнаться. Я уже говорил об этом. С нашими скромными силами мы должны попытаться найти ниточку, за которую еще не ухватилась полиция. У кого есть предложение для Фреда?

Они переглянулись. Никто не хотел высказываться.

– Конечно, это трудно, – кивнул Вульф. – Чтобы не тащиться следом за полицией и не дышать пылью, которую она поднимает, нужно найти свою собственную тропу. Попробуем. У меня есть предположение, что во вторник, когда машина остановилась на углу и женщина за рулем попросила мальчика позвать полицейского, рядом с ней сидел Мэтью Берч.

– Не понимаю, мистер Вульф, – сдвинул брови Сол.

– Это хорошо. Значит, и полиции, возможно, не пришла в голову такая мысль. Согласен, что это предположение весьма сомнительно. Но в тот же день та же машина, а Берч, по-видимому, ехал в ней, раздавила его. Исходя из того, что он был в машине поздно вечером, почему не предположить, что он был в ней и раньше?

Сол по-прежнему сидел нахмурившись.

– Но, судя по всему, разве нельзя предположить, что человек, задавивший мальчика в среду, был тем самым человеком, который ехал вместе с женщиной во вторник? Ведь он знал, что мальчик может опознать его. А в среду Берч уже был мертв.

– Возможно, полиция так и думает, – уступил Вульф. – Я не отвергаю этой мысли, я просто оставляю ее в стороне и выдвигаю собственное предположение. Даже ошибочное предположение может пойти на пользу: Колумб предполагал, что между ним и богатствами Востока нет ничего, кроме водной шири, и наткнулся на целый континент. – Он помолчал. – Я не думаю, что ты, Фред, откроешь новый континент, но зато сможешь узнать, не находился ли Берч в машине вместе с женщиной. Попробуй либо доказать это предположение, либо опровергнуть. Возьми сто, нет, даже триста долларов: я знаю, что ты никогда не бросаешь деньги на ветер. Арчи снабдит тебя фотографией Берча.

Он повернулся ко мне:

– Им понадобятся фотографии всех замешанных лиц. Ты можешь достать их у Коэна?

– Только не сегодня. Утром.

– Сделай это.

Он окинул взором свою маленькую армию.

– Джентльмены, хочу верить, что, говоря о безнадежности нашего дела, я не погасил в вас надежду на успех. Важно, чтобы вы поняли: при создавшейся ситуации любой лакомый кусочек будет для нас праздником. Я всегда много ожидал от вас, на этот раз я не жду ничего. Похоже, что…

Раздался звонок в дверь. Поднявшись с места, я взглянул на часы. Десять пятьдесят пять. В прихожей я повернул выключатель, зажег свет на крыльце и, приблизившись к двери, увидел за ней двух незнакомых мужчин. Я открыл дверь и поздоровался.

Человек, стоявший впереди, заговорил:

– Мы хотим видеть мистера Ниро Вульфа.

– Простите, кто вы?

– Горан, Деннис Горан. Я звонил сегодня утром. А это мистер Мэддокс.

– Мистер Вульф сейчас занят. Я доложу. Заходите.

Они вошли. Я провел их в приемную, взглянул, плотно ли закрыта звуконепроницаемая дверь в кабинет, предложил им сесть и оставил одних.

В кабинете я сказал Вульфу:

– Два лакомых кусочка ждут в приемной. Один из них Горан, тот самый, который пытался выманить у вас обратно десять тысяч, а его приятеля зовут Мэддокс.

Вульф пристально посмотрел на меня. Закончив инструктаж, он хотел было предаться отдыху с книгой в руках, а тут я доставляю ему новые хлопоты. Будь мы одни, он бы не удержался от замечания, но после того, как он только что говорил о безнадежности нашего дела, ему пришлось сдержать эмоции. Должен признать, что он справился с этим, как подобает мужчине.

– Очень хорошо. Сперва выдай Солу, Фреду и Орри деньги и отпусти их.

Я направился к сейфу за деньгами.

Глава восьмая

Назвав их приятелями, я поторопился: это я понял по взглядам, которыми они обменивались, пока я провожал их в кабинет и усаживал в кресла.

В облике Денниса Горана все было слегка преувеличено. Слишком длинные ресницы, слишком высокий, не по сложению, рост, да и костюм – не по возрасту: такие носят в колледже. Потребовалось бы вмешательство дизайнера, чтобы он стал похож на нормального человека, но так как он уже больше сорока лет приводил себя в нынешнее состояние, то я сомневаюсь, чтобы он на это согласился.

Мэддокс представился Вульфу полностью – Джеймс Альберт Мэддокс. Очевидно, еще с младенческих лет, примерно уже полстолетия, он страдал язвой желудка, а если это не так, то пусть сам объясняет, почему у него такое кислое выражение лица, что от одного вида Мэддокса даже его собственная собака превратилась бы в пессимиста. Не зная, кому из них отдать предпочтение и предложить красное кресло, я усадил обоих в желтые, которые только что освободили наши ребята.

Разговор начал Горан. Он сказал, что сегодня утром, беседуя с Ниро Вульфом по телефону, он не хотел обвинить его в предосудительном, нечестном или неэтичном поведении. Горан просто желал защитить интересы своего покойного друга и клиента – миссис Деймон Фромм, которая была…

– Не была она вашим клиентом, – вставил Мэддокс тоном, вполне соответствующим выражению его лица.

– Я давал ей юридические советы, – возразил Горан.

– Плохие, – отрезал Мэддокс.

Они обменялись далеко не дружелюбными взглядами.

– Может быть, для вас обоих будет лучше, если вы перестанете перебивать друг друга, – сухо произнес Вульф, – и сообщите мне, в каком качестве вы представляете интересы миссис Фромм. Мистер Горан?

Горан уже овладел собой. Его тенор был таким же писклявым, как и прежде, но не переходил в визг, как сегодня утром во время телефонного разговора с Вульфом.

– Действительно, я никогда не был поверенным в делах миссис Фромм, но она консультировалась со мной по многим вопросам, высоко ценила мои советы и зачастую следовала им. В качестве юрисконсульта АСПОПЕЛ, которым я по-прежнему являюсь, я был тесно связан с ней. Будь она в живых – уверен, она подтвердила бы, что я был ее другом.

– Вы ее душеприказчик?

– Нет.

– Благодарю вас. Мистер Мэддокс?

– Моя адвокатская контора «Мэддокс и Уэллинг» в течение двенадцати лет вела дела мистера Деймона Фромма, а после его кончины – дела его вдовы. Я ее душеприказчик. А перебил я мистера Горана потому, что его утверждение, будто миссис Фромм является его клиенткой, далеко от истины. Я должен еще кое-что добавить.

– Прошу вас.

– Сегодня утром, вернее днем, мне позвонил мистер Горан и рассказал о чеке, который миссис Фромм выписала вам вчера, и о своем разговоре с вами по телефону. Его звонок к вам был беспочвенным и наглым. Не сочтите таким же мое обращение к вам сейчас. В качестве юрисконсульта и душеприказчика миссис Фромм я официально спрашиваю, на каких условиях и с какой целью она выдала вам чек на десять тысяч долларов. Если вы предпочитаете сообщить мне об этом конфиденциально, давайте перейдем в другую комнату. Мистер Горан настоял на том, чтобы сопровождать меня сюда, но это ваш дом, и вы вправе распоряжаться как вам будет угодно. Этот молодой человек, надеюсь, сумеет удержать его здесь.

Если он считал, что взгляд, брошенный им в мою сторону, был приветливым, то страшно подумать, каким был бы его неодобрительный взгляд.

Вульф заговорил:

– Я вовсе не желаю сообщать вам об этом конфиденциально. Я вообще не желаю ничего вам сообщать.

Выражение лица Мэддокса не стало более кислым, это было попросту невозможно.

– Вы знаете законы, мистер Вульф?

– Нет.

– Тогда вам следует прислушиваться к советам. Если вы не сможете доказать, что миссис Фромм получила от вас что-либо взамен своих денег, то я могу принудить вас возвратить их. Даю вам возможность привести ваши доказательства.

– Не могу. Она ничего не получила взамен. Как я уже говорил мистеру Горану по телефону, я намерен эти деньги заработать.

– Каким образом?

– Добившись, чтобы убийца миссис Фромм был пойман и осужден.

– Смешно! Ведь это входит в обязанности служителей закона. Сведения, которые я сегодня собрал о вас, говорят о том, что вы не принадлежите к числу юристов, занимающихся сомнительными делами, однако, судя по вашим словам…

Вульф фыркнул:

– Вы предубеждены, мистер Мэддокс. Отношение добродетельных юристов к юристам-мошенникам похоже на отношение добродетельных женщин к проституткам. Конечно, они их осуждают. Но где-то в этом осуждении таится маленькое зернышко зависти, которую не следует выказывать и о которой не следует говорить во всеуслышание. Пожалуйста, не завидуйте мне. Юрист-мошенник – это либо глупец, либо фанатик, а я не являюсь ни тем ни другим. Вы позволите задать вам вопрос?

– Задавайте.

– Знали ли вы, что миссис Фромм собирается ко мне?

– Нет.

– А знали ли вы, что она встречалась со мной?

– Нет. Я узнал об этом только сегодня.

Вульф перевел глаза на Горана:

– А вы, мистер Горан? Те же вопросы.

– Я не вижу… – Горан запнулся. – Я ставлю под сомнение ваше право задавать эти вопросы.

Мэддокс взглянул на него:

– Пойдите ему навстречу, Горан. Вы же сами настаивали на том, чтобы прийти сюда. Вы утверждали, что миссис Фромм советовалась с вами в важных делах. Мистер Вульф пытается нащупать истину. Если он узнает, что она не говорила нам с вами о намерении посетить дом мистера Вульфа или о цели своего посещения, то он решит, что миссис Фромм явно не желала ставить нас об этом в известность, и таким образом сможет опровергнуть ваши утверждения, будто она нам доверяла.

Но Горан не поддавался.

– Я отказываюсь подвергаться допросу.

Мэддокс хотел возразить, но Вульф перебил его:

– Ваши разъяснения, мистер Мэддокс, могут быть весьма убедительными, но вы должны понять сложность положения, в котором оказался мистер Горан. Он в тупике. Если на мой второй вопрос он ответит утвердительно, то вы правы, у меня на руках окажется козырь, и я не премину им воспользоваться. Но если он ответит отрицательно, тогда я спрошу, откуда он узнал об этом чеке. Я хочу это знать и надеюсь, что и вы тоже.

– Я уже знаю. С его слов. Сегодня утром, услышав о смерти миссис Фромм, он позвонил к ней домой и разговаривал с мисс Эстей, секретаршей миссис Фромм. Она и рассказала ему о чеке. Я проводил выходной за городом, и Горан разыскал меня там. Я немедленно приехал в город.

– Где именно вы были?

– Это наглость! – Мэддокс вздернул подбородок.

– Пожалуй… Приношу вам свои извинения – не за наглость, а за глупость. Задавать этот вопрос не имело смысла. Сила привычки. В этой путанице мне следовало бы забыть об обычной процедуре ведения дела. Например, установить алиби и предоставить все остальное полиции. Ну как, мистер Горан, вы будете отвечать на мои вопросы?

– Нет. Из принципа. Вы не имеете права мне их задавать.

– Но вы же рассчитываете, чтобы я отвечал на ваши вопросы.

– Нет, не на мои, потому что и я не имею на это права. Но мистер Мэддокс правомочен их задавать, являясь душеприказчиком миссис Фромм. Вы будете отвечать ему.

– Посмотрим! – Вульф был сдержан. Он обратился к Мэддоксу: – Насколько я понимаю, сэр, вы не требуете от меня возврата денег, которые миссис Фромм мне заплатила.

– Как сказать… Сообщите мне, для какой цели и на каких условиях вам был выдан чек, и тогда я решу. Я не могу позволить, чтобы смерть моего высокопоставленного клиента была использована частным детективом ради сенсации или для его личного обогащения.

– Достойные и здравые слова, – произнес Вульф. – Замечу только, что я вряд ли смогу сделать это дело более сенсационным, чем оно есть сейчас, но даже при этом ваши слова вызывают восхищение. Однако тут есть одна загвоздка: я ровным счетом ничего не скажу вам о том, какой разговор произошел у меня вчера с миссис Фромм.

– Следовательно, вы намерены утаивать улики?

– Фу! Я уже сообщил обо всем в полицию. В письменном виде за собственной подписью.

– Почему же вы не можете рассказать это мне?

– Потому что я не такой простак. У меня есть основания думать, что этот разговор был одним из звеньев цепи, которая привела к смерти миссис Фромм, и если это так, то человек, больше всего интересующийся тем, что она мне рассказала, возможно, и есть убийца.

– Но ведь не я ее убил.

– Это требует проверки.

На мгновенье я подумал, что Мэддокс задохнется от ярости. Но старый адвокат умел владеть своими чувствами и сдержался.

– Это больше чем глупость, это бред сумасшедшего!

– Не могу с вами согласиться. Полиция беседовала с вами?

– Конечно.

– Сколько их было?

– Двое. Нет, трое.

– Не будете ли вы любезны сказать, кто именно?

– Капитан Банди и помощник комиссара Юменс. А также помощник окружного прокурора Мандельбаум.

– Не говорил ли вам кто-нибудь из них, о чем миссис Фромм вчера консультировалась со мной?

– Нет. Мы не разговаривали об этом.

– Предлагаю вам повидать кого-нибудь в канцелярии окружного прокурора, предпочтительно человека, хорошо вам знакомого, и попросить об этом рассказать. Если он или другое официальное лицо это сделает, я верну деньги, которые мне уплатила миссис Фромм.

Мэддокс выглядел так, словно кто-то пытался убедить его в том, что нос у него растет снизу вверх.

– Уверяю вас, – продолжал Вульф, – я не осел, чтобы утаивать улики, особенно в таком сенсационном деле. Поверьте, в этом отношении я весьма педантичен. Если у полиции нет о вас информации, которая известна мне, я сомневаюсь, чтобы она рассматривала вас как возможного убийцу, но вы можете оказаться в неприятном положении, когда я сообщу полиции о том, как настойчиво вы домогались узнать содержание моей беседы с миссис Фромм. Это, конечно, мой долг. Но на этот раз его исполнение доставит мне удовольствие.

– Вы… вы… – Мэддокс чуть не задохнулся от негодования. – Вы мне угрожаете?

– Ничуть. Просто информирую вас о том, что позвоню в полицию немедленно после вашего ухода.

– Я ухожу сейчас же. – Он поднялся. – Я предъявлю вам иск на эти десять тысяч.

Мэддокс повернулся и вышел. Я последовал за ним, чтобы открыть дверь, но он опередил меня, хотя ему пришлось зайти в приемную за шляпой. Когда я вернулся в кабинет, Горан тоже уже был на ногах. Он глядел на Вульфа сверху вниз, не произнося ни единого слова.

– Соедини меня с канцелярией мистера Кремера, Арчи, – обратился ко мне Вульф.

– Подождите минуту. – Тоненький голосок Горана звучал повелительно. – Вы совершаете ошибку, Вульф, если действительно хотите заняться расследованием этого убийства. Но я не верю вам. Два самых близких к миссис Фромм и ее делам человека находились у вас в кабинете, и вы прогнали одного из них. Где тут здравый смысл?

– Вздор! – Вульф был раздражен. – Вы не хотите сказать мне даже о том, сообщила ли вам миссис Фромм о свидании со мной!

– Вы задали вопрос в оскорбительном тоне.

– Тогда я попытаюсь задать его вежливо. Не будете ли вы любезны изложить мне суть того, что говорилось в вашем доме в тот вечер, когда у вас были гости?

Длинные ресницы Горана затрепетали.

– Сомневаюсь, что я должен это сделать. Я сообщил все полиции, и мне велено об этом молчать.

– Естественно. А вы будете молчать?

– Нет.

– Опишете ли вы, полностью и откровенно, суть ваших отношений с миссис Фромм?

– Конечно нет.

– Если я пошлю мистера Гудвина в контору АСПОПЕЛ, юрисконсультом которой вы являетесь, дадите ли вы указание сотрудникам полностью и честно отвечать на его вопросы?

– Нет.

– Значит, дело тут не в оскорбительном тоне. – Вульф обернулся ко мне: – Арчи, соедини меня с Кремером.

Я набрал номер, но никого из наших друзей, да и врагов, не оказалось на месте. В конце концов пришлось остановить выбор на сержанте Гриффине. Я сообщил об этом Вульфу, и он поднял трубку:

– Мистер Гриффин? Говорит Ниро Вульф. Информация для мистера Кремера. Пожалуйста, не забудьте передать ему. Мистер Джеймс Мэддокс и мистер Деннис Горан, адвокаты, явились ко мне сегодня вечером. Вы правильно записали имена и фамилии? Да, понимаю, что они вам знакомы. Они просили рассказать о содержании моего вчерашнего разговора с миссис Деймон Фромм, когда она была у меня. Я отказался, но они настаивали. Не буду утверждать, что мистер Мэддокс пытался подкупить меня, но у меня создалось впечатление, что, если бы я передал ему содержание этого разговора, он согласился бы не требовать от меня возврата денег, которые мне заплатила миссис Фромм. Когда мистер Мэддокс в припадке раздражения ушел, мистер Горан сказал, что я совершаю ошибку. Пожалуйста, проследите, чтобы это дошло до мистера Кремера. Нет, это все. Если мистер Кремер захочет узнать подробности или получить эти сведения в письменном виде – я к его услугам.

Вульф положил трубку и буркнул, глядя на адвоката:

– Вы все еще здесь?

Горан направился к двери, но, сделав три шага, обернулся:

– Вы можете не знать законов, но вы хорошо умеете балансировать на грани клеветы. После этого представления мне непонятно, как вы смогли заработать свою репутацию.

Я вышел в прихожую в тот самый момент, когда он появился из приемной со шляпой в руках. Наложив цепочку на входную дверь, я вернулся в кабинет и восторженно воскликнул:

– Хорошо вы их отбрили! Выдоили и выбросили.

– Заткнись, – сказал Вульф и взял со стола книгу, но не затем, чтобы швырнуть ее в меня.

Глава девятая

Я намеревался поехать в субботу к Лили Роуэн на вечеринку, однако ничего не вышло. Да и в воскресенье не получилось. Вот, судите сами.

Рано-ранехонько, когда Вульф все еще священнодействовал в спальне над подносом с завтраком, к нам примчался сержант Пэрли Стеббинс, чтобы разузнать подробности нашествия адвокатов. Разумеется, я удовлетворил его любопытство, но если раньше он только подозревал нас, то теперь ушел полностью убежденный, что мы его обманываем. Я изо всех сил пытался доказать сержанту, что поскольку мой босс – гений, то его хамское обращение с адвокатами вполне естественно. Однако Пэрли наотрез отказался поверить, будто бы Вульф, вынудив адвокатов явиться к нему, не попытался заняться этим делом. Правда, Стеббинс оказал нам честь, выпив две чашки кофе и съев пять-шесть свежих рогаликов, но это, вероятно, объясняется лишь тем, что никто на свете, попробовав однажды рогалики Фрица, не может преодолеть искушения отведать их еще разок.

Мы с Вульфом перечитали по нескольку раз абсолютно все, что появилось в утренних газетах о происшествии. Конечно, мы не надеялись получить какую-либо информацию, но все же узнали некоторые полезные сведения, а кроме того, составили отчетливое представление, что именно Кремер и прокуратура нашли нужным предать гласности. Так, например, нам стало известно, что исполнительный секретарь АСПОПЕЛ Анджела Райт ранее работала у Деймона Фромма и именно им была рекомендована в АСПОПЕЛ. Миссис Фромм делала пожертвования примерно сорока благотворительным организациям, но наибольшим ее благоволением пользовалась АСПОПЕЛ. Винсент Липскомб, бывший на обеде у Горана, опубликовал в журнале «Современная мысль» серию статей о перемещенных лицах и намеревался написать еще что-то на эту тему. Миссис Горан в прошлом была кинозвездой… ну, во всяком случае, снималась в кино. Пол Каффнер безвозмездно руководил пресс-бюро АСПОПЕЛ и одновременно был личным платным пресс-агентом миссис Фромм. Деннис Горан слыл экспертом по международному праву, состоял членом пяти клубов и считался неплохим поваром-любителем.

В печати ничего не упоминалось о клочке материи от куртки Мэтью Берча, обнаруженном на днище машины, которой был сбит Пит Дроссос. Полиция пока умалчивала об этом, хотя о гибели Берча под машиной все же упоминалось.

В течение дня звонили трое репортеров, а двое появились у нас на крыльце, но дальше им проникнуть не удалось. Журналистам очень не понравилось, что «Газетт» получила исключительное право на информацию о ходе расследования, которое вел Ниро Вульф. Я лишь выразил им свое сочувствие.

Утром я звонил в редакцию «Газетт» Лону Коэну, но он еще не пришел на работу. Я попросил передать, чтобы он связался со мной. Когда он позвонил, мы договорились о встрече. Во второй половине дня я пришел к нему за фотографиями некоторых интересующих нас лиц и сказал, что не прочь получить от Лона всю не опубликованную по тем или иным причинам информацию, а он ответил, что сам не возражал бы ею располагать. По словам Лона, их газета напечатала все, что было им известно, хотя, конечно, имелись еще и кое-какие сплетни, вроде того, что миссис Горан однажды запустила в миссис Фромм шейкером для коктейлей и что владелец одной фирмы, занимающейся импортом, уговорил Винсента Липскомба напечатать статью о необходимости снижения таможенных пошлин, оплатив ему за это поездку в Европу. Подобные новости показались мне не заслуживающими того, чтобы немедленно возвращаться домой. К тому же я должен был выполнить еще несколько поручений Вульфа. Чтобы раздать фотографии, я встретился с Солом Пензером в редакции «Нью-Йорк таймс», где он собирал информацию о перемещенных лицах и об АСПОПЕЛ, с Орри Кетером в баре на Лексингтон-авеню, где он сообщил мне, что его знакомый продавец играет в гольф в Ван-Кортленд-парке, но он встретится с ним позднее, и с Фредом Даркином в ресторане на Бродвее, где он был вместе со всей семьей, потому что по воскресеньям обед для взрослых стоит здесь только доллар восемьдесят пять центов, а для детей доллар пятнадцать.

И все же, прежде чем вернуться домой на Тридцать пятую улицу, я рискнул кое-что предпринять по собственной инициативе. В свое время я оказал большую услугу одному офицеру нью-йоркской полиции. Если бы я выполнил свой долг как гражданин и частный детектив, он бы серьезно пострадал и до сих пор торчал бы за решеткой, но… обстоятельства бывают всякие. Никто, даже Вульф, об этом не знает. Этот человек в свое время дал мне понять, что он согласится даже подержать мой пиджак и шляпу, если я ввяжусь в какую-нибудь драку, но я ни разу ни о чем его не просил. Однако в то воскресенье я подумал, почему бы, черт возьми, не дать ему возможность отплатить мне добром за добро. Я позвонил ему, и мы встретились.

Я дал ему пять минут на то, чтобы сообщить мне, кто убил миссис Фромм. Судя по ходу расследования, ответил он, сейчас нельзя гарантировать, что это будет выяснено и через пять лет. Я спросил, основывается ли его пессимизм на последних данных, и он ответил утвердительно. Я сказал, что мне больше ничего не нужно, что я снимаю предложение о пяти минутах, но буду признателен, если он информирует меня, когда до выяснения имени убийцы останется не пять лет, а пять часов.

– О чем же я должен буду вас информировать?

– О том, что расследование почти закончено, и я могу посоветовать мистеру Вульфу нырнуть в укрытие. Вот и все.

– Он слишком толст, чтобы куда-нибудь нырять.

– Но я-то не толст.

– Хорошо, договорились. Это все?

– Абсолютно.

– А я-то думал, что вы потребуете у меня голову Роуклиффа с яблоком во рту.

Я вернулся домой и сказал Вульфу:

– Не волнуйтесь. Копы играют в прятки. Хотя они и знают больше нас, но еще далеки от ответа.

– Откуда ты знаешь?

– Мне нагадала цыганка, однако это свежие, точные, абсолютно конфиденциальные сведения… Я встретился с нашими ребятами и передал им фотографии. Хотите узнать о несущественных данных?

– Нет.

– Будут какие-нибудь указания?

– Нет.

– Никаких заданий для меня назавтра?

– Нет.

Все это происходило вечером в воскресенье. А утром в понедельник меня ожидал сюрприз. Вульф никогда не спускается вниз раньше одиннадцати. После завтрака, прежде чем снизойти сюда, он поднимается на лифте в оранжерею и проводит там два часа со своими орхидеями. Для связи со мной он пользуется утром внутренним телефоном, если только не происходит что-нибудь особенное. Очевидно, в это утро что-то особенное случилось. Подав Вульфу завтрак и вернувшись на кухню, Фриц торжественно объявил:

– Тебе разрешена утренняя аудиенция.

Я не спеша кончил рассматривать утреннюю газету, в которой не было ничего, что противоречило бы сообщению моей «цыганки», допил кофе, поднялся по лестнице, постучал и вошел. В дождливые и даже пасмурные дни Вульф завтракает в постели, отбросив к ногам черное шелковое покрывало, чтобы его не испачкать. В ясную и солнечную погоду Фриц по его распоряжению ставит поднос на столик у окна. На этот раз утро было солнечным, и я получил возможность насладиться сенсационным зрелищем: босой, со взлохмаченной головой Вульф стоял в невероятно огромной желтой пижаме, ослепительно сиявшей под лучами солнца.

Мы обменялись приветствиями, и он предложил мне сесть. Тарелка у него уже была пустая, но он еще не допил кофе.

– Есть дело для тебя, – сообщил он.

– Да? А я намеревался поехать в банк с чеком миссис Фромм.

– Поезжай. После банка займешься выполнением моих поручений. Вероятно, тебя не будет дома весь день. Скажи, чтобы Фриц отвечал на телефонные звонки и принял необходимые меры предосторожности на случай прихода посетителей. Время от времени связывайся со мной по телефону.

– Похороны в два часа дня.

– Знаю. Можешь заехать домой поесть. А теперь вот что нужно сделать.

Вульф дал мне необходимые инструкции, на что потребовалось четыре минуты, затем спросил, есть ли у меня вопросы.

– Только один, – хмуро ответил я. – Инструкции мне ясны, но что, собственно говоря, я должен выяснить?

– Ничего.

– В таком случае, очевидно, я с этим и вернусь.

– Именно этого я и жду, – согласился Вульф, отпивая кофе. – Твоя задача – будоражить их, только и всего. Ты выпускаешь на свободу тигра в толпе… нет, пожалуй, это слишком громко. Скажем, мышь. Как они воспримут это? Обратится ли кто-нибудь из них в полицию и если да, то кто именно?

Я кивнул.

– Конечно, некоторые возможности тут есть, однако мне все же хотелось бы знать: должен ли я пытаться узнать что-нибудь конкретное?

– Ничего, – ответил Вульф, протягивая руку к кофейнику.

Я спустился в кабинет. В ящике моего письменного стола хранится коллекция визитных карточек с разными текстами для разных случаев. Я отобрал шесть штук с моей фамилией в центре выпуклыми буквами и словами «По поручению Ниро Вульфа» в уголке и на каждой написал чернилами под своей фамилией: «Для обсуждения того, что было сказано миссис Фромм мистеру Вульфу в пятницу». Засунув карточки в бумажник, чек и чековую книжку в карман, а револьвер в кобуру под мышкой, я ушел.

Стояло чудесное майское утро. Я с удовольствием прошелся пешком до банка, а оттуда взял такси на Шестьдесят восьмую улицу. Я не знал, как будет выглядеть внутри особняк покойной миллионерши в день ее похорон – служба должна была состояться в церкви на Мэдисон-авеню, – однако снаружи все было спокойнее, чем в субботу. Единственными признаками чего-то необычного был скучающий полицейский на тротуаре да траурный креп над входом. Полицейский узнал меня, но остановил, как только я направился к двери:

– Вам нужно здесь что-нибудь?

– Да.

– Вы – Арчи Гудвин! Что вы хотите?

– Я хочу позвонить, передать дворецкому визитную карточку для вручения мисс Эстей и войти. Затем я хочу, чтобы меня провели к ней и я начал беседу, после чего…

– Да, вы действительно Гудвин…

Никакого ответа на это не требовалось, полицейский тоже умолк, я прошел мимо него и позвонил. Пекем тотчас же открыл дверь. Хоть он и был прекрасно вымуштрован, но все же мой приход ошеломил его. Вместо того чтобы смотреть мне прямо в лицо, как полагается каждому порядочному дворецкому, он стоял в замешательстве, разглядывая мой коричневый костюм и такого же цвета полосатую сорочку, галстук и башмаки. Правда, ради справедливости следует напомнить, что это был день похорон.

– Могу я видеть мисс Эстей? – спросил я, вручая визитную карточку.

Пекем впустил меня, хотя выражение его лица не изменилось. Он, вероятно, подумал, что я не совсем нормален, поскольку такое предположение было бы наиболее естественным. Попросив меня подождать в холле, он исчез за дверью кабинета. Оттуда послышались голоса, но такие тихие, что слов я не разобрал. Затем Пекем вышел.

– Пожалуйста, мистер Гудвин.

Он посторонился, и я вошел в кабинет. Джин Эстей сидела за столом, держа в руках мою визитную карточку. Не удосужившись даже поздороваться, она резко сказала:

– Закройте за собой дверь.

Я так и сделал и посмотрел на нее.

– Вы же помните, мистер Гудвин, что я сказала вам в субботу? – начала она, не сводя с меня зеленовато-карих глаз, под которыми виднелись мешки не то от недостатка, не то от избытка сна, и хотя я по-прежнему назвал бы ее миловидной, выглядела она так, словно с нашей последней встречи прошло не два дня, а два года.

Я подошел к креслу около стола и сел.

– Вы имеете в виду просьбу полиции сообщить о разговоре с Ниро Вульфом, если таковой случится?

– Да.

– Ну и что же?

– Да ничего… Если мистер Вульф по-прежнему хочет повидаться со мной, пожалуй, я могу к нему зайти. Я не уверена… нет, я определенно не сообщу полицейским, что мне скажет мистер Вульф. По-моему, эти полицейские ужасны. Прошло пятьдесят девять часов после убийства миссис Фромм, больше двух суток, но они, конечно, еще ничего не выяснили.

Я должен был принять немедленное решение. Судя по ее настроению, я, видимо, мог отвезти ее сейчас к Вульфу, но согласится ли тот принять ее? Или он предпочел бы, чтобы я действовал в соответствии с его указаниями? Не знаю, какое решение я бы принял, если бы имел возможность поразмыслить, но из-за полного отсутствия времени мне пришлось мысленно проголосовать за то, чтобы следовать указаниям босса.

– Я, разумеется, доложу об этом мистеру Вульфу, – сказал я, – и уверен, что он с удовольствием воспримет ваше согласие. Пока же я должен объяснить, что слова «По поручению Ниро Вульфа» на моей визитной карточке не вполне соответствуют действительности. Я пришел к вам по своей инициативе.

– По своей инициативе? – удивилась мисс Эстей. – Разве вы не работаете у Ниро Вульфа?

– Конечно, работаю. Но я работаю и на самого себя, когда представляется хорошая возможность. У меня есть предложение.

– Да, но тут сказано: «Для обсуждения того, что было сказано миссис Фромм мистеру Вульфу в пятницу», – заметила мисс Эстей, взглянув на карточку.

– Верно, и именно об этом я хочу поговорить, но только строго между нами.

– Не понимаю.

– Сейчас поймете. – Я наклонился к мисс Эстей и шепотом продолжал: – Видите ли, я присутствовал при беседе мистера Вульфа с миссис Фромм. Память у меня совершенно исключительная, и я могу повторить весь разговор слово в слово.

– Ну и что?

– У меня есть основания полагать, что вы найдете их беседу интересной. Может быть, вы думаете, что я иду на большой риск? В течение многих лет я работаю помощником мистера Вульфа, за это время сделал для него кое-что хорошее и пользуюсь его доверием. Если после моего ухода вы позвоните или поедете к нему и передадите наш разговор, он, несомненно, подумает, что вы затеяли какую-то аферу. Вульф, конечно, спросит у меня, в чем дело, и когда я скажу ему, что вы подлая лгунья, он поверит мне, а не вам. Так вот, не думайте о том, рискую я или нет. Я готов передать вам содержание всей беседы за пять тысяч долларов наличными.

– О! – воскликнула мисс Эстей (а может быть, «А!» – во всяком случае, что-то в этом роде), затем замолчала и уставилась на меня.

– Естественно, я не думаю, что вы носите при себе такую сумму наличными, и готов подождать до полудня. Но выплатить деньги вы должны будете до того, как я расскажу вам кое-что.

– Нет, но это же невероятно! Бог мой, почему я должна уплатить вам за содержание этой беседы хотя бы пять центов, не говоря уже о пяти тысячах?

– Это уже ваше дело. Стоит ли моя информация этих денег, вы решите сами после того, как я вам ее доложу. Никаких гарантий я не даю, но вы должны понимать, что я был бы кретином, если бы сделал такое предложение, не имея кое-чего ценного.

Мисс Эстей отвернулась, достала из ящика стола сигареты и попыталась закурить, но безуспешно.

– Я полагаю, – заговорила она, снова глядя на меня, – что мне следовало бы возмутиться и счесть себя оскорбленной. Вероятно, так и будет, но сейчас я только поражена. Я не предполагала, что вы самый обыкновенный жулик. Если бы я имела возможность швыряться такими суммами, я заплатила бы вам и выслушала с тем, чтобы узнать, какую ложь вы попытаетесь всучить мне. Вам лучше уйти. – Она встала. – Вон!

– Мисс Эстей, по-моему…

– Вон!

Мне приходилось видеть, как жулики покидают место действия – кто поспешно, а кто не спеша. И в том и в другом случае они теряют лицо. Я же покинул кабинет, полностью сохранив чувство собственного достоинства.

Выйдя из дома, я позвонил Вульфу из автомата, отчитался о визите к мисс Эстей, затем остановил такси и отправился в центр города.

Мой следующий клиент, как оказалось, проживал в старом многоквартирном доме со швейцаром в униформе, огромным вестибюлем, застланным дорогими коврами, и еле двигающимся лифтом. После того как швейцар позвонил по внутреннему телефону и разрешил пройти, лифт поднял меня на восьмой этаж. Я позвонил в квартиру 8б, и дверь мне открыла особа унтер-офицерского вида, правда одетая как горничная. Она провела меня в большую комнату с высоким потолком, обильно заставленную мебелью. Навстречу поднялась женщина в черном, со светло-пепельными волосами, уложенными в шиньон, ясными голубыми глазами и бледным, хорошо ухоженным лицом. Руки она мне не протянула, но и враждебности в ней я не заметил.

– Миссис Горан?

Она кивнула:

– Мой муж очень рассердится, узнав, что я виделась с вами, но я не могла сдержать свое любопытство. И все же я хочу убедиться – вы действительно тот самый Арчи Гудвин, который работает у Ниро Вульфа?

Я вынул из бумажника визитную карточку и передал ей. Она взглянула на нее и удивленно спросила:

– Но я ничего не… «Для обсуждения того, что было сказано миссис Фромм мистеру Вульфу в пятницу…» Со мной? Почему со мной?

– Потому что вы миссис Горан.

– Да, я миссис Горан. Но мой муж будет взбешен…

Я оглянулся.

– У меня к вам довольно конфиденциальный разговор, – заметил я. – Может быть, мы отойдем от двери?

– Конечно. – Миссис Горан подошла к окну в дальнем конце комнаты и села.

Я последовал ее примеру.

– Знаете, – сказала миссис Горан, – это ужасно, ужасно! Лаура Фромм была такой чудесной женщиной! – Она произнесла это таким тоном и с таким выражением лица, словно речь шла о моей прическе. – Вы хорошо знали ее?

– Нет. Я видел ее лишь один раз, в прошлую пятницу, когда она приходила к мистеру Вульфу.

– Он – детектив, да?

– Да.

– И вы тоже?

– Да. Я работаю у мистера Вульфа.

– Как интересно! Вы знаете, здесь уже были двое… нет, трое. Они задавали всякие вопросы, а потом меня снова расспрашивали в прокуратуре, но это все были полицейские. Вы же настоящий детектив! Вот уж никогда бы не подумала, что детектив может так хорошо одеваться. Но что это я все болтаю и болтаю! Вы хотели обсудить со мной что-то, не так ли?

– Да, именно то, о чем миссис Фромм беседовала с мистером Вульфом.

– В таком случае вам придется вначале рассказать мне, о чем они говорили. Не могу же я обсуждать то, чего не знаю, правда?

– Конечно, но я ничего не могу сообщить вам, пока не буду знать, согласны ли вы вообще меня выслушать.

– Но я очень хочу вас выслушать.

– Вот и прекрасно. Так я и думал. Понимаете, миссис Горан, я был в той комнате, где они беседовали, и помню каждое их слово. Именно поэтому я решил, что вам будет интересно узнать, о чем они говорили. Однако дело-то в том, что я не могу удовлетворить ваше любопытство бесплатно. Мне следовало бы в самом начале объяснить вам, что я представляю сейчас не Ниро Вульфа, а только самого себя, потому я и предупредил вас, что наш разговор носит конфиденциальный характер. Я согласен удовлетворить ваше любопытство, если вы одолжите мне пять тысяч долларов, которые я вам вряд ли когда-нибудь верну.

– Что, что? Не понимаю…

– Хорошо, я скажу проще. Вы заплатите мне пять тысяч долларов, и я сообщу вам, что миссис Фромм рассказала мистеру Вульфу. Деньги – наличными.

– Вы имеете в виду, что она рассказала ему обо мне что-то кошмарное? Меня это вовсе не удивляет, но все же, что она ему говорила?

– Я вовсе не утверждал, что она говорила ему о вас. Я лишь…

– Нет, нет, говорила! Обязательно говорила! Но что именно?

– Нет, – решительно заявил я. – Сначала вы мне заплатите, а затем я сообщу вам факты. Я предлагаю вам купить у меня кое-что. Ясно?

– Да, но дело вовсе не в этом…

– А в чем же?

– В том, что в действительности вы имеете в виду нечто иное. Вот, например, если бы вы предложили мне рассказать что-то за двадцать долларов, я могла бы по-другому отнестись к вашему предложению, поскольку мне очень хочется знать, что она говорила обо мне. Но пять тысяч долларов! Знаете, мистер Гудвин, что я думаю?

– Нет.

– По-моему, вы человек достаточно умный и просто надеетесь таким способом разжечь мое любопытство и заставить меня разговориться. Когда вы вошли сюда, я даже не подумала, что человек с таким выражением глаз может заниматься подобными делами. Знаете, я ведь вообще сужу о людях по выражению глаз.

Я тоже так поступаю, но только иногда и только до известной степени. Сейчас по выражению ее глаз я не сказал бы, что она самая умная женщина из когда-либо мною встреченных, но ни в коем случае нельзя было назвать ее несерьезной особой, хотя со мной она усиленно разыгрывала роль простушки. Мне хотелось бы побыть с ней часок-другой и разобраться в ее характере, однако у меня были точные указания Вульфа: сделать нарочито откровенное предложение, запомнить реакцию на него и ретироваться. Кроме того, до похорон мне еще следовало повидать возможно больше людей, причастных к делу. Я встал. Она сказала, что сожалеет о моем уходе, и даже намекнула, что готова прибавить десятку к обещанным двадцати долларам, но я сделал вид, что обижен и не могу больше оставаться в ее доме.

Выйдя на улицу, я по телефону снова отчитался перед Вульфом и на такси отправился на Сорок вторую улицу.

Лон Коэн еще раньше предупредил меня, и я не удивился, что Ассоциация помощи перемещенным лицам занимает шикарное помещение на двадцать шестом этаже одного из самых новых торговых дворцов в центре Нью-Йорка, ибо этот небоскреб принадлежал миссис Фромм, и аренды АСПОПЕЛ не платила. Тем не менее мне показалось странным, что здесь находится учреждение, которое занимается помощью несчастным и обездоленным. Одного из них я увидел в сверкающей приемной. Он сидел на большом кожаном диване, ссутулясь от усталости и отчаяния, в заношенном сером костюме размера на два больше, чем следовало бы. Размышляя о том, какое впечатление производит на него вся эта роскошь, я посмотрел на него и тут же отвернулся, так как это был Сол Пензер. Наши взгляды на мгновение встретились, но он тоже быстро отвел глаза, а я подошел к особе с длинным тонким носом и таким же подбородком, сидевшей за письменным столом.

Особа заявила мне, что мисс Райт очень занята и принимает только тех, кому назначила встречу заранее. Я предъявил свою визитную карточку и убедил секретаршу сообщить мисс Райт по телефону не только мою фамилию, но и все остальное, написанное на карточке, после чего мне было объявлено, что меня примут, хотя секретарше это было явно не по душе. Она определенно дала мне понять, что хотела бы поскорее отделаться от меня, когда провожала в большую угловую комнату, из окон которой открывался вид на Манхэттен. В комнате стояли два письменных стола, за одним сидела женщина сугубо делового вида, показавшаяся мне такой же усталой, как Сол Пензер, но усиленно пытавшейся скрыть это.

– Позвольте вашу визитную карточку, – вместо приветствия потребовала она.

Хотя ей все было известно со слов секретарши, тем не менее я протянул ей карточку. Женщина взглянула на нее, потом на меня.

– Я очень занята. Разве это так срочно? – спросила она.

– Времени потребуется очень немного, мисс Райт.

– Но какой смысл обсуждать это со мной?

– Не знаю. Вам придется самой решать – есть ли смысл в этом или нет. Я выступаю только от своего имени, а не по поручению Ниро Вульфа, и…

– Разве не Ниро Вульф прислал вас сюда?

– Нет.

– Может быть, полиция?

– Нет, я пришел сам по себе. Дело в том, что мне нужны деньги, и я могу вам кое-что продать. Понимаю, что вы очень заняты сегодня похоронами миссис Фромм, но я не намерен долго задерживать вас, тем более что пять тысяч долларов нужны мне срочно.

– Если это попытка обычного шантажа – боюсь, что такой суммы у меня при себе нет, – криво улыбнувшись, ответила мисс Райт. – По-моему, я что-то слышала о вас как о частном детективе с хорошей репутацией.

– Я пытаюсь им быть, но, как я уже сказал, сейчас мне нужны деньги. Я всего лишь предлагаю вам купить кое-что, а вы вольны принять или отклонить мое предложение. Все зависит от того, насколько вам хочется знать, что именно миссис Фромм рассказала мистеру Вульфу. Возможно, эта сделка окажется выгодной для вас, а может быть, и нет. Это вы решите сами, но, разумеется, только после того, как выслушаете меня.

– Вот оно что! – воскликнула мисс Райт, пристально разглядывая меня.

Я кивнул.

Встретиться взглядом с карими глазами мисс Райт оказалось труднее, чем со взглядами Джин Эстей или Клэр Горан. Трудность заключалась в том, чтобы выглядеть не только человеком, вполне способным на подлость, но и лицом, заслуживающим доверие. По пристальному взгляду мисс Райт я понял, что мне это не удается, и поспешно добавил:

– Поймите, мисс Райт, я делаю вам совершенно честное предложение. Я могу сообщить абсолютно все, о чем они говорили.

– Да, но вы же хотите сначала получить деньги.

– Верно, иного выхода у меня нет. Если вам не нравится – можете послать меня ко всем чертям.

– Конечно, могу… Но может быть, мы примем компромиссное решение? – Мисс Райт достала из ящика стола блокнот и вместе с авторучкой пододвинула ко мне. – Возьмите стул, присядьте за стол и кратко изложите ваше предложение. Можно, например, написать так: «После уплаты мне Анджелой Райт пяти тысяч долларов наличными я обязуюсь немедленно и полностью сообщить ей содержание разговора между Лаурой Фромм и Ниро Вульфом, состоявшегося в пятницу, во второй половине дня». Подпишите и поставьте дату, только и всего.

– И я должен буду отдать эту записку вам?

– Да, но я верну вам ее, как только вы выполните свое обещание. Справедливо?

Я улыбнулся:

– Знаете, мисс Райт, сколько бы я продержался на работе у Ниро Вульфа, если бы оказался таким простофилей?

– Вы хотите знать мое мнение? – тоже улыбаясь, спросила мисс Райт.

– Конечно!

– Я думаю, что, если бы вы торговали секретами Вульфа, он давно бы узнал бы об этом и тотчас выгнал бы вас.

– Но я же объяснил, что мне нужны деньги…

– Не думаю, чтобы это было так уж серьезно. Я тоже не простофиля. Разумеется, вы… то есть мистер Вульф, правы в одном – мне действительно очень хочется узнать, о чем миссис Фромм советовалась с ним. Это вполне естественно. Интересно, что все же произошло бы, если бы я достала деньги и вручила вам?

– Это легко проверить.

– Вероятно, можно еще легче. Я могу поехать к мистеру Вульфу и спросить у него.

– А я скажу, что вы лжете.

– Допускаю… Тем более что Вульф не признает, будто бы сам послал вас ко мне с подобным предложением.

– Тем более что он не делал этого.

Мисс Райт сверкнула на меня карими глазами, но затем в них снова появилось сурово-спокойное выражение.

– Вы знаете, мистер Гудвин, чего я больше всего не люблю? Я больше всего не люблю, когда меня принимают за полнейшую идиотку. Так и передайте мистеру Вульфу. Скажите ему, что я не думаю ничего плохого по поводу его попытки проделать со мной этот маленький трюк, но я категорически против того, чтобы он меня так недооценивал.

– Но сама затея вам понравилась, не правда ли? – ухмыляясь, спросил я.

– Да, очень.

– Ну что ж, наслаждайтесь этим бесплатно.

Я повернулся и вышел. В приемной на диване все еще сидел Сол. У меня мелькнула мысль предупредить его, что ему предстоит встреча с особой, читающей чужие мысли, но обстановка для разговора, конечно, была неподходящей, и я тут же отказался от своего намерения.

Из кабинки телефона-автомата в вестибюле я позвонил Вульфу, отчитался, а затем зашел освежиться стаканом кока-колы. Не только потому, что мне действительно хотелось пить, но и потому, что я хотел тщательно проанализировать свои действия. Допустил ли я грубую ошибку, или мисс Райт, оказалась слишком умной для меня? А может, что-нибудь еще? Допивая кока-колу, я решил, что единственная возможность успешно противостоять женской интуиции – держаться подальше от женщин, но это, пожалуй, неосуществимо практически. Кроме того, Вульф, очевидно, не придал этому эпизоду большого значения, поскольку все же предложение-то я ей сделал, а это было главное.

Мой следующий адресат находился совсем неподалеку, в старом и непрезентабельном здании на Сорок третьей улице, рядом с Пятой авеню. На лифте я поднялся на четвертый этаж, вошел в дверь, на которой висела вывеска «Современная мысль», и там меня ожидал весьма приятный сюрприз. Еще в воскресенье я купил экземпляр журнала, редактируемого Винсентом Липскомбом, и прежде чем передать Вульфу, просмотрел его, после чего решил, что все особы женского пола, работающие в редакции этого издания, могут заинтересовать кого бы то ни было только умом, если они им, конечно, обладают. Однако сидевшая у коммутатора красотка с чудесной фигуркой и живыми глазками приветствовала меня такой кокетливой улыбкой, словно хотела сказать, что поступила сюда на службу лишь в надежде когда-нибудь встретиться со мной.

Разумеется, я с удовольствием пошел бы ей навстречу, начав, например, с вопроса, какие орхидеи она любит, но, поскольку времени до полудня оставалось мало, я лишь улыбнулся в ответ, сказал, что хочу повидать мистера Липскомба, и передал ей свою визитную карточку.

– Визитная карточка? Классно! – с уважением заметила девушка, однако, прочитав все написанное на ней, снова взглянула на меня, но уже не так приветливо, затем соединилась с кем-то по телефону, обменялась несколькими фразами, вернула мне карточку и сказала:

– Через приемную третья дверь налево.

Считать до трех мне не пришлось. Как только я вышел в темный узкий коридор, одна из дверей распахнулась, из нее выглянул человек, крикнул мне так громко, словно я находился на противоположном берегу широкой реки: «Сюда!» – и тут же скрылся. Когда я вошел, он стоял спиной к окну, глубоко засунув руки в карманы брюк. Комната была маленькой, а стоявшие в ней письменный стол и два стула выглядели так, будто их привезли со свалки.

– Мистер Липскомб?

– Да.

– Вы знаете, кто я?

– Да.

– У меня есть к вам дело сугубо личного характера.

– Да?

– Только строго между нами. Я хочу сделать вам одно предложение, исходящее лично от меня.

– Какое?

– Обменять информацию на наличные деньги. Поскольку вы издатель журнала, подобное предложение для вас не ново. За пять тысяч долларов я полностью и точно сообщу вам все, о чем беседовали миссис Фромм с мистером Вульфом в прошлую пятницу.

Липскомб вынул руку из кармана, почесал щеку и снова сунул руку в карман.

– Мой дорогой, – на этот раз уже не повышая голос, заговорил он, – я не миллионер, а журналы вообще не покупают информацию подобным образом. Обычно это делается так: под мое честное слово вы расскажете все, чем располагаете, и если ваша информация окажется заслуживающей внимания, мы с вами договоримся о цене. Если не договоримся – никто ничего не потеряет. – Он повел широкими плечами. – Разумеется, я мог бы напечатать хорошо продуманную и увлекательную статью о Лауре Фромм, которая была очень умной женщиной и большим человеком, однако пока я не могу даже представить себе, какой информацией вы можете располагать. О чем она?

– Я не имел в виду статью для вашего журнала, мистер Липскомб. Я имел в виду информацию только для вас лично.

Липскомб нахмурился, и если он притворялся, у него это получилось хорошо.

– Боюсь, что я не понимаю вас.

– А ведь все так просто! Я слыхал их разговор. В тот же вечер миссис Фромм была убита, вы причастны к этому, а я располагаю…

– Чушь! Я причастен к ее убийству? Я литератор, мистер Гудвин, и привык работать со словами, но беда в том, что многие употребляют их, часто не отдавая себе отчета в их подлинном значении. Я готов согласиться, что вы употребили слово «причастен» ошибочно, так как в противном случае вы клеветник. Я – не причастен.

– Ну хорошо, хорошо. Вы обеспокоены?

– Конечно, обеспокоен. Я не был близок к миссис Фромм, но относился к ней с большим уважением и гордился знакомством с ней.

– Вы были в гостях у Горанов в пятницу вечером и одним из последних видели ее живой. Полицейские по-своему тоже специализируются в употреблении слов, а они уже задавали вам много вопросов и будут задавать еще. Вы говорите, что обеспокоены. Вот я и подумал, что вы согласитесь заплатить пять тысяч долларов за то, чтобы больше не беспокоиться.

– Это начинает походить на шантаж.

– Убейте – не знаю. Вы специалист по употреблению слов, а я ведь невежда.

Липскомб резко вытащил руки из карманов, и я даже подумал, что он может ударить меня.

– Если это шантаж, – заметил он, – значит, вы намерены мне чем-то угрожать. Предположим, я заплачу вам. Что же дальше?

– Я вам не угрожаю. Вы получите информацию, вот и все.

– Ну а если я вам не уплачу?

– Вы ничего не узнаете.

– А кто узнает?

– Я же сказал, что ничем не угрожаю, – сказал я, пожимая плечами, – а лишь пытаюсь продать кое-что.

– Угроза может и подразумеваться. В прессе сообщалось, что Вульф расследует убийство миссис Фромм.

– Верно.

– Но она не поручала ему этого расследования, не могла же она предполагать, что ее убьют. Как я себе представляю, она поручила Вульфу что-то выяснить или проверить и в тот же вечер погибла. Вульф же счел себя обязанным расследовать ее убийство. Вы не можете предлагать мне информацию, которая, по мнению Вульфа, имеет отношение к ее смерти. Без его согласия вы также не скроете эти сведения от полиции. Кстати говоря, вы и не собираетесь это делать, не так ли?

– Да.

– Следовательно, вы предлагаете мне информацию не об убийстве миссис Фромм, а о том, что она рассказала Вульфу, правильно?

– Воздержусь от ответа.

– Так не пойдет! – Липскомб покачал головой. – Я не могу разговаривать с вами, не зная, о чем идет речь. Я вовсе не обещаю, что мы с вами договоримся и после того, как вы расскажете мне все, а сейчас вообще ничего не могу решить. – Он повернулся ко мне спиной, некоторое время стоял так, глядя в окно, затем принял прежнюю позу и продолжил: – Не думаю, Гудвин, что нашей беседе поможет, если я назову ваше предложение тем словом, какого оно заслуживает. Бог мой! И вы подобным образом зарабатываете деньги! Я, например, отдаю все свое время, весь талант и всю энергию, пытаясь облагородить человеческую натуру, а тут появляетесь вы! Вас, конечно, это не трогает – вас интересуют только деньги. Боже милосердный! Деньги! Хорошо, я подумаю и позвоню вам… А может быть, и нет. Номер вашего телефона?

Я дал ему номер Ниро Вульфа и, не желая более выслушивать нотации о том, какой я нехороший, особенно по сравнению с ним, вышел из кабинета. Маленькая жизнерадостная штучка у телефонного коммутатора, возможно, и хотела бы меня ободрить, но я гордо прошел мимо, решив, что ей вредно даже краткое общение с таким отвратительным типом, как я.

Из ближайшего телефона-автомата я набрал номер Ниро Вульфа.

– Закончил с номером четыре, Липскомбом, – доложил я.

– Продолжай, но без вопросов.

Это означало, что он не один. Я подробно рассказал ему все, включая мое мнение о борце за облагораживание человеческой натуры. Закончив доклад, я, чтобы не заставлять Вульфа глядеть на часы, сообщил, что сейчас уже двадцать минут первого и что мне следует отправиться дальше к номеру пять – Полу Каффнеру, консультанту по связям с прессой, который так ловко вышел из положения, когда увидел меня в обществе Джин Эстей.

– Нет! – оборвал меня Вульф. – Немедленно возвращайся. Мистер Пол Каффнер здесь, и я хочу тебя видеть.

Глава десятая

По тону Вульфа, да и по самой формулировке приказа, я сразу понял, что меня ожидает, и поэтому вовсе не удивился тому сердитому взгляду, которым встретил меня Вульф, когда я вошел в кабинет. Пол Каффнер сидел в красном кожаном кресле. Он, правда, не приветствовал меня такой же радостной улыбкой, как в субботу, однако выражение его лица я не назвал бы враждебным. Наверное, его профессия исключает открытую враждебность к кому бы то ни было.

Я сел за свой письменный стол.

– Не туда, Арчи! – крикнул Вульф. – Твое право сидеть за этим столом пока аннулируется. – Он показал на одно из желтых кресел. – Сядь вон там.

Я был прямо-таки потрясен.

– Что?! В чем дело?

– Садись, – сурово произнес Вульф.

Сев в желтое кресло под уничтожающим взглядом Вульфа, я изобразил на своем лице изумление, непонимание и обиду.

– Мистер Каффнер выдвинул против тебя кошмарное обвинение, – гневно заявил Вульф. – Я хочу, чтобы он повторил его в твоем присутствии. Мистер Каффнер?

Каффнер всем своим видом попытался показать, как ему больно говорить об этом. Он поджал толстые губы и, обращаясь ко мне, сказал:

– Мне стало известно, что сегодня утром вы сделали одно предложение женщине, за кристальную честность которой я ручаюсь, а в правдивости совершенно уверен. Она утверждает, что вы предложили передать ей содержание беседы миссис Фромм с мистером Вульфом в прошлую пятницу, потребовав за это пять тысяч долларов наличными.

Я не подскочил в кресле от возмущения. Как опытный детектив, работающий под мудрым руководством Ниро Вульфа, я мог выслушивать самую презренную ложь с известным достоинством. Вздернув подбородок, я спросил:

– Фамилия женщины?

Каффнер отрицательно покачал головой:

– Я не называл ее мистеру Вульфу, так как она просила меня не делать этого. Конечно, вам-то уж ее фамилия известна.

– Я забыл. Напомните.

– Нет!

– Бог мой! – раздраженно воскликнул я, но Каффнер продолжал настаивать:

– Мне кажется, все очень просто. Я прошу вас только ответить на вопрос: делали ли вы сегодня утром подобное предложение одной женщине?

– Предположим, что я отвечу на ваш вопрос. А потом вы заявите, что, по словам одного человека, вчера вечером я украл кусочек сыра из поставленной им мышеловки, и спросите – так ли это. Я отвечу. Затем вы заявите, что одна лошадь пожаловалась вам, будто я отрезал у нее хвост, и…

– Довольно! – прервал меня Вульф. – Знаете, мистер Каффнер, ведь в том, что говорит Гудвин, есть смысл. Анонимные обвинения всегда сомнительны.

– Но это обвинение вовсе не анонимно! Я знаю эту женщину.

– Тогда назовите ее.

– Меня просили этого не делать.

– Боюсь, что мы в тупике, если вы действительно дали подобное обещание. Меня не удивляет, что мистер Гудвин требует сказать, кто эта женщина. С его стороны было бы непростительной глупостью вести себя иначе. Таким образом, вопрос исчерпан, и я заниматься им больше не намерен. Если у вас нет права ждать ответа на анонимное обвинение, в такой же степени это относится и ко мне.

Каффнер поджал губы, растерянно достал сигарету из портсигара, взглянул на нее и спросил:

– Можно закурить?

– Нет! – отрезал Вульф.

Это правило не было у нас незыблемым. Исключения делались не только для части посетителей, но даже и для избранных посетительниц, которые вовсе не были возможными клиентами. Каффнер поспешно сунул портсигар в один карман, а сигарету в другой и, пытаясь скрыть смущение, выпалил:

– Я говорил о мисс Анджеле Райт.

Я отреагировал на эти слова так, как подобает мужчине:

– Вам сообщила об этом мисс Райт?

– Да.

– Будто я обратился к ней с подобным предложением?

– Да.

Я встал и направился к своему письменному столу.

– Что ты хочешь делать? – спросил Вульф.

– Позвонить мисс Райт и спросить ее. Если она подтвердит заявление мистера Каффнера, я назову ее злостной клеветницей.

– Но ее нет дома, – сказал Каффнер.

– А где же она?

– На похоронах.

– Ты сделал предложение мисс Райт, о котором говорит мистер Каффнер? – спросил Вульф.

– Нет, сэр.

– Но, может быть, ты сказал ей нечто такое, что можно было принять за подобное предложение?

– Нет, сэр.

– Кто-нибудь присутствовал при твоем разговоре с ней?

– Нет. Если, конечно, в комнате не было микрофонов.

– В таком случае можешь сесть за свой стол! – сказал Вульф и повернулся к посетителю. – Если вы правильно изложили сказанное вам мисс Райт, возникает вопрос, кому следует больше верить – ей или мистеру Гудвину. Я лично больше верю мистеру Гудвину. У вас есть еще какие-нибудь доказательства, которые позволили бы опровергнуть его слова?

– Доказательства? Нет.

– Вы по-прежнему верите мисс Райт?

– Да, верю.

– Вот видите. Как я полагаю, вы понимаете, что для меня вопрос заключается не только в том, верить ли мисс Райт или мистеру Гудвину. Ведь то, что она сказала вам, известно мне только с ваших слов.

Каффнер улыбнулся. Он уже понял, куда клонит Вульф, и успокоился.

– Мистер Вульф, мы с вами находимся в равном положении. Я не говорил об этом, но мисс Райт полагает, что мистер Гудвин явился к ней с подобным предложением не по своей инициативе, а по вашему наущению. Так что и я должен делать выбор не только между утверждениями мисс Райт и мистера Гудвина.

Вульф равнодушно кивнул и взглянул на часы.

– До обеда остается двадцать минут. Мы в тупике и можем поставить на этом точку, если, конечно, вы не намереваетесь выдвигать новые гипотезы. Предположим, что мисс Райт, или вы, мистер Гудвин, или мы с ним оба – лжецы. В качестве точки отсчета нашей дискуссии я вполне готов взять последнюю часть этого предложения. Для вас это лучший из вариантов. Что же дальше?

Каффнер тоже был готов дать отпор.

– В таком случае я спрошу вас, чем вы можете оправдать эту угрозу шантажа по отношению к мисс Райт?

– А я отвечу, что у вас нет никакого права квалифицировать мое поведение. Что дальше?

– Тогда мне остается только информировать полицию о том, что вы незаконно вмешиваетесь в официальное следствие по делу об убийстве.

– Чепуха! Я своевременно сообщил полиции о содержании моего разговора с миссис Фромм, но не давал обязательства не использовать его по своему усмотрению. Я не адвокат, и на мои беседы с клиентами не распространяется положение закона, обязывающее адвоката хранить их в тайне. В следствие я не вмешивался, законов не нарушал и никому шантажом не угрожал. Я располагаю записью беседы, которая принадлежит мне на совершенно законном основании, и я вправе продать ее. Ваше решение сообщить об этом в полицию меня не интересует.

Каффнер улыбнулся:

– А я вижу, что вы подготовились к нашему разговору.

– Как же иначе? Одну мою гипотезу мы проанализировали. Что дальше?

Улыбка исчезла с лица Каффнера.

– Давайте перестанем говорить о гипотезах. Если бы даже я мог доказать, что подобное предложение было сделано, – а я не могу сделать этого, так как располагаю лишь утверждением мисс Райт, а вы говорите, будто можете его опровергнуть, и допустим на минуту, что вы правы, – что это даст мне? У нас мало времени, мне нужно ехать на похороны. Давайте вернемся к делу.

– К вашему или моему?

– К тому и другому. Моя профессия, мистер Вульф, заключается в том, чтобы давать юридические советы клиентам и удовлетворительно вести их дела. Миссис Фромм была моим клиентом. Ассоциация помощи перемещенным лицам была и остается одним из моих клиентов. Я чувствую себя обязанным перед миссис Фромм, и ее смерть не только не освободила меня от моих обязательств, но, наоборот, я сделаю абсолютно все от меня зависящее, чтобы память о миссис Фромм не была запятнана. Также беспокоит меня и вопрос об Ассоциации. Насколько мне известно, нет никакой связи между смертью миссис Фромм и делами АСПОПЕЛ, но возможность такой связи исключать нельзя. Вам известно что-нибудь об этом?

– Продолжайте, мистер Каффнер.

– Хорошо. Я полагаю, возможно, даже весьма возможно, что имеется определенная связь между смертью миссис Фромм и ее беседой с вами в прошлую пятницу. Насколько мне известно, она никого не предупредила, что поедет к вам на консультацию, а следовательно, беседа эта была конфиденциальной. Иначе она посоветовалась бы со мной. Вопрос, несомненно, был важным, по какому-либо пустяку она не обратилась бы к частному детективу, тем более к вам. Если этот вопрос в какой-то степени связан с причиной или виновником ее смерти, тогда он был не просто важным для нее, но жизненно важным. Я хочу знать… Нет, я должен знать об этом! Я интересовался у полицейских, но они отказались что-либо мне сообщить. Вы только что заявили, что якобы на вполне законном основании обладаете записью вашей беседы и считаете себе вправе продать ее. Я заплачу вам за нее пять тысяч долларов. Если вы хотите получить деньги наличными, а не чеком, я вручу их вам сегодня же.

Вульф нахмурился:

– О чем вы говорите, мистер Каффнер? Вы намеревались заявить в полицию об этом отвратительном предложении, а теперь готовы согласиться с ним! Поразительный моральный кульбит!

– Не более поразительный, чем ваш, – возразил Каффнер. – Вы осуждали и даже хотели уволить Гудвина, а затем стали утверждать, что предложение вполне законно.

– Так оно и есть. Ведь мистер Гудвин хотел продать нечто, принадлежащее не ему, а мне. Однако ваш казуистический талант хотя и вызывает изумление, но в данном случае не имеет отношения к делу. Вопрос заключается в том, принимаю я ваше предложение или нет. Отвечаю вам – нет. Я должен его отклонить.

– Как отклонить? Вы не можете этого сделать!

– Не могу?

– Да, не можете! Как представитель интересов миссис Фромм, я имею полное право требовать эту запись. Вы не можете мне отказать! Ваши действия – не что иное, как неуместное вмешательство в выполнение моих прямых обязанностей адвоката миссис Фромм.

Вульф покачал головой:

– Я опасаюсь иметь с вами дело, и одного этого достаточно, чтобы я отказался продать вам запись, даже если бы не было других причин. Слишком уж вы проворны. Всего несколько минут назад мое предложение продать информацию вы назвали незаконным и неправомочным, а теперь вы так же характеризуете мой отказ сделать это. Вы сбиваете меня с толку, и я должен иметь хоть немного времени, чтобы все продумать. Как связаться с вами, мне известно. – Вульф посмотрел на часы. – Вы опаздываете на похороны.

Так оно и было. Каффнер тоже взглянул на часы и поднялся. По выражению его лица можно было подумать, что он доволен результатами разговора. Он улыбнулся мне, потом Вульфу.

– Вы уж извините, – заметил он, – что я тут слишком свободно разбрасывался обвинениями. Надеюсь, вы поймете меня. Я еще ни разу не оказывался в таком положении. Ни разу. Буду ждать вашего звонка.

Я проводил Каффнера, а когда вернулся в кабинет, Вульфа там уже не было – он ушел в столовую.

Глава одиннадцатая

В тот же вечер, в половине седьмого, я сидел на деревянном стуле в маленьком кабинете помощника прокурора Мандельбаума и давал объяснения.

В этом кабинете даже троим было бы тесно. Нас же там собралось четверо: Мандельбаум, полный лысеющий человек – за письменным столом, рядом с ним – Рандолл, высокий и худой детектив из уголовной полиции, сбоку от меня – мисс Джин Эстей.

Наша беседа, состоявшая главным образом из вопросов Мандельбаума и ответов, которые давали я или мисс Эстей, продолжалась уже минут десять, и я решил, что настало время выступить с речью.

– Я не виню вас в том, – начал я, – что вы напрасно тратите не только свое, но и мое время, ибо хорошо понимаю, что в расследовании всякого убийства примерно девять десятых времени тратится впустую. Однако сейчас позволительно спросить – не слишком ли затянулся наш разговор? Мы ни о чем не смогли договориться, и вне зависимости от существа изложенных фактов я должен покинуть вас. Если мисс Эстей придумала все это, вы можете и без моей помощи попытаться выяснить, почему она так поступила. Если же она говорит правду и я сделал ей подобное предложение по своей инициативе, о чем вы уже сообщили мистеру Вульфу, тогда он, а не вы, подвергнет меня самому тщательному допросу. Если же, как вы склонны верить, меня с этим предложением к мисс Эстей послал Вульф, тогда при чем тут я? Он имеет полное право даже опубликовать объявление в газете с предложением продать запись его разговора о миссис Фромм кому угодно, и хотя это будет выглядеть не очень порядочно и вам не понравится, но какое обвинение вы можете ему предъявить? Я пришел к вам по вашему вызову, а сейчас намерен вернуться домой и попытаться убедить своего босса в том, что я вовсе не змея, которую он пригрел на своей широкой груди.

Конечно, все оказалось не так просто, но тем не менее минут через пять я получил разрешение удалиться почти по-хорошему. К сожалению, Джин Эстей не выразила желания поцеловать меня на прощание.

Я действительно хотел вернуться домой и успеть поужинать, чтобы в назначенное время встретиться с Орри Кетером. Он уже приходил около пяти часов с важным сообщением, ради которого я счел возможным нарушить уединение Вульфа в оранжерее, рискуя вызвать его недовольство. Вульф, конечно, рассердился, но все же выслушал Орри. Продавец ювелирного магазина фирмы Боде никогда не видел ни золотых, ни каких-либо других сережек в виде пауков, но дал Орри список фабрикантов, импортеров, оптовых и розничных торговцев ювелирными изделиями. С каждым из них Орри поговорил по телефону и к четырем часам уже готов был утверждать, что никто в Нью-Йорке не видел в продаже сережек в виде пауков, когда закупочный агент одной оптовой фирмы посоветовал ему побеседовать с сотрудницей фирмы мисс Граммон, работа которой состоит в том, чтобы следить за ценами и ассортиментом других фирм.

Мисс Граммон подтвердила, что несколько недель назад (она не помнила точной даты) видела в витрине магазина на Сорок шестой улице большие золотые серьги в виде пауков в коробочке с зеленой подкладкой. Сережки показались ей настолько ужасными, что у нее и мысли не появилось рекомендовать их хозяевам своей фирмы. Вместе с тем ее поразил сам факт появления таких сережек в витрине ювелирного магазина Джулиуса Герстера, который славился тем, что большинство продававшихся там изделий были отмечены хорошим вкусом.

Все шло хорошо, но как только Орри появился в магазине Герстера, он натолкнулся на совершенно неожиданное препятствие. По его словам, он объяснил Герстеру, что видел такие сережки в витрине его магазина и хотел бы приобрести их, однако Герстер с самого начала уклонился от разговора на эту тему. Он не отрицал, что у него могли быть подобные сережки, но и не признавал этого. Его позиция, изложенная очень кратко, выражалась в том, что он не помнит, когда и кому их продал. Мнение же Орри, подробно изложенное Вульфу и мне, выражалось в том, что Герстер самый настоящий лжец. Он довел Орри до такого состояния, что тот был готов, если мы разрешим, облить ювелира бензином и поджечь.

Было решено, что в тот же вечер мы с Орри нанесем визит Герстеру, причем без предварительной договоренности.

Больше в тот день не произошло ничего заслуживающего внимания. Неоднократно звонили Сол Пензер и Фред Даркин, докладывающие, что у них нет ничего нового.

Мы встретились с Орри в восемь часов на углу Семьдесят четвертой улицы и Коламбус-сёркл и под унылым мелким дождем направились к дому на западной стороне Центрального парка. Если все многоквартирные дома Нью-Йорка можно разделить на две категории – с тентом над входом и без него, то этот представлял собой нечто среднее: от дверей до мостовой шли стойки, но без парусины. В вестибюле мы бросили швейцару: «К Герстеру» – и, не останавливаясь, прошли к лифту. Лифтер сообщил нам, что Герстер живет в квартире номер одиннадцать.

Дверь открыл подросток, возрастом и фигурой похожий на Пита Дроссоса, но очень аккуратный и чистенький. Увидев его, я немедленно отбросил стратегию, разработанную нами заблаговременно, и решил применить другую.

– Спасибо, что проводили меня, – сказал я Орри. – Встретимся позднее.

Ему потребовалось не меньше секунды, чтобы понять, в чем дело.

– Не стоит благодарности, – ответил он и направился к лифту.

Мальчик поздоровался со мной, я назвался и сказал, что хотел бы видеть мистера Джулиуса Герстера.

– Я сейчас скажу ему, сэр. Пожалуйста, подождите, – ответил он и ушел.

Почти сразу же появился мужчина. Прежде чем заговорить, он подошел почти вплотную ко мне. Герстер был несколько ниже меня, постарше, с маленьким, чисто выбритым лицом, гладко зачесанными назад черными волосами, такой же аккуратный и прилизанный, как его сын. Во всяком случае, я надеялся, что это его сын.

– Вы хотели меня видеть? – вежливо и холодно осведомился он.

– Да, хотел, если можно. Моя фамилия Гудвин, я работаю помощником у детектива Ниро Вульфа. Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов по делу об убийстве мальчика. Двенадцатилетнего мальчика по имени Пит Дроссос.

Выражение его лица не изменилось – как мне предстояло позднее убедиться, оно вообще никогда не менялось.

– Но я ничего не знаю об убийстве мальчика, – заявил Герстер.

– Нет, знаете, – возразил я, – но еще не отдаете себе в этом отчета. Мистер Вульф полагает, что полученные у вас сведения могут сыграть важную роль в поимке убийцы. Могу я зайти минут на пять и все объяснить?

– Вы полицейский?

– Нет, сэр. Я частный детектив. Это было зверское убийство, мальчик был умышленно сбит машиной.

– Заходите.

Он провел меня в маленькую комнату с книжными шкафами вдоль стен и с картинами над ними. В углу стоял небольшой письменный стол, у окна – шахматный столик и два кресла. Он жестом показал мне на одно из них, а сам сел в другое.

Я рассказал ему о Пите – не очень подробно, но достаточно для того, чтобы у него составилось подробное впечатление о беседе Пита с Вульфом и со мной, о втором его посещении на следующий день, всего за несколько часов до появления Стеббинса с сообщением о его смерти, о приходе к нам миссис Дроссос и о четырех долларах тридцати центах. Я ничего не драматизировал, а просто рассказал все как было, затем перешел к цели моего визита.

– В связи с этим делом возникли некоторые осложнения, – продолжал я. – Я не буду их касаться, если, конечно, вы не пожелаете узнать детали. Так вот, на миссис Фромм, когда ее убили вечером в пятницу, были сережки в виде золотых пауков. Ваша помощь мне нужна лишь для того, чтобы выяснить, кто убил мальчика. Ни полиция, ни мистер Вульф пока выяснить ничего не смогли. Мистер Вульф полагает, что единственная возможность выйти на след убийцы – это попытаться проследить судьбу сережек, которые, по словам Пита, были на женщине, сидевшей за рулем. Мы не нашли никого, кто видел бы женщину с такими сережками (за исключением миссис Фромм, конечно), и поэтому мистер Вульф решил провести расследование с другого конца. Он поручил человеку по фамилии Кетер найти сегодня кого-нибудь, кто когда-либо видел подобные сережки. Сегодня Кетер был уже готов заявить, что такого свидетеля вообще не существует в Нью-Йорке, как вдруг ему повезло. Один человек, имя которого в случае необходимости я могу назвать, сообщил, что несколько недель назад видел такие сережки в витрине вашего магазина. Кетер пытался поговорить с вами об этом, но вы ответили, что не помните.

Я замолчал, рассчитывая, что Герстер сделает какое-нибудь замечание, однако он промолчал. Его маленькое лицо по-прежнему оставалось бесстрастным.

– Конечно, я мог бы повысить голос и разговаривать с вами совсем иначе, – продолжал я. – Я мог бы сказать, что мне представляется невероятным, как это вы ничего не помните о такой необычной вещице, которая продавалась в вашем магазине. Вы бы ответили мне, что как бы там ни было, но это факт. Я возразил бы, что в таком случае придется помочь вам вспомнить, но поскольку у меня нет ни права, ни возможности применить соответствующие эффективные способы развязывать языки, мне пришлось бы предоставить это тому, кто имеет такое право, а именно инспектору Кремеру из уголовной полиции. Разумеется, я поступил бы так против собственного желания. Однако я не повышаю голос, так как хочу дать вам возможность самому принять решение. Мальчик был умышленно убит кем-то, кому он не причинил никакого вреда. Произошло это пять дней назад, а никаких следов убийцы до сих пор не обнаружено. Вполне возможно, что их так и не удастся обнаружить, если мы не найдем женщину из этой самой машины, женщину с сережками в виде пауков. Судя по всему, в Нью-Йорке видели только одну пару таких сережек – меньше месяца назад в витрине вашего магазина. Я спрашиваю вас, мистер Герстер, эти сведения помогают вам вспомнить что-нибудь?

– Вы ставите меня в очень трудное положение, мистер Гудвин, – ответил Герстер, облизывая губы.

– Только не я. В такое положение вас поставил человек, который убил Пита.

– Да, да, конечно. Я ничего не знал об этом. Обычно я не читаю в газетах заметки об убийствах, но сообщение об убийстве миссис Фромм прочел, включая и ту деталь, что на ней были серьги в виде пауков. Вы, разумеется, правы – эти серьги уникальны. Мой поверенный в Париже, закупающий там оригинальные безделушки, прислал их мне в конце апреля. Сделал их Леркари.

– И вы выставили их в витрине?

– Да. Сегодня, когда меня спрашивали о них… Как, вы сказали, его фамилия?

– Кетер.

– Сегодня, когда мистер Кетер спросил о них, я предпочел сделать вид, что не помню. У меня возникло подозрение, что передо мной полицейский, ведущий расследование убийства миссис Фромм, а я избегаю всего, что может создать дурную репутацию моей фирме. Мне было бы неприятно увидеть свою фамилию в газетах. Я не знал, что серьги представляют важность для следствия. Я буду очень вам признателен, если моя фамилия не появится в прессе. Я продал серьги в понедельник одиннадцатого мая, во второй половине дня. Женщина увидела новинку в витрине, зашла и приобрела их. Она выписала чек на сто долларов. Это была миссис Фромм.

– Вы уверены в этом? – спросил я.

– Да. Чек был подписан, и я узнал ее на газетных фотографиях. После вашего рассказа об убийстве мальчика я понял, что обязан рассказать вам о серьгах, хотя понимаю – теперь это уже бесполезно, поскольку за рулем той машины сидела миссис Фромм, а она мертва.

Конечно, я мог бы тут же сказать ему, что за рулем той машины, которая сбила Пита, сидела не миссис Фромм, но промолчал, так как еще своей бабушке обещал, что никогда ни перед кем не буду хвастаться осведомленностью. Я поблагодарил Герстера, сказал, что не вижу основания для появления его фамилии в газетах, и встал, чтобы уйти. У двери он вежливо пожал мне руку, причем выражение его лица было точно таким же, как и тогда, когда я пришел.

Орри ждал меня в вестибюле.

– Ты расколол его? – спросил он, как только мы вышли на улицу под моросящий дождь.

– Конечно! Плевое дело! Он сказал, что сообщил бы это и тебе, но воздержался, поскольку схватил тебя за руку, когда ты пытался стянуть с прилавка браслет.

– Не валяй дурака. Что это нам даст?

– Не могу знать – не по моему департаменту. Думать – обязанность Вульфа. Я лишь мальчик на побегушках, выполняющий поручение, которое ты провалил.

Вместе с Орри я вернулся домой на такси. Вульфа мы нашли в кабинете, где он смотрел телевизор. Как только мы с Орри вошли в кабинет, Вульф выключил телевизор. Я доложил боссу обо всем, что мне удалось выяснить, и добавил:

– Не могу отрицать, что мне пришлось пойти на риск. Если бы встретивший меня мальчик оказался не сыном Герстера, а, предположим, племянником, от которого он мечтал избавиться, я бы проиграл. Если мы решим передать эти сведения полицейским, мне хотелось бы рекомендовать сделать это без ссылки на него. Ну а вот Орри еще хочет знать, что это нам даст.

– Мне это тоже хотелось бы знать, – проворчал Вульф. – Звонил Сол. Он зацепился за что-то, а за что именно, и сам еще не знает.

– Я уже докладывал вам, что видел его в канцелярии АСПОПЕЛ.

– Да, да, я помню. Он выступает там как Леопольд Хейм, проживающий в дешевой гостинице на Первой авеню, – это записано в моем блокноте. У него состоялась короткая беседа с мисс Райт и ее помощником, неким мистером Чейни. Он просил их помочь ему, сообщив, что прибыл в страну нелегально, а сейчас очень боится, как бы его не арестовали и не выслали. Райт и Чейни ответили, что не имеют права помогать нарушителю законов, кем бы он ни был, и рекомендовали посоветоваться с адвокатом. Когда он ответил, что не знает ни одного адвоката, они предложили ему обратиться к некоему Деннису Горану… Рыба сегодня была пересолена, и меня томит жажда. Орри, ты будешь пить пиво?

– Да, спасибо.

– Арчи?

– Благодарю вас, нет. Пиво любит меня, а вот я его не люблю.

Вульф нажал кнопку звонка, вызвав Фрида, и продолжил:

– Сол побывал сегодня у мистера Горана и поведал ему о своих злоключениях. Горан тщательно расспросил его, делая подробные замечания, а затем сказал, что при первой же возможности займется делом Сола и свяжется с ним. Сол вернулся в гостиницу и стал ждать. Часов около восьми вечера к нему зашел некто, не пожелавший назваться. Он сказал, что уже осведомлен о переживаемых Солом трудностях, сочувствует ему и хотел бы помочь. Правда, обойдется это дороговато, так как придется «подмазать» полицию и ФБР. Сказал, что это будет стоить около десяти тысяч долларов.

Вульф достал из ящика стола золотой консервный нож с благодарственной надписью от нашего бывшего клиента, откупорил бутылку и налил себе пива. После того как Фриц сделал то же самое для Орри, Вульф продолжил:

– Разумеется, Сол в отчаянии заявил, что не в состоянии добыть такую сумму, но посетитель сказал, что, возможно, удастся несколько смягчить условия – заплатить деньги не сразу, а недельными или месячными взносами, пусть Сол подумает. Он добавил, что попытка скрыться может иметь катастрофические последствия, и пообещал зайти к Солу на следующий день. Сол решил проследить за ним. Вообще говоря, в подобной ситуации наблюдение за таким объектом не под силу самому квалифицированному сыщику. Даже для Сола это было опасно. Но он все же справился и провел этого типа до ресторана на Третьей авеню близ Четырнадцатой улицы. Сейчас клиент ужинает в ресторане – Сол звонил минут двадцать назад из автомата напротив.

Вульф глотнул пива. Я тоже подумал, не налить ли себе бокал побольше, чтобы приглушить воспоминание о мелком холодном дожде на улице, но тут же отказался от этого намерения. Я представил, как чувствует себя Сол, стоящий под дождем на Третьей авеню, как он торчит там, не сводя глаз с входа в ресторан, отчаянно надеясь, что его объект сейчас не звонит по телефону, прося какого-нибудь своего дружка заехать за ним на машине. Правда, зная Сола, я не сомневался, что где-нибудь за углом и его уже ждет такси, но все-таки…

– Я могу подбросить Орри к Солу на нашей машине, – предложил я, – и где-нибудь неподалеку подождать их. Втроем мы можем обвести вокруг пальца даже самого ловкого фокусника.

Орри залпом допил пиво, встал и проворчал:

– Поехали.

– Да, видимо, придется, – хмурясь, согласился Вульф. Его всегда раздражали люди, готовые и даже жаждущие сменить уют дома на сумятицу улиц. Тем более вечером или ночью, а уж в дождливый вечер – это было для него совершенно непостижимо.

Зазвонил телефон. Вульф не обратил на него внимания, и я поднял трубку.

– Особняк Ниро Вульфа. У телефона Арчи Гудвин…

– Говорит Фред. Пусть босс тоже возьмет трубку.

– Ты можешь покороче?

– Нет, не могу, у меня довольно большое сообщение, а кроме того, мне будешь нужен ты. Я…

– Минуточку! – Я повернулся к Орри. – Звонит Фред, у него, видимо, что-то важное. Поезжай один. Такси найдешь, скорее всего, на Девятой авеню. Я догоню тебя, если окажется, что Фреду я не так нужен, как Солу.

Вульф дал Орри адрес, и тот сейчас же ушел. Вульф взял трубку параллельного аппарата.

– Фред? Говори, мистер Вульф слушает, – сказал я.

– Где ты? – перебил меня Вульф.

– Я звоню из автомата в аптеке на углу Десятой авеню и Пятьдесят пятой улицы. Кажется, я наткнулся на кое-что интересное. Сегодня утром тот парень из «Газетт», к которому меня посылал Арчи, рассказал много интересного о Мэтью Берче. У Берча было несколько излюбленных забегаловок, где он проводил время, но чаще всего его можно было найти в «Баре Денни» на Девятой авеню, между Пятьдесят четвертой и Пятьдесят пятой улицами. Сегодня я заходил туда несколько раз и расспрашивал всех подряд, не видел ли кто Берча. За последние дни сюда много раз заглядывали полицейские, меня, вероятно, принимали за одного из них и ничего мне не говорили. В конце концов я решил рискнуть и сообщил кучке завсегдатаев, что моя фамилия О’Коннор и я интересуюсь Берчем только потому, что мне сказали, будто мою жену видели вместе с ним в машине в прошлый вторник за несколько часов до его убийства. Я добавил, что машина эта – темно-серый «кадиллак» с номером, выданным в Коннектикуте, – тогда стояла перед «Баром Денни».

– Ты был слишком конкретен, – проворчал Вульф.

– Пожалуй, да, но я забрасывал приманку, а вы же сами говорили, что я могу действовать самостоятельно. Большинство из тех, с кем я говорил, никакого интереса не проявило, но все же приманка сработала. Один из них отозвал меня в уголок и принялся подробно расспрашивать. Он был очень хитер, но я постарался удовлетворить его любопытство. В конце концов он сказал, что, видимо, кто-то неправильно меня информировал, однако есть один человек, который знает всю подноготную Берча, и если я хочу повидать его, лучшее время для этого – сегодня вечером между половиной десятого и десятью здесь же, в «Баре Денни». Зовут его Губастый Иган.

– Но сейчас уже девять двадцать восемь.

– Знаю. Я хотел было вернуться в бар сразу после половины десятого, но потом решил вначале посоветоваться с вами. Арчи, ты слыхал когда-нибудь о Губастом Игане?

– Не помню что-то.

– А мне кажется, что я кое-что припоминаю. По-моему, это гангстер, который работал в порту на Джо Слокама. Если это действительно он, тогда, возможно, я наговорил лишнего и меня сегодня могут взять в оборот. Вот я и подумал, что ты, может быть, согласишься быть поблизости, но, если у тебя такого желания нет, я попытаюсь продолжать игру один.

– Пожалуйста, продолжай игру.

– Хорошо, – согласился Фред, правда без особого энтузиазма.

– Только подожди, пока я туда не подъеду. В каком конце авеню находится «Бар Денни»?

– В западном.

– Хорошо, выезжаю. Как только увидишь, что я ставлю машину напротив, заходи в бар. Я буду ждать в машине, пока не услышу твоих воплей или пока не увижу, как твой хладный труп выбросят из дверей. Если ты выйдешь в компании, я возьму вас всех под наблюдение. Если будешь один – направляйся к центру, а я буду следовать за тобой и возьму в машину, как только удостоверюсь, что за нами нет слежки. Понял?

– Да. Как мне вести себя в разговоре?

– Мистер Вульф уже сказал, что ты разговаривал слишком конкретно. Выпутывайтесь, как вам угодно, мистер О’Коннор.

– Мистер Вульф, какие-нибудь новые указания?

– Нет, действуй.

Мы положили трубки. Из ящика стола я достал револьвер в кобуре и надел под пиджак. Вульф сидел молча, недовольно посматривая на меня. Он терпеть не может всякого рода физическую активность, и его раздражает даже подготовка к ней, но как детектив он считается с вынужденной необходимостью ставить людей, в первую очередь, конечно, меня, в такие положения, когда их могут пристрелить, пырнуть ножом или столкнуть в пропасть. Очень мило с его стороны, если учесть его отвращение к подобным ситуациям. Я надел старую шляпу и отправился в гараж.

Мелкий дождь усилился, а туман стал гуще, когда я медленно проехал по Девятой авеню, свернул на Пятьдесят шестую улицу и, увидев неоновую вывеску «Бар Денни», поставил машину на другой стороне улицы, немного не доезжая. Стекло левой дверцы я опустил, чтобы лучше видеть сквозь туман и дождь. Примерно через полминуты появился Фред и вошел в бар. Время было девять сорок девять.

Поудобнее устроившись на сиденье, я наблюдал за входом в бар, хотя изредка его закрывали проходившие машины. Я решил подождать полчаса, прежде чем перейти улицу и войти в бар, чтобы узнать, жив ли еще Фред. Но столько ждать мне не пришлось. Часы на приборном щитке показывали две минуты одиннадцатого, когда из бара вышел Фред с каким-то типом вдвое ниже его. Человек шел слева от Фреда, держа правую руку в кармане, и я подумал было, что он силой ведет его куда-то, однако почти в ту же минуту увидел, что Фред остановился у кромки тротуара, а человек отправился дальше.

Фред не подавал мне никаких сигналов, и я продолжал наблюдать. Минуты через две со стороны Пятьдесят пятой улицы показалась машина и остановилась около Фреда. За рулем сидел человек, с которым Фред вышел из бара. Он был в машине один. Фред сел рядом, и машина тут же тронулась с места. Я последовал за ними. У меня прекрасное зрение, поэтому я хорошо видел их машину, хотя и отпустил ее от себя на целый квартал. На Десятой авеню они въехали в какой-то гараж. Я не спеша проехал чуть подальше, поставил машину и пошел к старому, ничем не примечательному трехэтажному кирпичному зданию с вывеской «Гараж Нанна». Я пересек авеню, подошел к въезду в гараж и заглянул внутрь, но при тусклом свете единственной лампочки над входом ничего не мог разглядеть. Другая лампочка освещала маленькую конторку с двумя окошками справа от въезда. В ней стояли стулья и два стола, людей не было. Остальные два этажа вообще не были освещены. Я простоял так минут десять, в комнате по-прежнему было безлюдно. Мне это не понравилось. Тихонько выйдя под непрекращающийся дождь, я перешел через улицу, погулял несколько минут и снова вернулся к гаражу. Там по-прежнему никого не было, но за легковыми машинами и автобусами, стоявшими в нем, мог укрыться хоть целый полк. Я прошел внутрь, притаился позади большого фургона и прислушался. Почти тут же до меня донеслись слабые звуки шагов, а затем кто-то в глубине гаража принялся насвистывать «Какое чудесное утро сегодня». Шаги приблизились ко мне, затем открылась и закрылась дверь конторки – тот, кто насвистывал, вошел в нее. Быстро, но бесшумно я пробрался вдоль стены в глубь гаража, лавируя среди машин. Примерно посередине гаража я обнаружил две лестницы – одну на второй этаж, а другую – вниз, откуда доносился шум голосов. Я прислушался, но слов разобрать не мог. Я осторожно заглянул вниз. В подвале тоже стояли машины, лежали запасные части. Голоса слышались из-за перегородки, отделявшей от остального помещения небольшую комнатку. Дверь в нее была открыта. Стараясь производить как можно меньше шума и скрываясь за машинами, я подкрался поближе. Посередине комнаты стоял ничем не покрытый деревянный стол. Низенький человечек, который вез Фреда, сидел у дальнего конца стола, лицом ко мне, а Фред – слева и боком. Обе его руки лежали на столе, так же как и руки низенького, но у того был револьвер. Я удивился, как это ему удалось перехитрить Фреда, но решил, что ответ на этот вопрос может подождать. А пока что я достал из кобуры свою пушку и почувствовал себя увереннее.

– Нет, нет, я не такой, – говорил между тем низенький. – Тот, кто стреляет в людей только потому, что ему нравится забавляться с револьвером, рано или поздно все равно влипнет. Черт возьми, да я лучше вообще не стану стрелять. Но я ведь уже сказал тебе, что Иган терпеть не может разговаривать с человеком, который тычет в него стволом, и это его правило. Он должен быть здесь с минуты на минуту. Я говорю все это потому, что… Не двигать руками! Потому что намерен отобрать у тебя твою пушку, а ты такая дылда, что тебе ничего не стоит справиться со мной. Поэтому не обольщайся надеждой, что я не нажму на курок. Здесь, в подвале, можно стрелять сколько угодно – никто не услышит. Возможно, мы еще этим займемся.

Судя по тому, как он спокойно и умело держал в руке револьвер, мне было ясно, что это профессиональный гангстер. Отодвинув стул, он подошел к Фреду и ловко вытащил у него оружие из кобуры под пиджаком. Сделал он это быстро и аккуратно, левой рукой – видно было, что он специалист в таких делах. Фред стиснул зубы, хотя и казался совершенно спокойным. Человечек отступил на шаг, взглянул на револьвер, одобрительно кивнул, опустил его в карман и сел на свое место.

В комнатке раздался звонок – длинный, один за другим два коротких, еще длинный. Не сводя взгляда с Фреда, человек подошел к стене и нажал там кнопку – мне показалось, что он дал короткий звонок, два длинных и снова короткий. Потом он подошел к двери и встал в ней так, чтобы ему были одинаково хорошо видны и Фред, и лестница. Почти тут же послышались шаги спускавшегося человека. Я быстро спрятался за машиной.

– Привет, Морт, – поздоровался пришедший.

– Привет, Иган. Мы ждали тебя.

– Этот – чистый?

– Сейчас да. До этого держал под мышкой смит-вессон вместо градусника.

Продолжая прятаться за машиной, я подождал, пока Иган не войдет в комнату. Только после этого я осторожно поднял голову и сквозь стекла машины осмотрелся. Морт вернулся к своему прежнему месту и стоял около стула. Губастый Иган остановился у стола напротив Фреда. Он был довольно плотен и высок. Немного сутулый, какое-то сероватое лицо с чуть вздернутым носом, в черных волосах седина. На Игане был серый костюм и голубая сорочка с серым галстуком.

– Твоя фамилия О’Коннор? – спросил он.

– Да, – подтвердил Фред.

– Что ты там болтал о Мэтью Берче и своей жене?

– Мне сообщили, что во второй половине дня во вторник ее видели вместе с ним в машине. В тот же вечер он был убит.

– Это ты убил его?

Фред отрицательно покачал головой:

– Что вы! Я только вчера услыхал, что она встречалась с ним.

– Где их видели?

– Машина стояла перед «Баром Денни». Поэтому я и зашел туда.

– Какая была машина?

– Темно-серый «кадиллак» с номерным знаком штата Коннектикут… Послушайте, я лишь только хочу узнать о своей жене. Я хочу проверить ее. Я не знаю, кто этот Морт, он сказал, что вы можете мне помочь.

– Может быть, и могу. Морт, что у него есть?

– Я ждал тебя и не обыскивал его, а только отобрал револьвер.

– Посмотри.

– А ну, встань к стене, – приказал Морт Фреду.

Однако Фред вместо этого заговорил:

– Прежде всего, – сказал он, – я должен объяснить, что моя фамилия не О’Коннор. Я назвался так только потому, что не хотел называть свою настоящую фамилию из-за жены. Моя фамилия Даркин, Фред Даркин.

– Я же сказал – встань к стене.

Фред встал и скрылся из виду, так же как и Морт. Вскоре послышался голос Морта: «Стой так!», затем появился он сам и выложил на стол всякую всячину, которую можно найти в карманах у мужчины. Среди вещей я разглядел желтый конверт с фотографиями, который вчера передал Фреду.

Губастый Иган просмотрел все, что было в карманах Фреда, особенно бумажник и записную книжку, и некоторое время молча разглядывал фотографии. Когда он заговорил, его голос, который и до этого не был дружеским, сейчас звучал уже просто отвратительно.

– Он действительно Фред Даркин, а его профессия – частный сыщик.

– Да? Вот мерзавец!

– Посади его на стул.

Морт сказал что-то, и в моем поле зрения снова появился Фред.

– Послушайте, Иган, – сказал он, опускаясь на стул, – и у частного детектива тоже есть какая-то личная жизнь. Мне стало известно, что моя жена…

– Молчать! На кого ты работаешь?

– Но я же говорю, что хотел проверить…

– Врешь! Где ты взял эти фотографии?

– Это совсем другое дело. Это по работе.

– Тут есть фотография Берча. Где ты их взял?

– Я думал, что мне, может быть, удастся узнать об убийстве этой миссис Фромм и что-нибудь заработать.

– На кого ты работаешь?

– Но я же говорю вам, что только на самого себя и…

– Опять врешь! Морт, дай-ка мне его револьвер, а потом достань веревку и клещи.

Морт передал Игану револьвер Фреда, а затем достал из ящика в дальней части комнаты клубок толстой бечевки и клещи.

– Руки назад! – велел, он, встав позади Фреда.

Фред не пошевелился.

– Ты что, хочешь, чтобы я тебя стукнул как следует? Лапы за спину!

Фред повиновался. Морт тщательно привязал Фреда к стулу и взял клещи.

– Ну, теперь тебе придется ответить на некоторые вопросы, – заявил он. – Будь осторожен. Если станешь дергаться – можешь остаться без пальцев. Все готово, Губастый?

– Ну, Даркин, так на кого ты работаешь? – спросил Иган за столом напротив Фреда. Его рука с револьвером лежала на столе.

– Но я же сказал, Иган, только на себя. Скажите мне, видели ли вы мою жену с Берчем, и больше мне от вас ничего не нужно.

Фред закончил фразу, но тут же вздрогнул и застонал. Я мог бы подождать еще минуты две хотя бы для того, чтобы убедиться, сколько еще может вытерпеть Фред, но это было бы жестоко. Кроме того, если бы ему сломали пальцы, Вульфу пришлось бы оплачивать лечение, а этого допускать не следовало: должен же я защищать интересы своего босса. Выбрав удобное место, я прицелился, выстрелил в руку Игана, державшего оружие, и бросился в комнату. Морт, стоявший на коленях позади Фреда, упал на пол. Я сделал то же самое, лежа выстрелил в руку Морта, в которой также был револьвер, тут же вскочил и подбежал к Фреду. Морт все еще лежал на полу, пытаясь левой рукой дотянуться до своей пушки, валявшейся рядом с ним. Я быстро подошел к Игану, который, как потом выяснилось, не был даже ранен (моя пуля вышибла у него из руки револьвер), поставил его к стене и, услышав за собой шум, обернулся. Оказалось, что Фред вместе со стулом дополз до револьвера Морта и придавил его обеими ногами. Я подошел, спрятал револьвер в карман, а потом ножом разрезал бечевку и освободил Фреда.

– Я должен пойти наверх и узнать, нет ли кого-нибудь у ворот. Присмотри за ними, – сказал я.

Поднявшись в гараж, я прислушался и спустя несколько минут почувствовал, что между машинами кто-то есть. Я так простоял лет десять. Ну, пусть минут десять. Как только мои глаза привыкли к полумраку, я вдруг обнаружил, что совсем рядом кто-то стоит за грузовиком. Прежде чем он пошевелился, я высунул голову и прошептал:

– Привет, Сол!

– Привет, Арчи! – тем же тоном ответил Сол Пензер.

Глава двенадцатая

– А где же сторож? – спросил я все еще шепотом, обходя грузовик.

– Орри связал его в конторке, а сам сейчас торчит у въезда в гараж.

– Ура! – воскликнул я уже не совсем шепотом. – Буду рекомендовать Вульфу повысить тебе жалованье. Вы узнали этот адрес, наблюдая за Губастым Иганом?

– Я не знаю, как фамилия объекта, за которым мы наблюдали, сюда нас привел он. Мы хотели укрыться в воротах от дождя, однако сторож заметил нас, пришлось с ним поговорить. Потом мы услыхали два выстрела. Я решил выяснить, в чем дело, но тут же увидел тебя.

– Иган сейчас там, в подвале, вместе с одним своим приятелем, а Фред присматривает за ними, чтобы они не наделали глупостей.

Вообще говоря, Сола трудно чем-то удивить, но на этот раз он все же не мог скрыть удивления.

– А ты-то как попал сюда? У тебя что – радиолокатор?

– Да уж такой Гудвин человек, что всегда оказывается там, где он нужен больше всего. Однако подробности сообщу потом, а сейчас нам нужно кое-что сделать. Давай поговорим с Орри.

Мы подошли к Орри, который стоял недалеко от въезда в гараж. Увидев меня, он вытаращил глаза:

– Что еще за дьявольщина? Откуда ты взялся?

– Потом, потом. Фред сторожит в подвале двух типов. Мы с Солом идем сейчас туда перекинуться с ними в картишки. Будь осторожен, тут может появиться еще кое-кто. Как сторож?

– Ничего, все в порядке.

– Вот и хорошо. Наши жизни у тебя в руках, поэтому можешь поспать. Пошли, Сол.

В подвале у Фреда обстановка не изменилась. Он сидел лицом к двери, а Морт лежал у стены на спине со связанными ногами. Иган, тоже со связанными ногами, сидел на полу, прислонившись к стене. Мое появление с Солом явно удивило Фреда.

– Так вот почему ты так задержался, – проворчал он. – Что нам тут, целая армия нужна?

Губастый Иган тоже что-то пробормотал.

– Да нет, – ответил я Фреду. – Я Сола не вызывал. Он был наверху и пришел сюда за Иганом. Орри тоже здесь, мы тут сейчас полные хозяева.

Вместе с Солом мы подошли к Игану.

– Я Арчи Гудвин, – представился я, – работаю на Ниро Вульфа, так же как и вот эти мои друзья. Вы же именно это выпытывали у Фреда Даркина? Поскольку ответ вы получили, теперь наша очередь задавать вопросы, и я спрашиваю: на кого работаете вы?

Иган промолчал, даже не пожелав взглянуть на меня.

– Сол, – сказал я, – я обыщу этого, а ты того.

Вынув из карманов Игана все, что там было, я сложил вещи на стол, где уже лежало содержимое карманов Морта – ничего интересного, за исключением водительских прав на имя Мортимера Эрвина. В вещах Игана я нашел нечто многообещающее – толстую записную книжку страниц в сто, причем на каждой странице было записано по дюжине фамилий с адресами. Я передал книжку Солу, а сам проверил ящики комода – единственного предмета мебели, в котором могло что-то храниться, – но ничего не нашел.

– Последняя запись в книжке сделана совсем недавно – это адрес Леопольда Хейма.

Я подошел к Солу и взглянул:

– Верно. А я и не заметил.

Я взял книжку, сунул ее в карман и подошел к Игану, который с ненавистью взглянул на меня, но сразу же отвел глаза.

– Если в вашей книжке, – обратился я к нему, – около тысячи фамилий и обладатель каждой из них пожертвовал, скажем, десять тысяч долларов, это составит десять миллионов. Предположим, что сумма завышена, но если ее уменьшить даже на девяносто процентов, все равно останется еще порядочно. Вы желаете что-нибудь сказать?

Молчание.

– А знаете, – продолжал я, – мы не располагаем целой ночью для беседы с вами. Разумеется, мы осуждаем всякий шантаж, в том числе и такой, каким занимаетесь вы, но сейчас мы расследуем другое преступление – убийство, или, говоря точнее, три убийства. Если я и задам сейчас несколько вопросов о ваших денежных делишках, то это только для того, чтобы попытаться получить кое-какие данные об убийстве. Мэтью Берч участвовал в вашем шантаже?

– Нет.

– Кто навел вас на Леопольда Хейма?

– Никто.

– Какую часть денег, полученных вымогательством, получаете вы и кто забирает остальные?

– Каких денег?

– Ах, так? Сол, возьми-ка его за руки.

Вместе с Солом мы подтащили Игана к столику, на котором стоял телефон.

– Подержи его, пока я проверю, работает ли телефон, – сказал я Солу, снял трубку и набрал номер. Уже после двух гудков я услышал:

– Ниро Вульф у аппарата.

– Говорит Арчи. Я всего лишь проверяю телефон.

– Но сейчас уже полночь! Где тебя черти носят?

– Да мы тут все вчетвером занимаемся оперативной работой в гараже на Десятой авеню. Нас ожидают клиенты, и у меня нет времени для разговора. Мы доложим позднее.

– Я ложусь спать.

– Вот и хорошо. Спокойной ночи.

Я положил трубку, снял аппарат со столика и поставил его рядом с Иганом на пол.

– Сейчас я буду задавать вам вопросы, – объяснил я Игану. – Если не желаете отвечать мне, можете позвонить в управление полиции Нью-Йорка или в шестнадцатый полицейский участок. Телефон рядом с вами. Полиции вы можете сообщить все, что находите нужным, но ни по какому другому номеру мы вам звонить не позволим. Так вот, Берч участвовал в вашем шантаже? Вы видели Берча в машине во вторник днем? Кто навел вас на Леопольда Хейма?

Иган молчал.

– Советую вам подумать, – продолжал я. – Вам лучше бы рассказать нам все сейчас. Если вы считаете, что я все равно передам в полицию вашу записную книжку, то ошибаетесь. Я передам ее мистеру Вульфу, который ведет сейчас расследование по делу об убийстве. Не думаю, чтобы он сообщил в полицию фамилии и адреса всех людей из вашей книжки. Пока ему не до этого. Конечно, я ничего не могу вам обещать, а лишь ставлю вас в известность о своих предположениях. Ну и как?

– Пустите меня.

– Берч – ваш соучастник?

– Да.

– Кто у вас босс?

– Берч.

– Это раньше, а сейчас?

– Не знаю.

– Врете. Во вторник вы видели Берча в машине с женщиной?

– Да, но машина стояла не перед «Баром Денни».

– А где?

– Она шла по Одиннадцатой авеню в районе Пятидесятых улиц.

– Темно-серый «кадиллак» с номерным знаком штата Коннектикут?

– Да.

– И это была машина Берча?

– Раньше я ее не видел, но Берч работал с угонщиками, а этот «кадиллак» тоже был украден. Все, к чему Берч прикладывал руку, было какой-нибудь аферой.

– Берч мертв, и теперь про него можно говорить все что угодно. Кто была эта женщина?

– Не знаю. Я стоял на другой стороне улицы и ее не рассмотрел. Если вы меня сейчас же не развяжете, я ничего вам больше не скажу.

Я подал знак Солу, и тот развязал Игана.

– Неужели вы не узнали эту женщину?

– Нет.

– Но вы можете сейчас опознать ее?

– Вряд ли. Они быстро проехали мимо.

– В котором часу это произошло?

– В половине седьмого, может быть, немного позднее.

Пожалуй, он был прав: Пит Дроссос сообщил, что женщина в машине просила позвать полицейского примерно без четверти семь.

– А кто вел машину? Берч?

– Нет, женщина, и это очень меня удивило. Берч был не такой человек, чтобы позволить бабе вести машину.

Сам не зная того, Иган полностью подтвердил наши предположения, и это так обрадовало меня, что я чуть его не расцеловал. У меня даже мелькнула мысль достать из конверта Фреда фотографии Джин Эстей, Анджелы Райт и Клэр Горан, предъявить их Игану и спросить, не узнает ли он среди них женщину в машине, но я тут же отказался от этой соблазнительной мысли, поскольку он уже заявил, что опознать ее не может.

– Кому вы передавали деньги, полученные в результате шантажа?

– Берчу.

– Но он мертв. Кому после него?

– Не знаю.

– Видимо, мы поспешили вас развязать. Если бы Леопольд Хейм дал вам десять тысяч долларов или даже часть этой суммы, что бы вы сделали с ними?

– Подождал бы до получения указаний.

– От кого?

– Не знаю.

– Веревку, Фред, – распорядился я.

– Минуточку, минуточку, – попросил Иган. – Вы спрашивали, кто наводил меня на Леопольда Хейма. Так вот, наводки я получал двумя путями – или прямо от Берча, или по телефону, от женщины. Она звонила мне и сообщала фамилии и адреса.

– Какая женщина?

– Не знаю. Я никогда ее не видел.

– Но как вы определяли, что это не ловушка? Вы узнавали ее по голосу?

– Я знал ее голос, а кроме того, она называла пароль.

– Какой?

Иган промолчал и лишь поджал губы.

– Вам больше не придется им пользоваться, – заверил я его. – Так что можете его назвать.

– «Сказал паук мухе».

– Что-что?

– Такой был пароль. Так меня навели и на Леопольда Хейма. Вот вы спрашивали меня, кому я должен передавать деньги после смерти Берча. Я надеялся, что та же женщина позвонит мне и скажет.

– Почему в таком случае она ничего не сказала вам, когда навела вас на Хейма?

– Я спросил ее, но она ответила, что сделает это позднее.

– Как ее фамилия?

– Не знаю.

– По какому телефону вы ей звонили?

– Я никогда ей не звонил и поддерживал связь только через Берча. Я не знаю, как можно связаться с ней сейчас.

– Врете! Мы еще вернемся к этому, даже если придется снова связать вас. Почему вы убили Берча?

– Не убивал я его! Я не убийца.

– Кто же тогда убил его?

– Не знаю.

– Я уже говорил вам, что нас интересуют только сведения об убийстве. Нам нужны факты, только факты, которые мы могли бы проверить. Если не вы убили Берча и не знаете, кто это сделал, ответьте мне, откуда вам стало известно…

В эту минуту послышались звонки – длинный, один за другим два коротких и еще один длинный. Я быстро подошел к стене и нажал кнопку, которую, как я видел, нажимал раньше Морт, – короткий, два длинных, снова короткий. Держа наготове револьвер, я выбежал из комнаты и остановился у подножия лестницы. Сверху послышались шаги, вначале едва слышные, затем все более и более громкие, наконец раздался голос Орри:

– Арчи?

– Собственной персоной.

– Я хочу доставить вам пополнение.

– Пожалуйста. Чем больше, тем веселее.

На ступеньках лестницы у меня над головой показались хорошо вычищенные черные туфли, потом тщательно отутюженные темно-серые брюки, такой же пиджак и, наконец, весьма раздраженное лицо Денниса Горана. За Гораном спустился Орри с револьвером в руке.

– Привет, привет! – обратился я к Горану, однако он не нашел нужным ответить, и я спросил у Орри:

– Откуда он взялся?

– Заехал в гараж в машине – один. Я не проявил к нему никакого интереса. Он молча посмотрел на меня, подошел к колонне и нажал кнопку звонка. После ответного звонка снизу я решил, что мне пора вмешаться, и вынул револьвер. Тот, кто внизу нажимал звонок в ответ, должно быть…

– Это сделал я. Ты обыскал его?

– Нет.

Я подошел к Горану и убедился, что оружия у него нет.

– Ну хорошо, – обратился я к Орри, – возвращайся в гараж и занимайся клиентами. Сол, свяжи снова ноги Игану и иди сюда.

Горан направился было в комнату, но я схватил его за руку и с силой повернул к себе.

– Не надейтесь, что я намерен с вами шутить, – предупредил я. – Мне известен номер телефона, по которому можно вызвать «скорую помощь». У нас с вами серьезный разговор.

– Да, конечно, – сухо согласился Горан, – ибо теперь, Гудвин, вы можете считать свою карьеру законченной.

– Возможно, но пока здесь хозяин положения я и советую вам помнить об этом.

Из комнаты появился Сол.

– Разрешите представить вам Сола Пензера. Сол, это Деннис Горан. Позднее мы пригласим его принять участие в нашей конференции, но сначала мне нужно позвонить по телефону. Возьми его и поставь у дальней стены. Без членовредительства, если только сам не напросится. Оружия у него нет.

Я вошел в комнату, закрыл за собой дверь, подвинул столик на прежнее место, поднял с пола телефон и набрал номер. На этот раз мне пришлось немного подождать, прежде чем я услыхал недовольное и раздраженное ворчание в трубке.

– Говорит Арчи, – доложил я. – Мне нужен совет.

– Я сплю.

– Встаньте и умойтесь холодной водой.

– Боже милосердный! В чем дело?

– Как я уже докладывал, мы все четверо находимся в гараже. В подвальной комнате с нами здесь два фрукта. Один из них – двуногая скотина по имени Мортимер Эрвин; он, видимо, для нас интереса не представляет. Другого зовут Губастый Иган, но, судя по водительскому удостоверению, его имя Лоренс. Это тот самый тип, который приходил к Солу в гостиницу, после чего Сол и Орри взяли его под наблюдение, и он привел их сюда. Иган для нас просто находка. У меня сейчас в кармане его записная книжка, а в ней – около тысячи фамилий его клиентов с адресами. Самая свежая запись – адрес Леопольда Хейма, так что можете делать выводы. Нам пришлось обойтись с ним не слишком вежливо, и он признал, что главарем шайки шантажистов был Мэтью Берч, но этому я пока не верю. Он еще сообщил, что во вторник, во второй половине дня, видел в том «кадиллаке» Берча, причем машину вела женщина. Этому я верю, хотя он, конечно, морочит мне голову, говоря, что не узнал ее и не сможет опознать. Я не…

– Продолжай беседовать с ним, но я не понимаю, почему ты беспокоишь меня, не закончив…

– Да потому, что мне помешали. В гараж приехал Деннис Горан и сверху дал условный звонок в подвал, после чего Орри вынужден был заставить его спуститься к нам. Он не слышит наш разговор, но двое других – рядом со мной. Поскольку Горан – адвокат, мне нужно знать ваше мнение: можем ли мы применить меры принуждения и в какой степени, если он откажется разговаривать по-хорошему. Имейте в виду, что он, конечно, приехал повидаться с Иганом и, несомненно, член этой банды, хотя его письменного признания на сей счет у меня нет.

– У мистера Горана уже есть синяки?

– Что вы! Мы к нему почти не прикасались.

– Вы уже допрашивали его?

– Нет. Я решил сначала позвонить вам.

– Очень хорошо! Подожди у телефона, пока я не проснусь окончательно.

Прошла минута, а возможно, и больше. Потом Вульф снова заговорил:

– Как вы там расположились?

– Мы с Фредом в одной комнате подвала с Эрвином и Иганом, а Сол присматривает за Гораном в другом помещении. Орри дежурит наверху и принимает посетителей.

– Проводи мистера Горана в комнату и извинись перед ним.

– Бог мой! Пощадите!

– Ничего, ничего. Он – адвокат, и мы не должны давать ему поводов для претензий. Эрвин или Иган вынимали оружие?

– И тот и другой угрожали Фреду револьверами. Они обезоружили его, привязали к стулу и хотели пытать, но я им помешал.

– В таком случае они могут быть привлечены к ответственности по двум пунктам: попытка вымогательства у Сола и вооруженное нападение на Фреда. Слушай мои указания.

Некоторые из указаний Вульфа были несколько туманными, и я попросил их уточнить. В конце концов я сказал, что, кажется, понял все. Он, в частности, велел мне придержать записную книжку Игана, никому о ней не говорить, а после возвращения домой немедленно запереть ее в сейф. Я положил трубку, распахнул дверь и сказал Солу, чтобы он привел в комнату Горана.

Лицо Горана сейчас ничего не выражало. Он послушно сел на стул, не проявляя никакого интереса ни к Эрвину, ни к Игану, хотя, войдя в комнату, бросил в их сторону несколько быстрых взглядов.

– Прошу прощения, мистер Горан, но я должен сначала сказать кое-что вот этим людям. Вы слушаете, Эрвин?

– Нет!

– Как вам угодно. Вы совершили намеренное вооруженное нападение на Фреда Даркина и нанесли ему телесные повреждения. Иган, вы слушаете меня?

– Слушаю.

– Вы также совершили злонамеренное нападение, угрожая револьвером. В дополнение к этому вы совершили и еще одно преступление – предприняли попытку вымогательства. У Сола Пензера. Лично мне хотелось бы позвонить сейчас в полицию и передать вас обоих в руки закона, но я работаю на Ниро Вульфа, и у него могут быть иные намерения. Он хочет задать вам несколько вопросов, и я сейчас отвезу вас обоих к нему. Если вы предпочитаете иметь дело с полицией – так и скажите, но никакого другого выбора у вас нет и не будет. Не вздумайте попытаться скрыться, так как это окончится для вас очень плохо.

Я повернулся к адвокату:

– Что касается вас, мистер Горан, то прошу принять мои самые искренние извинения. После схватки с этими подонками мы не совсем владели собой, и как Орри Кетер, так и я, несколько перестарались. Я только что разговаривал по телефону с мистером Вульфом, и он поручил мне выразить его сожаление по поводу того, как вели себя с вами мы – его сотрудники. Полагаю, мне следует извиниться перед вами еще и за одну досадную неточность – представляя вам Сола Пензера, я забыл упомянуть, что он уже был у вас сегодня в канцелярии под именем Леопольда Хейма, а это могло вызвать у вас некоторое недоумение. У меня все, но если вы хотите сказать что-то – я готов вас выслушать. Теперь вы можете ехать по своим делам. Надеюсь, вы не очень обижены на нас?.. Знаете, у меня только что появилась хорошая мысль.

Я обратился к Игану:

– Мы хотим быть совершенно объективными. Как я уже говорил, мы сейчас отвезем вас к мистеру Вульфу. Возможно, что перед тем, как ответить на тот или иной его вопрос, вы пожелаете посоветоваться с юристом. По случайному совпадению, вот этот человек – адвокат, мистер Деннис Горан. Не знаю, согласится ли он консультировать вас, но если хотите, можете попросить его об этом.

Я подумал тогда и думаю сейчас, что это был один из самых блестящих ходов Вульфа. Ни за какие деньги на свете я не согласился бы упустить возможность увидеть выражение лица моих собеседников после этого предложения. Иган повернулся к Горану, явно надеясь получить от него намек на то, что ему следует ответить. Но Горану самому был нужен такой намек. Мое предложение застало адвоката врасплох. Принять его было рискованно: это могло как-то связать Горана с Иганом, а он не знал, чт́о Иган уже успел нам рассказать. Но и отклонять это предложение было бы еще более рискованно: Иган мог подумать, что из него хотят сделать козла отпущения, и неизвестно, как он себя поведет в предстоящем разговоре с Ниро Вульфом. Короче говоря, положение было чертовски сложным, а правильный ответ требовалось дать немедленно, и я с огромным удовольствием наблюдал, как Горан лихорадочно думает, усиленно моргая длинными ресницами и пытаясь сохранить на лице невозмутимое выражение.

– Насколько я понимаю, мистер Горан, – нарушил паузу Иган, – одна из обязанностей адвоката как раз и состоит в том, чтобы давать в случае необходимости юридические советы. У меня есть при себе наличные деньги, мистер Горан, и я мог бы уже сейчас выдать вам аванс.

– Вообще-то это так, мистер Иган, – отозвался Горан своим пронзительным тенором, – но я сейчас очень загружен.

– Да? Я тоже очень занят.

– Не сомневаюсь. Конечно, конечно. – Горан пожал плечами. – Ну хорошо. Я подумаю, что смогу сделать для вас, но мы предварительно должны будем поговорить.

– Но при этом разговоре у вас обязательно будут слушатели, – ухмыляясь, заметил я. – Ребята, пошли. Фред, развяжи их. А клещи захвати с собой на память.

Глава тринадцатая

Чтобы нормально выспаться, мне нужно восемь с половиной часов сна, а еще лучше девять. Обычно я просыпаюсь в половине восьмого утра – после нескольких минут внутренней борьбы, когда пытаюсь убедить себя, что сегодня не воскресенье и пора вставать. В этот вторник все было иначе. Будильник стоял на половине седьмого, и когда он прозвенел, мне пришлось напрячь все силы, чтобы заставить себя выползти из постели, потому как в горизонтальном положении я провел всего два часа. Я принял душ, побрился, оделся и спустился в гостиную, где застал далеко не веселую картину. Мортимер Эрвин спал на ковре, подложив под голову подушку с дивана, на котором лежал Губастый Иган. Взъерошенный Деннис Горан нервно вертелся в мягком кресле. Спиной к окну сидел Сол Пензер, расположившийся так, чтобы, не напрягая зрения, наблюдать за всеми подопечными.

– С добрым утром, – сурово сказал я. – Завтрак скоро будет подан.

– Нет, но это же совершенно невыносимо! – воскликнул, или, точнее, пропищал, Горан.

– Ну и не выносите, – посоветовал я. – В течение ночи я по меньшей мере раз пять повторял, что вы можете покинуть нас в любое время. А Эрвин и Иган здесь прямо-таки как в гостиничном номере-люкс. Наш доктор Уолмер, которого мы вытащили из постели в два часа ночи, перевязал руку Эрвину ничуть не хуже любого другого врача. Мы изо всех сил стараемся вам услужить. Мистер Вульф даже не появлялся из спальни взглянуть на этих типов, а поступил так только для того, чтобы вы не подумали, будто он хочет воспользоваться выгодной возможностью наедине поговорить с ними перед тем, как прибудут блюстители закона. Я не знаю, что он там делал – лежал в постели или ходил по комнате. Во всяком случае, вы видели и слышали, что в час сорок семь минут ночи я позвонил в уголовную полицию и сказал, что мистер Вульф хочет сообщить лично инспектору Кремеру кое-что важное и будет признателен, если Кремер позвонит ему как можно скорее. Нам известно о вашем желании побыть наедине с вашим клиентом, но мы никак не можем и на секунду оставить без тщательного присмотра такого бандита, как Иган, поскольку в подобном случае Кремер устроит нам грандиозный скандал. Сол, как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно. Я сменил Фреда в половине шестого, а перед этим поспал часа три.

– Что-то не очень похоже… Пойду узнаю, как там с завтраком.

Когда я разговаривал на кухне с Фрицем, появился полностью одетый Фред с потрясающими новостями. Их мирный сон в отведенной им южной комнате, находящейся на том же этаже, что и моя, был прерван стуком в пол, который служил потолком комнате под ними, то есть спальни Вульфа. Когда Фред спустился туда узнать, в чем дело, Вульф распорядился сейчас же прислать к нему Орри. Я не могу припомнить другого случая, когда Вульф занимался какими бы то ни было делами до завтрака.

Вскоре на кухню спустился Орри.

– Фриц, перестань топтаться около этих обжор и обслуживай только меня. Мне нужно уйти, чтобы выполнить поручение, а я голоден. Арчи, принеси мне пятьсот долларов. Пока ты ходишь, я посижу на твоем стуле.

Я, конечно, не уступил Орри свой стул, пока не окончил завтрак, включая вторую чашку кофе, и ему пришлось пристроиться на табуретке. Только после этого я выполнил приказ Орри. Гадать, как он намеревался израсходовать пятьсот долларов, было бесполезно. Вульф уже не впервые посылал кого-нибудь из своих помощников с поручением, не посоветовавшись предварительно со мной.

К восьми часам, когда Орри уже ушел, а мы с Фредом на кухне помогали Фрицу мыть посуду, раздался звонок в парадную дверь. Я пошел открывать. На крыльце стояли инспектор Кремер и сержант Пэрли Стеббинс. Мне не нужно было просить их подождать, пока я не получу указаний от Вульфа, потому что такие указания у меня уже были. Убедившись предварительно, что дверь в гостиную закрыта, я пригласил их войти, однако они не двигались.

– Мы заглянули сюда по дороге, – проворчал Кремер. – Что вы хотите мне сообщить?

– Я? Ничего. Рассказчиком будет мистер Вульф. Заходите.

– У меня нет времени его ждать.

– А в этом нет необходимости. Он с нетерпением ждет вас уже целых шесть часов.

Кремер и Стеббинс вошли в дом и направились в кабинет, а я за ними. Едва переступив порог, Кремер буркнул:

– Но его же нет.

Я сделал вид, что ничего не слышал, пригласил их сесть, позвонил Вульфу по внутреннему телефону и доложил, кто к нам пришел. Кремер достал сигару из кармана, покатал ее между ладонями, тщательно осмотрел кончик, словно желая удостовериться, не намазан ли он каким-нибудь редким ядом, сунул в рот и крепко сжал зубами. Я никогда не видел, чтобы он закуривал сигару. Стеббинс, прищурившись, рассматривал меня. Я понимал, что ему досадно, что его начальник торчит здесь вместо того, чтобы заниматься расследованием важного дела об убийстве. Думаю, что его настроение не изменилось бы и в том случае, если бы он знал, что убийца нами уже найден, все необходимые улики собраны и ему остается только произвести арест.

Послышался шум спускающегося лифта, и почти сразу же в кабинет вошел Вульф. Без особой радости поздоровавшись с присутствующими, он прошел к письменному столу и, прежде чем сесть, спросил:

– Почему вы так задержались? Мистер Гудвин звонил больше шести часов назад. Мой дом полон всяких сомнительных типов, и я хочу поскорее от них отделаться.

– Не морочьте мне голову! – рявкнул Кремер. – Мы спешим. О каких еще типах вы говорите?

– Во-первых, – медленно продолжал Вульф, – что вы можете сказать по поводу выдвинутого мисс Эстей обвинения, будто мистер Гудвин предложил продать ей запись моей беседы с миссис Фромм?

– Ничего. Это дело прокурора. Вы тянете время.

Вульф пожал плечами:

– Во-вторых, о сережках в виде пауков. Миссис Фромм купила их во второй половине дня в понедельник, одиннадцатого мая, в одном магазине в центре города. Как вы, несомненно, уже выяснили, в Нью-Йорке, по всей вероятности, нет больше второй такой пары серег и никогда не было.

Стеббинс уже достал из кармана блокнот, а Кремер резко спросил:

– Как вы это узнали?

– Наводил кое-какие справки. Я сообщаю вам факт, а как он мне стал известен – мое дело. Миссис Фромм увидела сережки в витрине и расплатилась чеком. Название магазина и его адрес вам установить нетрудно, так как ее книжка с корешками чеков находится в вашем распоряжении, но более глупой траты времени я даже представить не могу. Я гарантирую вам точность факта, а подумав, вы поймете его исключительную важность.

– Это в каком же смысле?

– Решайте сами. Мое дело – только сообщить вам факты. А вот еще один факт. Вы, конечно, знаете Сола Пензера?

– Да.

– Вчера под именем Леопольда Хейма, проживающего в дешевой гостинице на Первой авеню, он явился в канцелярию Ассоциации помощи перемещенным лицам, где разговаривал с мисс Анджелой Райт и неким Чейни. Он сообщил им, что приехал в США нелегально, опасается, что это может стать известно властям, и ему нужна помощь, чтобы его не выслали. Мисс Райт и Чейни заявили, что Ассоциация подобными вопросами не занимается, но порекомендовали ему обратиться к адвокату Деннису Горану. Хейм побывал у этого адвоката, а затем вернулся в гостиницу. Около восьми часов вечера к нему в номер явился неизвестный и заявил, что после уплаты десяти тысяч долларов он может гарантировать Хейму защиту от преследования за нелегальный въезд. Все подробности этой беседы вам сообщит мистер Пензер. Неизвестный дал ему сутки, чтобы собрать столько денег, сколько он сможет. Мистер Пензер незаметно проследил за неизвестным, так как обладает в подобных делах высокой квалификацией.

– Знаю, знаю. Ну и дальше?

– Остальное вам расскажет мистер Гудвин, но прежде чем он начнет, я должен сообщить вам, что у меня есть предположение о том, кто был в машине вместе с женщиной в прошлый вторник, в тот момент, когда она попросила мальчика позвать полицейского. Я пришел к выводу, что этим человеком мог быть только Мэтью Берч.

– Почему именно Берч? – не скрывая удивления, спросил Кремер.

– Я ничего не хочу объяснять, потому что мое предположение подтвердилось: в машине действительно был Берч. Теперь еще один факт…

– Пожалуйста, пожалуйста, только подробнее.

– О нем расскажет мистер Гудвин. Арчи, расскажи все, начиная со звонка Фреда вчера вечером.

Разумеется, я рассказал почти все. Накануне ночью, дежуря в гостиной с половины четвертого до половины пятого, я все обдумал и решил умолчать только о двух обстоятельствах: о том, каким образом мы добились признания Игана, и о том, что у нас есть его записная книжка. Еще раньше, во время инструктажа в своей комнате, Вульф сказал мне, что книжку мы предъявим только в том случае, если будет доказано, что она является весьма существенной уликой.

Так вот, обо всем остальном, за исключением этих двух деталей, я рассказал. Стеббинс начал было делать заметки, но затем бросил, не справившись. Я передал ему револьвер Морта и показал клещи. После того как я закончил, Кремер и Стеббинс некоторое время молча смотрели друг на друга, затем Кремер сказал, обращаясь к Вульфу:

– Нам тут нужно еще разобраться.

– Да, конечно, – согласился Вульф.

– Этот Иган нам известен? – спросил Кремер у Стеббинса.

– Мне нет, но он может быть известен другому отделу.

– Сейчас же свяжитесь с Роуклиффом и скажите, чтобы он быстро проверил его.

Стеббинс немедленно позвонил Роуклиффу, передал ему указание Кремера и сел на прежнее место.

– Ну, Горан, конечно, по уши запутался в этой истории, но пока мы не можем его задержать, – заметил Кремер, обращаясь к Вульфу.

– А я его и не задерживаю. Он явился ко мне добровольно для защиты интересов своего клиента.

– Знаю. Вы поступили правильно. Если вам удастся заставить Игана заговорить, мы успешно закончим расследование.

Вульф покачал головой:

– Да? Но не обязательно найдете убийцу. Вполне возможно, что Иган знает об убийствах так же мало, как и вы.

Шутка была злой, но Кремер предпочел пропустить ее мимо ушей.

– Во всяком случае, мы предоставим ему возможность сознаться. Но и мне нужно еще во всем разобраться. Например, пока что нельзя столь категорически утверждать, будто в машине с женщиной был именно Берч. А что, если это был не он, а кто-нибудь из тех бедняг, которых он обирал? Предположим, что женщина была членом шайки и наводила на них Игана. Она могла подумать, что человек, который был с ней в машине, намеревается убить ее, и велела мальчику позвать полицейского. Потом ей как-то удалось от этого человека отвязаться, но в тот же вечер он встретился с главарем шайки Берчем и убил его. Опасаясь, что мальчик может его опознать – возможно, он все же расправился с женщиной, ехавшей с ним в машине, но труп ее до сих пор не найден, – на следующий день он убрал и мальчика. Затем ему стало известно, что миссис Фромм является главой этой так называемой Ассоциации, и он добавил ее к списку своих жертв… Бог мой, но ведь таким образом мы можем разоблачить всю эту банду и участие Горана в ней! Иммигрантов, прибывших в США нелегально, в одном Нью-Йорке – тысячи, все они доведены до отчаяния, постоянно опасаются, что их вышвырнут из страны, и поэтому становятся легкой добычей шантажистов. Несомненно, где-то должен быть и список бедняг, которых доили эти мерзавцы. Мне очень хотелось бы заполучить его; готов биться об заклад, что в нем мы нашли бы фамилию убийцы. Вы согласны со мной?

– Нет.

– Вы так отвечаете только потому, что, как всегда, одержимы духом противоречия. Почему же нет?

– Вы еще недостаточно проанализировали все, что мы сообщили вам, мистер Кремер. А ваше утверждение, будто убийцей был один из тех, кого шантажировали, свидетельствует об отсутствии у вас полной ясности. Можно ли сказать, что из всех возможных преступников вы остановились на какой-то одной вероятной кандидатуре?

– Нет.

– Но кого же все-таки вы исключили из списка подозреваемых?

– Пока – никого. Действительно, в ходе расследования мы встретились с некоторыми трудностями. Вот, например, миссис Горан утверждает, что ее муж, проводив миссис Фромм до машины, вернулся домой и сразу же лег спать. Но ведь это всего лишь показания жены, подтверждающей объяснение мужа. Если вы хотите назвать мне вероятного преступника – пожалуйста. У вас есть такая кандидатура?

– Конечно.

– Да? Назовите.

– Но вы же спрашивали, есть ли у меня предположение о вероятном преступнике, а вовсе не готов ли я его назвать. Возможно, что я смогу сделать это через час или через неделю, но не сейчас.

– Вы или кокетничаете, к чему я уже привык, или о чем-то умалчиваете. Не хочу скрывать, что я признателен вам, так как вы многое узнали – и о шайке, и об Игане, и, благодаря везению, о Горане. Все это хорошо, но не содержит указаний на личность преступника. Что же еще есть у вас? Если вы хотите что-то узнать от меня, пожалуйста, я к вашим услугам. Если вы хотите узнать, чем располагаем мы – а именно этого вы и добиваетесь! – пожалуйста, я расскажу вам, но при условии, что вы поступите так же и расскажете мне абсолютно все, что вам известно.

– Вообще-то говоря, – ответил Вульф, – это вполне резонное предложение, но оно бессмысленно: во-первых, потому, что я уже рассказал вам все, что знаю, а во-вторых, у вас нет того, чего я хочу и чего мне не хватает.

Кремер и Стеббинс удивленно и подозрительно посмотрели на него.

– Вы уже сказали мне, – продолжал Вульф, – что сегодня, спустя целых три дня после убийства миссис Фромм, никто из подозреваемых пока еще не отпал. Этого для меня достаточно. Сейчас в рапортах и протоколах показаний написаны десятки тысяч слов, и вполне возможно, что там может оказаться какая-то фраза или, может быть, факт, имеющий отношение к делу, но если бы даже вы привезли сюда все это море бумаг, я не намерен его процеживать. Вот, например, сколько страниц вы исписали о прошлом и настоящем мисс Анджелы Райт и ее знакомых?

– Порядочно, – признал Кремер.

– Вот видите! Конечно, я не отрицаю необходимости этой работы, потому что иногда она дает нужный ответ, но сейчас вы не получили даже намека на такой ответ, иначе не приехали бы ко мне. Скажите, найду ли я в ваших бумагах ответ на такой вопрос: почему преступник убил мальчика днем на улице на глазах у прохожих, рискуя тем, что потом кто-то из них его опознает? Или на такой: как объяснить историю с сережками – миссис Фромм купила их одиннадцатого мая, девятнадцатого их надевала другая женщина, а двадцать второго снова миссис Фромм? Узнали ли вы, кто еще их надевал после этого?

– Нет.

– Вот и ответы на мои вопросы, но, не назвав подозреваемого мною человека, я не могу объяснить, что имею в виду, и потому вам придется подождать. А пока…

Вульф умолк, потому что дверь приоткрылась, в нее заглянул Фред Даркин и жестом позвал меня.

Я уже встал, когда Вульф спросил:

– Ну, что там у тебя, Фред?

– Сообщение Сола.

– Говори. У нас нет секретов от мистера Кремера.

– Слушаюсь. Горан хочет срочно переговорить с вами.

– Он знает, что у нас сейчас мистер Кремер и мистер Стеббинс?

– Нет, сэр.

Вульф подошел к Кремеру.

– Этот Горан похож на гиену и раздражает меня, – сказал он. – Полагаю, вы предпочтете заняться им и двумя его сообщниками у себя в полиции. Почему бы вам не взять их отсюда?

Кремер долго смотрел на Вульфа, то вынимая сигару изо рта, то снова принимаясь ее жевать.

– Вы знаете, – наконец ответил он не очень решительно, – я думал, мне известны все ваши трюки и хитрости, но это что-то новое. Будь я проклят, если что-нибудь понимаю. Горан и тот, другой адвокат, Мэддокс, уже побывали здесь, и вы их выставили, так же как и Пола Каффнера. Вы утверждаете, что ищете убийцу, но хотя Горан и еще два этих типа сейчас в вашей гостиной, вы даже не желаете на них взглянуть. Я слишком хорошо знаю вас, чтобы спросить, почему вы так поступаете, но мне очень хотелось бы это узнать. – Он повернулся к Фреду: – Приведите сюда Горана.

Фред молча взглянул на Вульфа.

– Выполняй, Фред, – с тяжелым вздохом согласился Вульф.

Глава четырнадцатая

На мгновение я даже было подумал, что Деннис Горан повернется и уйдет. Он вошел в кабинет с самым деловым видом, но, обнаружив, что мы не одни, остановился, затем снова сделал несколько шагов вперед, узнал Кремера и снова остановился. Именно в эту минуту я и подумал, что он сбежит.

– О! – воскликнул он. – Я не хочу мешать вам.

– Но вы вовсе не мешаете, – заверил его Кремер. – Присаживайтесь. Мы как раз беседовали о вас. Если вы хотели сказать что-то, пожалуйста. Мне уже известно, как вы оказались здесь.

Учитывая ситуацию и все обстоятельства, включая трудную ночь, проведенную у нас, следует признать, что Горан держался довольно хорошо. Ему пришлось принять немедленное решение – следует ли как-то менять программу своего поведения, и он, очевидно, сделал это, пока усаживался между Стеббинсом и Кремером. Уже сидя, Горан посмотрел на Кремера, затем на Вульфа и снова на Кремера.

– А я рад, что вы здесь, – заявил он.

– И я тоже, – заявил Кремер.

– Прежде всего потому, – продолжал Горан, – что у вас могло создаться впечатление, будто я должен извиниться перед вами, хотя с этим я могу и не согласиться. Вы, наверное, думаете, что мне следовало сообщить вам о разговоре между мною и миссис Фромм вечером в пятницу.

– Но вы уже рассказали нам о нем, – заметил Кремер, не сводя пристального взгляда с Горана.

– Верно, но не полностью. Мне нужно было принять весьма трудное решение, я его принял, и тогда оно казалось мне единственно правильным, но сейчас я в этом уже не уверен. Дело в том, что миссис Фромм рассказала мне нечто об Ассоциации помощи перемещенным лицам, причем эти сведения, если они станут широко известными, могут скомпрометировать Ассоциацию. Она была президентом, а я юрисконсультом Ассоциации, и потому все сказанное ею мне должно было рассматриваться как строго конфиденциальное сообщение. Обычно юрист не имеет права разглашать подобные сообщения, и мне пришлось решать – не является ли этот конкретный эпизод тем самым случаем, когда интересы общественности перевешивают интересы частных лиц. В конце концов я пришел к выводу, что Ассоциация имеет полное право рассчитывать на мое благоразумие.

– Я полагаю, в записи нашей тогдашней беседы отсутствуют даже намеки на то, что вы от нас что-то скрыли.

– Полагаю, что да, – согласился Горан. – И я, скорее всего, заявил, что сообщил вам все, о чем говорилось в тот вечер. Но теперь вы знаете, как все было на самом деле. Тогда я принял соответствующее решение, однако сейчас считаю его неправильным… или хотя бы намерен несколько изменить его. В тот вечер, после обеда, миссис Фромм отозвала меня в сторону и сообщила нечто потрясающее. По ее словам, она получила информацию о том, что кто-то, связанный с Ассоциацией, снабжает шантажиста или шайку шантажистов фамилиями лиц, нелегально приехавших в США, после чего эти несчастные становятся объектами вымогательства. Далее миссис Фромм сообщила имя этого шантажиста или главаря шайки. Им оказался некий Мэтью Берч, убитый вечером во вторник. Я узнал от нее также, что к этому делу причастен некий Иган и что…

– И вы сейчас адвокат Игана? – перебил его Кремер.

– Нет, это ошибка. Я действовал под влиянием минутного порыва, а когда подумал, то сказал ему, что не могу выступать в качестве его адвоката… Миссис Фромм рассказала мне еще, что местом встреч банды шантажистов был гараж на Десятой авеню, и дала мне его адрес. Она хотела, чтобы я приехал туда в пятницу около полуночи, сообщила, что на второй колонне слева от въезда в гараж имеется кнопка, что я должен дать длинный, один за другим два коротких и еще длинный звонок, а потом спуститься в подвальный этаж, где есть маленькая комната. Она предоставила целиком на мое усмотрение, как мне вести себя с теми, кого я там застану, и особо подчеркнула, что самое важное – предотвратить любой скандал, который может скомпрометировать Ассоциацию. Это было так похоже на нее – всегда заботиться только о других и никогда о себе!

Горан умолк, очевидно от волнения.

– И вы побывали там? – поинтересовался Кремер.

– Вы же знаете, инспектор, что не был. Как мы с женой уже рассказывали вам, я проводил миссис Фромм до машины, вернулся и лег спать. Я сказал миссис Фромм, что подумаю над ее сообщением. Вероятно, я решил бы поехать в гараж на следующий вечер, в субботу, но утром стало известно о смерти миссис Фромм, и эта ужасная новость… – Горан снова замолчал, но после небольшой паузы продолжил: – Честно говоря, я надеялся, что вы найдете убийцу и установите отсутствие всякой связи между преступлением и делами Ассоциации. Именно поэтому я и умолчал об этой части разговора с миссис Фромм. Однако прошло воскресенье, прошел понедельник, и я начал опасаться, что сделал ошибку. Вчера вечером я решил кое-что предпринять. Около полуночи я подъехал к гаражу и действительно на второй колонне нашел кнопку. Я нажал ее, подавая сигнал, как мне сказала миссис Фромм, после чего прозвучал ответный сигнал. Я направился было к лестнице внутри гаража, чтобы спуститься в подвал, когда на меня напал прятавшийся где-то поблизости человек и, угрожая револьвером, привел меня в маленькую комнату в подвале гаража. Внизу, у подножия лестницы, стоял другой человек, тоже с револьвером. Я узнал его – это был Арчи Гудвин.

Горан кивнул мне, но я не ответил, и он продолжал:

– Мы с ним встречались здесь же в субботу вечером. Конечно, я уже не опасался больше за себя, но не мог не протестовать против угрозы оружием. Гудвин поручил еще одному человеку, тоже вооруженному, поставить меня к стене, что тот и сделал. Этого человека я видел вчера утром, когда он заходил ко мне в канцелярию, назвавшись Леопольдом Хеймом…

– Знаю, – прервал его Кремер. – Сначала расскажите все о том, что произошло в гараже.

– Конечно, конечно, инспектор, как вам угодно. Вскоре Гудвин обратился к этому человеку, называя его Солом, и велел привести меня в комнату. В ней уже было трое. Один из них – явно помощник Гудвина, а двое других лежали на полу со связанными ногами. Гудвин сообщил, что он только что разговаривал по телефону с Ниро Вульфом и должен извиниться передо мной. Потом он обратился к лежавшим на полу, коротко объявил им, что они совершили преступление и он должен будет доставить их к Ниро Вульфу, а одному из них, которого он назвал Иганом, сообщил, что я – адвокат и, возможно, возьмусь представлять его, Игана, интересы. Иган обратился ко мне с соответствующей просьбой, и я ответил согласием, хотя сейчас должен признаться, что поступил необдуманно. Не в качестве оправдания, а в качестве объяснения могу сказать, что, давая согласие, я, очевидно, не совсем еще пришел в себя. Со мной грубо обращались и угрожали оружием. Разумеется, я категорически возражал против насильственной доставки этих лиц в дом Вульфа вместо того, чтобы передать их властям. Как бы то ни было, я согласился представлять Игана, приехал с ними сюда, и меня продержали здесь всю ночь. Я…

– Минуточку, – вмешался я. – Одна поправка. Никто вас здесь не удерживал. Я несколько раз предлагал вам уйти, как только вы пожелаете.

– Да, но вы задерживали их, а я был связан необдуманным обязательством, которое взял на себя. Я еще раз заявляю, что сделал глупость и сожалею об этом. Учитывая все происшедшее, я с сожалением должен констатировать, что смерть миссис Фромм в какой-то степени может иметь отношение к делам Ассоциации или к кому-то из ее сотрудников, и в этом случае я должен выполнять свои обязанности. Это я и делаю сейчас – вполне искренне, в полном объеме и, надеюсь, с пользой. – Горан вынул носовой платок и вытер лоб, лицо и шею. – Я не имел возможности привести себя утром в порядок, – извиняющимся тоном сообщил он. Это была наглая ложь: рядом с гостиной у нас ванная комната, и ночью Горан несколько раз заходил в нее. Если же утром, видимо, еще не решив быть искренним и не желая ни на минуту выпускать Игана из виду, он не пожелал пойти умыться, в конце концов, это было его личное дело.

Взгляд Кремера мягче не стал.

– Разумеется, мы всегда признательны за помощь, мистер Горан, – заметил он, – даже когда она предлагается нам несколько позднее, чем следовало бы… А кто слышал вашу беседу с миссис Фромм?

– Никто. Как я уже говорил, она отозвала меня в сторону.

– Вы рассказывали кому-нибудь содержание беседы?

– Нет. Она запретила мне это делать.

– Кого именно она подозревала в причастности к этому делу?

– Я уже сказал вам. Мэтью Берча и человека по фамилии Иган.

– Не то. Я имею в виду из Ассоциации.

– Она мне не сказала. У меня осталось впечатление, что в Ассоциации она никого конкретно не подозревала.

– От кого она получила информацию?

– Не знаю. Она мне не сказала.

– Ну, знаете, этому поверить трудно. Ей было известно много деталей – фамилии Берча, Игана, адрес гаража, она знала даже о кнопке на колонне и об условном сигнале. И она ничего не сказала, как узнала обо всем этом?

– Нет.

– Но вы спрашивали ее?

– Конечно! Она ответила, что ничего больше сказать мне не может, так как все это было сообщено ей по секрету.

Все мы не сводили глаз с Горана, а он, в свою очередь, сидел, уставившись на Кремера. Все мы, включая Горана, прекрасно понимали обстановку. Мы знали, что Горан нагло лжет, и он прекрасно понимал это, но, оказавшись в очень неприглядном положении, как-то пытался выкарабкаться. Ему нужно было придумать объяснение, зачем он приехал в гараж, а также каким образом узнал о звонке и об условном сигнале. Надо сказать, что пока он неплохо справлялся с этим. Миссис Фромм не было в живых, и он мог приписывать ей все что угодно. Берч тоже был покойником, и Горан ничем не рисковал, называя его главарем банды. Но вот Иган, конечно, был для него проблемой. Не упомянуть о нем он не мог, поскольку тот находился рядом – в соседней комнате. И вместе с тем совершенно исключалось, чтобы Горан мог быть адвокатом Игана, ибо Иган оказался шантажистом, деятельность которого была разоблачена, причем это разоблачение компрометировало Ассоциацию, юрисконсультом которой Горан состоял. Таким образом, приходилось пожертвовать Иганом и отдать его волкам на растерзание. Так понимал ситуацию я, и, насколько можно было судить по выражению лица остальных, так же понимали ее они.

Наконец Кремер вопросительно взглянул на Вульфа, и тот утвердительно кивнул.

– Пэрли, приведи сюда Игана, – приказал Кремер.

Стеббинс вышел. Горан поерзал на стуле, потом сел прямо. Положение для него еще более осложнялось, но он сам на это напросился.

– Вы, конечно, отдаете себе отчет в том, что этот тип, видимо преступник, сейчас в безвыходной ситуации и вряд ли может быть надежным свидетелем? – спросил Горан у Кремера.

Кремер что-то промычал.

– Гудвин, – сказал он, – поставьте стул для Игана рядом с собой.

Я сделал так, как велел Кремер, поскольку при таком положении стульев Стеббинс оказывался между Иганом и Гораном. Правда, Вульф мог видеть Игана только в профиль, но у моего босса это никаких возражений не вызывало.

Как только Стеббинс привел Игана и усадил на приготовленное место, Иган сейчас же уставился на Горана, но тот даже не посмотрел на него, так как не сводил глаз с Кремера.

– Вы – Лоренс Иган, – начал Кремер, – известный также под прозвищем Губастый?

– Да, это я, – хрипло подтвердил Иган, откашливаясь.

– Я – инспектор полиции, а это Ниро Вульф. Скоро мне доставят подробную справку о вас. У вас есть приводы в полицию?

Иган явно заколебался, но тут же вышел из положения:

– А вы все и узнаете из справки.

– Я спрашиваю вас!

– В справке все должно быть точно. Я могу что-то забыть.

– Сидящий рядом с вами Арчи Гудвин доложил мне все, что произошло вчера, начиная с того, как вы приходили в гостиницу на Первой авеню к человеку, назвавшемуся Леопольдом Хеймом, и до вашей доставки сюда. Мы вернемся к этому позднее, но сначала я хочу сказать вам, в каком положении вы находитесь. Вы, вероятно, полагаете, что здесь находится адвокат, представляющий ваши интересы, но это не так. По словам мистера Горана, он уже сообщил вам, что не может защищать вас и не намерен это делать. Он действительно сказал вам так?

– Да.

– Не бормочите. Говорите отчетливо. Он говорил вам об этом?

– Да.

– Когда?

– Примерно полчаса назад.

– В таком случае вы действительно знаете, что он не представляет вас здесь как ваш адвокат. Уже сейчас вам может быть предъявлено обвинение по двум пунктам – нападение с заряженным револьвером и попытка вымогательства. По первому пункту обвинения есть два свидетеля – Фред Даркин и Арчи Гудвин, и этого вполне достаточно. Вы, вероятно, думаете, что по второму пункту обвинения у нас есть только один свидетель – Сол Пензер, он же Леопольд Хейм, но вы ошибаетесь. Сейчас у нас есть и другие данные в подтверждение его показаний. По словам мистера Горана, вечером в пятницу надежный человек, занимавший положение, позволяющее ему это знать, сообщил ему, что вы занимаетесь шантажом, вымогая деньги у лиц, нелегально прибывших в США. Мистер Горан теперь заявляет, что его согласие представлять вас в качестве адвоката было дано под влиянием минутного порыва, и он сожалеет об этом. Он сказал, что не намерен защищать таких бандитов, как вы, и…

– Не говорил я этого! – пропищал Горан. – Я только…

– Молчать! – крикнул Кремер. – Еще одно ваше слово, и я удалю вас отсюда. Вы сообщили мне, что, как вам сказали, Иган занимался шантажом. Да или нет?

– Да.

– Вы заявили мне, что не будете представлять его в качестве адвоката?

– Да.

– Вы назвали его бандитом?

– Да.

– В таком случае – помолчите, если хотите оставаться здесь, – резко сказал Кремер и обратился к Игану:

– Я решил, что вам следует знать о заявлении мистера Горана, но мы можем обойтись и без его показаний, подтверждающих обвинение вас в шантаже. Леопольд Хейм далеко не первый ваш клиент, и не думайте, что мы не найдем кое-кого из других ваших жертв. Меня это нисколько не тревожит. В присутствии мистера Горана я хочу вас кое о чем спросить. До вчерашнего вечера вы когда-нибудь видели его?

Иган растерянно молчал.

– Я жду! – потребовал Кремер.

– Мне нужно подумать, – наконец прохрипел Иган.

– Думайте, да поживее, но не обманывайте меня. Вы у нас вот где. – Кремер поднял руку и сжал пальцы в кулак. – Я задаю вам простой вопрос: до вчерашнего вечера вы когда-нибудь видели его?

– Да… Пожалуй, да… Слушайте, а что, если я предложу вам сделку, а?

– Никаких сделок! Это дело прокурора и судьи, если они найдут нужным как-то смягчить приговор в обмен на чистосердечное признание. Вам должно быть хорошо известно, что они часто это делают.

– Да, мне это известно.

– Ну вот, в таком случае и отвечайте на мой вопрос.

Иган глубоко вздохнул, а затем заявил:

– Вы совершенно правы. Я встречался с ним и до вчерашнего вечера. И не один раз, а много. – Он повернулся к Горану и злобно ухмыльнулся: – Правильно? Проклятый трус и предатель!

– Это клевета, – холодно возразил Горан и, обращаясь к Кремеру, продолжил: – Вы сами напросились на это, инспектор, так как умышленно подвели его к такому утверждению.

– Да? Тогда я поведу его еще дальше. Как зовут мистера Горана?

– Деннис.

– Адрес его конторы?

– Восточная Сорок первая улица, дом сто двадцать один.

– Где он живет?

– Грамерси-парк, дом триста пятнадцать.

– На какой машине ездит?

– На «крайслере» выпуска пятьдесят первого года.

– Какого цвета машина?

– Черная.

– Какой номер его служебного телефона?

– Риджуэй три четыре один четыре один.

– А домашнего?

– Палас восемь шесть три ноль семь.

Кремер обратился ко мне:

– В течение ночи здесь у него была хотя бы малейшая возможность все это узнать?

– Нет.

– В таком случае пока довольно. Мистер Горан, я задерживаю вас как важного свидетеля, показания которого будут весьма существенны для следствия по делу об убийстве. Пэрли, отведи его в другую комнату… Кстати, кто там сейчас?

– Даркин и Пензер с Эрвином.

– Скажи им, чтобы они присмотрели за Гораном, и возвращайся сюда.

Горан встал.

– Инспектор, я предупреждаю, что вы делаете серьезную ошибку, о которой вам потом придется сожалеть, – спокойно и с достоинством заявил он.

– Посмотрим, мистер Горан. Пэрли, проводи его.

После ухода Горана в сопровождении Стеббинса Кремер подошел было к Вульфу, но, увидев, что тот с закрытыми глазами сидит в кресле, откинувшись на спинку, молча вернулся на свое место, а затем спросил у меня – можно ли его слышать из соседней комнаты. Я ответил отрицательно и пояснил, что стены здесь звуконепроницаемые. В это время вернулся Пэрли Стеббинс.

– Ну хорошо, давай рассказывай, – обратился Кремер к Игану. – Горан состоит в вашей банде?

– Я хочу предварительно договориться с вами о сделке, – упрямо заявил Иган.

– Черт тебя побери! – воскликнул Кремер с отвращением. – Твоя песенка уже давно спета, и если бы у меня был мешок возможностей, я ни одной из них не стал бы тратить на тебя. Если ты хочешь, чтобы к тебе потом отнеслись со снисхождением, заработай его, да поживее. Итак, Горан состоит в вашей шайке?

– Да.

– Какую роль он играет?

– Дает мне указания, как нужно держаться с клиентами, наводит на них, например на Леопольда Хейма, чтоб ему провалиться!

– А потом ты передаешь деньги ему?

– Нет.

– Никогда?

– Никогда. Он получает свою долю от Берча… Получал.

– Откуда тебе это известно?

– От Берча.

– Как ты стал участвовать в этом?

– Через Берча. Он сделал мне предложение года два назад, но я тогда его не принял, а сказал, что подумаю. Месяца через три-четыре у одного человека в Бруклине возникли серьезные неприятности с властями, и Берч послал меня встретиться с юристом в известном вам гараже, чтобы тот посоветовал, как вести себя тому человеку. Юристом оказался Горан. После этого я встречался с Гораном еще раз… двадцать.

– И всегда в том же самом гараже?

– Да, всегда, и больше нигде. Правда, я иногда разговаривал с ним по телефону.

– У тебя есть что-нибудь, написанное Гораном? Что-нибудь он присылал или давал тебе?

– Нет.

– Ничего?

– Я же сказал, что нет. Трус паршивый!

– Кто-нибудь еще бывал на твоих встречах с Гораном?

– А как же! Берч. Очень часто.

– Но он мертв. А кто-нибудь еще?

– Больше никто, – подумав, ответил Иган.

– Ни разу?

– В подвале с нами никто и никогда не был, хотя ночной сторож Бад Хаскин, конечно, видел Горана всякий раз, когда он приходил. – Иган оживился. – Да, да, Бад видел его!

– Не сомневаюсь, – равнодушно бросил Кремер. – Но Горан готов к этому или надеется, что готов. Он резонно спросит, кому можно больше верить – такому солидному и крупному адвокату, как он, или такому гангстеру, как ты, и твоему дружку, про которого он заявит, что ты подучил его дать соответствующие показания. Я не хочу сказать, что Хаскин с его показаниями нам не нужен. Мы найдем его и… Послушайте, вы это куда? – внезапно обратился он к Вульфу, который уже встал с кресла, намереваясь уйти.

– Наверх, к себе. Уже девять часов, – ответил Вульф, направляясь к двери.

– И вы уходите, – запротестовал Кремер, – как раз в то самое время, когда…

– Что когда? – спросил Вульф. – Вы прижали в угол этого негодяя и сейчас добиваетесь от него показаний об участии в отвратительной афере другого такого же мерзавца – Горана. Понимаю, что это необходимо, но я уже сделал для вас все, что мог, и вы больше во мне не нуждаетесь. Меня же шантажисты не интересуют – я ищу убийцу. Мое расписание вы знаете, и после одиннадцати часов я снова к вашим услугам. Буду признателен, если вы очистите мой дом от этих мерзавцев. С таким же успехом вы можете продолжить их допрос где-нибудь еще, а не у меня.

– Могу, могу, – раздраженно подтвердил Кремер, вставая. – Но в таком случае мне придется забрать с собой всех четверых ваших помощников – Гудвина, Пензера, Даркина и Кетера, – и я не знаю, когда мы с ними закончим.

– Ну, положим, вы можете забрать только первых трех, так как мистера Кетера здесь сейчас нет.

– Но мне он нужен. Где он?

– Мало ли кто вам нужен. Он выполняет мое поручение. Разве вы еще недостаточно получили от меня сегодня? Арчи, ты помнишь, куда отправился Орри?

– Нет, сэр. Я не мог бы вспомнить, даже если бы от этого зависело спасение моей жизни.

– Вот и хорошо. И не пытайся вспоминать. – Вульф повернулся и вышел.

Глава пятнадцатая

Никогда еще в течение своей жизни я не видел столько большого начальства всего лишь за восемь часов – с девяти утра до пяти вечера. И произошло это в четверг, то есть добрую неделю спустя после того, как Пит Дроссос побывал у Вульфа, чтобы с ним посоветоваться. В десятом полицейском участке меня принял заместитель начальника нью-йоркской полиции Нири, в управлении полиции Нью-Йорка – сам начальник Скиннер, а в прокуратуре – не кто иной, как прокурор Боуэн совместно с тремя своими помощниками, включая Мандельбаума.

Я вовсе не хочу сказать, что это вскружило мне голову, поскольку понимал, что пользуюсь подобной популярностью не только потому, что они видят во мне интересного собеседника. Во-первых, убийство миссис Фромм и еще два преступления даже сейчас, спустя четыре дня, стоили того, чтобы расходовать на сообщения о них не одну тысячу бочек типографской краски. Во-вторых, в городе началась подготовка к муниципальным выборам, а Боуэн, Скиннер и Нири не страдали от недостатка самолюбия. Для человека, который так предан идее служения обществу, что готов взвалить на себя дополнительную ответственность (за более высокое жалованье, разумеется), убийство хорошо известной личности открывает весьма интересные возможности.

В полицейском участке нас изолировали друг от друга, но это меня не обеспокоило. Единственное, чего я пока не намеревался сообщать полиции, – это наш способ допроса Игана, а также факт существования записной книжки. Целый час я провел в маленькой комнатушке со стенографисткой: продиктовал ей свои показания, дождался, пока она перепечатает их, подписал, а затем был проведен к Нири на допрос. Ни Кремера, ни Стеббинса с ним не было. Нири был угрюм и мрачен, но не хамил. Наша беседа продолжалась всего полчаса, так как кто-то позвонил ему, куда-то вызвал, и он должен был закончить допрос. Когда меня провожали по зданию к выходу, все встречавшиеся знакомые и незнакомые полицейские любезно здоровались со мной. Вероятно, по управлению полиции уже прошел слух, будто меня уговаривают выставить свою кандидатуру на пост мэра. Во всяком случае, я вежливо отвечал на приветствия, как человек, который понимает, в чем дело, но сейчас страшно занят.

В прокуратуре, куда меня после этого доставили, я тут же был проведен к самому Боуэну. Перед ним на столе уже лежали копии моих показаний. В ходе нашего разговора он неоднократно меня останавливал, ссылаясь на то или иное место показаний, находил его, хмурясь, прочитывал и затем кивал, словно желая сказать: «Да, все же возможно, что ты и не сочиняешь». Он не только не похвалил меня за то, что мы задержали Эрвина и Игана и сделали так, что Горан должен был поехать с ними, но, наоборот, даже намекнул, что, доставив их к Вульфу вместо полиции, я рисковал заработать не менее пяти лет за решеткой, если бы сам Боуэн взялся за это дело. Хорошо зная прокурора, я не придал этому значения и пропустил мимо ушей, поскольку в этот день у него хватало неприятностей и без меня. Несомненно, ему испортили выходной. Глаза его покраснели от недосыпания, телефон не переставал звонить, все время заходили помощники, и, в довершение всего, в списке наиболее популярных кандидатов на пост мэра, опубликованном одной из утренних газет, он оказался лишь на четвертом месте. Не забывал он и того, что в следствие по делу шайки шантажистов, раскрытой Солом, мной и Фредом, а значит, и в расследование дела Фромм – Берч – Дроссос теперь, к сожалению, наверняка впутается ФБР и само арестует убийц. Вовсе не удивительно, что прокурор был со мной не очень любезен. Хотя, говоря по совести, то же самое можно было сказать и про всех остальных. Например, никому даже в голову не пришло, что я иногда должен принимать пищу.

Мандельбаум провел меня в свой кабинет и начал разговор так:

– Ну так вот, о предложении, которое вы вчера сделали мисс Эстей…

– Бог мой! Опять!

– Да, но теперь это выглядит иначе. Мой коллега Рой Бонино сейчас у Вульфа и беседует с ним по этому поводу. Давайте прекратим ломать комедию и потолкуем, исходя из предположения, что вас к ней действительно послал Вульф. Вы же сами заявили мне, что ничего плохого в этом предложении в действительности не было, а раз так, почему бы нам не поговорить откровенно?

Я был голоден и зол.

– Ну хорошо. Допустим. Что же дальше?

– Тогда естественно сделать вывод, что Вульф знал о существовании банды шантажистов еще до того, как послал вас с этим предложением. В таком случае он, очевидно, считал, что для мисс Эстей будет исключительно важно узнать, сообщила ли миссис Фромм Вульфу об этом. Правда, я и не ожидаю, что вы это подтвердите, но мы подождем Бонино и узнаем, что рассказал ему Вульф. Однако я все же хочу знать, как мисс Эстей ответила на ваше предложение и что именно сказала вам.

Я покачал головой:

– Если мы будем и дальше беседовать только в свете вашего предположения, у вас может сложиться неправильное впечатление. Разрешите мне высказать другое предположение.

– Пожалуйста.

– Предположим, что мистер Вульф ничего не знал о какой-то там банде шантажистов, а просто хотел расшевелить ее возможных участников. Предположим, он не подозревал специально мисс Эстей, а она просто оказалась первой в списке возможных кандидатов. Предположим, я сделал такое же предложение не только ей, но также миссис Горан, Анджеле Райт, Винсенту Липскомбу и продолжал бы делать и другим, если бы мистер Вульф не вызвал бы меня, так как к нему явился Пол Каффнер и обвинил меня в вымогательстве у мисс Райт. Разве такое предположение не выглядит куда интереснее?

– Конечно. Так, так… Понимаю. В таком случае я хочу знать, что вам ответил каждый из них. Начните с мисс Эстей.

– Мне придется придумывать их ответы.

– Вы же мастер по таким делам. Давайте.

Мы потратили на это еще около часа, а когда мое воображение иссякло, Мандельбаум ушел, предварительно предложив подождать его. Я сказал ему, что хотел бы пойти поесть, но он не разрешил мне уйти, так как я мог понадобиться ему в любую минуту. Пришлось согласиться. Так прошло еще минут двадцать. Затем Мандельбаум вернулся, сказал, что меня снова хочет видеть Боуэн, и предложил пройти к нему, а сам он должен заняться еще кое-чем.

Боуэна на месте не оказалось, и мне снова пришлось ждать. На мое счастье, в кабинет вскоре вошел молодой человек с подносом. Я мысленно воскликнул «ура!». Слава богу, в этом заведении, видимо, есть и гуманные люди. Однако молодой человек поставил поднос на стол Боуэна и удалился, даже не взглянув на меня. Как только дверь за ним закрылась, я подошел к столу, снял салфетку с подноса и увидел весьма аппетитный бутерброд с горячим вареным мясом, кусок пирога с вишнями и бутылку молока. Я едва успел вернуться к своему креслу и откусить кусок бутерброда, как в кабинет вошел Боуэн. Не желая ставить его в неловкое положение, я тут же обратился к нему:

– Тысячу раз спасибо, мистер Боуэн, что вы прислали мне поесть! Вы чертовски любезны. Я, конечно, не голоден, но растущий организм всегда нужно подкармливать. Да здравствует наш будущий заботливый мэр – мистер Боуэн!

Тут-то Боуэн и продемонстрировал, из какого материала он сделан. Какой-нибудь мелкий человечишка сразу отобрал бы у меня поднос или схватился бы за телефон и сказал, что некий хулиган слопал его завтрак, пусть пришлют другой. Боуэн же лишь злобно взглянул на меня, выбежал из комнаты, а через несколько минут вернулся с другим подносом и поставил его перед собой на письменный стол. Не знаю, у кого ему удалось конфисковать этот завтрак.

Вскоре выяснилось, что Боуэну нужно уточнить вопросов сто по докладу, который ему уже успел сделать Мандельбаум.

В Главное управление полиции меня доставили с эскортом часа в три, а начальник полиции Скиннер принял меня только около четырех. Наша беседа в течение следующего часа была довольно-таки сумбурной. Вы, наверное, подумали, что перед тем, как приступить к беседе с такой персоной, как я, Скиннер распорядился ни в коем случае его не беспокоить, разве что в Нью-Йорке вспыхнет мятеж? Ничего подобного – нам все время мешали. И тем не менее в промежутках Скиннер успел задать мне несколько важных вопросов. Например, шел ли дождь, когда я приехал к гаражу? Заметил ли я по выражению лиц Горана и Игана, что они знают друг друга? В те же минуты, когда Скиннер не отвечал на звонки одного из четырех телефонов, стоявших у него на столе, не звонил куда-нибудь сам, не разговаривал с каким-нибудь прорвавшимся к нему чиновником и не подписывал принесенные ему бумаги, он без конца шагал по своему огромному, роскошно обставленному кабинету.

Около пяти в кабинет вошел Боуэн, сопровождаемый двумя помощниками с туго набитыми портфелями. Очевидно, предполагалось какое-то совещание на высоком уровне. Я подумал, что если меня не выставят за дверь, то будет очень полезно послушать, и поэтому, стараясь быть как можно незаметнее, быстро пересел с кресла у стола на стул в сторонке. Скиннер, будучи занят, не заметил этого, а другие, наверное, решили, что я ему нужен. Они расселись вокруг стола и открыли дискуссию. У меня от природы прекрасная память, которую я к тому же хорошо натренировал за годы работы с Ниро Вульфом. Конечно, я мог бы подробно и полно изложить все услышанное мною в течение следующих тридцати минут, но не сделаю этого из-за присущей мне скромности. Да и кроме всего прочего, кто я такой, чтобы подрывать доверие избирателей к избранным ими высокопоставленным слугам народа?

Тем не менее произошло нечто такое, о чем следует все же сказать. Во время бурного обсуждения того, что следует сообщить ФБР, а о чем нужно умолчать, совещание было прервано. Вначале, отвечая на телефонный звонок, Скиннер бросил какую-то отрывистую фразу, а затем в кабинете появился не кто иной, как сам инспектор Кремер. Направляясь к столу, он бросил быстрый взгляд на меня, но, видимо, думал в это время о чем-то несравненно более важном.

– Я только что разговаривал с мистером Уитмером, который в свое время заявил, что он, возможно, в состоянии опознать водителя машины, сбившей юного Дроссоса. Так вот, только что он опознал в группе предъявленных ему лиц Горана и готов дать показания об этом под присягой.

Все уставились на Кремера, и лишь Боуэн пробормотал:

– Ну и чертовщина!

– Что же дальше? – раздраженно спросил Скиннер спустя некоторое время.

– Понятия не имею, – угрюмо ответил Кремер. – Я только что узнал об этом. Горан не мог быть с женщиной в машине во вторник. Если мы примем такое утверждение, оно совершенно выбьет нас из колеи. Мы не смогли опровергнуть его алиби на вторник, а кроме того, мы исходим из предположения, что там был Берч. Да и зачем Горану убивать мальчишку? Сейчас, когда он оказался участником шайки шантажистов, мы, конечно, можем взять его в оборот как следует, но вряд ли он сознается в убийстве. Конечно, мы обязаны учитывать показания Уитмера, но от них положение становится значительно хуже, чем было до сих пор. Честно говоря, мне кажется, что пора ввести уголовную ответственность для так называемых очевидцев.

– Ну это вы уж слишком! – все так же раздраженно заявил Скиннер. – Очевидцы иногда бывают исключительно полезны. Возможно, что и сейчас это тот самый поворот, которого мы все так ждали. Присаживайтесь и давайте все обсудим.

Кремер начал было подвигать кресло к столу, но в это время опять раздался телефонный звонок. Скиннер взял трубку, назвался и тут же сказал Кремеру:

– Звонит Ниро Вульф. Он хочет поговорить с вами и утверждает, что это важно.

– Я поговорю с ним из приемной.

– Нет. Говорите отсюда. Голос у него очень самодовольный.

Кремер взял трубку:

– Вульф? Кремер у телефона. Что вам нужно?

После этого Кремер главным образом только слушал, а все остальные, так же как и я, лишь молча наблюдали за выражением его лица. Как только я заметил, что его лицо начало медленно багроветь, а глаза все больше и больше выкатываться из орбит, мне захотелось соскочить со стула и помчаться на Тридцать пятую улицу, но я, хотя и не без труда, сдержался, чтобы не привлечь к себе внимания. Наконец Кремер положил трубку. Некоторое время он стоял молча, стиснув зубы и морща нос, а затем заявил:

– Этот толстый сукин сын действительно ужасно самодоволен. Он утверждает, что ему все же удалось отработать гонорар миссис Фромм. Сейчас он приглашает к себе меня, сержанта Стеббинса, всех основных подозреваемых, Гудвина, Пензера, Даркина, а также просит захватить трех-четырех женщин-полицейских в штатском в возрасте приблизительно от тридцати пяти до сорока лет. Гудвина он требует немедленно. Еще ему нужен Иган. Скромно, правда? – Кремер сердито обвел всех взглядом и закончил: – Вульф утверждает, что когда мы вернемся сюда, то привезем с собой убийцу. Убийцу!

– Этот Вульф – сумасшедший! – воскликнул Боуэн.

– Боже мой, но как он все это раскрутил? – спросил Скиннер.

– Это возмутительно! – продолжал Боуэн. – Немедленно доставьте его сюда!

– Добровольно он не поедет.

– Доставьте его под конвоем!

– А ордер на его арест?

– Хорошо, вы его получите.

– Вульф и рта тут не раскроет, а потом мы вынуждены будем его отпустить. Он вернется к себе домой и вызовет кого ему нужно, но уже без нас.

Тут они все переглянулись и по выражению лиц друг друга поняли то же самое, что и я: иного выхода просто не было.

Я встал, помахал им рукой и бодро произнес:

– Пока, господа! До скорой встречи!

Глава шестнадцатая

Я никогда не дружил с женщинами-полицейскими, но, конечно, видел их на улицах и должен признать, что человек, подбиравший тех трех, что явились к Вульфу, несомненно обладал хорошим вкусом. Не буду утверждать, что они были неотразимы, но любую из них я был готов пригласить в какую-нибудь забегаловку и угостить стаканом кока-колы. Правда, в глазах у них застыло профессиональное, чисто полицейское выражение, однако винить их в этом было бы несправедливо, поскольку в данный момент они находились на службе, да еще в присутствии инспектора полиции, и обязаны были выглядеть бдительными, компетентными и суровыми. Одеты они были неплохо, а платье на одной из них, из голубой ткани с тонкими белыми полосками, выглядело вполне прилично.

Я вернулся домой заблаговременно и успел до прихода всей компании коротко доложить Вульфу, как у меня прошел день (особого интереса к моему докладу он не проявил), помог Фрицу и Орри принести стулья и кресла и расставить их. Как только начали появляться первые гости, Орри скрылся в гостиной и закрыл за собой дверь. Я еще раньше заходил туда за стульями и видел, кого он там прячет – человека средних лет в очках. Орри познакомил нас, и я узнал, что его зовут Бернард Левин.

Посетителей мы рассадили так, как нам еще раньше велел Вульф. Все шесть представительниц прекрасного пола сидели в переднем ряду, причем Анджела Райт и Клэр Горан оказались каждая между женщинами-полицейскими. Инспектору Кремеру было предоставлено кресло, обитое красной кожей, а Пэрли Стеббинс находился слева от него – рядом с Джин Эстей. Позади Джин Эстей сидел Губастый Иган. Его нарочно посадили недалеко от Стеббинса на тот случай, если он разнервничается и попытается выкинуть какую-нибудь глупость. Слева от Игана, во втором ряду, расположились Горан, Липскомб и Каффнер. Сол Пензер и Фред Даркин прикрывали тылы.

Я упомянул, что Кремера посадили в красное кресло, но точнее было бы сказать, что его только приготовили для него, так как он потребовал предварительного конфиденциального разговора с Вульфом, и сейчас они беседовали в столовой. Не знаю, что ему было нужно, но, судя по выражению его лица, когда он вошел в кабинет впереди Вульфа, вряд ли он что-то узнал. Багровый, с поджатыми губами, он остановился у двери, подождал, пока Вульф усядется в свое кресло, а затем заявил:

– Для сведения всех хочу пояснить, что наша встреча является официальной, но только в определенной степени. Вы доставлены сюда полицией с согласия прокурора, что делает встречу официальной, но все дальнейшее предпринимается Ниро Вульфом под его личную ответственность, и он не имеет никакого права требовать от вас ответов на свои вопросы. Вам всем это понятно?

Все утвердительно закивали.

– Приступайте, Вульф, – распорядился Кремер и сел.

Вульф обвел взглядом присутствующих и заметил:

– Мистер Гудвин по моей просьбе составил список присутствующих, и я хотел бы сейчас удостовериться. Вы – мисс Джин Эстей?

– Да.

– Мисс Анджела Райт?

Мисс Райт утвердительно кивнула.

– Миссис Горан?

– Я. Не думаю, что…

– Прошу вас, миссис Горан, – деловито остановил ее Вульф и продолжил: – Вы мистер Винсент Липскомб?

– Да.

Вульф опять обвел всех взглядом:

– Благодарю вас… Вы знаете, я ведь впервые взялся найти убийцу в группе людей, в своем большинстве мне не известных. Возможно, вам это покажется нелепостью, но не спешите с выводами. Мистер Кремер уже объявил вам, что я не имею права требовать от вас ответов на свои вопросы. Дело это настолько сложное, что вопросов могло бы возникнуть несколько сотен, но я ограничусь только самым минимумом. Например, мне известно, почему в ушах миссис Фромм были серьги в виде золотых пауков, когда она приходила ко мне в пятницу днем, поскольку они являлись одним из элементов задуманного ею обмана. Но зачем она надела их в тот же день вечером, когда была на обеде у Горана? Очевидно, для того, чтобы неожиданно вызвать кое у кого нужную ей реакцию. Далее, зачем вчера вечером мистер Горан поехал в гараж? Видимо, потому, что из-за своей жадности и желания любой ценой сорвать очередной куш он дал Леопольду Хейму координаты Игана, а потом понял, что допустил большую глупость, и встревожился – как теперь выясняется, вполне обоснованно.

– Я протестую! – заверещал Горан. – Это же клевета! Инспектор Кремер, вы заявили, что Вульф сам несет ответственность за свои слова, но вы несете ответственность за то, что доставили нас сюда!

– Можете подать на него в суд за клевету, – парировал Кремер.

– Мистер Горан, – продолжал Вульф, ткнув пальцем в сторону Горана, – на вашем месте я бы помолчал по поводу вашего участия в шантаже. Вы погрязли по уши, и вам это хорошо известно. Сейчас вам угрожает нечто более серьезное – вас могут опознать как убийцу Пита Дроссоса. От тюрьмы вам не отделаться, но я еще могу помочь вам сохранить жизнь. Когда мы закончим беседу, вы поймете, что кое-чем мне обязаны.

– Я уже, черт возьми, и так достаточно вам обязан!

– Ну вот и помолчите. По всей вероятности, большинству из вас ничего не известно о вымогательстве, следствием которого стали три убийства, но мы еще к этому вернемся. Однако уже и сейчас одному из вас это хорошо известно, и он прекрасно меня понимает. Я вовсе не утверждаю, что в состоянии один, без посторонней помощи, указать на убийцу, но кое-какие данные у меня все же есть. Вот на днях один из вас, без всякой необходимости, пытался очень подробно рассказать мистеру Гудвину, где он был и что делал в пятницу вечером и во вторник днем. Этот же человек бросил странное замечание о том, что со времени смерти миссис Фромм прошло пятьдесят девять часов. Какая поразительная точность! Разумеется, это были лишь намеки, не более, однако есть и два очень важных указания на виновного. Во-первых, серьги. Миссис Фромм приобрела их одиннадцатого мая, но во вторник девятнадцатого их надевала другая женщина. Она могла незаметно взять их у миссис Фромм, получить в подарок или во временное пользование. Как бы там ни было, спустя три дня – в пятницу, двадцать второго – они снова оказались у миссис Фромм. И знаете для чего? Да для того, чтобы миссис Фромм могла выдать себя за ту женщину, на которой эти серьги могли быть во вторник! Следовательно, миссис Фромм знала, кто эта женщина, имела против нее определенные подозрения и, что очень важно, смогла открыто или тайно получить эти серьги обратно для осуществления задуманной ею комбинации. Это очень важное указание.

– Указание на что? – перебил его Кремер.

– На личность той, другой женщины. Конечно, неопровержимым доказательством его еще назвать нельзя, но оно наводит на серьезные размышления. Вне зависимости от того, тайно или открыто она взяла их, это все равно означает, что миссис Фромм хорошо знала ту женщину и в любое время, без всяких затруднений, могла взять что-то из ее вещей. Несомненно, что вы, мистер Кремер, понимали это. Вы знали, что данное мною в газеты объявление о женщине с серьгами в виде пауков появилось утром в пятницу, а уже во второй половине дня миссис Фромм приехала в этих серьгах ко мне. Вполне можно было предположить, что она заполучила их обратно в течение очень короткого временного интервала, то есть максимум – двух-трех часов. Если бы ей пришлось ехать за ними куда-то далеко, вы, несомненно, узнали бы об этом.

– Это вы так говорите, – буркнул Кремер. – До сегодняшнего утра я не знал даже, что сережки купила миссис Фромм.

– Но вы в любом случае отдавали себе отчет, что эти серьги в своем роде уникальны. Кстати говоря, интересно, почему миссис Фромм вообще купила их, как только увидела в витрине магазина? Иган показал, что в телефонных разговорах с ним некая женщина употребляла в качестве пароля фразу «Сказал паук мухе». Возможно, или даже вероятно, что миссис Фромм случайно услыхала эту фразу, что и вызвало у нее определенные подозрения. Затем она увидела в витрине эти серьги, вспомнила об услышанной ею странной фразе и решила попытаться выяснить, в чем же дело. – Вульф глубоко вздохнул, а затем продолжал: – Поведение человека, который сбил машиной Пита Дроссоса, сразу показалось мне очень необычным. Самое естественное предположение – что именно этот человек был в машине с женщиной днем раньше и сейчас опасался, что подросток опознает его, – отпало, как только я узнал, что в машине с женщиной был Мэтью Берч, убитый вечером во вторник. Повторяю, что как бы там ни было, но поведение этого человека было необычным. Я попытался поставить себя на его место. Предположим, что, решив убить Пита Дроссоса, я приехал бы на этот перекресток, чтобы сбить его машиной, как только он появится. Поскольку все происходит днем, кругом много людей. Рассчитывать на успех с первого же раза весьма трудно, и, возможно, попытку пришлось бы повторить несколько раз. Пока бы я ждал благоприятной возможности, вряд ли кто-нибудь обратил бы на меня внимание, но уже в момент происшествия меня, конечно, заметили бы многие. Как вы думаете, что бы я сделал с целью затруднить опознание? Разумеется, приехать в маске я бы не мог, но ведь существует много других способов маскировки, вроде, например, приклеенной бороды. Однако я не делаю никаких попыток замаскироваться, а осуществляю свое очень опасное намерение в обычном коричневом костюме и фетровой шляпе. Следовательно, я или абсолютный и ни с кем не сравнимый болван и тупица, или… женщина! Вот теперь и давайте, ну хотя бы в качестве гипотезы, рассмотрим все дело так, как оно представляется этой женщине-преступнице. В таком случае большинство туманных мест проясняется, ибо большинство ролей играет она сама. Она – участница банды вымогателей, возможно, даже ее главарь. Миссис Фромм кое-что узнает об этом – достаточно, чтобы вызвать подозрения, но слишком мало, чтобы принять определенные меры. Она осторожно расспрашивает преступницу и покупает серьги в виде пауков. Во второй половине дня, во вторник, преступница встречается с Мэтью Берчем, одним из сообщников. Он сажает ее за руль своей машины, что необычно, а потом выхватывает револьвер и, угрожая им, заставляет ее ехать в определенное место. На перекрестке, когда они останавливаются на красный свет, к ним подбегает подросток, чтобы протереть стекло дверцы с ее стороны, и она успевает шепнуть ему: «Позови полицейского!» Светофор переключается, Берч заставляет ее ехать дальше. Где-то в пути она оглушает его первым же попавшимся под руку предметом – молотком, гаечным ключом, может быть, его же револьвером, – но не убивает, а связанного, без сознания, держит до ночи в машине, затем отвозит куда-нибудь подальше, переезжает его, бросает машину и возвращается домой.

– Такую историю я мог бы придумать и без вас, – буркнул Кремер. – Сообщите что-нибудь поконкретнее.

– Я и намереваюсь это сделать. На следующий день она решает, что подросток представляет для нее постоянную угрозу. Если подозрения миссис Фромм укрепятся и она узнает о связи преступницы с Берчем, то мальчик подтвердит, что преступница была в машине с Берчем. Теперь она уже очень сожалеет о проявленной минутной слабости, когда, обратившись к этому мальчику с просьбой о помощи, вынудила его всмотреться в нее. Оставлять мальчика в живых нельзя. Она переодевается в мужское платье, возвращается к брошенной машине и действует, как уже известно. На этот раз она оставляет машину совсем в другом месте, а домой возвращается на метро. Однако теперь она окончательно скомпрометировала себя и оказалась в очень уязвимом положении. В пятницу утром миссис Фром берет «паучьи» серьги и уходит в них из дома. После возвращения она разговаривает с преступницей и, помимо всего прочего, рассказывает, что договорилась с Ниро Вульфом о проведении расследования. Несомненно, это большая неосторожность: ей следовало хотя бы подумать о том, что преступница может быть очень опасна, поскольку в тот вечер миссис Фромм получила доказательство ее виновности, хотя, правда, еще не отдавала себе в этом отчета. Выйдя из дома, преступница обнаруживает ее машину, стоящую недалеко от квартиры Горана, и, вооружившись гаечным ключом, прячется за ней.

– Довольно! – крикнул Кремер. – Вы обвиняете Джин Эстей в убийстве, но делаете это голословно. Я уже говорил, что за все сказанное вами отвечаете только вы сами, но доставил этих людей сюда я, и всему есть предел. Дайте мне хотя бы один факт…

– У меня есть такой факт, – поморщившись, ответил Вульф, – но и он пока не подтвержден.

– Что это за факт?

– Арчи, позови их.

Вставая, чтобы выйти в гостиную, я заметил, что Пэрли Стеббинс невольно удостоил Ниро Вульфа небывалого комплимента. Он повернул голову и уставился на руки Джин Эстей, хотя, как заявил Кремер, Вульф только высказал голословное обвинение, не представив даже самого скромного доказательства. Правда, на лице Джин Эстей я не заметил ни замешательства, ни испуга.

– Орри! – позвал я, распахнув дверь.

В кабинет вошел Левин, сопровождаемый Орри. Орри остался у двери, а Левина я провел к стулу у моего стола, откуда ему были хорошо видны все наши гости. Он очень волновался, хотя и пытался не показывать этого.

– Вы Бернард Левин? – обратился к нему Вульф.

– Да, сэр, – подтвердил тот, облизывая губы.

– Вот этот господин, сидящий у моего письменного стола, – инспектор Кремер из нью-йоркской полиции. Он находится у меня по долгу службы, но лишь в качестве наблюдателя. По своей инициативе и под свою личную ответственность я задам вам несколько вопросов. Вы можете отвечать на них так, как находите нужным, или не отвечать вообще. Вам ясно это?

– Да, сэр.

– Я – Ниро Вульф. Вы видели меня раньше?

– Нет, сэр. Но я, конечно, слыхал о вас и…

– Чем вы занимаетесь, мистер Левин?

– У нас с братом магазин мужской одежды в Ньюарке.

– Почему вы оказались здесь? Как это произошло?

– В магазин позвонили по телефону, и какой-то человек сказал, что…

– Одну минуту. Когда это было?

– Сегодня, часа в четыре дня. Он сказал, что на прошлой неделе, в среду, его жена купила в нашем магазине фетровую шляпу и коричневый костюм, и спросил – помним ли мы об этом? Я ответил, что помним и что именно я обслуживал ее. Тогда он попросил меня, во избежание ошибки, сообщить ее приметы и…

– Минуточку. Сообщил ли он вам приметы своей жены или попросил вас дать ему приметы вашей покупательницы?

– Как я уже сказал, он никаких примет мне не сообщил, а попросил меня это сделать. Я так и поступил. Потом он спросил, буду ли я в магазине, если он заедет с тем, чтобы, может быть, поменять шляпу. Я ответил утвердительно. Примерно через полчаса или чуть позже он действительно приехал, предъявил удостоверение частного детектива на имя Орвальда Кетера, сказал, что это не его жена покупала костюм у меня и что он расследует одно дело. Он добавил, что работает у знаменитого частного детектива Ниро Вульфа, должен выяснить кое-что, касающееся этого костюма и шляпы, и ему хотелось бы, чтобы я поехал с ним в Нью-Йорк. Такая просьба представилась нам довольно неприятной, так как мы с братом не любим всяких осложнений.

– Предлагал ли вам мистер Кетер какую-нибудь награду? Обещал ли он заплатить вам?

– Нет, он просто уговорил меня. Говорить он умеет! Из него получился бы хороший коммивояжер. Мы вместе с ним приехали сюда на метро.

– И вам известно зачем?

– Нет, он прямо ничего не сказал, а пояснил, что это нечто важное, касающееся того костюма и шляпы.

– Он не намекал, что вам придется опознать женщину, которая их купила?

– Нет, сэр.

– Он не предъявлял вам чью-нибудь фотографию?

– Нет, сэр.

– Не сообщал чьи-либо приметы?

– Нет, сэр.

– В таком случае, мистер Левин, я хочу спросить вас – видите ли вы в этой комнате кого-нибудь похожего на женщину, которая приобрела в вашем магазине в прошлую среду коричневый костюм и фетровую шляпу?

– Конечно! Я увидел ее сразу же, как только вошел сюда. – Он показал пальцем на Джин Эстей.

– Вы уверены в этом?

– На все сто процентов.

– Достаточно? – обратился Вульф к Кремеру.

У Джин Эстей, сидевшей, как я говорил, между Стеббинсом и женщиной-полицейским, было некоторое время для размышления. Еще только увидев Левина, она не могла не сообразить, что факт приобретения ею костюма и шляпы доказан неопровержимо, ибо брат Левина, разумеется, подтвердит его показания. Она не стала ждать ответа Кремера, а ответила сама.

– Да, это факт! – крикнула она. – Я была такая дура, что купила костюм и шляпу для Клэр Горан.

Тут стало ясно, что Вульф был прав, рассадив дам между женщинами-полицейскими. Как только миссис Горан вскочила, чтобы броситься на Джин Эстей, ее тут же перехватила соседка. Пэрли Стеббинс предоставил своей коллеге-даме заниматься Джин Эстей, а сам уделил все внимание Деннису Горану, намеревавшемуся броситься на выручку к супруге. Горан сбросил с плеча тяжелую руку Стеббинса и вскочил со стула:

– Это клевета! – пропищал он, показывая дрожащим пальцем на Джин Эстей. – Она лгунья и убийца! А ты, Иган, знаешь об этом. Ты знаешь и о том, как она нас обманула, и о том, что он пообещал сам свести с ней счеты. Дурак он был, что понадеялся справиться с ней. Теперь она пытается пришить убийство мне и хочет тебя тоже примазать.

– Как бы не так! – прохрипел Иган. – Пусть эта стерва сядет на электрический стул!

– Вы поймали меня, Вульф, будьте вы прокляты! – продолжал Горан. – Я не болван и могу сказать, что моя песенка спета. Ни моя жена, ни я абсолютно ничего не знали об убийствах. Я мог подозревать кое-что, но точно я ничего не знал. Теперь я расскажу все, что знаю.

– А я не хочу этого знать, – сурово ответил Вульф. – Я с вами закончил. Мистер Кремер, уберите, пожалуйста, отсюда всю эту нечисть. Мои слова относятся, разумеется, только к тем, кто их заслужил.

Глава семнадцатая

Спустя три дня, в пятницу, часов в одиннадцать, когда я печатал письмо одному коллекционеру орхидей, в кабинете появился Вульф, спустившийся из оранжереи. Вместо того чтобы усесться за письменный стол, он подошел к сейфу, открыл его и что-то оттуда вынул. Я стал наблюдать за ним – мне не нравится, когда он что-то делает сам и устраивает беспорядок в сейфе. Взял он, как оказалось, записную книжку с адресами и фамилиями нелегальных иммигрантов и направился к двери. Я встал, чтобы пойти за ним, но он повернулся ко мне и сказал:

– Оставайся здесь, Арчи. Я не хочу превращать тебя в соучастника преступления.

– Вздор! Я хочу посидеть в камере вместе с вами.

Вульф прошел на кухню, достал из шкафа большую сковороду, поставил ее на стол и аккуратно застелил дно фольгой. Я сел и стал наблюдать за ним. Он открыл книжку, вырвал лист, скомкал его и бросил на сковороду, затем сделал то же самое со вторым, третьим и так далее. Когда на сковороде оказалось листов десять – двенадцать, он поджег их и стал подбрасывать новые листки, которые вырывал из книжки.

– Ну вот! – удовлетворенно проворчал он и отошел к раковине, чтобы вымыть руки.

Я выбросил пустой переплет в мусоропровод.

Честно говоря, я тогда подумал, что Вульф несколько поторопился: следствию могли понадобиться дополнительные свидетели. Однако прошло уже несколько месяцев, и все обошлось. Горан и Иган осуждены, а чтобы признать Джин Эстей виновной в особо тяжком преступлении, присяжным – семи мужчинам и пяти женщинам – потребовалось всего только четыре часа.


ЗНАК ЗЕРО

Глава первая

Начало всему положило стечение обстоятельств, но разве не так все начинается? Достаточно сказать, что, если бы тем утром мне не надо было депонировать в банке парочку чеков, я бы вряд ли оказался поблизости.

Но вышло так, что я свернул с Лексингтон-авеню на Тридцать седьмую улицу, радуясь яркому солнцу и свежему морозному воздуху, и, сделав шагов сорок, оказался у нужного мне дома – пятиэтажного здания из желтого кирпича, чистого и аккуратного, с растениями в кадках по бокам от входа. В фойе, которое было немногим больше моей комнаты, имелся узорчатый ковер, камин, сейчас не зажженный, еще больше растений и портье в форме, смеривший меня подозрительным взглядом.

И только я раскрыл рот, чтобы умерить его тревогу, как обстоятельства стеклись. С улицы в фойе заскочил крупный мужчина в темно-синем пальто и фетровой шляпе и пронесся мимо меня к лифту, чья дверь в этот момент как раз отворилась, выпуская девушку. Четыре человека в таком тесном пространстве уже толпа, так что нам пришлось произвести некоторые маневры. Я меж тем заговорил с портье:

– Моя фамилия – Гудвин. Я к Лео Хеллеру.

Он вытаращился на меня, уже с другим выражением, и выпалил:

– Уж не тот ли вы Арчи Гудвин, что работает у Ниро Вульфа?

Направлявшаяся к наружным дверям девушка остановилась в шаге от них и развернулась, а здоровяк, уже вошедший в лифт, заблокировал его дверь и высунул голову наружу. Портье не унимался:

– Я видал ваш снимок в газете. И… это… хочу взять автограф у Ниро Вульфа.

Было бы гораздо уместнее попросить мой, но я не завистлив, ладно. Мужчина в лифте отпустил дверь. Девушка же продолжала глазеть, и мне было неловко ее разочаровывать, отрицая, что я это я, как, несомненно, пришлось бы сделать, приведи меня в этот дом секретное задание.

Пусть она задержится у дверей еще какое-то время, пока я объясню вам, что вообще-то привело меня туда отнюдь не задание, а главным образом любопытство.

Вчера, в пять часов дня, в кабинете Ниро Вульфа раздался телефонный звонок. После разговора я отправился на кухню, где Фриц снимал со свиной головы мясо для блюда, которое он называет fromage de cochon36, выпить стакан воды и поведать Фрицу, что направляюсь наверх полаяться.

– Он там так счастлив, – запротестовал Фриц, но в глазах его запрыгали искорки.

Ему чертовски хорошо известно, что, если я прекращу лаяться, однажды на нашем банковском счете не останется денег на жалованье, в том числе и его.

Одолев три марша и миновав спальные этажи, я поднялся на крышу, где десять тысяч квадратных футов стекла в алюминиевых рамах огораживает жилое пространство для десяти тысяч орхидей. От буйства красок на стеллажах в трех отсеках дух у меня уже не захватывает, но зрелище это по-прежнему потрясает, так что, вступив в цветочное царство, я старался смотреть строго перед собой, дабы сохранять воинственный дух. И все же он угас. Загромождая собой подсобное помещение, Вульф сурово взирал на росток одонтоглоссума, прямо-таки гора холодной ярости, а рядом с ним, сжав губы в тонкую линию, топтался Теодор Хорстман, нянька при орхидеях.

Заслышав мое приближение, Вульф перевел испепеляющий взор на меня и рявкнул:

– Трипсы!37

Настроение у меня мгновенно переменилось. Есть время лаяться, и есть время не лаяться. Но я упрямо продолжал идти.

– Что надо? – проскрежетал он.

– Я понимаю, – начал я учтиво, но твердо, – что момент не совсем подходящий, но я обещал мистеру Хеллеру поговорить с вами. Он звонил…

– Поговоришь позже! Если вообще поговоришь!

– Я должен ему перезвонить. Это тот самый Лео Хеллер, кудесник вероятностей. Он говорит, что в ходе вычислений заподозрил, будто один его клиент совершил тяжкое преступление. Но это всего лишь подозрение. Хеллер не хочет обращаться в полицию, пока не разберется во всем как следует. Он жаждет поручить нам расследование. Я поинтересовался подробностями, но он не стал излагать их по телефону. И мне подумалось, что я могу хоть сейчас сгонять к нему. Это тут рядом. На Восточной Тридцать седьмой улице. Выясню, стоит ли нам браться за это дело. Он не…

– Нет!

– Мои барабанные перепонки не застрахованы. Что значит это ваше «нет»?

– Убирайся! – Он потряс передо мной пораженным трипсами ростком. – Я не хочу этим заниматься! Этот человек не может нанять меня ни для какой мыслимой работы ни на каких вообразимых условиях! Убирайся!

Проворно, но с достоинством я развернулся и двинулся прочь. Если бы он запустил в меня горшком, я бы, конечно, увернулся, но тогда довольно увесистая емкость с землей угодила бы прямиком в группу цветущих калант, и одному лишь Богу известно, что бы тогда натворил Вульф.

По пути вниз с лица моего не сходила ухмылка. Даже не напади на росток трипсы, реакция Вульфа на мое сообщение оказалась бы почти такой же, почему я и приготовился лаяться. Трипсы лишь придали ей остроты.

Имя Лео Хеллера было у всех на слуху. Статьи о нем публиковались в журналах и воскресных выпусках газет.

Зарабатывая на хлеб преподаванием математики в должности профессора Андерхиллского колледжа, он забавы ради начал посредством крайне мудреных математических формул прикладывать законы вероятности к различным реальным событиям, начиная с исхода бейсбольных матчей и скачек и заканчивая видами на урожай и итогами выборов.

Заглянув в свои записи через пару лет, математик с изумлением и удовольствием констатировал, что сделанные им прогнозы сбылись на восемьдесят шесть целых и три десятых процента, и поспешил написать об этом статью в журнал.

Естественно, на него тут же посыпались запросы на вычисления от самых разных людей. Из чистой любезности Лео Хеллер ответил некоторым совершенно бесплатно. Однако после того, как он вычислил для дамы из Йонкерса, где, скорее всего, отыщутся потерянные ею тридцать одна тысяча долларов наличными, и она, следуя его указаниям, нашла их и настояла, чтобы он принял две тысячи в качестве вознаграждения, профессор оставил преподавание и вступил на новую стезю – приложения законов вероятности к человеческим проблемам.

Это произошло три года назад. За это время Хеллер неплохо приподнялся. Поговаривали, что его годовой доход исчисляется шестью цифрами, что все письма он отсылает назад непрочитанными, принимая лишь явившихся лично клиентов, что он может вывести формулу для всего на свете, если ему сообщат достаточное количество факторов.

Кое-кто потребовал было привлечь его к ответу за гадание, однако копы и контора окружного прокурора закрыли глаза на его деятельность, и вполне обоснованно. В конце концов, Хеллер имел высшее образование, а в Нью-Йорке нашлось бы не меньше тысячи предсказателей, не окончивших даже средней школы.

Никто не знал, удается ли Хеллеру удерживать планку своих расчетов на восьмидесяти шести целых и трех десятых процента, но мне случилось проведать, что это точно был не ноль.

Несколькими месяцами раньше президент одной солидной корпорации поручил нам выяснить, кто из его персонала выдает конкуренту коммерческие тайны. Я тогда занимался другим делом, и Вульф поручил сбор информации Орри Кетеру.

Орри убил на это немало времени. И вскоре мы узнали от президента корпорации, что ему стало невтерпеж и он отправился со своей проблемой к Лео Хеллеру. Тот вывел формулу, указал на одного из младших вице-президентов – и тот покаялся!

Наш клиент откровенно признал, что большинство фактов, которыми он снабдил Хеллера для вычислений, предоставили мы благодаря усилиям Орри, а потому не возражал против выплаты гонорара. Однако Вульф настолько вышел из себя, что велел вообще не отправлять ему счет.

Данным распоряжением я пренебрег, ибо знал, что, поостыв, Вульф сильно о нем пожалеет, однако догадывался по брюзжанию босса, что зуб на Лео Хеллера он заточил пребольшущий. Так что профессору ничего не светило. Любое исходящее от него предложение работы, неважно какой, было бы категорически отвергнуто, даже если бы трипсы носа не показали в радиусе мили от Тридцать пятой улицы.

Спустившись в кабинет, я перезвонил Хеллеру и сообщил, что ничего не выйдет.

– Он чрезвычайно самолюбив, – объяснял я ему. – И для него ваше предложение оскорбительно. Как вам известно, он величайший из всех когда-либо существовавших детективов и… А вам это, кстати, известно?

– Я принимаю это как аксиому, – признал Хеллер тонким голоском, немногим не дотягивавшим до писка. – Но в чем же состоит оскорбление?

– Вы хотите нанять Ниро Вульфа, а на самом деле меня, для сбора фактов, которые позволят вам оценить, насколько обоснованно ваше подозрение насчет клиента. С тем же успехом вы можете нанять Стэна Мьюзиэла38 подносить биты. Вульф не продает сырье для ответов – он продает ответы.

– Я готов заплатить ему и за ответ. Любую сумму в пределах разумного, причем наличными. Я серьезно озабочен этим клиентом, самой ситуацией, а сведений у меня недостаточно. И мне доставит удовольствие вместе со сведениями получить от мистера Вульфа и ответ…

– И если окажется, – перебил я его, – что ваш клиент действительно совершил тяжкое преступление, как вы подозреваете, решение о том, стоит ли обращаться в полицию и когда, будет принимать он, а не вы. Так?

– Конечно. – Хеллер только рад был угодить. – Я вовсе не намерен… не испытываю ни малейшего желания покрывать преступника… Как раз наоборот.

– Отлично. Тогда поступим так. Если я сегодня еще раз сунусь с вашим предложением к мистеру Вульфу, ничем хорошим это для меня не кончится, ибо чувства его глубоко уязвлены. Но завтра утром мне надо будет наведаться в банк на Лексингтон-авеню, а это недалеко от вас. Я мог бы заглянуть к вам, чтобы составить представление о деле. Подозреваю, что мной руководит главным образом любопытство, желание узнать, что вы собой представляете. А сведений, позволяющих применить для этого законы вероятности, у меня недостаточно. Честно говоря, я сомневаюсь, что мистер Вульф возьмется за ваше дело. Но деньги нам всегда нужны, и я попытаюсь уломать его. Так мне приходить?

– Во сколько?

– Скажем, в четверть одиннадцатого.

– Приходите. Мой рабочий день начинается в одиннадцать. Когда подниметесь на лифте на пятый этаж, увидите стрелку, указывающую направо, к приемной. Но вы идите налево, до двери в конце коридора. Позвоните, и я впущу вас. Если не опоздаете, у нас будет больше получаса.

– Я никогда не опаздываю.

Тем утром я явился даже немного раньше. Когда я вошел в фойе дома по Тридцать седьмой улице и представился портье, было девять минут одиннадцатого.

Глава вторая

Итак, я пообещал портье попытаться взять для него автограф у Ниро Вульфа и записал его имя в блокнот: «Нильс Ламм». Девушка меж тем все стояла да хмурилась на нас. Она была лет двадцати трех – двадцати четырех, ростом мне до подбородка, и, если бы не насупленное выражение лица, пожалуй, даже заслуживала бы внимания. И поскольку она не выказывала никаких признаков смущения, в упор разглядывая незнакомца, я решил, что и мне смущаться не стоит. Надо было что-то сказать, и потому я спросил ее:

– А вы хотите?

– Что? – вздернула она голову.

– Автограф. Мистера Вульфа или мой – на ваш выбор.

– О. Вы ведь Арчи Гудвин, да? Я тоже видела ваше фото.

– Значит, это я и есть.

– Я… – Она замялась, но затем решилась: – Я хочу спросить вас кое о чем.

– Валяйте.

Кто-то стремительно вошел с улицы. Бодрая дамочка в норке, явно из тех, что любят покомандовать, в возрасте между двадцатью и шестьюдесятью. Мы с девушкой отошли в сторонку, освобождая ей проход к лифту.

Новоприбывшая известила Нильса Ламма, что явилась с визитом к Лео Хеллеру, но имя свое назвать отказалась. Однако Ламм проявил непреклонность, и ей все-таки пришлось представиться: Агата Эбби, после чего ее допустили к лифту.

Девушка посетовала, что работала всю ночь и устала, так что мы присели на скамейку возле камина. Вблизи я укрепился в собственной оценке: двадцать три – двадцать четыре, не старше, но кто-то или что-то определенно причиняло ей значительное беспокойство. Несколько озадачило меня и упоминание о ночной работе.

Впрочем, она сама ответила на мой невысказанный вопрос:

– Я дипломированная медицинская сестра. А зовут меня Сьюзен Матуро.

– Очень приятно. Мое имя вы знаете, а по профессии я дипломированный детектив.

Она кивнула:

– Потому-то я и хочу кое о чем вас спросить. Если бы я наняла Ниро Вульфа для расследования… одного дела, сколько бы это стоило?

Я выразительно пожал плечами:

– Смотря по обстоятельствам. Что за дело, сколько времени на него потребуется, плюс амортизация его мозга, ваше финансовое положение… – Тут я умолк на полуслове, отвлекся на новое лицо, откровенно таращившееся на нас.

Встретив мой взгляд, этот высокий костлявый субъект в коричневом костюме, по которому плачем заходился утюг, с распухшим портфелем под мышкой, стушевался, развернулся и прошагал к лифту, не обменявшись с Нильсом Ламмом ни словом.

Я вновь обратился к Сьюзен Матуро:

– У вас есть дело или вы только наводите справки?

– О, дело у меня есть.

Она прикусила губу. Милые зубки, и губка тоже ничего. Некоторое время девушка разглядывала меня, затем продолжила:

– Оно больно ударило по мне. И с каждым днем становится все хуже. Ничего-то время не лечит. Я уж начала опасаться, что схожу с ума, и решила обратиться к этому Лео Хеллеру. Вдруг он поможет? Вот и явилась сюда этим утром. Но пока сидела у него в приемной – там уже было два человека, мужчина и женщина, – мне вдруг пришло в голову, что я всего лишь ожесточилась и жажду мести. А мне всегда думалось, что я не такая… Я точно знаю, что никогда не была…

Ей явно требовалась поддержка, и я уверил:

– Да, вы не похожи на мстительную особу.

Она благодарно тронула меня за рукав.

– Так вот, я встала и ушла, а когда выходила из лифта, услышала, как этот человек называет ваше имя и говорит, кто вы такой. И мне тут же пришло в голову спросить у вас. Я спрашивала, сколько будет стоить расследование, но поторопилась. Вообще-то я просто хочу рассказать Ниро Вульфу о своей проблеме и получить его совет.

Она была предельно серьезна и к тому же весьма взволнована, так что я придал подобающее выражение своему лицу и подобающим тоном ответил:

– Видите ли, какое дело, чтобы мистер Вульф согласился на такую встречу, не сулящую солидного гонорара, его надо правильно подготовить. И в данной области я являюсь единственным экспертом. – Взгляд на запястье показал, что уже 10:19. – У меня назначена встреча, но я могу уделить вам пять минут, если вы готовы вкратце изложить мне основные факты и выслушать мои соображения. Так что же по вам ударило?

Сьюзен Матуро посмотрела на меня, бросила взгляд на Нильса Ламма, который в таком тесном фойе даже при желании не смог бы удалиться за пределы слышимости, и снова повернулась ко мне. У нее задрожала челюсть, и, чтобы унять дрожь, она стиснула зубы. Так и сидела какое-то время, но в конце концов выдавила из себя:

– Стоит мне только заговорить об этом, как слова застревают в горле и душат меня. Так что пяти минут явно недостаточно. И потом, мне нужен кто-то старый и мудрый вроде Ниро Вульфа. Вы не позволите мне повидаться с ним?

Я обещал попытаться. А еще уверил, что, как никто во всем Нью-Йорке, готов прийти на помощь попавшей в беду привлекательной девушке. При этом я объяснил, что лишь напрасно потрачу время и силы, если представлю ее Вульфу вот так, сразу. И хотя меня не назовешь старым и мудрым, ей все равно придется хотя бы в общих чертах ввести меня в курс дела. Только тогда я смогу помочь ей.

Сьюзен согласилась, что это разумно, дала мне свой адрес и телефон, и мы договорились связаться позже днем. Я открыл перед ней входную дверь, и она ушла.

При подъеме в лифте мои часы показывали 10:28, так что я все-таки опоздал, но у нас все равно оставалось полчаса до начала рабочего дня Хеллера. На пятом этаже напротив лифта висел указатель с надписью: «Лео Хеллер. Приемная». Стрелка под ней указывала направо, где другая надпись на двери в конце узкого коридора оповещала: «Прием без предварительной записи».

Я свернул влево, в другой конец, и нажал на кнопку звонка у двери, которая, как мне бросилось в глаза, была приоткрыта на дюйм. Не дождавшись ответа ни на первый звонок, ни на второй, более продолжительный, я толкнул дверь, переступил порог и позвал Хеллера. Тишина. И никого в пределах видимости.

Решив, что Хеллер, возможно, отошел в приемную и скоро вернется, я принялся с любопытством осматривать берлогу кудесника вероятностей, и меня поразили кое-какие необычные детали. Металлическая дверь имела толщину в три дюйма, заставляя подумать, что хозяин сильно печется о своей безопасности, либо не переносит шума, либо желает изолировать себя от всего сразу. Окна, если они тут имелись, скрывались под тяжелыми портьерами, а отраженный искусственный свет лился из выемок на стенах прямо под потолком. Воздух кондиционировался. Всю заднюю стену занимала огромная картотека, каждая ее секция запиралась на замок. И никаких тебе ковров. Пол был выложен каким-то мягким, поглощающим звук шагов материалом.

Все-таки толстая дверь предназначалась для звукоизоляции. Войдя, я почти до конца ее прикрыл, и тишина теперь стояла полная. Хотя поблизости гудели и грохотали Лексингтон-авеню с одной стороны и Третья авеню с другой, городской шум сюда не проникал.

Я подошел осмотреть стол, однако ничего примечательного на нем не увидел, разве что размерами он превышал обычный раза в два. Среди прочего на нем размещались полка с книгами, чьи названия не показались мне заманчивыми, счеты из слоновой кости или же добротной ее имитации и стопка пачек бумаги стандартного формата. По столешнице были разбросаны разрозненные листы, а по первой странице единственного блокнота разбегались формулы, смахивавшие на каракули Эйнштейна. Заточенные грифельные карандаши из опрокинутого стакана рассыпались у края стола, образовав некое подобие узора.

Я пробыл в комнате минут десять, а Хеллер так и не появился. Между тем мне полагалось быть в кабинете к одиннадцати часам, когда Вульф спустится туда после утреннего свидания с орхидеями. Поэтому я вышел, оставив дверь приоткрытой, и направился в другой конец коридора, к приемной.

Эта комната не кондиционировалась, и звукоизоляцией похвастать тоже не могла. Кто-то приоткрыл окно на пару дюймов, и в него врывался уличный шум.

В креслах, на некотором удалении друг от друга, сидели пять человек. Троих я уже видел: крупного мужчину в темно-синем пальто и фетровой шляпе, бодрую дамочку в норке, назвавшуюся Агатой Эбби, и высокого худого субъекта с портфелем. Двое других – смуглый невысокий тип, пронырливый и ушлый, с зализанными назад волосами, и отъевшаяся до шарообразности матрона с запасным подбородком – тоже никак не могли быть тем, кого я искал.

Я обратился к собравшимся:

– Мистер Хеллер сюда не заходил?

Двое покачали головами, а смуглый тип прохрипел:

– Он тут не показывается до одиннадцати. Вставай в очередь.

Я поблагодарил его и вернулся в комнату напротив. Хеллер тут так и не объявился. Звать его я не стал. Даже если бы он откликнулся на зов, мне все равно пришлось бы немедленно откланяться. Поэтому я удалился и внизу снова пообещал Нильсу Ламму, что попробую раздобыть для него автограф. Решив, что пешком мне домой не успеть, я поймал на улице такси и прошмыгнул в кабинет за двадцать секунд до того, как послышался лязг спускающегося лифта.

И вот что забавно: я обладаю острым чутьем и за годы, проведенные рядом с Вульфом, даже пережил несколько поистине чудесных откровений, но в тот день шестое чувство не предупредило меня о том, что надвигается. Вам могло показаться, что предчувствие буквально ломилось в дверь, но нет, никаких тревожных ожиданий.

Я был сама жизнерадостность, когда осведомился у Вульфа о ходе антитрипсовой кампании. И никакие опасения не томили меня после обеда, когда я набирал номер Сьюзен Матуро. Да, я был несколько обескуражен тем, что не дождался ответа, поскольку надеялся однажды выяснить, как она выглядит без хмурых морщинок.

И тем не менее, отправившись открывать дверь в начале седьмого, я увидел на крыльце через прозрачную с одной стороны панель инспектора Кремера из манхэттенского отдела по расследованию убийств. Нижняя треть моего позвоночника немедленно отреагировала на это. Вы скажете – предчувствие? Отнюдь. В конце концов, вряд ли стоило ожидать, что инспектор заскочил к нам, чтобы предложить билеты на Ежегодный полицейский бал.

Я впустил его и провел в кабинет, где Вульф попивал пиво и глядел волком на трех сенаторов США, выступающих по телевизору.

Глава третья

Кремер, крепкий, здоровый, с широким красным лицом и скептическими серыми глазами, сел в красное кожаное кресло перед столом Вульфа. От предложенного пива он отказался, телевизор выключили, а свет включили. Кремер заговорил:

– Я заглянул к вам по пути в Нижний Манхэттен и много времени не отниму. – По обыкновению, тон он взял сердитый. – Был бы признателен за информацию. Какие у вас дела с Лео Хеллером?

– Никаких, – ответил Вульф, по обыкновению грубо.

– Вы не работаете на него?

– Нет.

– Тогда зачем Гудвин приходил к нему этим утром?

– Он не приходил.

– Подождите, – пришлось вмешаться мне. – Я приходил по собственной инициативе, просто на разведку. Мистер Вульф действительно не знал, что я там был, он только что услышал об этом.

За этим признанием синхронно последовало два гневных взгляда – Кремера на Вульфа и Вульфа на меня. Кремер взорвался:

– Черт побери, такой топорной байки я от вас еще не слышал! Весь день репетировали небось?

Вульф на время оставил меня в покое, дабы разделаться с Кремером:

– Пф-ф. А хотя бы и репетировали. Извольте объяснить, по какому праву, явившись в мой дом, вы требуете отчета о перемещениях мистера Гудвина. Ну и что с того, что он заходил к мистеру Хеллеру? Хеллера нашли мертвым?

– Да.

– Вот как. – Брови Вульфа чуть приподнялись. – Насильственная смерть?

– Убит. Выстрелом в сердце.

– У себя?

– Ага. Так что хотелось бы выслушать Гудвина.

Взор Вульфа переметнулся на меня:

– Арчи, это ты убил мистера Хеллера?

– Нет, сэр.

– Тогда сделай одолжение мистеру Кремеру, будь так любезен. Он спешит.

Я и сделал. Выложил все о телефонном звонке днем ранее, отказе Вульфа браться за любое поручение и своем разговоре с кудесником. Затем отчитался об утреннем визите на Тридцать седьмую улицу, причем со всеми подробностями, разве что преуменьшил беспокойство Сьюзен Матуро. Просто упомянул, что она просила меня устроить ей встречу с Вульфом, но не сказала для чего. По окончании моего рассказа у Кремера возникло несколько вопросов. Среди них был такой:

– Значит, ты вообще не видел Хеллера?

– Не-а.

Он хмыкнул:

– Мне ли не знать, Гудвин, как ты любишь повсюду совать свой нос. Кроме двери, через которую ты заходил в ту комнату, там есть еще три. Никакую из них ты не открывал?

– Не-а.

– Одна из них ведет в кладовку, в которой посетитель – знакомый Хеллера – в три часа и обнаружил труп профессора. Медэксперт говорит, что сосиска и блины, которые профессор съел на завтрак в половине десятого, к моменту смерти пробыли у него в желудке не более часа. Так что тело практически наверняка уже находилось в кладовке, когда ты заходил в его кабинет. И при всем твоем любопытстве ты утверждаешь, будто не открывал дверь и не видел тела?

– Ага. Приношу свои извинения. В следующий раз буду открывать каждую чертову дверь, какая только попадется на глаза.

– Там стреляли. Ты не почувствовал запаха?

– Нет. Кондиционер все вытянул.

– И в ящики стола ты тоже не заглядывал?

– Нет. Уж извините.

– Зато мы заглянули.

Кремер вытащил что-то из нагрудного кармана.

– И в одном ящике обнаружили вот этот конверт, запечатанный. На нем стоит карандашная надпись: «Мистеру Ниро Вульфу». Внутри оказалось пять стодолларовых купюр.

– Жаль, что упустил его, – отозвался я с чувством.

Вульф оживился:

– Полагаю, конверт проверили на отпечатки?

– Естественно.

– Могу я на него взглянуть, если не возражаете?

Он протянул руку к инспектору. Кремер секунду-другую колебался, затем пихнул конверт по столу, и Вульф взял его. Он вытащил из конверта банкноты – новенькие, хрустящие, – пересчитал их и заглянул внутрь.

– Коверт был запечатан, – заметил он сухо, – и надписан моим именем, тем не менее вы вскрыли его.

– А вы как думали?

Кремер подался вперед и протянул руку:

– Верните.

Прозвучало это как требование, а не просьба. И тут Вульф совершил опрометчивый поступок. Задумайся он хотя бы на секунду, сразу понял бы, что, заявив права на конверт, должен будет отрабатывать деньги. По крайней мере, имитировать бурную деятельность. Однако мой босс не мог игнорировать вызов, прозвучавший в голосе Кремера. Вульф убрал банкноты в конверт и сунул его к себе в карман.

– Это мое, – провозгласил он.

– Это улика, – рявкнул Кремер, – и мне она нужна.

Вульф покачал головой:

– Какая еще улика? Как служитель закона, вы должны быть в курсе. – Он постучал по карману пальцем. – Это моя собственность. Докажите ее или мою причастность к преступлению.

Кремер сдержался, что при сложившихся обстоятельствах потребовало от него титанических усилий.

– Я мог бы и догадаться, – подосадовал он. – Хотите, чтобы я доказал вашу причастность? Так и быть. Даже не знаю, сколько раз я сидел в этом кресле и выслушивал, как вы строите предположения. Не хочу сказать, что вы впустую сотрясали воздух. Просто говорю, что по части предположений вы дока. А сейчас я хочу выдвинуть свое, но для начала приведу несколько фактов. В том доме на Тридцать седьмой улице Хеллер жил на четвертом этаже, а работал на пятом, последнем. По достоверным сведениям, без пяти десять этим утром он покинул свою квартиру и поднялся к себе в кабинет. Гудвин утверждает, будто вошел туда в двадцать восемь минут одиннадцатого. И если во время пребывания Гудвина в кабинете тело уже находилось в кладовке – а наверняка так оно и было, – значит, Хеллера застрелили между девятью пятьюдесятью пятью и десятью двадцатью восемью. Нам не удалось найти свидетелей, слышавших выстрел, но надеяться на это было бы глупо, поскольку звукоизоляция в кабинете очень надежная. Мы проверяли.

Кремер зажмурился и снова открыл глаза – водилась за ним такая привычка.

– Что ж, ладно. При содействии портье мы составили список всех, кто побывал в доме на протяжении этого периода. Большинство посетителей уже у нас, остальных скоро отыщем. Всего их было шестеро. Сьюзен Матуро, медсестра, ушла перед тем, как наверх поднялся Гудвин. Другие отправились восвояси, кто раньше, кто позже, когда им надоело ждать появления Хеллера, – если верить их показаниям. При данных обстоятельствах – сомневаюсь, что в них что-либо изменится, – представляется очевидным, что один из них и убил Хеллера. Любой, выйдя из лифта на пятом этаже, мог пройти в кабинет профессора, застрелить его, а потом направиться в приемную.

– Спрятав труп в кладовке? – пробурчал Вульф.

– Естественно, чтобы отсрочить его обнаружение. Если бы кто-то вдруг заметил, как убийца покидает кабинет, тот мог бы объяснить, что искал там Хеллера и не нашел. Но это не прокатило бы, останься тело на виду. На полу сохранились следы волочения, хотя Хеллер весил не так уж и много. Выйдя из кабинета, убийца оставил дверь приоткрытой на тот случай, если попадется кому-нибудь на глаза. Посчитал, что это будет выглядеть правдоподобнее, якобы в таком положении он ее и обнаружил. Также…

– Ошибка.

– Передам ему при первой же возможности. Также не вызывает сомнений, что он не мог сразу покинуть здание. Зная, что Хеллер начинает прием в одиннадцать, все эти люди явились туда пораньше, чтобы поменьше ждать в очереди. В том числе и убийца. Ему ничего не оставалось, кроме как пройти в приемную и присоединиться к остальным. Один посетитель все-таки ушел – медсестра. И она сочла необходимым объяснить Гудвину почему. Теперь дело лишь за тем, чтобы ей поверило следствие.

– Вы собирались связать меня с преступлением.

– Именно, – самоуверенно подтвердил Кремер. – Но сначала еще один факт. Оружие обнаружили в кладовке, на полу под трупом. Это старый хлам. «Гаштайн»39. Короткоствольный маленький уродец. Отследить его практически невозможно, хотя мы и пытаемся. А теперь мои предположения. Убийца явился вооруженным, позвонил в кабинет Хеллера, и тот его впустил. Хеллер прошел к столу и сел за него, поэтому он вряд ли…

– Это установлено?

– Да. Он вряд ли опасался покушения. Однако после разговора, который, судя по всему, не мог продолжаться более нескольких минут, профессор не просто испугался, но почувствовал смертельную угрозу. Звать на помощь в звукоизолированной комнате было бесполезно. Убийца вытащил револьвер и направил на Хеллера. Тот понял, что для него все кончено. Он начал говорить, пытаясь оттянуть время. Не потому, что питал надежду остаться в живых, а потому, что хотел оставить послание, которое прочитают после его смерти. Сотрясаемый нервной дрожью, он опрокинул на стол стакан с карандашами, возможно, когда простер к убийце руку, умоляя о пощаде, а потом принялся нервно нащупывать их, передвигая перед собой по столу. Затем раздался выстрел, и Хеллер успокоился навсегда. Убийца обошел стол, убедился, что жертва мертва, и оттащил труп в кладовку. Ему не пришло в голову, что разбросанные карандаши составляют послание, – в противном случае он смёл бы их одним взмахом руки. Он отчаянно спешил убраться из кабинета и оказаться в приемной.

Кремер встал.

– Если вы одолжите мне восемь карандашей, я покажу, как они лежали.

Вульф открыл ящик стола, но я опередил его, подскочив с горстью карандашей из своего лотка. Кремер обошел вокруг стола Вульфа, и тот, скорчив гримасу, сдвинулся в кресле, чтобы освободить пространство.

– Я стою на месте Хеллера за его столом, – объяснил Кремер, – и раскладываю их так, как это сделал он.

Разложив восемь карандашей к собственному удовлетворению, он отошел в сторону.

– Вот, взгляните.

Вульф изучил со своей стороны, я – со своей. Вот как это выглядело с его стороны:


– Так вы говорите, это сообщение? – осведомился Вульф.

– Да, – подтвердил Кремер. – Должно быть.

– С чего бы? Потому что вам так хочется?

– Вздор. Вы прекрасно понимаете, что практически невозможно, чтобы карандаши случайно сложились в подобный рисунок. Гудвин, ты же их видел. Они ведь так и лежали?

– Почти, – признал я. – Я ведь не знал, что в это время в кладовке находится труп, поэтому не заинтересовался ими так, как вы. Но раз уж вы меня спрашиваете, они вовсе не лежали заточенными концами в одном направлении, и еще посередине была резинка с одного из них. – Я указал пальцем. – Вот здесь.

– Разложи, как ты их видел.

Я встал рядом с ними у стола и, сняв резинку с одного из карандашей, расположил ее, как показывал. Картинка получилась следующая:


– Конечно же, – заметил я, – ваш фотограф сделал снимок. Не берусь утверждать, что карандаши лежали именно так, но грифели их указывали в разные стороны, и резинка точно была.

– И ты не подумал, что это какое-то сообщение?

– Еще чего. Однажды вы поставите капкан, в который я попадусь, и уж тогда мне несдобровать. Ну, конечно, я решил, что Хеллер сообщает мне таким образом, что отошел в уборную и вернется через восемь минут. Восемь карандашей, понимаете? Весьма ловко. А вы разве не так прочитали послание?

– Отнюдь, – упорствовал Кремер. – Думаю, Хеллер развернул карандаши в разные стороны, чтобы сбить с толку убийцу. Подойдите, пожалуйста, сюда и посмотрите.

Мы с Вульфом подошли к столу с левой стороны и посмотрели. Одного взгляда оказалось достаточно. Вы увидите то же, что и мы, если развернете страницу на девяносто градусов против часовой стрелки.

Кремер вопросил:

– Можно ли требовать более очевидного доказательства? Ну разве это не «N. W»?

– Я бы попросил вас не спешить с выводами, – возразил я. – Зачем тогда понадобился лишний карандаш слева от «W»?

– Хеллер специально его туда положил, для маскировки, чтоб было не так заметно. Или же карандаш просто случайно туда закатился. В любом случае лишний карандаш меня не волнует. Это несомненно «N. W», то есть «Ниро Вульф». – Он уставился на моего босса. – Я обещал доказать вашу причастность к убийству и доказал.

Вульф, вновь занявший свое кресло, сплел пальцы.

– Вы же это несерьезно?

– Черта с два несерьезно!

Кремер тоже вернулся к красному кожаному креслу и сел.

– Поэтому я и пришел к вам, и пришел один. Вы отрицаете, что посылали туда Гудвина, но я вам не верю. Он признает, что пробыл в кабинете Хеллера десять минут, поскольку деваться ему некуда. Портье видел, как он поднимался наверх, а пять человек – как он заходил в приемную. В ящике стола Хеллера обнаружен предназначенный вам конверт с пятьюстами долларами. Но решающий аргумент – это вот послание. Хеллер, сидя за столом и осознавая, что через несколько секунд его убьют, тратит последние секунды, чтобы оставить сообщение. Можно ли усомниться в смысле такого послания? Для меня оно яснее ясного. Это информация о лице – или лицах, – несущих ответственность за его смерть. Я предполагаю, что Хеллер желал указать на них. Вы не согласны с подобным предположением?

– Отчего же? Думаю, оно вполне допустимо. Даже весьма.

– Вы признаете это?

– Я не признаю – я констатирую.

– Тогда назовите мне другое лицо – или несколько лиц, – помимо вас самого, на кого могли бы указывать инициалы «N. W». Если вы не сделаете этого прямо сейчас, я забираю вас с Гудвином с собой, как важных свидетелей. У меня несколько человек в машинах. Если не я, так окружной прокурор заберет.

Вульф выпрямился и глубоко вздохнул, явно опечаленный.

– Вы на редкость несносны, мистер Кремер. – Он поднялся. – Прошу извинить, я отойду на минуту.

Обогнув ноги Кремера, Вульф направился в противоположный конец комнаты, к книжным полкам за циклопическим глобусом, потянулся вверх, достал томик и раскрыл его. Он стоял слишком далеко, чтобы я мог разглядеть, что это за книга. Сначала босс заглянул в конец, где обычно располагается предметно-именной указатель, а затем открыл на середине. Перевернул страницу, еще одну. Кремер, с трудом сдерживавший эмоции, извлек из кармана сигару, сунул в рот и принялся жевать ее. Он почти никогда не закуривал.

Наконец Вульф вернулся к столу, открыл ящик, положил в него книгу, а затем закрыл и запер.

Кремер заговорил вновь:

– Я вовсе не фантазирую. Вы его не убивали, вас там не было. И я даже не предполагаю, что его убил Гудвин, хотя возможность у него имелась. Я лишь говорю, что Хеллер оставил послание, которое привело бы к убийце, а оно состоит из двух букв «N. W», что означает «Ниро Вульф». Следовательно, вам что-то известно, и я хочу знать что. На следующий вопрос мне будет достаточно короткого и однозначного ответа – «да» или «нет». Известно ли вам нечто указывающее или способное указать на убийцу Лео Хеллера?

Вульф, вновь устроившийся в своем кресле, кивнул:

– Да.

– Ах, известно! Что же?

– Оставленное им сообщение.

– В сообщении значится лишь «N. W». Отсюда и начинайте.

– Мне нужна дополнительная информация. Мне нужно знать… Карандаши остались лежать на столе в том же положении, в каком вы их нашли?

– Да, их не трогали.

– В доме, естественно, дежурит ваш человек. Позвоните ему и дайте мне с ним поговорить. Вы можете слушать наш разговор.

Кремер заколебался. Предложение явно пришлось ему не по душе. Но потом он решил: собственно, почему бы и нет? Подошел к моему столу, набрал номер и сказал своему человеку на другом конце провода, что с ним сейчас поговорит Вульф. Вульф снял трубку со своего аппарата, Кремер продолжал слушать с моего.

Вульф говорил учтиво, но твердо:

– Как я понимаю, карандаши на столе остались в том же положении, в каком их обнаружили. Причем у всех них, кроме одного, на концах есть резинки, а та, которой недостает на единственном карандаше, располагается между двумя группами. Все верно?

– Да, все так и есть. – Детектив явно скучал, в чем я убедился, слушая разговор с третьего телефона, на столе за глобусом.

– Возьмите резинку и вставьте ее в карандаш, в котором она отсутствует. Мне нужно знать, прочно ли она там держится, не могла ли выскочить случайно.

– Инспектор, вы на линии? Вы велели не трогать…

– Выполняй, – проревел Кремер, – я здесь.

– Слушаюсь, сэр. Подождите, пожалуйста.

Последовала долгая пауза, а затем детектив снова заговорил:

– Резинка не могла выскочить случайно. Оставшийся ее кусок все еще торчит на конце карандаша. Ее нужно было потянуть с силой и оторвать, а рваные поверхности яркие и свежие. Я могу оторвать резинку от другого карандаша и сказать, сильно ли нужно дергать.

– Нет, благодарю, этого довольно. Но на всякий случай для занесения в протокол советую отправить карандаш и резинку в лабораторию. Пусть проверят, соответствуют ли друг другу рваные поверхности.

– Инспектор, мне сделать это?

– Ну, почему бы и нет? Пометь их должным образом.

– Слушаюсь, сэр.

Кремер вернулся в красное кожаное кресло, а я – на свое место. Инспектор зажал сигару зубами, так что она вздернулась кверху в уголке рта, и вопросил:

– Ну так что?

– Вы прекрасно поняли что, – объявил Вульф. – Резинка была вырвана и размещена так намеренно, и это часть послания. По-вашему, точка после «N» указывает, что это инициал. И надо полагать, что мистера Хеллера прервали навсегда, прежде чем он успел поставить вторую после «W»?

– Ваш сарказм ничего не изменит. Это по-прежнему «N. W».

– Нет. Не «N. W». И никогда не было.

– Для меня и окружного прокурора – «N. W». Пожалуй, нам лучше перебраться в Нижний Манхэттен, в его кабинет.

Вульф укоризненно воздел руки:

– Ну и ну! Мозги у вас отнюдь не ослиные, но ведете вы себя как осел. Предупреждаю, сэр, если вы будете настаивать на абсурдном предположении, будто такова суть послания мистера Хеллера, то рискуете прослыть ослом.

– Полагаю, вам известно, в чем она состоит?

– Да.

– Известно?

– Да.

– Я жду.

– Ну и ждите себе. Если бы я решил, что могу отработать эти деньги, – Вульф похлопал себя по карману, – всего лишь расшифровав для вас послание, это было бы просто. Однако при вашем нынешнем настрое вы наверняка подумаете, что я мухлюю.

– А вы проверьте.

– Нет, сэр. – Вульф прикрыл глаза. – Выбирайте. Или каждый из нас следует своим курсом, и вы смотрите, чт́о из этого выйдет… Причем имейте в виду: мы с мистером Гудвином будем категорически отрицать, что располагаем какими-либо другими сведениями о деле и замешанных в нем лицах сверх уже изложенного. Или же вы привозите сюда убийцу и позволяете мне с ним разобраться… в вашем присутствии.

– С удовольствием. Назовите его.

– Когда вычислю. Чтобы узнать, на кого указывает послание Хеллера, мне нужны все шестеро. Поскольку я могу расшифровать его, а вы – нет, вы нуждаетесь во мне больше, чем я в вас, поэтому можете избавить меня от хлопот и траты времени и денег.

В твердом взгляде Кремера не читалось даже намека на теплоту или хотя бы понимание.

– Если вы можете расшифровать это послание и отказываетесь это сделать, то тем самым утаиваете улику.

– Чушь. Гипотеза не может являться уликой. Несомненно, ваша гипотеза, что послание означает «Ниро Вульф», никакая не улика. Моя – тоже, но она способна привести нас к определенным выводам, если мне будет позволено их сделать. – Вульф нетерпеливо взмахнул рукой и заговорил громче: – Черт побери, я что, намереваюсь поразвлечься за ваш счет? Думаете, мне доставляет удовольствие вторжение в мой дом орды полицейских, гонящих перед собой стадо перепуганных и взятых на подозрение граждан?

– Нет. Уж мне-то хорошо известно, что не доставляет.

Кремер вытащил изо рта сигару и уставился на нее, словно не мог понять, что это такое. Покончив с созерцанием, он бросил взгляд на Вульфа, затем на меня – и отнюдь не дружеский.

– Позвоню с твоего телефона, – объявил он, поднялся и подошел к моему столу.

Глава четвертая

Вульфу здорово повезло, что с тремя из шести перепуганных граждан ему не пришлось начинать на пустом месте. Они были решительно не настроены сообщать причину своего визита к Лео Хеллеру. И, как мы поняли из копий протоколов допросов и подписанных ими показаний, копам пришлось изрядно попотеть, дабы вытащить из них эту информацию.

К тому времени, когда к нам в кабинет доставили первого – а это произошло в начале девятого, – Вульф уже несколько смирился с выпавшими на его долю тяготами и мужественно им противостоял. Ему не только пришлось проглотить ужин пятнадцатью минутами раньше обычного, но также и нарушить одно из собственных строжайших правил и ознакомиться с документами за едой. И все это в обществе инспектора Кремера, принявшего приглашение заморить червячка.

Конечно, Кремер вернулся с нами и в кабинет и тут же вызвал из гостиной, куда набилось изрядное количество народа, полицейского стенографа, пристроившегося с краю моего стола. Сержант Пэрли Стеббинс, некогда признавший в приступе великодушия, что я не совсем уж потерян для общества, ввел подозреваемого и усадил его перед Вульфом и Кремером, а сам расположился у стены.

Сей гражданин, по документам Джон Р. Уинслоу, тот самый здоровяк в темно-синем пальто и фетровой шляпе, что высовывался из лифта, чтобы взглянуть на Арчи Гудвина, выглядел унылым и подавленным. Уинслоу как раз принадлежал к числу тех троих, что пытались замалчивать причину своего визита к Хеллеру. И, узнав ее, винить его за это я не мог.

Он начал с причитаний:

– Я думаю… Я думаю, это противоречит конституции. Ну ладно полиция заставила меня рассказать о своих личных делах. Пожалуй, этого было не избежать. Но Ниро Вульф – частный детектив, и я вовсе не обязан отвечать на его вопросы.

– Я рядом, – отозвался Кремер, – и могу повторять вопросы Вульфа, коли вы настаиваете. Только времени у нас уйдет значительно больше.

– Предлагаю, – подключился Вульф, – начать, а там видно будет. Я ознакомился с вашими показаниями, мистер Уинслоу, и…

– Вы не имели права! Они не имели права давать их вам! Мне обещали не разглашать эти сведения, если только не придется выступать свидетелем в суде!

– Пожалуйста, не кипятитесь, мистер Уинслоу. Истеричная женщина – это ужасно, но истеричный мужчина и вовсе невыносим. Уверяю вас, что способен держать язык за зубами, как и любой полицейский. Согласно вашим показаниям, сегодня вы явились в приемную мистера Хеллера в третий раз. Вы пытались снабдить его информацией для вычисления того, сколько еще лет проживет ваша тетушка. Вы ожидаете унаследовать от нее значительное состояние и хотели бы строить свои планы, основываясь на здравых предположениях. Так вы утверждаете. Однако, согласно полученным полицией сведениям, вы по уши в долгах и пребываете в весьма стесненных материальных обстоятельствах. Вы отрицаете это?

– Нет. – Уинслоу задвигал челюстью. – Не отрицаю.

– Ваши долги или хотя бы часть из них связаны с каким-либо нарушением закона? Каким-либо преступлением?

– Нет!

– Допустим, мистер Хеллер смог бы вычислить вероятную продолжительность жизни вашей тетушки. Как бы это вам помогло?

Уинслоу посмотрел на Кремера, но тот обдал его холодом, и он вновь обратился к Вульфу:

– Я намеревался взять в долг очень крупную сумму под залог… ожидаемого наследства. Каждый месяц на нее будет начисляться определенный процент. Так что мне нужно было выяснить, когда предположительно я смогу расплатиться. Это ведь вопрос вероятности. Вот я и отправился к специалисту.

– И какие данные вы предоставили Хеллеру для вычислений?

– Боже мой, нельзя ли мне… Да всякие.

– Например? – настаивал Вульф.

Уинслоу с надеждой взглянул на полицейского стенографа и на меня. Однако помочь ему мы ничем не могли, так что оставалось лишь ответить Вульфу:

– Сотни различных фактов. Возраст тети, ее привычки, предпочтения в еде, режим дня. Все, что я мог рассказать. Состояние ее здоровья, продолжительность жизни родителей и дедушек с бабушками, вес, телосложение – я принес фотографию, – круг занятий и интересов, характер, отношение к врачам, политические взгляды…

– Политические взгляды?

– Да. Хеллер сказал, что ее реакция на победу на выборах Эйзенхауэра – радость или огорчение – представляет собой фактор долголетия.

Вульф фыркнул:

– Шарлатанская ахинея. А не рассматривал ли он в качестве фактора долголетия возможность того, что вы отправите ее на тот свет?

Уинслоу вопрос показался смешным. Против ожидания, он не загоготал, но тоненько захихикал, что совершенно не вязалось с его конституцией. Вульф упорствовал:

– Так рассматривал?

– Я правда не знаю, клянусь. – Уинслоу снова захихикал.

– От кого ваша тетя унаследовала состояние?

– От мужа. Моего дяди Нортона.

– Когда он умер?

– Шесть лет назад. В тысяча девятьсот сорок седьмом.

– Как? От чего?

– Его случайно застрелили на охоте. На оленя.

– Вы при этом присутствовали?

– Нет. В тот момент я находился более чем в миле от него.

– Вы получили от него какое-нибудь наследство?

– Нет. – Некое чувство разгорячило кровь Уинслоу, и лицо его порозовело. – Он посмеялся надо мной. Оставил по завещанию всего шесть центов. Дядя не любил меня.

Вульф обернулся к Кремеру, но инспектор его опередил:

– Я уже поручил разобраться с этим двум своим парням. Несчастный случай на охоте произошел в Мэне.

– Мне бы хотелось поделиться с вами своим отношением ко всему этому, – заявил Уинслоу. – Я имею в виду вопросы относительно смерти моего дяди. Для меня они лестны, поскольку подразумевают, будто я был способен застрелить дядю. Превосходный комплимент. А вы еще говорите, что этим занимаются два человека. Значит, ведется следствие. И это тоже комплимент. Тетю здорово позабавило бы предположение, что я убил дядю Нортона, равно как и то, что я могу убить ее. Я ничуть не возражаю, если она об этом узнает. Но если она проведает, зачем я таскался к Лео Хеллеру… Тогда да поможет мне Бог! – Он сделал умоляющий жест. – Мне обещали, гарантировали!

– Мы не разглашаем конфиденциальную информацию, – пророкотал Кремер, – если в этом нет крайней необходимости.

Вульф налил себе пива, так чтобы пена поднялась до краев, поставил бутылку и снова заговорил:

– Лично я ничего вам не обещал, мистер Уинслоу, но у меня нет времени на болтовню. Вот мое предложение. Вы оказались в неприятной ситуации только из-за связи с мистером Хеллером. И вот вопрос: дала ли она вам что-либо способное оправдать такое беспокойство? Будьте откровенны. Расскажите все с самого начала, вспомните каждое слово, произнесенное между вами. Приступайте. Я постараюсь прерывать вас как можно реже.

– Но вы же все прочитали, – возразил Кремер. – Протокол допроса, показания… Какого черта, есть у вас ключ или нет?

Вульф кивнул.

– У нас вся ночь впереди, – констатировал он уныло. – Мистер Уинслоу понятия не имеет о ключе, да и для вас это темный лес. – Затем он призвал Уинслоу: – Излагайте, сэр. Все, что вы говорили мистеру Хеллеру, и все, что он говорил вам.

На это – включая разного рода задержки – ушло более часа. Задержки происходили по вине полицейских, рассредоточившихся по всему дому – они допрашивали испуганных граждан в гостиной, столовой и трех спальнях наверху, – да еще от телефона. Два звонка поступили от детективов убойного отдела, занятых розысками запропавшей гражданки Генриетты Тиллотсон, миссис Альберт Тиллотсон, той самой разъевшейся матроны, которую я видел в приемной Хеллера. Еще наш телефон обрывали полицейский комиссар, люди из конторы окружного прокурора и прочие заинтересованные лица.

Когда же Пэрли Стеббинс поднялся, чтобы вывести Уинслоу из кабинета, ключ, который нащупал Вульф, очевидно, так и оставался загадкой для Кремера. Как, впрочем, и для меня. Стоило двери закрыться, как Кремер разразился тирадой:

– Пожалуй, все это смахивает на фарс. Думаю, послание указывало на вас, а вы устроили спектакль, чтобы отвлечь от себя внимание.

– А если и так? – огрызнулся Вульф. – Что ж вы терпите? Ведь если речь в нем шла обо мне, вам только и остается, что отвезти меня в офис окружного прокурора, где я просто наберу в рот воды. И вам это известно. – Он отпил пива и поставил бокал. – Впрочем, мы, пожалуй, без особого риска можем ускорить дело. Скажите своим людям, которые сейчас допрашивают подозреваемых, чтобы обращали особое внимание на все связанное с цифрой «шесть». Только они ни в коем случае не должны намекать на нее, даже упоминать. Но если вдруг цифра «шесть» всплывет в ходе допроса, они должны сосредоточиться на ней, пока не выжмут всего. Полагаю, им известно, что Хеллер заподозрил преступника в одном из своих клиентов?

– Они знают, что так утверждает Гудвин. Что еще за шестерка?

Вульф покачал головой:

– Пока вам придется довольствоваться этим. Риск и так велик, поскольку это ваши люди, а не мои.

– Дядя Уинслоу погиб шесть лет назад и оставил ему шесть центов.

– Я в курсе. Вы говорите, что над этим работают. Так может мистер Гудвин передать им указание о шестерке?

Нет, ответил Кремер, спасибо, он уж как-нибудь сам, и покинул комнату.

По возвращении инспектора Стеббинс привел второго гражданина, точнее, гражданку, представил ее Вульфу и усадил на место, которое ранее занимал Уинслоу.

Это оказалась Сьюзен Матуро. Во всем ее облике угадывалось то же крайнее беспокойство, что и утром, хотя я и не сказал бы, что его прибыло. Теперь, естественно, возникал новый вопрос: беспокойство или чувство вины? Внешняя привлекательность тут ничего не решала. Мод Вейл тоже была недурна собой, а отравила двух мужей.

Правда, предполагалось, что Хеллера убил клиент, которого он заподозрил в совершении тяжкого преступления. А значит, профессор должен был ранее встречаться с этим клиентом по меньшей мере раз. Иначе откуда взялись подозрения? Между тем, по словам Сьюзен Матуро, прежде она никогда к Хеллеру не наведывалась и не видела его.

В действительности это не снимало подозрений ни с нее, ни с Агаты Эбби, также утверждавшей, что в то утро она посетила Хеллера впервые. Было известно, что с перспективными клиентами Хеллер иногда договаривался по телефону о встрече в другом месте. Мисс Матуро и мисс Эбби вполне могли оказаться из их числа.

Принимаясь за Сьюзен, Вульф уже не обнаруживал воинственного настроя. Вероятно, потому, что она не отказалась от предложенного пива и, отпив чуть-чуть, облизала губы. Ему нравится, когда люди разделяют его удовольствия.

– Вам известно, мисс Матуро, – начал он, – что вы единственная в своем роде? Все указывает на то, что мистера Хеллера убил один из шестерых посетителей, явившихся этим утром на встречу с ним. И только вы удалились из приемной еще до одиннадцати, когда мистер Хеллер обычно начинал прием. Вы довольно бессвязно объяснили свой уход в показаниях полиции. Не могли бы вы уточнить, что вас к этому подтолкнуло?

Она взглянула на меня. Я не послал ей воздушного поцелуя, но смотрел вовсе не хмуро.

– Я передал ваш рассказ, – уверил я ее. – Слово в слово.

Она неуверенно кивнула мне и повернулась к Вульфу:

– Мне надо это повторить?

– Вероятно, вам придется повторить это еще раз десять, – известил ее Вульф. – Так почему вы ушли?

Она сглотнула, начала было говорить, но слова застряли у нее в горле. Пришлось предпринять вторую попытку:

– Вы ведь слышали о взрыве и пожаре в Монтроузской больнице месяц назад?

– Конечно. Я читаю газеты.

– Тогда вы знаете, что в ту ночь там погибло триста два человека. Я там работала, в седьмой палате на шестом этаже. Кроме погибших было немало раненых. Но я вышла из этого испытания без единой царапины и ожога. Моя ближайшая подруга погибла – сгорела, пытаясь спасти пациентов. Другая осталась на всю жизнь калекой. А молодой врач, с которым я была помолвлена… он погиб при взрыве. Не стало и многих других, кого я знала. Не понимаю, как мне удалось выбраться целой и невредимой из этого ада. Ведь я знаю, что пыталась помогать. Я точно в этом уверена. И все-таки я ничуть не пострадала. Но от этого одна беда, наверно, потому что радоваться этому я не могу… Чему радоваться?

Она воззрилась на Вульфа с надеждой, но он только пробурчал:

– Не ждите от меня ответа.

– Я не из тех, – продолжила она, – кто ненавидит людей.

Она умолкла, и Вульф переспросил:

– Нет?

– Нет, я не такая. И никогда не была. Но я возненавидела мужчину – или женщину, хотя какая мне разница? – который заложил бомбу, убившую всех их. Не могу сказать, что сошла с ума. Я так не думаю. Но чувство такое, будто это случилось со мной. Через две недели я попробовала выйти на работу в другой больнице, но не смогла. Я читала все, что печатали в газетах. Надеялась, что этого человека вот-вот поймают. Ни о чем другом уже думать не могла. Мне это даже снилось каждую ночь. Я ходила в полицию, предлагала свою помощь. Но ведь они уже допрашивали меня, и я рассказала им все, что знала. День шел за днем, и все выглядело так, словно его никогда и не поймают. А мне так хотелось сделать хоть что-нибудь. И вот я прочитала об этом Лео Хеллере и решила пойти к нему, чтобы он вычислил того человека.

Вульф хмыкнул, и она упрямо вздернула голову:

– Я же сказала, что ненавижу его!

Вульф кивнул:

– Сказали. Продолжайте.

– Ну, я и пошла. У меня имелись кое-какие сбережения. А еще я могла взять в долг, чтобы заплатить Хеллеру. Но пока я сидела там, в приемной, с этими мужчиной и женщиной, мне вдруг пришло в голову, что я просто сошла с ума. Так ожесточилась и помешалась на мести, что не отдаю себе отчета в собственных поступках. Я решила еще раз обдумать все как следует, встала и вышла. Пока я спускалась в лифте, меня не оставляло ощущение, что кризис миновал. Медсестры часто чувствуют, когда такое случается с их пациентами. А выходя из лифта, я услышала имена Арчи Гудвина и Ниро Вульфа. И мне пришло в голову: а почему бы не нанять их, чтобы они отыскали того, кто взорвал больницу? Я заговорила с мистером Гудвином, и снова все вернулось. Но я не могла заставить себя рассказать об этом. Просто сказала, что хочу повидаться с Ниро Вульфом и спросить у него совета. Мистер Гудвин ответил, что попробует устроить встречу и позвонит мне или я могу ему позвонить. – Она махнула рукой. – Вот так вот все и было.

Вульф разглядывал ее какое-то время.

– Что ж, не бессвязно, хотя и не сказать что мудро. Вы считаете себя разумной женщиной?

– Что?.. Да. Достаточно, чтобы справляться с делами. Я хорошая медсестра, а хорошая медсестра просто обязана быть разумной.

– И все же вы полагали, будто этот шарлатан с его фокусами способен разоблачить человека, заложившего бомбу в больнице?

– Я думала, он сделает это научными методами. Я слышала, он очень известен, как и вы.

– Боже мой. – Вульф вытаращился на нее. – «И впрямь ворота», – сказал баран. И о чем же вы собирались со мной посоветоваться?

– Считаете ли вы, что существует хоть какой-то шанс… Считаете ли вы, что полиция найдет его?

Глаза Вульфа приняли свой обычный вид, сузившись до щелки.

– Мисс Матуро, то, чем я сейчас занимаюсь, – все эти допросы людей, волею случая оказавшихся причастными к убийству, – напоминают попытки установить источник и причину некоего неясного гула, раздающегося в джунглях. По крайней мере, на предварительном этапе. Будучи слепым, я продвигаюсь на ощупь. Вот вы говорите, что никогда не встречались с Хеллером, но доказать этого не можете. И я волен предположить, что вы все-таки с ним встречались – не в его приемной – и беседовали. И что пришли к убеждению – неважно, каким образом, – будто это он заложил бомбу в больнице, лишив жизни множество людей. И что, движимая маниакальной злобой, вы пришли к нему и убили его. За это…

Она разинула рот:

– Почему это я решила, будто это он заложил бомбу?

– Понятия не имею. Как и сказал, я двигаюсь на ощупь. В пользу этого предположения говорит хотя бы то, что вы, как уже признались, испытываете ненависть. Причем столь всепоглощающую, что она, несомненно, могла бы толкнуть вас на убийство, если – и когда – вы установили бы ее объект. По ходу данного предприятия не я, но мистер Кремер направляет воинства правосудия. Но, без всяких сомнений, два-три человека в данный момент навещают ваших друзей и знакомых, выспрашивая у них, не высказывали ли вы подозрений о связи Лео Хеллера со взрывом в больнице. Вероятно, они также выясняют, не затаили ли вы сами против больницы злобы, способной подвигнуть вас на взрыв.

– Боже мой! – У нее задергалась мышца сбоку на шее. – Я? Вот, значит, как?

– Именно. Не такое уж нелепое предположение. Ваша демонстративная ненависть к преступнику может оказаться просто воплем раскаяния.

– Нет, это не раскаяние.

Внезапно она вскочила с кресла, в один прыжок оказалась возле стола Вульфа, пригнулась и забарабанила по столешнице кулаками, выкрикивая:

– Не смейте говорить мне такое! Шесть человек, которых я любила больше всего на свете… они все погибли в ту ночь! Как бы вы себя чувствовали на моем месте? – Новый град ударов. – Да кто угодно?

Я вмиг оказался рядом с ней, однако усмирять девушку не потребовалось. Сьюзен Матуро выпрямилась и какое-то время стояла, сотрясаясь всем телом, но затем взяла себя в руки и вернулась в свое кресло.

– Прошу прощения, – еле слышно выдавила из себя она.

– И правильно делаете, – мрачно изрек Вульф. Женщина, давшая волю чувствам, для него невыносима. – Колотя по моему столу, вы ничего не добьетесь. Как звали тех шестерых, которых вы любили больше всего на свете и которые погибли?

Она назвала имена, и он захотел узнать о них больше. Я начал подозревать, что в действительности ключей у него не больше, чем у меня. Он и в самом деле попросту морочит Кремеру голову, дабы увести его подальше от «N. W», на которых заклинило инспектора. Забрав сгоряча пятьсот долларов, мой босс решил убить ночь на то, чтобы хоть как-то их отработать.

Линия, которой он теперь придерживался со Сьюзен Матуро, подтверждала мою догадку. То была всего лишь старая добрая игра с вытаскиванием призов из мешка наугад. Вульф заставлял девушку говорить о чем и ком угодно в надежде, что в этих случайных разговорах всплывет некая соломинка, за которую можно будет ухватиться. Я по опыту знал, что при никудышной поживе Вульф мог играть в подобную игру несколько часов подряд.

Он по-прежнему расспрашивал Сьюзен Матуро, когда явился коп с сообщением для Кремера и шепотом доложился ему. Кремер встал, направился к двери, но затем передумал и развернулся.

– Вы могли бы тоже в этом поучаствовать, – сказал он Вульфу. – Нашли миссис Тиллотсон, она уже здесь.

Сьюзен Матуро могла вздохнуть с облегчением, ведь с Вульфа сталось бы допрашивать ее ни о чем еще час-другой. Хотя, скорее всего, вся перемена свелась для нее к тому, что на место моего босса заступил какой-нибудь лейтенант или сержант, взявшийся допрашивать ее в другой комнате.

Поднявшись, она взглянула на меня и как будто даже попыталась улыбнуться, мол, я не в обиде, но это был самый жалкий суррогат улыбки, который мне случалось видеть. Я бы, пожалуй, подошел к ней и похлопал по плечу, если бы это не выглядело непрофессионально.

После ее ухода в кабинет вошла вовсе не миссис Тиллотсон, но полицейский в штатском. Он был одним из последних приобретений убойного отдела, и прежде я его не видел, но поневоле залюбовался мужественной поступью, пока он шел, и щеголеватой выправкой, когда он встал навытяжку перед Кремером, ожидая вопросов и распоряжений начальства.

– Кого ты там оставил? – спросил его Кремер.

– Мерфи, сэр. Тимоти Мерфи.

– Хорошо. Выкладывай. Хотя погоди. – Кремер повернулся к Вульфу: – Его зовут Рока. Он дежурил в конторе Хеллера. Это с ним вы разговаривали насчет карандашей и резинки. Продолжай, Рока.

– Слушаюсь, сэр. Позвонил портье и сказал, что в фойе находится женщина, она хочет подняться, и я велел впустить ее. Я решил, что нам это будет на руку.

– Ты, значит, решил?

– Так точно, сэр.

– Тогда продолжай.

– Она поднялась на лифте. Своего имени не назвала. Все выспрашивала меня, сколько я пробуду там, ожидается ли еще кто-нибудь и все в том же духе. Мы препирались какое-то время, я все пытался выяснить, кто она такая, а потом дамочка пошла напролом. Достала из сумочки пачку банкнот и предложила мне сначала триста долларов, затем четыреста и, наконец, пятьсот, чтобы я открыл секции картотеки в кабинете Хеллера и оставил ее там одну на час. Это поставило меня в затруднительное положение.

– Вот как?

– Так точно, сэр.

– И как же ты вышел из него?

– Если бы у меня имелись ключи от секций, я принял бы ее предложение. Открыл бы их и оставил ее там. А когда она собралась бы уходить, арестовал бы и доставил для обыска. Так мы узнали бы, чт́о она взяла из картотеки. И дело разрешилось бы. Но у меня не было ключей.

– Ага. Если бы у тебя имелись ключи, ты бы открыл картотеку и оставил ее там, а она взяла бы, что ей нужно, да сожгла бы, а ты собрал бы пепел и отправил его в лабораторию, чтобы его исследовали современными научными методами.

Рока сглотнул:

– Честно говоря, об этом я не подумал. Но если бы у меня имелись ключи, я бы поразмыслил как следует.

– Готов поспорить, так оно и было бы. Ты взял ее деньги в качестве улики?

– Нет, сэр. Я подумал, что это могут признать подстрекательством. Я взял ее под стражу. Потом позвонил. А когда ребята приехали, привез ее сюда к вам. Я останусь для очной ставки с ней.

– На сегодня ты пообщался с ней достаточно. Тобой займемся позже. Иди и скажи Бюргеру, чтобы привел ее сюда.

Глава пятая

Хотя тем утром я пробыл в приемной Хеллера совсем недолго, мой натренированный взгляд схватывал все мгновенно и прочно запечатлевал схваченное в памяти. Так вот, миссис Альберт Тиллотсон я признал с трудом. Она потеряла фунтов пять, а морщин приобрела вдвое больше прежнего, и из-за контраста яркой помады с блеклой кожей смахивала скорее на карикатуру, вышедшую из-под пера женоненавистника, нежели на отъевшуюся матрону.

– Я хочу поговорить с вами наедине, – заявила она инспектору Кремеру.

Оказалось, что дама из этих. Ее супруг занимал пост президента чего-то там. И потому она, само собой разумеется, претендовала на особое к себе отношение. Кремеру потребовалось добрых пять минут, чтобы довести до ее сведения, что она ничем не отличается от прочих дамочек. Это вызвало у нее такое потрясение, что она взяла тайм-аут, дабы сообразить, как реагировать на подобную наглость.

В итоге она решилась на бесстыдную ложь. Миссис Тиллотсон потребовала сообщить, числится ли доставивший ее сюда человек в полицейском штате. Кремер ответил, что числится.

– Что ж, – провозгласила она, – тогда, считайте, он уволен. Как вам, наверно, известно, сегодня днем ко мне домой заходил офицер полиции. Он сообщил, что Лео Хеллер погиб – убит, – и спрашивал, с какой целью этим утром я посещала приемную Хеллера. Естественно, я не захотела иметь ничего общего с подобной мерзостью и потому ответила, что вовсе не посещала Лео Хеллера. Однако он убедил меня, что отпираться бесполезно. И тогда я призналась, что была там по сугубо личному делу, рассказать о котором просто не могу… Этот человек записывает, что я говорю?

– Да. Это его работа.

– Мне бы этого не хотелось. И чтобы ваш записывал – тоже. Так вот, офицер настаивал, что я должна рассказать, зачем ходила к Хеллеру. Я отказывалась, он настаивал, я снова отказывалась. Тогда он заявил, что отвезет меня к окружному прокурору. Если понадобится, даже возьмет под арест. Я поняла, что он не шутит, и все ему рассказала. Я рассказала, что у нас возникли кое-какие трудности с сыном, особенно с его учебой в школе, и я наведывалась к Хеллеру, чтобы выяснить, какой колледж больше всего подойдет нашему мальчику. Я ответила на вопросы полицейского, в пределах разумного, и он наконец оставил меня. Возможно, вам все это известно.

– Да, – кивнул Кремер.

– Ну вот. А после ухода полицейского я забеспокоилась и поехала к подруге спросить совета. К сожалению, я слишком много рассказала Хеллеру о сыне. Посвятила его в некоторые конфиденциальные подробности. А после убийства полиция наверняка должна была просматривать все бумаги Хеллера. Мне же хотелось, чтобы сообщенные мною подробности, весьма личного свойства, не получили огласки. Я знала, что Хеллер вел все свои записи стенографическими знаками собственного изобретения, которые никто, кроме него, прочесть не мог. По крайней мере, так он мне говорил. Тем не менее я не была убеждена в этом до конца, а вся доверенная ему информация крайне важного свойства. Я очень долго, несколько часов подряд, обсуждала сложившееся положение с подругой и в итоге решила поехать в приемную Хеллера и попросить, чтобы мне разрешили забрать записи, касающиеся моих семейных дел, которые никак не связаны с убийством.

– Я понимаю, – уверил ее Кремер.

– Так я и поступила. А дежуривший там офицер притворялся, будто слушает меня, прикидывался, будто со мной соглашается, а потом вдруг взял и арестовал меня за попытку подкупа полицейского. Когда же я с негодованием отвергла его обвинения и хотела уйти, он силой удержал меня и даже собирался заковать в наручники! Поэтому я поехала с ним. И вот я здесь. Надеюсь, вы понимаете, что я собираюсь подать жалобу, и я ее подаю!

Кремер сверлил ее взглядом:

– А вы пытались его подкупить?

– Конечно нет!

– И не предлагали ему деньги?

– Нет!

Пэрли Стеббинс издал низкий звук, нечто среднее между рычанием и фырканьем. Кремер проигнорировал бестактность подчиненного, сделал глубокий вдох и выдохнул.

– Может, мне подключиться? – поинтересовался Вульф.

– Нет, благодарю, – с раздражением отозвался Кремер, который не сводил глаз с миссис Тиллотсон. – Мадам, вы совершаете ошибку, – отчеканил он. – Вся эта ложь вам не поможет. Вы только сделаете себе хуже. Попробуйте для разнообразия говорить правду.

Миссис Тиллотсон выпрямилась, однако сие телодвижение не было, как задумывалось, исполнено гордого достоинства, поскольку она изрядно вымоталась за этот такой тягостный для нее день.

– Вы называете меня лгуньей, – бросила она обвинение Кремеру, – да еще в присутствии свидетелей. – Она указала пальцем на полицейского стенографа. – Вы запишите все в точности, как он сказал!

– Запишет, – уверил ее Кремер. – Послушайте, миссис Тиллотсон. Вы ведь признаёте, что лгали о своем визите к Хеллеру, пока не поняли, что из этого ничего не выйдет. Когда осознали, что портье покажет под присягой, что вы появлялись там не только этим утром, но и раньше. Теперь о вашей попытке подкупить полицейского. Это уголовное преступление. Если мы предъявим вам обвинение и вы пойдете под суд, я не берусь утверждать, кому поверят присяжные, вам или полицейскому, но вам понятно, кому верю я. Я верю ему, а вы лжете.

– Приведите его сюда, – потребовала она. – Я хочу встретиться с ним.

– Он тоже жаждет очной ставки с вами, но делу это не поможет. Я убежден, что вы лжете. Как и насчет того, что именно хотели забрать из архива Хеллера. Он вел записи личным кодом, для расшифровки которого потребуется целое отделение экспертов. И это было вам известно. Так что мне не особо верится, что вы рискнули поехать на место преступления и пытаться подкупить полицейского только для того, чтобы изъять записи о вас и вашей семье. Полагаю, в картотеке содержится нечто, что без труда можно отнести к вам или вашей семье. За этим-то вы и охотились. Утром наши люди приступят к осмотру архива, изучат каждую мелочь. И если там имеется что-либо подобное, они это не пропустят. А пока я задерживаю вас для допроса касательно попытки подкупа полицейского. Если желаете позвонить адвокату, пожалуйста. Вы имеете право на один телефонный звонок в присутствии полицейского. – Кремер повернул голову к сержанту: – Стеббинс, проводи эту леди к лейтенанту Роуклиффу и введи его в курс дела.

Пэрли поднялся. Миссис Тиллотсон съеживалась прямо у нас на глазах, с каждой секундой все меньше напоминая прежнюю напористую толстуху.

– Подождите минуту, – взмолилась она.

– Две минуты, мадам. И больше не пытайтесь состряпать очередную ложь. У вас это плохо получается.

– Этот человек неправильно меня понял. Я не пыталась подкупить его.

– Я сказал, вы можете позвонить адвокату…

– Мне не нужен адвокат. – В ее голосе не звучало и тени сомнения. – Раз архив Хеллера просмотрят, то наверняка найдут то, что я искала. А коли так, я вполне могу вам все рассказать. Это письма в конвертах, адресованные мне. Они анонимные. Я хотела, чтобы Хеллер выяснил, кто мне их писал.

– Они о вашем сыне?

– Нет. Обо мне. В них мне кое-чем угрожали, и я была уверена, что дело идет к шантажу.

– Сколько писем?

– Шесть.

– И чем же вам в них угрожали?

– Вообще говоря, угроз как таковых в них не содержалось. Только изречения. Одно такое: «Кому нечем платить, должен Бога молить». Другое: «Коли ты помрешь, с тебя ничего не взыщут…» А еще одно: «Так после пира выставляют счет»40. Остальные были длиннее, но в таком же духе.

– С чего вы взяли, что автор анонимок ведет дело к шантажу?

– Неужели непонятно? «Кому нечем платить, должен Бога молить».

– И вы хотели, чтобы Хеллер вычислил отправителя. Сколько раз вы виделись с профессором?

– Два.

– Вы, конечно, предоставили ему всю информацию, какую только могли. Утром мы найдем письма. Но вы могли бы рассказать нам сейчас, чт́о сообщили Хеллеру. Все, что говорили вы оба, как можно точнее.

Я позволил себе откровенно ухмыльнуться и покосился на Вульфа: оценил ли он должным образом то, что Кремер принял на вооружение его подход? Но босс сидел с видом смиренного долготерпения.

Трудно было сказать, во всяком случае мне, сколько миссис Тиллотсон выложила без утайки, а сколько оставила при себе. Возможно, в ее прошлом имелось нечто такое, за что она, по мнению анонима, должна была заплатить или же получить счет. Только эта дама либо и вправду не ведала, что это такое, либо утаила сей факт от Хеллера, либо осведомила о нем математика, но не собиралась извещать нас.

Допросу не было видно конца. Она старательно вспоминала свои беседы с Хеллером, все сведения, которыми снабжала его для вычислений. А Кремер нещадно гонял ее, пока она не запуталась в противоречиях до такой степени, что потребовалась бы дюжина кудесников-математиков, дабы во всем разобраться.

Наконец вмешался Вульф. Он бросил взгляд на настенные часы, поерзал в кресле, дабы сменить точку опоры для седьмой части тонны, и возвестил:

– Уже з́а полночь. Слава богу, у вас есть целая армия, чтобы заняться сортировкой и проверкой всего, что она тут наговорила. Если лейтенант Роуклифф все еще здесь, пускай займется ею, а мы давайте перекусим. Я проголодался.

Кремер не возражал, остальные тоже согласились сделать перерыв. Пэрли Стеббинс увел миссис Тиллотсон. Стенограф отправился исполнять личное поручение инспектора. Я же проследовал на кухню чтобы помочь Фрицу. Бедняга буквально с ног сбивался, разнося подносы с сэндвичами для личного состава убойного отдела, рассеянного по всему дому.

Когда я вернулся в кабинет с запасом провианта, Кремер изводил Вульфа, не жалея мрачных красок, а тот сидел в кресле, откинувшись назад и закрыв глаза. Я обошел всех с тарелками приготовленного Фрицем il pesto41 и крекеров. Подал пиво Вульфу и стенографу, кофе – Кремеру и Стеббинсу, а себе принес молока.

Через четыре минуты Кремер поинтересовался:

– А что это такое?

– Песто, – ответил Вульф.

– И из чего оно?

– Сыр канестрато, анчоусы, свиная печенка, черный орех, лук-резанец, базилик, чеснок и оливковое масло.

– Бог ты мой!

Еще через четыре минуты Кремер обратился ко мне таким тоном, будто делал великое одолжение:

– Гудвин, дай-ка мне еще этого.

Однако, пока я собирал пустые тарелки, инспектор вновь принялся за Вульфа. Тот даже не брал на себя труд возражать. Выждал, когда Кремер остановится, чтобы набрать в грудь воздуха, и пророкотал:

– Уже почти час ночи, а у нас еще трое.

Кремер отправил Пэрли за следующим перепуганным гражданином. На этот раз им оказался высокий костлявый субъект, который утром в фойе дома на Тридцать седьмой улице беспардонно пялился на нас со Сьюзен Матуро, сидевших на скамейке подле камина.

Ознакомившись с его показаниями, я узнал, что зовут субъекта Джек Эннис, что он специалист-лекальщик, в настоящее время безработный, холост, проживает в Квинсе и являет собой тип прирожденного изобретателя, пока еще, впрочем, ничего изобретательством не заработавшего. Коричневый костюм его так и не познал утюга.

Когда Кремер заявил, что в рамках официального расследования смерти Лео Хеллера ему задаст свои вопросы Вульф, Эннис задрал голову и оценивающе уставился на моего босса, словно бы решая, заслуживает или нет сия процедура его одобрения.

– Вы добились успеха собственными силами, – сказал он Вульфу. – Я читал о вас. Сколько вам лет?

Вульф осадил его ледяным взглядом:

– Поговорим об этом как-нибудь в другой раз, мистер Эннис. Этой ночью мишень – вы, а не я. Вам тридцать восемь, не так ли?

Эннис улыбнулся. У него был широкий рот с тонкими бесцветными губами, и улыбка его не красила.

– Прошу прощения, если вы сочли за дерзость мой вопрос о возрасте. Хотя в действительности мне плевать. Насколько я знаю, вы сейчас на вершине. И мне было интересно, сколько вам потребовалось времени, чтобы раскрутиться. Я тоже замахиваюсь на успех. Намерен чего-то добиться, прежде чем уйду на покой. Однако на раскрутку у меня уходит чертова уйма времени. Вот я и задумался о вас. Сколько вам было лет, когда ваше имя впервые упомянули в газетах?

– Два дня. Оно упоминалось в извещении о моем появлении на свет. Как я понимаю, визит к Лео Хеллеру был связан с вашим стремлением сделать карьеру изобретателя?

– Именно. – Эннис снова улыбнулся. – Послушайте. Все это полнейшая чушь. Копы изводили меня семь часов, и чего добились? Какой смысл продолжать все это? Зачем, во имя всего святого, мне было убивать этого типа?

– Это-то я и хотел бы выяснить.

– Ладно, давайте посмотрим. Я получил патенты на шесть изобретений, и все они не нашли применения. Одно из них не доведено до совершенства. И мне это известно чертовски хорошо. Но стоит разрешить одну каверзу, и из него получится настоящая конфетка. И я не мог сообразить, как это сделать. Я прочел об этом Хеллере. И мне подумалось, если я предоставлю ему всю информацию, необходимую для вычислений, то, весьма вероятно, он сможет дать мне ответ. Вот я и пошел к нему. Провел с ним три долгие встречи. Наконец он пришел к выводу, что собрал достаточно сведений и теперь может вывести формулу, чем и занялся. Этим утром я как раз должен был узнать, каких успехов он добился.

Для пущего эффекта Эннис сделал паузу.

– Итак, я надеюсь на благоприятный результат. Рассчитываю, что после всех затраченных усилий и средств наконец заполучу необходимое. Я отправляюсь к Хеллеру. Поднимаюсь в кабинет, убиваю его, а потом прохожу в приемную, сажусь и жду. – Он улыбнулся. – Послушайте, если вы хотите сказать, что есть люди и поумнее меня, я спорить не стану. Может, вы сами башковитее. Но я ведь не сумасшедший, а?

Вульф поджал губы:

– Не берусь этого утверждать, мистер Эннис. Но не воображайте, будто продемонстрировали всю несостоятельность предположения, что вы могли убить Хеллера. А что, если на основе предоставленных вами сведений он вывел формулу, обнаружил способ разрешения той самой каверзы, способной превратить ваше несовершенное изобретение в конфетку, как вы выразились, и отказался раскрыть его на приемлемых для вас условиях? Это могло бы послужить веским мотивом для убийства.

– Конечно могло бы, – безоговорочно согласился Эннис. – Я бы с удовольствием его прикончил. – Он подался вперед и неожиданно стал сама серьезность. – Послушайте, я нацелен на успех. Все, что мне нужно, у меня здесь. – Он постучал себя по лбу. – И никто и ничто меня не остановит. Если бы Хеллер поступил подобным образом, я бы убил его, не отрицаю. Вот только он так не поступил. – Он дернулся к Кремеру: – И я не могу не воспользоваться возможностью и не повторить вам того, чт́о сказал тем типам, которые изводили меня на допросах. Я хочу просмотреть бумаги Хеллера. Вдруг мне удастся обнаружить выведенную им для меня формулу? Возможно, я не сумею ее распознать, а если распознаю, не смогу произвести вычислений, но я все равно хочу поискать ее, и как можно скорее.

– Мы изучаем его архив, – сухо ответил Кремер. – Если обнаружим что-либо имеющее отношение к вам, вы это увидите, а со временем сможете и забрать.

– «Со временем»? Меня это не устраивает. Мне нужно получить это прямо сейчас. Знаете, сколько я корпел над этой штукой? Четыре года! Это мое, понимаете, мое! – убивался он.

– Успокойтесь, дружище, – посоветовал ему Кремер. – Мы, как и вы, заинтересованы, чтобы вы получили свое.

– Меж тем, – заговорил Вульф, – есть еще одна-две детали. Почему вы, зайдя этим утром в дом Хеллера, остановились и стали глазеть на мистера Гудвина и мисс Матуро?

Эннис выпятил подбородок:

– И кто это говорит?

– Я. Со слов своего помощника. Арчи, он глазел?

– Да, – подтвердил я. – Причем нагло.

– Что ж, – ответил Эннис, – он здоровее меня. Может, и глазел, коли так.

– Почему же? По какой-то особой причине?

– Смотря, что вы называете «особой причиной». Мне показалось, что я узнал девушку, с которой когда-то был знаком, но потом понял, что ошибся. Эта гораздо моложе.

– Очень хорошо. Я хотел бы подробнее рассмотреть версию, которую вы отрицаете. Насчет того, что Хеллер пытался завладеть вашим изобретением, усовершенствовав его при помощи своих вычислений. Опишите мне свое изобретение, как описывали ему. В особенности тот изъян, который вы столь настойчиво пытались исправить.

Я и пытаться не буду передать последующие объяснения. Не смог бы, даже если бы очень хотел, потому что не понял и десятой части. Единственное, что я уяснил: изобретение Энниса должно было вытеснить все существующие рентгеновские аппараты. Что же касается остального, то я совершенно потерялся в дебрях катодов, валентности и кулонов. И если хотите знать мое мнение, Вульф и Кремер разобрались во всем этом ничуть не лучше меня.

Если речь, какую писатели-фантасты вкладывают в уста своих персонажей, может служить доказательством принадлежности к клану изобретателей, то этот тип, несомненно, являлся таковым. Он вскакивал, подкреплял свои объяснения бешеной жестикуляцией, хватал с вульфовского стола карандаш и бумагу, чертил графики и схемы, и спустя какое-то время уже казалось, что остановить его невозможно. В конце концов им это удалось. На выручку пришел сержант Стеббинс, который просто приблизился и взял изобретателя за локоть. По пути к двери тот обернулся и крикнул: «Только не забудьте, мне нужна эта формула!»

Глава шестая

Любительница покомандовать не рассталась с норкой (точнее, норка осталась при ней), но заметно утратила живость. И если утром я оценивал ее возраст интервалом между двадцатью и шестьюдесятью годами, то события дня изнурили даму до состояния, более приближенного к реальности, и теперь моя оценка склонялась к сорока семи. И все-таки держалась она неплохо. Несмотря на все испытания и поздний час, она дала нам всем понять, что хладнокровна, невозмутима и по-прежнему настроена распоряжаться, когда, бросив норку на одно кресло и разместившись в другом с сигаретой, нога на ногу, попросила у меня прикурить и снисходительно поблагодарила за пепельницу.

Заподозренная мною склонность командовать отчасти подтверждалась протоколами. Даму действительно звали Агата Эбби, и она занимала должность ответственного редактора журнала «Мода», который отнюдь не являлся моим излюбленным чтением. Когда Кремер объяснил ей характер собрания, в том числе и статус Вульфа, тот прицелился и выпалил в самый центр мишени:

– Мисс Эбби, полагаю, вы охотнее отправились бы в постель. Я и сам предпочел бы лечь спать. Поэтому не будем тратить время на хождения вокруг да около. Меня интересуют три обстоятельства.

Он поднял палец.

– Первое: вы настаиваете на том, будто никогда не встречались с Лео Хеллером. Свидетели подтверждают, что до сегодняшнего дня вы действительно не появлялись у него в приемной. Однако возможность ваших встреч в другом месте пока не исключена. Сотрудники полиции, снабженные фотографиями убитого, опросят людей у вас на работе, дома и в прочих заслуживающих внимания местах. Если в итоге выяснится, что вы с ним встречались и общались, последствия вам вряд ли понравятся.

Вульф поднял два пальца.

– Второе: вы отказывались объяснить, зачем являлись к Хеллеру. Это отнюдь не делает вас злодейкой. У большинства людей имеются личные тайны, абсолютно невинные, которые они тем не менее ревностно оберегают. Гораздо хуже, что вы неблагоразумно упорствовали в своем запирательстве. Даже после того, как вам объяснили, что все шестеро посетителей, нанесших этим утром визит в приемную Хеллера, обязаны предоставить данную информацию. Вам гарантировали, что она ни в коем случае не будет предана огласке, если только не послужит доказательством в деле об убийстве. В конце концов вы все-таки пошли на откровенность, но только после того, как поняли, что в противном случае полиция будет изучать под лупой все ваши занятия и перемещения.

К двум пальцам присоединился третий.

– Третье: полученное от вас признание почти наверняка представляет собой полную чепуху. Вы сказали, что хотели нанять Хеллера, дабы выяснить, кто три месяца назад украл кольцо из ящика в вашем столе. Детский лепет. Я допускаю, что даже если кольцо было застраховано, вы могли желать разоблачения вора, а полиция ваших надежд не оправдала. Но если уж вам хватило ума, чтобы получить и удержать высокооплачиваемую должность в той сфере, где царит самая острая конкуренция, вы, несомненно, должны были сознавать, что ожидать помощи от Хеллера глупо. Даже если он не был мошенником, а не без успеха и вполне добросовестно прилагал законы вероятности к сложным проблемам, выявление воришки из сотни кандидатур явно представляло собой задачу, совершенно не соответствующую его методике и его притязаниям.

Вульф сдвинул голову на дюйм влево, а потом вправо.

– Нет, мисс Эбби, так не пойдет. Я желаю знать, встречались ли вы с Лео Хеллером до сегодняшнего дня и чего от него добивались на самом деле.

Кончик ее языка четырежды пробежал по губам. Она заговорила поставленным высоким и твердым голосом:

– Звучит так, словно перечить вам бессмысленно, мистер Вульф.

– Не звучит. Так и есть.

Ее проницательные темные глаза метнулись к Кремеру:

– Вы инспектор и всем здесь заправляете?

– Именно так.

– Полиция разделяет… скептицизм мистера Вульфа?

– Можете воспринимать его слова как исходящие от меня.

– Значит, что бы я ни сказала вам о цели своего визита к Хеллеру, вы все равно будете это расследовать? Проверять?

– Необязательно. Если мы не обнаружим нестыковок, не сможем связать это с убийством и посчитаем вашим личным конфиденциальным делом, то на этом и остановимся. Даже решив что-то проверить, мы будем действовать со всей осторожностью. Публика и так не слишком расположена к полиции.

Ее взгляд вновь устремился к Вульфу.

– А как насчет вас, мистер Вульф? Вы будете проверять сказанное мной?

– Искренне надеюсь, что нет. Готов присоединиться к заверениям мистера Кремера.

Она осмотрелась.

– А эти люди?

– Это наши доверенные помощники. Они должны держать язык за зубами, чтобы не лишиться работы.

Кончик ее языка снова показался и исчез.

– Не скажу, что вы меня убедили, но что мне еще остается? Если я должна выбирать между признанием и положением дичи, за которой охотятся все нью-йоркские ищейки, само собой, я предпочитаю признаться. Я позвонила Лео Хеллеру десять дней назад. Он приехал ко мне в редакцию и провел там два часа. Дело было коммерческим, не личным. Я скажу вам, в чем именно оно заключалось, потому как врать экспромтом у меня получается плохо. Я, конечно, сглупила, что наплела о краже кольца. – Удовольствия она явно не испытывала, но все равно продолжала: – Вы сказали, что мне достало ума получить и удержать высокооплачиваемую работу в конкурентной сфере, но если бы вы только знали! Это не сфера, а сущий зверинец. Прямо сейчас шестеро тигриц пытаются прибрать к когтям мою работу. А если вдруг сегодня ночью они все умрут, то завтра появятся шесть других. Стоит всплыть тому, для чего я нанимала Лео Хеллера, и мне конец.

Снова мелькнул кончик ее языка.

– Вот насколько это важно для меня. У журналов вроде «Моды» две основные задачи – описывать и предсказывать. Американские женщины хотят знать, чт́о шьют и носят в Париже и Нью-Йорке, но еще больше они хотят знать, что будут шить и носить в следующем сезоне. С первой задачей «Мода» справляется недурно, и за нее я не тревожусь. Но вот прогнозы модных тенденций, сделанные в прошлом году, оказались совершенно никчемными. Мы наладили определенные связи, но что-то пошло не так, и наш самый крупный конкурент выставил нас на посмешище. Еще один такой год, да что год – сезон, и все, до свидания!

Вульф хмыкнул:

– Журналу?

– Да нет же, мне. Поэтому я и решила обратиться к Лео Хеллеру. Мы публиковали статью о нем, так что я с ним уже встречалась. Идея заключалась в том, чтобы снабдить его всеми имеющимися у нас – а мы много чем располагаем – сведениями о фасонах, модных цветах и тенденциях последних десяти лет, чтобы он спрогнозировал вероятные изменения на шесть месяцев вперед. Он полагал, что подобное вполне осуществимо. И лично я не думаю, что он был мошенником. Его появление в редакции, конечно, не могло укрыться от персонала, и мне приходилось вуалировать подлинную цель его визита, но это оказалось не так уж и трудно. Хотите знать, что я сочинила?

– Пожалуй, нет, – пробурчал Вульф.

– В общем, он пришел. На следующий день я позвонила ему. Он сказал, что ему потребуется по меньшей мере неделя, чтобы определить, достаточно ли у него данных для выведения формулы вероятности. Вчера я позвонила ему снова. На сей раз он выразил желание кое-что со мной обсудить и попросил зайти этим утром в его приемную. Вот я и отправилась к нему. Остальное вам известно.

Она умолкла. Вульф и Кремер обменялись взглядами.

– Я хотел бы, – проговорил Вульф, – узнать имена тех шести тигриц, что претендуют на ваше место.

Она побледнела. Я никогда еще не видел, чтобы кровь отхлынула от лица так стремительно.

– Будьте вы прокляты! – бросила она в бешенстве. – Вы такой же грязный шпион, как и все остальные!

Вульф выставил вперед руку:

– Мадам, пожалуйста. Мистер Кремер скажет за себя сам, но лично я вовсе не намерен выдавать вас вашим врагам. Я всего лишь хочу…

Он умолк, ибо утратил контакт с аудиторией. Дама встала, сдернула норку с кресла, перебросила ее через руку, развернулась и направилась к двери. Стеббинс бросил выжидательный взгляд на Вульфа, но тот лишь покачал головой, и сержант двинулся за ней.

Когда он покидал кабинет, Кремер крикнул ему вдогонку:

– Веди Буша! – А затем в негодовании повернулся к Вульфу: – Какого черта? Вы же ее раскололи. Зачем позволили ей отдышаться?

Вульф скорчил гримасу:

– Стерва. Жалкая стерва. Раньше она до мозга костей была пропитана ненавистью к собственному полу, а теперь возненавидела и мужчин. Она все равно потеряла всякое соображение от ярости. Тратить на нее время было бы бессмысленно. Но вы ведь ее не отпускаете?

– Правильно, не отпускаем. Но для чего?

Он вскочил с кресла и свирепо уставился сверху вниз на Вульфа:

– Скажите же мне, для чего? Не вижу ни единой причины, кроме того, чтобы вытягивать правду из этой женщины…

Его снова понесло. Я стараюсь не пропускать негодующих излияний инспектора Кремера. Они доставляют мне удовольствие и будят аппетит. Но, должен признать, сейчас кое в чем я с ним соглашался. Я по-прежнему не видел подтверждений тому, что претензии Вульфа на обладание неким ключом не просто увертка. Между тем уже настала половина третьего ночи, и мы обработали пятерых. Оставался лишь один.

Поэтому, пока Кремер заходился лаем и гавкал на моего работодателя, я, конечно, не награждал инспектора аплодисментами и не преподнес ему орхидею, но в глубине души разделяя некоторые его эмоции.

Он все еще заходился, когда дверь отворилась и вошел Стеббинс с шестым клиентом.

Сопроводив подопечного к месту перед Вульфом и Кремером, где перебывали все остальные, сержант на сей раз не отправился к креслу у стены, которому благоволил на протяжении всего вечера. Вместо этого он опустил свою немалую массу в кресло слева от Кремера, откуда было рукой подать до подозреваемого.

Это меня заинтересовало, поскольку указывало, что из всей партии Стеббинс предпочтение отдает Карлу Бушу, и хотя сержант частенько ошибался, мне были известны случаи, когда он оказывался прав.

Карлом Бушем прозывался смуглый невысокий тип с зализанными назад волосами, которого я посчитал пронырливым и ушлым. В бумаге, приложенной к его показаниям, я заметил аббревиатуру БЯСС, означающую «без явных средств к существованию». Но то был лишь реверанс общепринятой практике. Справка полиции, в сущности, не оставляла сомнений относительно источников его дохода.

Буш был третьеразрядным бродвейским ловкачом. Он не имел привязки к театру, спорту, кино или какому-либо криминальному бизнесу, но знал каждого, кто имел, и владел сотней приемчиков, позволяющих кое-что урвать из тех денег, что всплывали в темных уголках Среднего Манхэттена и попадали в сети сборщиков, легальных или же нет.

Для него у Кремера был припасен особый тон.

– Это Ниро Вульф, – проскрежетал он. – Отвечай на его вопросы. Понятно, Буш?

Буш ответил, что понятно. Вульф, хмуро рассматривавший его, заговорил:

– Вряд ли я чего достигну, мистер Буш, если примусь с вами за свою обычную болтовню. Я прочел ваши показания и сомневаюсь, что стоит тратить время и усилия, пытаясь поймать вас на противоречиях. Но вы трижды беседовали с Лео Хеллером, а в ваших показаниях отсутствуют какие-либо подробности этих разговоров. Приводится лишь краткое изложение. Я же хочу знать подробности, насколько позволит ваша память. Начинайте с первого разговора, двухмесячной давности. Что именно он говорил?

Буш медленно покачал головой:

– Это невозможно, мистер.

– Слово в слово – нет. Но вы постарайтесь.

– Ага, конечно.

– Даже не попробуете?

– А если я притащу вас на пристань и попрошу допрыгнуть до Бруклина, что вы сделаете? Скажете, что это невозможно, мол, вы только ноги промочите. Вот так же и я.

– Я велел тебе отвечать на его вопросы, – рявкнул Кремер.

Буш простер к нему руку в драматическом жесте:

– Вы хотите, чтобы я сочинял?

– Я хочу, чтобы ты делал, что сказано, по возможности.

– Ладно. Это другое дело. Я сказал ему: «Мистер Хеллер, моя фамилия Буш, я представитель». Он спросил, представитель чего. А я ответил: да всего, что требуется представлять. Ну, пошутил так. Но у него было туго с чувством юмора, и он не врубился. Так что шутки я оставил и объяснил, зачем пришел. Сказал, что тьма народу была бы не прочь разжиться сведениями об исходе скачек, если не за день, то хотя бы за час до них, узнать, какая лошадка первой придет к финишу. Я читал, чем он занимается, и смекнул, что он вполне может удовлетворить этот спрос. Он ответил, что задумывался о применении своего метода к скачкам, но никогда не пользовался им, чтобы делать ставки. Сам он по характеру не игрок. И потом, чтобы вывести формулу для одного заезда, потребуется куча исследований. В итоге прогноз обойдется так дорого, что в этом не будет никакого практического смысла, если только кто-нибудь не рискнет кругленькой суммой.

– Вы пересказываете разговор своими словами, – запротестовал Вульф. – Я предпочел бы именно те, что звучали.

– Я стараюсь в меру моих возможностей, мистер.

– Ладно. Продолжайте.

– Я сказал, что у меня самого кругленькой суммы нет, но речь не об этом, потому что я задумал схему оптовой закупки. У меня даже были кое-какие наброски, чтобы показать ему. Скажем, он вычисляет исход десяти заездов в неделю. Я могу, не отходя от кассы, найти не меньше двадцати клиентов. Ему вовсе не нужно с божественной непогрешимостью постоянно угадывать результат. Достаточно процентов сорока или выше, и такой пожар займется – рекой не потушишь. При желании мы сможем собрать хоть миллион клиентов, но нам столько не понадобится. Отберем сотню, не больше. Каждый будет делать взнос по сотне баксов в неделю, что, насколько я кумекаю в арифметике, составит десять штук каждую седмицу. Это выльется…

– Что? – всполошился Вульф. – Десять штук каждую что?

– Седмицу.

– В смысле – неделю?

– Конечно.

– Где, черт побери, вы подхватили это утонченное старинное слово?

– И вовсе оно не старинное. Один остряк запустил его где-то прошлым летом.

– Невероятно. Продолжайте.

– А на чем… Ах да. Это выльется в полмиллиона зеленых за год, и мы с Хеллером будем делиться. Я из своей половины буду оплачивать операции, а он из своей – свои расчеты. Ему придется довольствоваться где-то сотней штук на руки, ну и у меня оставаться будет не так уж и мало. Никаких бумаг мы не подписывали, но он понял, куда ветер дует, и после еще двух разговоров согласился для пробы посчитать результат трех забегов. Над первым он потрудился и назвал фаворита, лошадку по кличке Белая Вода. Она и выиграла, но, черт побери, для нее это было вроде разминки. В следующем забеге из девяти было два фаворита – орел или решка. В общем, Хеллер угадал победителя – Спешную. Однако при шансах пятьдесят на пятьдесят это еще не повод терять голову. А вот что касается следующего…

Буш для выразительности сделал драматический жест.

– Итак, следующий заезд. Тут ставка была сорок к одному. А могла быть и все четыреста к одному. Лошадь – полная доходяга. По кличке Зеро. Одной этой клички было достаточно, чтобы шестеро святых наложили на нее проклятие. Она и выглядела так, что хочешь не хочешь, а подумаешь: такая только и годится что на собачьи консервы. Когда Хеллер ее назвал, я чуть за голову не схватился, ой-ой, какой же он все-таки идиот, ну, только он меня и видел. Э-э… вы тут просили повторять те самые слова, которые мы использовали, я и Хеллер. Если я упомяну хотя бы несколько, что вырвались у меня, когда Зеро выиграла забег, вы меня в кутузку упечете. Хеллер не только добился полного успеха, но и… Эй, вы там что, уснули?

Мы все посмотрели на Вульфа. Откинувшись назад и крепко зажмурившись, он застыл в полной неподвижности. Только губы его выпячивались в трубочку и втягивались обратно, выпячивались и втягивались. Не только мне, но также Кремеру и Стеббинсу было прекрасно известно, чт́о это означает: поплавок дернулся, рыбка клюнула и он ее вытащил.

У меня по позвоночнику пробежала дрожь. Стеббинс вскочил и встал возле Буша. Кремер пытался придать себе безразличный вид, однако у него плохо получалось. Он, как и я, был взбудоражен. Подтверждением тому служило его непривычное молчание. Он сидел и не сводил глаз с Вульфа, как и все мы, созерцавшие движения его губ так, словно в них действительно заключалось что-то особенное.

– Какого черта! – заходился Буш. – У него припадок, что ли?

Вульф открыл глаза и выпрямился.

– Нет, не припадок, – огрызнулся он. – Но я бился в припадке весь вечер. Мистер Кремер, будьте так добры, выведите мистера Буша. На время.

Кремер не задумываясь кивнул Пэрли. Тот тронул Буша за плечо, и оба вышли. Дверь за ними закрылась, но буквально через пять секунд отворилась вновь, пропуская Стеббинса. Ему, как и его начальнику, не говоря уже обо мне, не терпелось взглянуть на рыбку.

– Называли ли вы когда-нибудь меня в сердцах болваном и маразматиком? – поинтересовался Вульф у Кремера.

– Ну, я, конечно, вас обзывал, но не такими словами.

– Теперь можете обзывать. Самая низкая ваша оценка моих способностей значительно превосходила то, как сам я оцениваю их теперь.

Он взглянул на часы, которые показывали пять минут четвертого.

– Теперь нам нужны надлежащие декорации. Сколько ваших людей в моем доме?

– Четырнадцать или пятнадцать.

– Они все понадобятся здесь, ради эффекта присутствия. Половине придется захватить стулья с собой. Естественно, нужны и те шестеро, которых мы допрашивали. Много времени занять это не должно… Возможно, час, хотя я сомневаюсь. Безусловно, я не собираюсь это затягивать.

Кремер держался иного мнения:

– Вы и так уже слишком все затянули. Хотите сказать, что готовы назвать его?

– Не готов. Не имею ни малейшего понятия, кто это. Но я готов предпринять атаку, которая изобличит его – или ее. А если нет, я решу, что вообще лишен всяких умственных способностей. – Вульф положил ладони на стол, что для него было равносильно бурной жестикуляции. – Черт побери, неужто вы не изучили меня достаточно, чтобы понимать, когда я готов подсечь?

– Я изучил вас слишком хорошо, черт побери. – Кремер бросил взгляд на сержанта, сделал глубокий вдох и выдохнул. – Вот дьявол. Ладно, Пэрли. Собирай публику.

Глава седьмая

Кабинет у нас довольно приличных размеров, однако когда все собрались, свободного места в нем осталось немного. В общей сложности присутствовало двадцать семь человек. Позади шестерых подозреваемых, четверо из которых расположились на диване, от одной стены до другой растянулось самое представительное собрание сотрудников убойного отдела, которое мне когда-либо доводилось видеть. Кремер уселся в красное кожаное кресло, Стеббинс разместился слева от него, а стенограф пристроился с краю моего стола.

Шестеро граждан занимали первый ряд, и никто из них не светился от счастья. Агата Эбби застолбила за собой сразу два кресла: одно для себя, а второе для норки. Однако, несмотря на тесноту, подобная расточительность никого не взволновала. Всех занимало другое.

Вульф повел взглядом справа налево и обратно, изучая подозреваемых. Потом заговорил:

– Мне придется чересчур углубиться в некоторые детали, чтобы вы все ясно поняли ситуацию. Пока я не рискну даже предположить, кто из вас убил Лео Хеллера. Однако теперь мне известно, как это выяснить, что я и намерен проделать.

Единственной видимой и слышимой реакцией на его слова стал кашель Джона Р. Уинслоу.

Вульф сплел пальцы на обширном холме своего живота.

– С самого начала мы располагали подсказкой, о которой вам не сообщалось. Вчера, то есть во вторник, Хеллер позвонил сюда и сообщил, что подозревает одного из своих клиентов в совершении тяжкого преступления. Он изъявил желание нанять меня для расследования. По причинам, вдаваться в которые нет необходимости, я ему отказал. Однако мистер Гудвин, склонный подчиняться, только когда это отвечает его настроению и интересам, взял на себя смелость нанести этим утром визит Хеллеру, чтобы обсудить с ним данное дело.

Вульф стрельнул в меня взглядом, но я оказал ему достойный отпор. Не на такого напал. Он вновь обратился к гражданам:

– Мистер Гудвин вошел в кабинет Хеллера, но обнаружил, что там никого нет. Он подождал какое-то время, от нечего делать задав работу своей тренированной наблюдательности, и среди прочего заметил, что несколько карандашей и резинка из опрокинутого стакана образуют на столе нечто вроде узора. Позже, когда было обнаружено тело Хеллера, данная деталь привлекла и внимание полиции. Именно этот узор привел ко мне мистера Кремера. Он предположил, что Хеллер, когда убийца навел на него револьвер, перед лицом скорой смерти определенным образом разложил карандаши, дабы оставить посмертное сообщение и указать на личность убийцы. Здесь я согласился с мистером Кремером. Подойдите, пожалуйста, и взгляните на этот рисунок у меня на столе. Карандаши и резинка разложены примерно так же, как и на столе Хеллера. И рисунок обращен к вам, а не ко мне. То есть вы видите его так, как и задумывал Хеллер.

Шестеро откликнулись на просьбу, и к ним присоединились другие. Не только рядовые сотрудники убойного отдела встали со своих мест и подошли поближе, но поднялся, чтобы бросить взгляд на стол и сам Кремер. Возможно, просто из любопытства, хотя с него сталось бы заподозрить Вульфа в какой-нибудь махинации. Впрочем, карандаши и резинка были разложены надлежащим образом, в чем убедился и я, приподнявшись и вытянувшись, чтобы взглянуть через головы подошедших.

Когда все вновь расселись по местам, Вульф продолжил:

– У мистера Кремера имелась собственная версия насчет сути послания, с которой я не согласился и которую излагать сейчас не собираюсь. Моя же собственная догадка пришла мне в голову практически мгновенно и оказалась вовсе не coup déclat42, но просто всплеском воспоминаний. Узор смутно напомнил мне нечто виденное ранее. Неопределенность мигом развеялась, стоило мне сообразить, что Хеллер был профессором математики. Воспоминание было давнишним, и я проверил его, подойдя к полке за книгой, которую читал лет десять назад. Это «Математика для миллионов» Хогбена43. Удостоверившись, что память мне не изменила, я запер книгу в ящик стола, ибо решил, что мистеру Кремеру незачем тратить время на ее изучение.

– Давайте продолжим, – рявкнул Кремер.

Вульф так и поступил.

– Как сказано в книге мистера Хогбена, две тысячи лет назад в Индии было в ходу то, что он называет «спичечным цифровым письмом». Три горизонтальные линии означали тройку, две – двойку и так далее. Письмо и вправду было примитивным, но открывало значительно больше возможностей, нежели громоздкие системы евреев, греков и римлян. Примерно ко времени рождения Христа некий выдающийся индус усовершенствовал это письмо, связав горизонтальные линии диагоналями, благодаря чему исключалась путаница между элементами. – Он указал на рисунок на своем столе. – Вот эти пять карандашей слева для вас образуют тройку в точности, как ее изображали индусы, а три карандаша справа составляют двойку. Эти индийские символы являют собой одну из величайших вех в истории системы счисления. Заметьте, кстати, что наши собственные знаки для цифр «три» и «два» происходят непосредственно из этих индийских символов.

Двое поднялись взглянуть, и Вульф вежливо выждал, пока они снова не сядут.

– Итак, поскольку Хеллер был математиком и рисунки оказались известными символами из истории математики, я предположил, что послание состояло из цифр «три» и «два». Но несомненно было и то, что резинка также являлась частью сообщения, так что ее тоже требовалось включить. Это сложности не представляло. Если современный математик хочет записать «четыре умножить на шесть» или «семь умножить на девять», для него привычнее в качестве знака умножения использовать не привычный для нас, дилетантов, значок «×», но точку. Это столь распространенный прием, что, пользуясь им, мистер Хогбен даже не удосуживается давать пояснения. Поэтому я уверенно предположил, что резинка подразумевала точку, а само послание означало «три умножить на два», или «шесть».

Вульф поджал губы и покачал головой:

– Это оказалось скоропалительным проявлением слабоумия. Все семь часов, что я сидел здесь и копался в ваших показаниях, я пытался отыскать какую-либо связь с цифрой «шесть», явственно выделяющую одного из вас, либо позволяющую связать вас с совершением какого-то преступления, либо отвечающую обоим этим условиям. Третье, естественно, было предпочтительным, но вполне подошли бы и два первых варианта. И цифра «шесть» с завидным постоянством всплывала в ходе допросов, но ровным счетом ни на что не указывала. Так что мне оставалось лишь приписывать ее появление зловредной случайности.

В общем, в три часа ночи я находился в точности там же, откуда и начинал. И я даже затрудняюсь сказать, сколько бы времени оставался во власти вопиющей ошибки, если бы не получил случайного толчка. Но меня подтолкнули, и, по крайней мере, я могу сказать в свое оправдание, что отозвался на этот импульс незамедлительно. А исходил он от мистера Буша, упомянувшего кличку лошади – Зеро.

Он развел руками.

– Ну конечно. Зеро! Я был безмозглым ослом. Использовать точку в качестве знака умножения стали сравнительно недавно. И поскольку остальная часть послания – цифры «три» и «два» – передавалась индийским цифровым письмом, то, несомненно, к нему же относилась и точка – при условии, что индусы нашли ей какое-то применение. И ошибка моя была тем более непростительной, что индусы действительно использовали точку. Они нашли ей, как объясняется в книге Хогбена, самое выдающееся и изобретательное применение во всей истории системы счисления. Ибо, определившись с тем, как записывать тройку и записывать двойку, как вы собираетесь обозначать на письме числа «тридцать два», «триста два», «три тысячи два» и «тридцать тысяч два»? В системе счисления то была ключевая проблема, и греки и римляне, при всем их интеллектуальном величии, так и не смогли ее разрешить. Это удалось некому индийскому гению двадцать веков назад. Он понял, что секрет заключается в позиции. Сегодня мы используем ноль в точности для того же, для чего применил он – чтобы указать позицию, – вот только вместо ноля он воспользовался точкой. Вот чем являлась точка в ранней индийской системе счисления. Она выполняла функцию нашего ноля. И поэтому послание Хеллера означало не «три умножить на два», или «шесть», но «три ноль два», или «триста два».

Сьюзен Матуро вздрогнула, вскинула голову и вскрикнула. Вульф уперся в нее взглядом:

– Да, мисс Матуро. При взрыве и пожаре в Монтроузской больнице месяц назад погибли триста два человека. Вы упомянули это число в беседе со мной. Но даже если бы вы и не сделали этого, оно отпечаталось в сознании каждого, кто читает газеты или слушает радио. Так что оно ни в коем случае не ускользнуло бы от меня. И, осознав, что послание Хеллера означало число «триста два», я в любом случае связал бы его с той катастрофой, упомяни вы его или же нет.

– Но оно… – Сьюзен Матуро уставилась на него. – Вы хотите сказать, оно связано?

– Я продолжаю развивать это очевидное предположение. Я склонен думать, что информация, предоставленная одним из вас шестерых Лео Хеллеру для вывода формулы, вызвала у него подозрение, что один из вас совершил тяжкое преступление. А его послание – число «триста два» – указывает, что преступлением этим была закладка в Монтроузской больнице бомбы, взрыв которой привел к гибели трехсот двух человек. Или же, по крайней мере, послание указывает на причастность к данному преступлению.

Я как будто увидел и ощутил, как у всех в комнате напряглись мускулы. Большинство присутствовавших детективов, быть может даже все, несомненно, работали по Монтроузскому делу. Кремер подобрал ноги, руки его сжались в кулаки. Пэрли Стеббинс извлек из кобуры револьвер и положил себе на колени, а затем склонился вперед, чтобы удобнее было наблюдать за всей шестеркой.

– Итак, – продолжил Вульф, – послание Хеллера указывало не на личность, собиравшуюся его убить, не на преступника, но на преступление. Учитывая ситуацию, в которой он оказался, это было весьма находчиво, и мистер Хеллер заслуживает глубочайшего восхищения. Во всяком случае, моего восхищения он добился, и я отрекаюсь от попыток умалять его достоинства. Первое, что приходит на ум, это сосредоточиться на мисс Матуро, которая, безусловно, была вовлечена в прискорбные события, но сперва давайте проясним одно обстоятельство. Я намерен спросить у остальных пяти подозреваемых, случалось ли им посещать Монтроузскую больницу, не были ли они связаны с ней тем или иным образом, не имели ли дела с кем-либо из ее персонала. Прошу ответить на поставленный мной вопрос. – Его взгляд метнулся в левый конец ряда. – Миссис Тиллотсон? Ответьте, пожалуйста. Как насчет вас?

– Нет. – Ее едва было слышно.

– Громче, пожалуйста.

– Нет!

Взгляд Вульфа переместился.

– Мистер Эннис?

– Нет. Никогда.

– Вас, мисс Матуро, мы пропустим. Мистер Буш?

– Никогда не был в этой больнице.

– Это ответ лишь на часть вопроса. Ответьте на весь.

– Ответ – нет, мистер.

– Мисс Эбби?

– Года два назад я навещала знакомого, который находился там на лечении. Это все. – Кончик ее языка появился и исчез. – Я не была с ней связана никаким образом и не имела дел с кем-либо из ее персонала.

– И последний. Мистер Уинслоу?

– Нет на весь вопрос. Безоговорочное нет.

– Что ж. – Вульф отнюдь не выглядел разочарованным. – Казалось бы, остается одна мисс Матуро, но все не так однозначно. – Он повернул голову к инспектору: – Мистер Кремер, если человек, убивший Лео Хеллера и взорвавший больницу, находится среди этих шестерых, уверен, вы ни в коем случае не рискнете его упустить. И у меня есть предложение.

– Я слушаю, – пророкотал Кремер.

– Задержите их, как важных свидетелей, и по возможности не выпускайте под залог. И привлеките к опознанию как можно больше бывших работников больницы. Немало их спаслось при взрыве, и многие в ту ночь не дежурили. Найдите их всех, не пожалейте на это усилий. Пусть они посмотрят на эту шестерку и скажут, не видели ли кого-либо из предъявленных им людей. Естественно, вы будете работать с мисс Матуро. Но вы слышали, чт́о ответили на мой вопрос остальные пятеро. Если вы заручитесь достоверными показаниями, уличающими одного из них во лжи, уверен, мои советы вам больше не потребуются. Коль скоро кто-то из них солгал и покинет эту комнату под стражей, так и не сознавшись во лжи, одно лишь это послужит залогом успеха. Мне жаль…

– Погодите минуту.

Все оглянулись на голос. Это произнес Джек Эннис, изобретатель. Уголок его тонкого бесцветного рта чуть поднялся, но отнюдь не потому, что он пытался улыбнуться. Выражение его глаз выдавало, что к веселью он не расположен.

– Я не сказал полную ложь, – произнес он.

Вульф сощурился на него:

– Значит, неполную ложь, мистер Эннис?

– Я хочу сказать, что не лечился в этой больнице и никого там не посещал. И я не имел дел с ее персоналом, только пытался наладить сотрудничество. Я хотел, чтобы они провели испытания моей рентгеновской установки. Один врач согласился было, но двое других его отговорили.

– Когда это произошло?

– Я был там три раза, дважды в декабре и один раз в январе.

– А я думал, в вашей установке имелся дефект.

– Она была небезупречна, но все-таки работала бы, и лучше, чем любая из тех, что у них имелись. Я был уверен, что они возьмут мою установку, потому что один был согласен. Его фамилия Хэлси. Я встретился сначала с ним, и он захотел испытать ее. Но двое других его отговорили, и один из них был очень… Он… – Эннис умолк.

– Очень каким, мистер Эннис? – подстегнул его Вульф.

– Он не понял меня! Он меня ненавидел!

– Такие люди встречаются. Всякие люди встречаются. Вы когда-нибудь изобретали бомбу?

– Бомбу? – Эннис снова скривил рот, и на этот раз мне показалось, что он и впрямь собирается улыбнуться. – Зачем же мне изобретать бомбу?

– Не знаю. Изобретатели много чего придумывают. Если вы никогда не пробовали свои силы в производстве бомб, вам, естественно, никогда и не выпадало случая заполучить необходимые компоненты… Например, взрывчатые вещества. Будет только справедливо сообщить вам, какая версия теперь представляется мне разумной: вы заложили бомбу в больнице, чтобы отомстить за оскорбление, настоящее или же мнимое. И среди данных, предоставленных вами Лео Хеллеру, оказалась деталь или несколько, на основании которых он заподозрил вас в совершении преступления. А вы догадались об этом по неким оброненным им словам. Отправившись к нему этим утром, вы вооружились на тот случай, если ваша догадка подтвердится. Зайдя в дом Хеллера, вы увидели и узнали мистера Гудвина, моего помощника. Вы поднялись в кабинет к Хеллеру и спросили, не явился ли мистер Гудвин на встречу с ним. Его ответ усилил или подтвердил ваши подозрения, и тогда вы достали револьвер. Что…

– Хватит, – рявкнул Кремер. – Дальше им займусь я. Пэрли, выводи его и…

Пэрли чуть замешкался. Он поднялся, но Эннис вскочил первым и бросился к Вульфу. Я ринулся следом, схватил его за руку и дернул на себя. Он вырвался, но на помощь мне уже подоспела целая гурьба копов. Они буквально облепили изобретателя, и я понял, что моя помощь больше не требуется, и отошел. Тут же кто-то набросился и на меня. Сьюзен Матуро ухватила лацканы моего пиджака.

– Скажите мне! – потребовала она. – Скажите! Это сделал он?

Я ответил ей незамедлительно и уверенно, дабы уберечь от дальнейших посягательств пиджак:

– Да.

Два месяца спустя жюри присяжных, восемь мужчин и четыре женщины, согласились со мной.

КОГДА ЧЕЛОВЕК УБИВАЕТ

Глава первая

– Вот так вот, – сказала она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. – Получается, что на самом деле мы не женаты…

Мои брови поползли вверх. Много раз, сидя в кабинете Ниро Вульфа, я разглядывал наших молоденьких посетительниц, прикидывая, сколько убедительных доводов они могли бы привести в пользу того, что обручальное кольцо – отличное приобретение. Но уже окольцованными я обычно не интересовался. Так что мой взгляд на эту особу был чисто профессиональным, тем более что она явилась к нам с мужем.

Однако теперь я изменил мнение. Она, несомненно, заслуживала высокой оценки, если сделать скидку на угнетенное состояние духа и отбросить морщинки на лбу, покрасневшие веки, напряженную челюсть и плотно сжатые губы. Отбрасывать подобные детали, как вы понимаете, мне доводилось нередко, поскольку к нам приходили не просто поболтать, а поделиться серьезными проблемами.

Ниро Вульф, который только что спустился из оранжереи на крыше и успел уже втиснуть свою грузную тушу в огромное кресло за письменным столом, недовольно посмотрел на нее.

– Но вы же сказали мистеру Гудвину… – Не закончив фразу, он повернулся ко мне: – Арчи?

– Да, сэр, – кивнул я. – Некий Пол Обри сообщил мне по телефону, что они с женой хотят поскорее с вами увидеться. Я предложил им зайти в шесть часов. Но, разумеется, я не потребовал захватить с собой свидетельство о браке.

– Как раз свидетельство у нас есть, – со вздохом сообщила посетительница. – Но оно не имеет законной силы. – Она горестно покачала головой. – Объясни ему, Пол.

Женщина сидела в красном кожаном кресле у края письменного стола Вульфа. Кресло было глубокое, с широкими подлокотниками, и Пол Обри присел на один из них, закинув руку за спинку. Я предложил ему желтое кресло, ничуть не менее удобное, но, по всей вероятности, он предпочитал находиться рядом с женой.

– Черт знает какая неразбериха, – пробормотал он растерянно.

Хотя веки его не покраснели, было ясно, что переживает он не меньше жены. Пальцы руки, лежавшей на спинке кресла, сжаты в кулак. Широкие плечи расправлены, как будто он ожидает нападения. Взгляд мрачный. Наклонившись, он посмотрел в глаза своей спутнице.

– А ты не хочешь ему объяснить? – спросил он.

Женщина покачала головой:

– Нет, ты сам.

Протянув руку, она дотронулась до его колена, но сразу же отдернула пальцы.

Пол Обри повернулся к Вульфу:

– Мы поженились полгода назад. Точнее, шесть месяцев и четыре дня. Но сейчас в глазах закона мы не состоим в браке. Наш брак считается недействительным, потому что моя жена Кэролайн…

Тут он осекся и взглянул на жену. Пол потерял мысль и потянулся к ее руке, но Кэролайн резко отдернула руку. Он встал, расправил плечи, уперся взглядом в физиономию Вульфа и заговорил громко и быстро:

– Четыре года назад Кэролайн вышла замуж за некоего Сидни Карноу. Через год он ушел в армию, и его отправили воевать в Корею. Спустя несколько месяцев она получила официальное извещение о том, что он погиб. Убит в бою. Год спустя я познакомился с ней, полюбил и попросил стать моей женой. Но она не соглашалась – решила ждать, пока не минует два года после его смерти. Я имею в виду – после смерти Карноу. По прошествии этого времени мы обвенчались. А три недели назад Карноу объявился и позвонил из Сан-Франциско своему поверенному. Он сообщил, что на прошлой неделе демобилизовался и в воскресенье приехал в Нью-Йорк.

Обри наклонился вперед, приняв чуть ли не борцовскую позу.

– Я ее не отдам! – заявил он, по всей вероятности бросая вызов целому миру. – Ни за что не отдам!

Вульф хмыкнул:

– Да, не так-то это просто. Пятнадцать миллионов против вас одного, мистер Обри!

– Как это понимать – пятнадцать миллионов?

– Жителей штата Нью-Йорк. Они ополчатся против вас. Официально, во всяком случае. И я один из них. Зачем, черт побери, вы обратились ко мне? Вам следовало еще несколько дней назад отсюда исчезнуть – отправиться в Турцию, Австралию, Бирму, куда угодно, если она согласна. Если вы поспешите, то будет еще не поздно. Приятного путешествия!

Обри с минуту постоял, глубоко вздохнул, повернулся и сел в желтое кресло. Заметив, что пальцы его сжаты в кулак, он распрямил их, положил руки на колени и посмотрел на Кэролайн.

– Я не имею права прикасаться к тебе, – произнес он с отчаянием.

– Да, – вздохнула она, – да, пока…

– Ну хорошо, Кэролайн, расскажи ему ты. Он может подумать, что я выпендриваюсь… Расскажи лучше сама.

Она покачала головой:

– Мистер Вульф может задавать мне вопросы… Я здесь.

Обри снова обратился к Вульфу:

– Дело обстоит следующим образом. Карноу был единственным ребенком в семье. Когда его отец с матерью умерли, он унаследовал кучу денег. Почти два миллиона долларов. Он оставил завещание, по которому половина денег переходила к моей… к Кэролайн, а другая – к его родственникам: тетке, двоюродным брату и сестре… Завещание хранилось у его адвоката. После того как было получено извещение о смерти Карноу, потребовалось несколько месяцев, чтобы утвердить завещание и разделить состояние. Пришлось проделать много всяких юридических формальностей. Доля Кэролайн немногим превышала девятьсот тысяч долларов. Она уже вступила во владение наследством, когда я с ней встретился. Жила на проценты с капитала. У меня же не было ничего, кроме работы. Я торговал автомобилями, что давало мне приблизительно сто пятьдесят долларов в неделю. Но я полюбил Кэролайн, а не ее миллион – это для вашего сведения… Когда мы поженились, она решила, что нам следует приобрести агентство. Не стану уверять, будто я сильно сопротивлялся. Нет, я поискал, и мы довольно выгодно купили очень хорошее агентство.

– Что за агентство?

– По продаже автомобилей. – Обри произнес это так, будто лишь такие агентства заслуживали упоминания. – «Брэндон и Гайавата» На его приобретение ушла чуть ли не половина капитала Кэролайн. Но за последние три месяца после уплаты налогов мы получили свыше двадцати тысяч прибыли, так что будущее рисовалось нам в розовом свете. И тут вдруг такое. Я рассчитывал… Ну да черт с ним! Теперь все это уже не имеет значения. – Вздохнув, он продолжал: – Мы собираемся сделать Карноу предложение. Это не только моя идея, а наша общая – моя и Кэролайн. Она родилась в ходе бесконечных разговоров после того, как мы узнали, что Карноу жив. На прошлой неделе мы наведались к адвокату Карноу, Джиму Бибу, чтобы через него передать наше предложение. Он сказал, что прекрасно знает Карноу, учился вместе с ним в колледже. И уверен, что тот нас даже слушать не будет. Вот мы и решили…

– Ну и с каким же предложением вы хотели обратиться к Карноу?

– Мы предложили честное решение. Возвратить ему полмиллиона, которые остались у Кэролайн, и передать наше агентство, если он согласится на развод. Я мог бы и дальше руководить агентством, если, конечно, Карноу пожелает меня нанять. Ну, и Кэролайн не станет претендовать на его деньги: ни на единовременное пособие, ни на пожизненное содержание.

– Это была моя идея! – вставила Кэролайн.

– Это была наша общая идея, – настаивал Обри.

Вульф, хмуро смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого.

Я тоже был удивлен. Похоже, Обри действительно любил Кэролайн, а не ее деньги. А я всегда стою горой за истинную любовь, хотя, конечно, до известных пределов.

Что касается Кэролайн, то мой интерес к ней снова вернулся в чисто профессиональное русло. Если она и впрямь решила откупиться от законного мужа, посчитав, что ее Пол стоит миллиона долларов, нам потребовалось бы очень много времени и сил, чтобы заставить ее отказаться от такого решения.

Скосив глаза на его серьезную физиономию, вполне приятную, но не сказать что красивую, я заметил про себя, что она его переоценивает.

Тем временем Обри продолжал:

– Когда Биб отказался выступить в роли посредника и мы узнали, что Карноу уже приехал в Нью-Йорк, то решили: мне надо самому идти к нему и все объяснить. Мы приняли это решение лишь вчера вечером. Сегодня у меня с утра были назначены кое-какие деловые встречи, а днем я поехал в отель «Черчилль», где он остановился, и поднялся к нему в номер. Я не стал предварительно созваниваться с ним по телефону, потому что никогда его не видел и хотел сначала посмотреть на него, а потом уж затевать разговор. Да-да, я хотел на него взглянуть.

Обри замолчал, с силой потерев ладонью лоб. Рука его упала на бедро, и он снова сжал кулаки.

– Проблема состояла в том, – продолжал он, – что я понятия не имел, чт́о ему сказать. Ну, основное предложение сомнений не вызывало, но у меня на уме было еще кое-что. Наше агентство является акционерным обществом. Половина акций принадлежит Кэролайн, вторая – моя. Короче говоря, я мог пригрозить ему, что в случае отказа буду держаться за свою половину акций. Во всяком случае, не уступлю ему их без борьбы. Но я так и не решил, стоит это делать или нет. Я мог бы также сказать, что Кэролайн беременна. Это неправда. И скорее всего, я бы ему этого не сказал, потому что немного суеверен. Подобными вещами шутить не стоит. И все же подобная мысль у меня была… Вообще-то все это не имеет значения, потому что я его так и не увидел.

Он стиснул зубы, но потом расслабился.

– Вот тут я оказался не на высоте, признаю. Только не подумайте, будто я струсил. Я подошел к двери его номера, две тысячи триста восемнадцатого, не позвонив снизу, как говорил, и уже поднял руку, чтобы постучать, но не посмел. Почувствовал, что меня трясет с ног до головы. Я постоял, стараясь успокоиться, но ничего не мог с собой поделать. И я понял, что, если войду к нему, все изложу, а он наотрез мне откажет, неизвестно, чт́о может случиться. В таком состоянии я скорее бы все испортил, чем добился успеха. Потому я позорно сбежал. Мне очень совестно признаваться в столь постыдном малодушии. Кэролайн ждала меня в баре неподалеку. Я рассказал ей, что все испортил. До этого момента она думала, что я способен справиться с любыми трудностями, которые встретятся нам на пути. Она считала меня настоящим мужчиной.

– Я и сейчас так думаю, Пол, – уверила она, очень серьезно.

– Правда? Как бы я хотел тебя обнять, дорогая.

– Не сейчас. Не раньше чем… – Она махнула рукой. – Перестань твердить одно и то же.

– Хорошо, забудем об этом пока… – Он повернулся к Вульфу: – Короче, я ей сказал, что мужской разговор не состоялся. Мы уселись за столик и снова принялись рассуждать. По нашему мнению, никто из друзей не годился для выполнения этой миссии. Адвокат, работающий в нашем агентстве, гроша ломаного не стоит. Когда кто-то из нас, даже не помню кто, назвал ваше имя, мы оба уцепились за эту мысль. Я тут же нашел телефонную будку и договорился о встрече… Может быть, вам удастся вызвать его сюда и сделать предложение от нашего имени? Если же он не пожелает прийти, пошлите к нему Арчи Гудвина. Кэролайн почему-то больше склоняется к последнему варианту. Дело в том, что Карноу обидчив и болезненно самолюбив. Но уж это вам решать. Если вы убедите его принять наше предложение, можете потребовать за услуги любую сумму. Но, к сожалению, теперь нам придется жить весьма скромно, и я вынужден вас об этом сразу предупредить. Пять тысяч долларов, что-нибудь в таком роде, это предел… Но, бога ради, не отказывайте нам, займитесь этим делом прямо сегодня, сейчас же!

Вульф откашлялся:

– Я же не адвокат, мистер Обри, я детектив.

– Мне это известно. Но какая разница? Все в один голос повторяют, что вы знаете, как добиться своего. Вот мы и хотим, чтобы вы убедили Карноу принять наше предложение.

– Я мог бы придраться к вашей формулировке, – проворчал Вульф, – но вам сейчас не до семантических споров. Мой гонорар зависит от рода и объема выполненной работы. Ваше задание представляется мне совсем несложным. Скажите, вы всё продумали, когда определяли мой гонорар, и были искренни?

– Абсолютно!

– Глупости. Ни один человек не бывает абсолютно искренен. Если мистер Карноу примет ваше предложение, могу ли я быть уверен, что вы в точности выполните условия, которые перечислили?

– Да-да, не сомневайтесь. Выполним.

Вульф обратился к Кэролайн:

– А вы, миссис Карноу?

– Она вовсе не «миссис Карноу»! – рявкнул Обри. – Она моя жена.

Вульф слегка пожал плечами:

– Мадам, уверены ли вы, что согласны со всеми предложенными условиями и будете честно их придерживаться?

– Да, – послышался твердый ответ.

– Знаете ли вы, что таким образом отказываетесь от доли наследства, которую закон оставляет за вдовой? Отказываетесь от крупного капитала?

– Знаю.

– В таком случае я должен задать вам несколько вопросов о мистере Карноу, поскольку мистер Обри с ним никогда не встречался. У вас не было от него детей?

– Нет.

– Полагаю, вы вышли за него замуж по любви?

– Мы считали, что любим друг друга. Да, мы любили…

– Вы к нему охладели?

– Не совсем так. – Она заколебалась, не зная, как объяснить. – Сидни был страшно обидчив, вспыльчив и заносчив… Я все еще говорю «был», потому что долгое время считала его умершим. Мне было всего девятнадцать, когда мы поженились. Думаю, я плохо понимала его и, наверное, просто не знала. Он пошел в армию добровольцем. Считал это своим долгом, поскольку не участвовал во Второй мировой войне. Неоднократно повторял, что «обязан перечистить свою долю картошки». Это его собственное выражение. Я не разделяла его убежденности, но к тому времени уже поняла, что мое мнение, мои чувства и мысли для него не особенно-то и важны… Если вы собираетесь заручиться его согласием, вам, конечно, желательно знать, что он за человек. Однако я сама его, по сути дела, так и не узнала, несмотря на прожитое вместе время. Возможно, вам помогут письма, которые он написал мне из армии. Я получила всего три – одно из Кэмп-Гивенса и два из Кореи. Он не любил писать письма. Мой муж… Пол сказал, что я должна захватить их с собой и показать вам.

Она расстегнула сумочку, порылась в ней и извлекла несколько скрепленных вместе листочков.

Я забрал их у нее и передал Вульфу. Ну, а поскольку я предполагал, что именно мне будет поручено отстаивать предложение супругов Обри, то встал рядом с Вульфом и принялся читать вместе с ним неровные строчки. Все три письма по сей день находятся в наших архивах. Я ознакомлю вас всего лишь с одним, самым последним, чтобы вы имели представление о его содержании и стиле.

Дорогая Кэрри, как я надеюсь, мой верный и преданный друг,

извини, но дает себя знать моя слабость. В эту минуту мне бы хотелось быть рядом с тобой и объяснять тебе, почему мне не нравится твое новое платье. А потом ты пошла бы и переодела его, и мы отправились бы в «Шамбор» лакомиться устрицами, запивая их ришбуром, а затем в «Вельвет йоук» попробовать окры44и томатного супа. Затем мы вернулись бы домой, приняли горячий душ и улеглись на матрасы трехфутовой толщины, застланные тончайшими льняными простынями, под атласные одеяла с подогревом. Всего несколько дней подобной жизни – и я бы начал узнавать самого себя, смог бы заключить тебя в объятья, и мы окунулись бы в блаженство.

Теперь, по всей вероятности, мне следует подробно описать здешние края, чтобы ты поняла, почему я предпочел бы находиться в каком-нибудь другом месте. Но это звучало бы слишком тривиально. К тому же, как ты прекрасно знаешь, я ненавижу писать письма. В особенности описывать собственные ощущения. Поскольку все ближе и ближе становится тот миг, когда я попытаюсь кого-нибудь убить и, возможно, в этом преуспею, я порылся в памяти, дабы припомнить изречения мудрецов о смерти. Геродот сказал: «Смерть – восхитительное прибежище для уставших от жизни людей». Эпиктет заметил: «Смерть не что иное, как пугало». По выражению Монтеня, «самые смертельные смерти – наилучшие». Я непременно процитирую эти изречения человеку, которого собираюсь убить. И тогда он не будет так сильно переживать.

Кстати о смерти: если кто-то подстрелит меня, вместо того чтобы подставиться под мою пулю, кое-что сделанное мною незадолго до отъезда из Нью-Йорка тебя потрясет. Мне бы хотелось находиться поблизости, чтобы посмотреть, как ты это воспримешь. Ты неоднократно заявляла, что деньги тебя не волнуют, они того не заслуживают. Ты также говорила мне, что, хоть мои слова всегда звучат сардонически, у меня не хватит духу, чтобы сардонически действовать. На этот раз ты увидишь. Признаю, что мне придется умереть, дабы получить возможность «смеяться последним». Но какой это будет сардонический смех! Иногда меня берет сомнение, люблю ли я тебя или ненавижу. Эти два чувства трудно разделить. Вспоминай меня в сновидениях своих.

Кэролайн продолжала говорить, пока я шел к столу, чтобы положить письма под пресс-папье:

– Я отправляла ему ежедневно по два подробных письма. В общей сложности написала их больше пятидесяти. Однако он о них даже не упомянул в тех трех письмах, что я получила от него. Я стараюсь быть объективной в своей оценке. Но он сам называл себя эгоистом. И мне кажется, так оно и было.

– Не было, а есть, – угрюмо пробормотал Обри и спросил, повернувшись к Вульфу: – Разве это письмо не доказывает, что он псих?

– Да, колоритная фигура, – согласился Вульф и осведомился у Кэролайн: – Что же за распоряжение он сделал до отъезда из Нью-Йорка на случай своей возможной гибели? Он ведь писал вам, что вы будете сильно потрясены.

Она покачала головой:

– Не знаю, до сих пор не знаю. Естественно, я подумала, что он изменил свое завещание, исключив меня из него. Получив похоронку, я показала это письмо его юристу, Джиму Бибу, и поделилась своими предположениями. Тот согласился, что из письма можно сделать такой вывод, но, сказал, что, насколько ему известно, Сидни ничего не менял в завещании. Очевидно, муж просто подшучивал надо мной.

– Не слишком умно, – заметил Вульф. – Не так-то легко лишить жену наследства. Однако поскольку он не пытался… Но как же вышло, что вы получили не соответствующее действительности извещение о его смерти?

– Мне известно лишь то немногое, что напечатали в газетной заметке, – ответила Кэролайн. – Но Джим Биб кое-что добавил. Во время отступления с поля боя Сидни посчитали мертвым. В действительности же он был просто тяжело контужен. Ну и попал в плен. В течение двух лет он находился в лагере для военнопленных. Потом ему удалось бежать. Он переправился через реку Ялу в Маньчжурию. К этому времени он уже умел говорить по-корейски – у него вообще поразительные способности к языкам. Он приобрел друзей в деревне, носил их одежду, ну и все такое. Вроде бы – но тут я не уверена – даже стал коммунистом.

– Вот осел! – не выдержал Вульф.

– Вовсе нет, – не согласилась Кэролайн. – Просто он привык… быть колоритной фигурой, как вы выразились. Так или иначе, через несколько месяцев после окончания военных действий и подписания мирного договора он решил, что сыт по горло всей этой экзотикой, переправился назад через Ялу в Южную Корею и явился на армейский пост, откуда его отправили домой. Теперь он здесь. – Она простерла руки с мольбой к моему боссу: – Пожалуйста, мистер Вульф! Умоляю вас, помогите нам!

Конечно, ей это было невдомек, но она избрала неверную тактику. Вульф редко откликается на эмоциональные просьбы мужчин и вовсе глух к женским мольбам. Он отвел глаза от этого мучительного зрелища и обратился ко мне:

– Арчи, поскольку ты работаешь на меня, я могу давать тебе разные поручения в рамках этой деятельности. Но вот это не мое! Может, ты сам захочешь им заняться?

Он был предельно вежлив, а на самом деле подразумевал вот что: на пять тысяч долларов можно много кому выплатить жалованье, в том числе и тебе, так будь любезен, заработай их для меня. Не желая уступать ему в любезности, я предложил компромисс:

– С удовольствием разыщу этого Сидни и доставлю сюда, но разговаривать с ним будете вы.

– Нет! – категорически отказал он. – Это предложение мне вообще кажется донкихотством, поэтому я буду плохим адвокатом. Так что предоставляю тебе действовать с начала и до конца.

– Тронут до глубины души! – ответил я. – И что мне остается? Если я скажу «нет», вы будете попрекать меня этим многие годы. Поэтому, идя навстречу вашим пожеланиям, говорю «да». Я принимаю это поручение!

– Очень хорошо. Мы обсудим подробности после ужина, а утром ты сможешь…

Молодые люди запротестовали. Нет, они не могли ждать до завтрашнего дня. Они должны получить ответ сегодня же. Зачем откладывать? Почему не сейчас?

Я не могу реагировать на подобные просьбы с равнодушием Вульфа, поэтому успокоил их, изъявив согласие.

– Ну, хорошо, – пробормотал Вульф, что было с его стороны весьма благородно. – Но мы должны иметь ваши предложения в письменной форме. Два экземпляра, подписанные мистером Обри и э-э… вами, мадам. Бумаги вы должны подписать своим именем, Кэролайн Карноу. Арчи, внизу слева напечатай слово «принял» и поставь двоеточие. Лишь совершенно безмозглый глупец не согласился бы с условиями, предлагаемыми этой парой. Но, очевидно, заявить ему об этом в лоб было бы неблагоразумно. Где твой блокнот, Арчи?

Я крутанулся в кресле и достал блокнот из ящика стола.

Глава вторая

Уверенно, но не агрессивно я постучал в дверь номера 2318 на двадцать третьем этаже отеля «Черчилль».

Наши клиенты решили разбить лагерь в кабинете Вульфа в ожидании известий от меня, но я настоял на том, чтобы они все время были у меня под рукой. Поэтому они устроились внизу, в баре «Тюльпан», и, как я надеялся, не собирались напиваться. Люди, попавшие в беду, либо мало едят, либо много пьют, либо, что бывает реже, ударяются в обе эти крайности.

Не получив ответа, я снова постучал, погромче и подольше.

По дороге, в такси, я выудил дополнительные сведения о Сидни Карноу. Правда, трехлетней давности. На деньги он смотрел свысока, но не проявлял склонности сорить ими налево и направо. Насколько было известно Кэролайн, он вообще деньгами не бросался. Однако на скромные просьбы жены откликался охотно и не скупился, а иногда даже предвосхищал ее желания.

Это мне ничего не давало, но кое-какие другие ее высказывания я посчитал обнадеживающими. Слово «эгоист» мне не понравилось, а вот «гордый» было ничего себе.

Если он на самом деле горд, а не скрывает за фасадом гордости нечто иное, чем нельзя похвастать перед людьми, это прекрасно. Гордый мужчина не сядет завтракать с женщиной, которая готова выложить миллион долларов за право завтракать в обществе другого.

Именно этой линии я и решил придерживаться. Вряд ли стоило придумывать фразы, с которыми я собираюсь обратиться к Карноу. Это пустая затея, пока я не составлю о нем определенного мнения.

Но, очевидно, наше свидание откладывалось, поскольку на мой стук в дверь никто не отвечал. Не желая нарваться по телефону на безапелляционный отказ, я, как и Обри, решил не предуведомлять Карноу о своем визите. И теперь мне пришло в голову, что стоит спуститься бар, чтобы призвать клиентов к терпению. Пусть погодят еще минут десять – или часиков десять. Закажу себе пару сэндвичей и стакан молока, а после предприму новую попытку.

Но, прежде чем я ушел, рука моя машинально потянулась к дверной ручке. Я нажал на нее и толкнул дверь. Она отворилась. Я тихо постоял с секунду, затем приоткрыл дверь пошире, просунул внутрь голову и громко позвал: «Мистер Карноу!» Никакого ответа.

Тогда я распахнул дверь настежь и переступил через порог. В номере было темно, если не считать света, падающего из двери. Возможно, я попятился бы назад и скромно удалился, если бы не мой превосходный нюх. Он подсказал, что в комнате попахивает чем-то знакомым. Я пару раз втянул в себя воздух и убедился, что не фантазирую. Тогда я нащупал на стене выключатель, включил свет и двинулся дальше.

Близ двери на полу лежал распростертый на спине человек.

Я машинально сделал шаг вперед, но тут же вернулся, чтобы закрыть дверь, и только после этого снова подошел к лежащему.

Судя по описанию Кэролайн, это был Сидни Карноу. В рубашке, но без пиджака и без галстука.

Наклонившись, я сунул руку ему под рубашку. Потом вырвал несколько волокон шерсти из ковра и поднес к его ноздрям – шерстинки не шевельнулись. Тогда я зажал ресницы правого глаза между большим и указательным пальцами и слегка потянул вниз – веко осталось на месте, не желая возвращаться в прежнее положение. Я поднял его руку, сильно нажал на ногти и тут же отпустил – ногти остались белыми.

В действительности все это было излишним. Достаточно определить на ощупь температуру тела, чтобы прийти к определенным выводам.

Я выпрямился и принялся внимательно разглядывать труп. Безусловно, это был Карноу. По своим часам я заметил время: 7.22. В проеме распахнутой двери позади лежащего поблескивали металлические трубы и краны в ванной комнате.

Обойдя отброшенную в сторону руку покойника, я снова наклонился, чтобы получше рассмотреть два лежащих на полу предмета – револьвер сорок пятого калибра, который я не тронул, и большой комок банного полотенца.

Последний я внимательно оглядел и обнаружил в нем сквозное отверстие с обгоревшими краями и черными следами пороховой гари. Видимо, полотенце использовали, чтобы заглушить звук выстрела.

На теле я не нашел ни входного, ни выходного пулевого отверстия, а переворачивать труп не хотел, тем более что мне это ничего не давало.

Я встал и закрыл глаза, чтобы подумать.

У меня давно выработалась привычка не дотрагиваться кончиками пальцев до дверной ручки, когда я отворяю дверь комнаты, в которую меня не приглашали. Действовал ли я так же и на этот раз? Нажал ли на кнопку выключателя костяшками пальцев? Пожалуй, на эти вопросы можно было ответить положительно. Не осталось ли моих следов в других местах? Нет.

Я подошел к выключателю, с такими же предосторожностями потушил свет, достал носовой платок, чтобы, обмотав им руку, отворить и затворить входную дверь, спустился на лифте вниз, нашел телефонную будку и набрал номер.

Ответил мне Фриц. Я сказал, что мне срочно нужен Вульф. Фриц был потрясен:

– Но, Арчи, он же ужинает!

– Знаю. Скажи ему, что меня захватили в плен каннибалы и изрезали на куски. Да поспеши!

Прошло не менее двух минут, прежде чем я услышал разъяренный голос Вульфа:

– Ладно, Арчи, в чем дело?

– Вот и не ладно, сэр. Ничего хорошего. Я звоню из автомата в вестибюле «Черчилля». Наших клиентов я оставил в баре, а сам поднялся в номер Карноу. Дверь была не заперта, и я вошел. Карноу лежит на полу, застреленный из армейского револьвера. Пушка валяется рядом. Но это не самоубийство, потому что стреляли, используя вместо глушителя банное полотенце. Как мне теперь заработать эти пять тысчонок?

– Будь ты неладен! Посреди ужина…

Если вы воображаете, что он иронизирует, то сильно ошибаетесь. Я-то хорошо изучил этого толстого гения. Именно такова была его обычная реакция, вот он и высказал ее вслух. Я проигнорировал его слова.

– Я не наследил в номере, – продолжал я ровным голосом. – И меня никто не видел. Так что мы не особенно и вляпались. Я понимаю, что вам трудно разговаривать с набитым ртом…

– Заткнись! – Несколько секунд трубка молчала, потом раздался сердитый голос: – Смерть наступила в последние полтора часа?

– Нет, уже началось трупное окоченение.

– Заметил ли ты что-нибудь заслуживающее внимания?

– Нет, я находился там самое большое три минуты. Мне не терпелось прервать ваш ужин. Если желаете, я могу вернуться назад и позвонить в полицию.

– Нет. – Он был удивительно вежлив. – Конечно, мы ничего не выиграем, если пока помолчим. Так что я велю Фрицу анонимно известить полицию. Далее: привези-ка сюда мистера Обри и миссис Карноу. Они поели?

– Возможно, сейчас едят. Я посоветовал им это сделать.

– Проверь, чтобы они не остались голодными. А потом доставь их сюда под каким-нибудь предлогом. Изобрети что-нибудь.

– Им ничего не говорить?

– Нет. Я сам скажу. Приезжайте сюда не ранее чем через час десять. Я только-только сел за стол, и теперь вот это…

Он повесил трубку.

Когда я шел вдоль роскошного длинного и широкого коридора к бару «Тюльпан», меня остановил старый знакомый, Тим Эвартс, первый помощник штатного детектива отеля «Черчилль». Правда, официально такой должности не существует. Но администрация отелей держит подобных людей на всякий случай.

Эвартсу хотелось со мной поболтать, но я его быстро спровадил. Если бы он мог догадаться, что я обнаружил труп в одном из номеров и «позабыл» ему об этом сказать, то разговаривал бы со мной не так дружелюбно.

В этот час огромный бар был лишь наполовину заполнен посетителями. Наши клиенты заняли столик в углу. Когда я приблизился, Обри поднялся, чтобы придвинуть для меня стул.

Я мысленно поставил им высокие оценки за безукоризненное поведение. Вне всякого сомнения, им не терпелось услышать, какие новости я принес, но они не набросились на меня с расспросами.

Усевшись, я сказал, глядя в их полные ожидания глаза:

– Никакого ответа на мой стук. Так что придется повторить попытку. А тем временем давайте поедим.

– Я не могу есть, – устало произнесла Кэролайн.

– Настоятельно рекомендую не морить себя голодом, – покачал я неодобрительно головой. – Вовсе не обязательно заказывать обед из трех блюд. Как насчет сэндвичей с осетриной и куска дыни? Здесь все это можно получить. Потом я попробую еще раз. А если опять не получу ответа, тогда мы обсудим, как быть дальше. Не будете же вы торчать здесь всю ночь?

– Он может вернуться, – высказал предположение Обри, – и тут же снова уйти. Так не разумнее ли вам подождать его наверху?

– На голодный-то желудок? – Я был непреклонен. – И я могу поспорить, что миссис… Как мне вас называть?

– Ох, зовите меня просто Кэролайн.

– Готов поспорить, что вы толком не ели целую неделю. Поскольку вам потребуются силы и энергия, разумнее хорошенько заправиться.

Эти полчаса дались мне с трудом. Она что-то поклевала. Обри сжевал сэндвич с индейкой и кусочек сыра. Кэролайн плохо удавалось скрывать свое мнение обо мне, свинье бессердечной. И отношение Обри с каждой минутой тоже делалось все очевиднее.

Время тянулось медленно и уныло. Когда моя кофейная чашка опустела, я велел им оставаться на месте, а сам прошел по коридору до дальнего мужского туалета и заперся там на тот случай, если здесь вдруг появится Обри. Проторчав в уборной с четверть часа, я вернулся в бар.

– Там никого нет, – сообщил я им. – Я позвонил мистеру Вульфу. У него появилась идея, и он хочет вас немедленно видеть. Поехали.

– Нет! – заявила Кэролайн.

– Зачем? – требовательно спросил Обри.

– Послушайте, – рассердился я, – когда у мистера Вульфа появляется идея и он желает ее мне изложить, я молча повинуюсь. Так что я еду. Вам предлагается выбор: либо оставайтесь здесь и мучайтесь, либо поезжайте со мной. Решайте сами.

По выражению их лиц легко угадывалось, что они уже принимают Ниро Вульфа за жулика, а меня – за недотепу и пустомелю. Но поскольку разорвать договор и пуститься на поиски нового детектива или юриста они были еще не готовы, то поневоле смирились.

Обри заплатил по счету, и мы вышли из бара. В коридоре я свернул налево и направился к боковому выходу, чтобы не светиться в главном вестибюле. К тому времени администрация отеля уже должна была отреагировать на анонимный телефонный звонок Фрица в полицию. Из услышанных мною разговоров я понял, что чету Обри знают в «Черчилле». Швейцар, вызывавший для нас такси, назвал их по имени.

Дверь в наш дом-офис я отпер своим ключом и, заперев, предусмотрительно накинул на нее цепочку. Когда я проводил супругов через прихожую в кабинет, мои часы показывали уже 8.35, так что мне все же не удалось немного дотянуть до обусловленного Вульфом срока.

Вульф вышел из столовой, расположенной напротив кабинета, и остановился на пороге, ожидая, пока мы не пройдем в кабинет, чтобы замкнуть процессию. Он был темен лицом, как кофе, который потягивал из чашки. Подойдя к письменному столу и с трудом втиснувшись в огромное кресло, он ворчливо произнес:

– Садитесь, пожалуйста.

Но наши клиенты остались стоять. Обри требовательно спросил:

– Что еще за великая идея вас осенила? Во всяком случае, так утверждает Гудвин.

– Будьте добры, садитесь, – холодно повторил Вульф. – Я привык смотреть в глаза людям, с которыми разговариваю. Особенно когда подозреваю, что они пытаются поставить меня в затруднительное положение. Шея у меня не резиновая. – Тон его явно свидетельствовал, что обеспокоен он отнюдь не пустяками.

Кэролайн скользнула к красному кожаному креслу и присела на самый краешек, Обри опустился в желтое кресло и посмотрел в лицо Вульфу.

– Так вы кого-то подозреваете? – спросил он спокойно. – Кого и в чем?

– Я думаю, что один из вас сегодня видел мистера Карноу и имел с ним разговор. Возможно, вы оба.

– Откуда вы это взяли?

– Не спешите. Только от вас самих зависит, объясню ли я вам все и как скоро это сделаю. Конечно, ожидать полнейшей откровенности было бы наивно. Но, по меньшей мере, вы должны были бы сообщить мне основные факты, коль скоро поручили такое дело. Когда и где вы виделись с мистером Карноу? И что при этом было сказано?

– Я с ним не встречался, как уже говорил вам, – рассердился Обри. – Не понимаю, почему вы задаете мне такой несуразный вопрос?

Вульф повернул голову к Кэролайн:

– В таком случае с ним встретились вы, мадам?

Кэролайн во все глаза смотрела на Вульфа, брови ее сошлись на переносице.

– Вы предполагаете, что я видела своего… что я сегодня виделась с Сидни Карноу?

– Именно так.

– Нет, я его не видела. Ни сегодня и ни в один из этих дней. Вообще не видела. И хочу знать, на чем вы основываете свое предположение?

Вульф уперся локтями в ручки кресла и уставился на нее таким пронзительным взглядом, что любой на ее месте перепугался бы. Но она не отвела глаз. Тогда он повернулся направо и точно таким же взглядом наградил Обри. Но и тот не смутился.

И тут к нам в дверь позвонили. Фриц колдовал на кухне, так что пришлось мне идти в прихожую, щелкнуть выключателем, чтобы зажечь свет на крыльце, после чего осмотреть незваного гостя сквозь стекло, прозрачное только изнутри. Увиденное заслуживало восхищения.

Сержант Пэрли Стеббинс из манхэттенского отдела по расследованию убийств, знавший об особенностях нашего стекла, не старался принять внушительную позу. Он спокойно стоял, вытянувшись во весь свой внушительный рост, на расстоянии фута от двери. Полицейский офицер при исполнении.

Я приоткрыл дверь и заговорил через двухдюймовую щель, ширина которой определялась длиной нескинутой цепочки:

– Привет! Честное слово, офицер, это не я, ей-богу!

– О’кей, остряк. – Его глубокий бас звучал, как всегда, немного хрипловато. – Раз не ты, я, так и быть, тебя не трону. Впусти-ка меня!

– Зачем?

– Там все объясню. Или ты воображаешь, что я стану разговаривать с тобой сквозь эту проклятущую щелку?

– Именно на это я и рассчитываю. Стоит мне распахнуть дверь, как ты тут же отпихнешь меня в сторону и ворвешься в кабинет мистера Вульфа. А он и без того в дурном настроении. Да и у меня оно не лучше. Даю десять минут на то, чтобы ты обдумал свою речь. Впрочем, хватит и десяти секунд, одна-два-три-четыре…

Стеббинс прервал меня:

– Ты только что был в отеле «Черчилль». Уехал оттуда на такси полчаса назад вместе с Полом Обри и его женой. Где они? Ты привез их сюда?

– Могу я называть тебя просто Пэрли? – спросил я.

– Вот чертов клоун!

– Хорошо, не хочешь – не буду. После стольких лет знакомства тебе следовало бы лучше во мне разбираться. Восемьдесят семь целых и четыре десятых процента людей, включая частных сыщиков, быстро отвечают на неделикатные вопросы полицейских по трем причинам: из страха, вследствие незнания собственных прав или из желания выслужиться. Ничего из этого на меня не похоже, не так ли? Приведи мне хоть один довод, почему я должен отчитываться перед тобой в моих поступках или поступках моих возможных компаньонов. Только постарайся, чтобы он звучал убедительно.

Стеббинс молчал, видимо обдумывая ответ.

А я, подождав секунду, добавил:

– И можешь со мной не деликатничать. Ведь ты работаешь в отделе по расследованию убийств. Так что я прекрасно понимаю: кого-то опять пришили. Так кого же?

– А ты как думаешь?

– Я не собираюсь гадать. Чего доброго, попаду нечаянно в точку и окажусь в затруднительном положении.

– Хотелось бы мне быть рядом, когда это случится… Сегодня днем у себя в номере отеля «Черчилль» убит мистер Сидни Карноу. Ранее считалось, что он погиб в Корее. Совсем недавно он возвратился оттуда живым и невредимым и узнал, что его жена успела выйти замуж за Пола Обри… Можно подумать, я сказал что-то новое для тебя.

Он не мог видеть меня через узкую щелочку, поэтому я не беспокоился о выражении своего лица.

Я спросил:

– Карноу убит?

– Вот именно. Ему выстрелили в затылок.

– Так ты говоришь, что я знал об этом?

– Я этого не утверждаю. Но ситуация тебе известна, раз ты находился в баре «Черчилля» в обществе Обри и этой женщины. Мне нужны они оба, и сейчас же. Они здесь? Если не здесь, то где же?

– Понятно, – заговорил я рассудительно. – Должен признать, что приведенный тобою довод мне представляется убедительным… Обожди немного, я схожу и посмотрю.

Я запер дверь, вернулся в кабинет, взял со стола листок бумаги и написал: «Это Стеббинс. Говорит, К. убит. Нас видели втроем на выходе из отеля. Стеббинс спрашивает, здесь ли они, а если нет, то где?»

Встав из-за стола, я протянул записку Вульфу. Он прочитал ее и сразу же сунул в верхний ящик письменного стола, посмотрел на Кэролайн, затем на Обри.

– Я вам больше не нужен, – оглоушил он их. – Ваша проблема разрешена. Мистер Карноу мертв.

Они вытаращили глаза.

– Конечно, – совершенно невозмутимо произнес Вульф, – теперь перед вами возникла другая проблема, возможно более сложная, чем первая.

Кэролайн замерла.

– Я этому не верю! – хрипло произнес Обри.

– Всякие сомнения исключаются. Арчи?

Наступила моя очередь.

– Да, сэр. В настоящий момент сержант Стеббинс из отдела по расследованию убийств ожидает на ступеньках нашего крыльца. Он сообщил, что Карноу убит выстрелом в затылок у себя в номере отеля «Черчилль» сегодня днем. Мистера Обри и миссис Карноу видели вместе со мной, когда мы выходили из бара отеля. Сержант желает узнать, здесь ли они, а если нет, то где. Он заявил, что они оба ему нужны.

– О боже… – пробормотал потрясенный Обри.

Кэролайн ахнула, но ничего не произнесла. Я бы сказал, что она впала в ступор. Но вот ее губы шевельнулись, и мне почудилось, что она спросила: «Он мертв?», очень тихо, почти неслышно.

Вульф продолжал:

– Итак, у вас возникла другая проблема… Полиция устроит вам веселую ночь, а возможно, целую неделю или даже месяц. Мистер Стеббинс не может войти в мой дом без ордера на арест. Если бы вы были моими клиентами, я бы не возражал против того, чтобы он постоял на ступеньках крыльца, пока мы обсуждаем деловые вопросы. Но, поскольку ваше поручение утратило смысл, я больше не работаю на вас. Порой я бываю рад возможности слегка подразнить полицию, но никогда этим не злоупотребляю. Так что я должен с вами распрощаться, пожелав всего хорошего.

Кэролайн вскочила с кресла и, раскинув руки, пошла к Обри. Он схватил ее и притянул к себе. Очевидно, преграда была сломлена.

– Однако, – продолжал Вульф, – я решительно против того, чтобы полиция хватала в моем доме людей, которые явились сюда посоветоваться со мной и которым не предъявлено формальное обвинение. В доме имеется запасной выход на Тридцать четвертую улицу. Мистер Гудвин выпустит вас через ту дверь, если вам требуется какое-то время, чтобы обсудить свои дела.

– Нет, – твердо заявил Обри, – у нас нет никаких оснований спасаться от полиции бегством. Скажите сержанту, что мы здесь, и впустите его в дом.

Вульф покачал головой:

– Ну, нет, из моего дома он вас не заберет! Так вы уверены, что не хотите повременить с этим делом?

– Уверен.

– В таком случае, Арчи, будь добр, организуй все как надо.

Я поднялся, сказал им: «Сюда, пожалуйста» – и пошел к выходу. Но тут же остановился и обернулся, услышав за собой голос Кэролайн.

– Одну минуточку, – произнесла она твердо, но шепотом.

Она стояла лицом к Обри, схватив его обеими руками за лацканы пиджака.

– Пол, как ты считаешь, не должны ли мы попросить мистера Вульфа…

– Нам не о чем его просить. – Обри опустил ей руку на плечо. – Я сыт по горло твоим Вульфом. Успокойся, моя Кэро. Нам не надо никого ни о чем просить. Все теперь будет хорошо.

Они вышли следом за мной в прихожую. Пока Обри надевал шляпу, я опять открыл дверь на длину цепочки и заговорил с Пэрли:

– Оказывается, они сидели у Вульфа в кабинете. Ну кто бы мог подумать? Тебе повезло. Теперь, если…

– Открой дверь!

– Минуточку. Зачем такая спешка? Мистер Вульф – человек сварливый и раздражительный. Он и святого с легкостью выведет из терпения, а тебя – тем более. Так что, если ты отойдешь в сторонку, я их выпущу, и они – твои.

– Я войду в дом!

– Нет. Забудь об этом даже думать.

– Ты мне тоже нужен.

– Неужели? Впрочем, я так и думал. Скоро приеду. На Двадцатую улицу?

– Ты поедешь сейчас же. Со мной.

– Нет-нет. Мне нужно спросить мистера Вульфа, есть ли смысл вас беспокоить. Ну, если есть, так я подъеду. Куда? На Двадцатую улицу?

– Да. И сегодня.

– Понятно. Всегда рад услужить. Объекты здесь, у меня за спиной, так что если ты сойдешь со ступенек… Только будь осторожен, не споткнись!

Стеббинс пробормотал что-то невнятное и начал спускаться. Когда он оказался на последней ступеньке, седьмой по счету, я снял цепочку, распахнул дверь и обратился к нашим бывшим клиентам:

– Хочу дать вам совет в благодарность за сэндвичи и кофе: не отвечайте ни на один вопрос, пока не посоветуетесь со своим адвокатом. Даже если…

Я замолчал, потому что лишился аудитории. Обри подал руку Кэролайн, как только они оказались на ступеньках. Не желая доставлять Пэрли удовольствие задержать их в моем присутствии, я закрыл дверь, набросил цепочку и вернулся в кабинет.

Вульф сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла.

– Меня вызывают в полицию, – известил я. – Ехать?

– Разумеется.

– Мы кое-что утаим?

– Нет. Нам нечего утаивать.

– У меня в столе лежат письма мистера Карноу к жене. Следует ли мне их захватить с собой?

– С какой стати? Они принадлежат ей, она их обязательно позднее потребует.

– Я обнаружил труп?

– Нет, конечно. С какой стати?

– Ясно. Не беспокойтесь, если я вернусь поздно.

Я отправился в прихожую за шляпой и был таков.

Глава третья

Поскольку я не знаю за собой никаких обязательств перед убойным отделом, а вечер располагал к пешим прогулкам, я решил пройти примерно пятнадцать кварталов до Двадцатой улицы с тем, чтобы по дороге провернуть одно пустяковое дельце.

Если бы я занялся им в кабинете Вульфа, он непременно завопил бы об ущемлении собственного достоинства и притворился бы разъяренным, хотя понимал не хуже меня, что всегда полезно увидеть свое имя в газетах (разве только не в колонке некрологов).

Поэтому я зашел в телефонную будку на Десятой авеню, набрал номер редакции «Газетт» и попросил соединить меня с Лоном Коэном. Вскоре в трубке послышался его голос.

– Отзовите из печати первую полосу, – посоветовал я ему, – и переделайте ее заново. Если, конечно, не хотите, чтобы я продал свою информацию в «Таймс». Ты, случайно, не слышал, что Пол Обри и его жена, миссис Сидни Карноу, сегодня днем зашли к Ниро Вульфу? Я побывал вместе с ними кое-где и привез их назад в офис мистера Вульфа, а пятнадцать минут назад туда явился сержант Пэрли Стеббинс и забрал их. Или, возможно, ты даже не знаешь, что Карноу был убит…

– Вот это я как раз знаю. У тебя есть продолжение? Или остальное прикажешь высасывать из пальца? – ответил Лон.

– Ничего подобного. Точность и своевременность доставки гарантированы. Сейчас же я просто хочу, чтобы имя моего босса появилось в газетах. Мое же пишется так: «а»-«эр»-«чэ»…

– Это я тоже знаю. Кто еще получил твои сведения?

– От меня – никто. Только ты.

– Чего они хотят от Вульфа?

Конечно, этого следовало ожидать. Дай газетному репортеру материала на пару строчек, он попытается отхватить его на целый столбец. Я с большим трудом убедил Лона Коэна, что больше у меня ничего нет, и продолжил свой путь в центр города.

Надежда попасть в убойном отделе на лейтенанта Роуклиффа и в очередной раз вывести его из себя, да так, чтобы он начал заикаться, не оправдалась. Вместо него я угодил к выпускнику колледжа, некоему Айзенштадту, который не принял мой вызов. Ему нужны были только голые факты, и я честно их выложил, не упомянув, естественно, о том, что входил в номер Карноу.

На это ушло менее часа, включая перепечатку моих показаний, которые я должен был подписать. Я отклонил настоятельное предложение Айзенштадта не уходить до возвращения инспектора Кремера. Пришлось напомнить ему, что я гражданин с незапятнанной репутацией, адрес мой всем известен, так что в случае необходимости меня несложно разыскать.

Когда я вернулся домой, Вульф сидел в кабинете, зевая над книгой. Равнодушие его было наигранным. Он хотел показать, что потеря гонорара в пять тысяч долларов – пустяк, о котором не стоит и говорить.

Я не знал, чт́о делать: продолжать и дальше его дразнить или отправиться на боковую. Обе возможности представлялись мне одинаково заманчивыми.

Я подбросил и поймал монетку. Вульф не стал уточнять, что за дилемму я решаю таким образом, опасаясь, как бы я не предложил ему самому догадаться. Выпал «орел».

Я сообщил Вульфу, что о моем визите в отдел по расследованию убийств докладывать нечего, пожелал ему спокойной ночи и поднялся в свою комнату.

Утром за завтраком на кухне, где Фриц заботливо поставил передо мной гору горячих блинов и положил свежие газеты, я обнаружил, что подарил Лону Коэну материала куда более чем на пару строк. Очевидно, он по собственному почину разбавил мою стоящую внимания информацию всякими пустяками.

К примеру, я узнал, что у Сидни Карноу имеется тетушка Маргарет, в замужестве миссис Реймонд Севидж, кузен Ричард и кузина Энн, выскочившая замуж за некоего Нормана Хорна. Статья сопровождалась снимками Энн и Кэролайн, весьма скверными.

По утрам я редко вижу Вульфа до одиннадцати часов, когда он спускается вниз из оранжереи, а в то утро я вообще его не видел. В самом начале одиннадцатого позвонил сержант Стеббинс и пригласил меня зайти в офис окружного прокурора, и как можно скорее.

Мне потребовалось не более четырех минут, чтобы убрать бумаги со стола, позвонить Вульфу, надеть шляпу и поспешить к выходу. У меня затеплилась слабая надежда повстречаться с бывшими нашими клиентами, которые, поразмыслив, возможно, пришли к выводу, что слишком рано пресытились Вульфом.

Впрочем, торопился я зря. В большой приемной на верхнем этаже дома 155 по Леонард-стрит мне предстояло провертеться не менее получаса на жестком деревянном стуле. Я уже приготовился подойти к окошечку и заявить сидящей за ним даме ветеранского возраста и наружности, что могу торчать здесь еще от силы минуты три, когда из внутреннего коридора появилась другая дама.

Она отнюдь не походила на старого бойца, поседевшего на службе закону, и я помедлил с объявлением ультиматума. Ее походка заслуживала вдумчивого изучения, лицо требовало кропотливого анализа, а туалет – тщательной инвентаризации. И я подумал, что если передо мной Энн Севидж-Хорн, то главному редактору «Газетт» нужно в три шеи гнать своего фотографа, который явно ошибся фотографией.

Дама заметила, как я ее разглядываю, и без тени смущения отплатила мне той же монетой. Изящная головка ее слегка склонилась к плечу. Она подошла, уселась в соседнее кресло и одарила меня пристальным взглядом, какого ожидаешь от королевы – или уличной девки.

Первым заговорил я:

– Что у вас пропало? Кролик?

Она улыбнулась, желая подзадорить меня, и ей это почти удалось.

– Почему вы решили, что вульгарность – лучшая линия поведения? – спросила она.

– Я не нарочно. Просто родился вульгарным. Увидел ваше фото в газете и загорелся желанием узнать, какой у вас голос. Захотелось непременно его услышать. Скажите еще что-нибудь.

– Вы слишком развязны для незнакомого человека.

– Ну что ж, я не против исправить это упущение. Давайте знакомиться. Меня зовут Гудвин. Арчи Гудвин.

– Гудвин? – Она слегка нахмурилась, соображая, потом протянула: – Ну конечно! Вы тоже угодили в газету. Если только вы тот самый Гудвин… Вы работаете на Ниро Вульфа?

– Практически я и есть Ниро Вульф, когда дело доходит до работы. Где вы находились в период с одиннадцати минут третьего до без восемнадцати шесть?

– Дайте подумать… Я гуляла в парке со своим любимым фламинго. Если вы считаете, что это не алиби, то сильно ошибаетесь. Мой фламинго умеет разговаривать. Спросите еще что-нибудь.

– Умеет ли ваш фламинго определять время?

– Конечно. Он носит на шее наручные часы.

– А как он на них смотрит?

– Так и знала, что вы меня об этом спросите. Фламинго научили завязывать шею узлом. Самым простым одинарным узлом. Но когда он это делает, часы оказываются как раз у него на сгибе… Привет, мама. Мама?

Она неожиданно вскочила с кресла и куда-то двинулась.

– И что, никого даже не заковали в наручники? – услышал я ее голос уже вдалеке.

Ее мать, тетушка Сидни Карноу, возглавляла процессию, появившуюся из коридора. По своей комплекции она равнялась двум таким, как Энн, вместе взятым, и лишь вполовину уступала Ниро Вульфу. У нее было не только могучее тело, но и широкое лицо с чертами такими крупными, что между ними почти не оставалось зазора.

Матрону сопровождал тощий молодой очкарик, по сравнению с ней просто коротышка. За этой парой следовали двое мужчин. Один, судя по заметному сходству с матерью, был брат Энн Ричард. Второй, высокий разболтанный тип, наверняка показался бы человеком представительной наружности любой женщине от шестнадцати до шестидесяти.

Пока я производил краткий смотр процессии, заговорила дрессировщица фламинго:

– Мама, это мистер Гудвин, Арчи Гудвин. Тот самый, который вчера был в отеле «Черчилль» с Кэролайн и Полом. Допрашивает меня с пристрастием. Мистер Гудвин – моя мать, брат Дик, мой муж Норман Хорн. Нет, не тот, с папками. Это Джим Биб, адвокат, знаток всех законов. Мой муж – вот этот.

Представительный субъект, которого потянули за рукав, оказался рядом с супругой, продолжавшей трещать:

– Вы знаете, до чего меня разочаровал окружной прокурор. Он был с нами так доброжелательно вежлив. Мистер Гудвин совсем другой. Он намерен применить ко мне третью степень. Я имею в виду – физическое воздействие. Он же просто создан для этого. Не сомневаюсь, что тут же сдамся и во всем признаюсь…

Муж зажал ей рот ладонью, прервав поток слов решительно, но не грубо.

– Ты слишком много болтаешь, дорогая, – проворчал он благодушно.

– Такое уж у нее чувство юмора, – пояснила тетя Маргарет. – Но все равно, Энн, милочка, твои шутки неуместны, когда только что был зверски убит Сидни. Зверски!

– Ерунда! – выпалил Дик Севидж.

– Нет, именно зверски! – настаивала его матушка. – Всякое убийство жестоко, а это просто зверское.

– Безусловно, – согласился он. – Но для нас-то Сид умер более двух лет назад, а воскрес всего лишь на две недели. Никто из нас его даже не видел. Откуда же такое непереносимое горе?

– Лично я считаю, – вмешался Биб, говоривший высоким, почти женским голосом, который превосходно гармонировал с его внешностью, – что это слишком многолюдное место для подобных разговоров. Пойдемте отсюда.

– Я не могу, – заявила Энн. – Мистер Гудвин намерен сломить мое сопротивление и подавить мою волю окончательно. Взгляните только в его суровые серые глаза. Посмотрите на эту челюсть!

– Ну, перестань, дорогая, – нежно проговорил Норман Хорн, взял жену за локоть и повел к дверям.

Остальные двинулись следом. Замыкал шествие Биб. И ни один не соизволил, хотя бы из вежливости, сказать, что рад знакомству. Один лишь адвокат едва кивнул головой на прощание.

Пока я стоял и наблюдал, как они один за другим скрываются за створкой двери, до меня донесся голос женщины-ветерана:

– Мистер Мандельбаум примет вас, мистер Гудвин.

Только двое помощников окружного прокурора занимают шикарные угловые кабинеты. Мандельбаум не принадлежит к числу этих счастливчиков. Примерно в середине коридора была широко распахнута дверь, указывая, куда мне следует завернуть.

Когда я вошел, меня ждал сюрприз: напротив Мандельбаума, сидевшего за своим столом, на одном из двух стульев, которые каким-то чудом удалось втиснуть в крохотное помещение, расположился рослый крепкий мужчина с седеющей шевелюрой, широкой кирпично-красной физиономией и серо-стальными глазами, взгляд которых находили суровым куда более бывалые люди, чем мистер Норман Хорн. Энн назвала мои глаза суровыми только потому, что никогда не встречалась с инспектором Кремером из отдела по расследованию убийств.

– Польщен! – заявил я с легким поклоном, принимая приглашение мистера Мандельбаума воспользоваться третьим стулом.

– Посмотри на меня! – приказал Кремер.

Я повернулся к нему, приподняв бровь, что его всегда раздражало.

– Я опаздываю на встречу, – начал Кремер, – поэтому буду предельно краток. Я только что ездил к Вульфу. Разумеется, он подтверждает твои слова. Клянется, что у него нет клиента. Я читал твои показания. Скажу откровенно, мы не располагаем доказательствами того, что ты входил в номер.

– Теперь я смогу спокойно вздохнуть! – воскликнул я с чувством.

– Да. В тот день, когда ты перестанешь дышать, ко мне вернется нормальный аппетит. Итак, я признаю, что у нас нет доказательств. Однако я прекрасно знаю, что ты там был. Сообщение о трупе мы получили по телефону, информатор явно изменил голос. Ты же не станешь отрицать, что я прекрасно изучил, как ты обычно ведешь себя в подобных обстоятельствах?

– Конечно. Отважно, решительно, блестяще.

– Я только сказал, что хорошо изучил… Оставив Обри и мисс Карноу в баре, ты поднялся наверх, постучал в дверь номера Карноу, но не получил ответа. Нет ни единого шанса из тысячи, чтобы в подобном случае ты просто развернулся и ушел, не дотронувшись до ручки.

– Значит, я должен был это сделать.

– Итак, ты туда входил?

Я отвечал спокойно и рассудительно:

– Но, может быть, я все же не дотронулся до ручки.

– Оставь это, Гудвин. Конечно же, ты нажал на нее и обнаружил, что дверь не заперта. Тогда ты открыл ее и громко позвал Карноу. Не дождавшись ответа, ты вошел внутрь и увидел труп. В этом я не сомневаюсь, потому что знаю тебя. Мою догадку подтверждают дальнейшие события. Ты вернулся в бар, немного посидел с ними, а потом отвез их к Вульфу. Почему? Потому что узнал, что Карноу убит. Если бы ты действительно просто ушел, не дождавшись ответа, вы оставались бы в отеле до появления Карноу, хотя бы вам и пришлось ждать всю ночь. Но это еще не все. Когда Стеббинс приехал за супругами в дом Вульфа, не имея на руках ни ордера на арест, ни сформулированного обвинения, Вульф послушно выдал подозреваемых. Он объясняет это тем, что они уже не являлись его клиентами, поскольку Стеббинс принес известие о смерти Карноу. Но почему он отказал им в своих услугах на самом деле? Да потому, что Вульф никогда не согласится иметь клиентом убийцу, а он думает, что Обри застрелил Карноу. Вот почему!

Я покачал головой:

– Послушайте, если вам уже все известно, какого черта тратить на меня время?

– Я хочу точно знать, чт́о ты делал в комнате, не переставил ли что-нибудь там и не унес ли с собой. – Кремер наклонился ко мне: – Знаешь что, Гудвин, советую тебе ничего не скрывать. Учитывая положение дел, я надеюсь к концу дня получить полное признание Обри. После этого нам надо быть во всеоружии. Располагать всеми данными. В том числе и твоими показаниями о том, чем ты занимался в комнате Карноу до того, как присоединился к подозреваемым в баре, и почему вы втроем поехали к Вульфу. Если ты мне все это сейчас изложишь, я не стану привлекать тебя к ответственности за… Чему это ты улыбаешься?

– Просто представляю себе лицо мистера Вульфа, когда я ему все это расскажу. После того как явился сержант Стеббинс с известием о смерти мистера Карноу и надежды на гонорар развеялись словно дым, мистер Вульф намекнул клиентам, насколько позволяло чувство собственного достоинства, что не отказался бы от нового поручения. Но они этот намек обошли молчанием. Так что он сильно расстроен. Однако продолжает твердить, что нам не следует терять надежды. А ведь может случиться, что вы действительно окажетесь правы, и это будет ударом…

Кремер сорвался со стула и пулей выскочил из комнаты.

Я разрешил себе адресовать улыбку Мандельбауму.

– Не кажется ли вам, – заметил я, – что он стал еще более обидчивым?

– В один прекрасный день, – заявил помощник окружного прокурора, – сведущие люди обязательно решат, что вреда от вас с Вульфом больше, чем пользы. А без лицензии вы не станете так зубоскалить. Я слишком занят, чтобы играть с вами в бирюльки. Уходите, пожалуйста.

Когда около полудня я вернулся на Тридцать пятую улицу, Вульф за письменным столом перебирал груду каталожных карточек с данными о прорастании семян и на предложение выслушать мой отчет о беседе с Кремером и Мандельбаумом ответил отказом. Он сам уже имел беседу с инспектором, так что был в курсе его очередной навязчивой идеи. Я упомянул о встрече с родственниками Карноу и его поверенным. Не интересуют ли босса мои впечатления? В ответ послышалось сердитое ворчание.

Поэтому я проследовал к своему столу, намереваясь продолжить дела, прерванные звонком Стеббинса. Но не успел я к ним приступить, как прозвучал дверной звонок. Пришлось отправляться в прихожую.

На крыльце стояла Кэролайн Карноу. Я впустил ее.

– Мне нужно видеть мистера Вульфа, – заявила она и, не дожидаясь ответа, устремилась в кабинет.

Вообще-то мне полагается преграждать дорогу посетителям, пока я не удостоверюсь, что Вульф желает их видеть, но для этого пришлось бы подставить ей подножку. Так что я просто двинулся следом. Когда я вошел, Кэролайн уже расположилась в красном кожаном кресле, как у себя дома. Вульф, держа в каждой руке по карточке, мрачно смотрел на нее исподлобья.

– Они арестовали его, – сказала она. – За убийство.

– Естественно, – буркнул Вульф.

– Но он никого не убивал!

– Естественно… Я имею в виду – вполне естественно, что вы так считаете.

– Но это же правда! И я хочу, чтобы вы это доказали.

Вульф покачал головой:

– Это они должны доказать, что убил он. Вы взволнованы, мадам. Слишком взволнованы. Вы сегодня завтракали?

– Великий боже! – застонала она. – Вы оба только и способны думать что о еде. Вчера – Гудвин, а сегодня – вы.

Она засмеялась – сначала тихонько, потом все громче, с надрывом. Я поднялся, подошел к ней, обхватил ладонями ее лицо и поцеловал в губы. На некоторых клиентов это действует гораздо благотворнее, нежели пощечина.

Я оставил без внимания ее первый конвульсивный рывок и отпустил голову Кэролайн только после того, как она перестала трястись и вцепилась мне в волосы. Из предосторожности я отступил на шаг назад.

– Что вы такое… – Она задохнулась от негодования.

Я решил, что терапия возымела действие, отправился на кухню и попросил Фрица принести крекеров, молока и горячего кофе, после чего вернулся назад.

Увидев меня, Кэролайн сердито спросила:

– Вы что, без этого не можете?

– Послушайте, – заговорил я миролюбиво, – вы пришли просить мистера Вульфа о помощи, а он не выносит женских истерик. Секунды через четыре он бы выскочил из кабинета и наотрез отказался вести с вами какие-либо переговоры. Это с одной стороны… Я говорю это для того, чтобы вы успели немного поостыть. Есть и другая сторона: если вы считаете мои поцелуи такими уж неприятными, я готов поставить данный вопрос на голосование среди тех, кто имел возможность их оценить непредвзято.

Она пригладила руками волосы.

– По всей вероятности, мне следует вас поблагодарить?

– Ничего не имею против.

– Так вы пришли в себя? – рявкнул Ниро Вульф. – Или еще нет?

– Со мной все в порядке. – Она сглотнула слюну. – Просто я не спала всю ночь и действительно ничего не ела. Но теперь все хорошо… Они арестовали Пола за убийство. Он хочет, чтобы я наняла для него адвоката. И разумеется, я должна это сделать, но не знаю, к кому обратиться. Юрист, работающий в агентстве, для таких дел не годится. Да и Джим Биб тоже. А двое других знакомых защитников, они так себе… Я сказала Полу, что еду к вам, и он согласился со мной.

– Вы хотите, чтобы я порекомендовал вам адвоката?

– Да, но не только. Вы тоже нам нужны. Мы хотим, чтобы вы занялись… нашим делом. – Тут она вдруг покраснела. Румянец был ей очень к лицу. – Пол говорит, что нам не потянуть ваши гонорары. Но, понимаете, раз Сидни умер, у меня снова появилась куча денег. – Она смутилась еще сильнее. – Я должна вам кое-что сказать. Вчера вечером, когда вы сообщили нам, что Сидни убит, я на какую-то секунду вообразила, что это сделал Пол. Ужасный момент!

– Знаю. Только, по-моему, ваши сомнения разрешились через десять секунд. Потом вы подошли к нему.

– Верно. Подошла и дотронулась до его руки, разрешила себя обнять. После этого все прошло. Я поняла, что мои подозрения беспочвенны. Но это было ужасно… Отчасти потому я должна спросить вас, верите ли вы, что Пол убил Сидни?

– Нет.

– Вы говорите это так просто или таково ваше искреннее убеждение?

– Я никогда ничего не говорю просто так, уважаемая мадам.

Только теперь до Вульфа дошло, что он отвернул от посетительницы свое кресло, когда с ней началась истерика, и он возвратил сиденье в обычное положение.

– Мистер Кремер из полиции приходил сюда сегодня утром. Он упрекал меня за то, что я будто бы позволил убийце обвести себя вокруг пальца. Когда он удалился, я все обдумал. Если принять версию полиции, надо согласиться с тем, что мистер Обри, застрелив Сидни Карноу и обсудив с вами положение вещей, решился приехать сюда и поручить мне переговоры с Карноу с единственной целью – доказать, будто он не знает о смерти последнего. Как я уже говорил, такова версия мистера Кремера. Я ее отвергаю. Вчера я сидел здесь около часа, беседовал с мистером Обри и внимательно глядел ему в глаза. Если он на самом деле появился здесь и объяснялся со мной сразу после того, как лишил человека жизни, а меня ничто в нем не насторожило, значит, я полный профан. Но это не так. Нет, мистер Обри не убийца. Поэтому…

Вошел Бреннер с подносом.

– В чем дело, Фриц? Ага, здесь есть кое-что для вас, мадам.

Было бы соблазнительно предположить, что это мой поцелуй пробудил у Кэролайн аппетит, но, по всей вероятности, желание подкрепиться проснулось после уверенного ответа Вульфа. Убедившись, что он не подозревает ее Пола в убийстве, она расправилась не только с крекерами и молоком, но также с солидной порцией тостов, намазанных печеночным паштетом, который Фриц приправляет шнитт-луком. Вульф тем временем возился с карточками, а я делал вид, будто поглощен своими делами.

– Я вам так благодарна, – проговорила она наконец. – Кофе просто потрясающий. В жизни своей не пила ничего подобного. Теперь мне гораздо лучше.

Вульф всегда счастлив, когда кто-то хвалит его еду. Так что он почти простил Кэролайн ее недавний срыв. Теперь он чуть ли ей не улыбался.

– Вы должны отдавать себе отчет в том, – пробурчал он, – что, приступив по вашей просьбе к расследованию, никаких попыток связывать мне руки я не допущу. Я считаю мистера Обри невиновным. Но если выяснится иное, я не стану ни скрывать его вину, ни смягчать ее. Ясно?

– Да, я не… Я на все согласна.

– В качестве защитника я рекомендую пригласить Натаниэля Паркера. Если хотите, можете навести о нем справки, и мы договоримся о встрече. Но если мистер Обри не убивал Карноу, то кто это сделал?

Кэролайн молчала.

– Ну? – требовательно повторил Вульф.

Она поставила на стол чашку и подняла на него удивленные глаза:

– Вы меня спрашиваете?

– Да.

– Я не знаю.

– В таком случае вернемся назад. Вы сказали, что мистера Обри арестовали за убийство. Ему предъявлено обвинение или же он задержан в качестве важного свидетеля?

– Его обвинили в убийстве. Мне не разрешили внести за него залог.

– В таком случае они должны располагать неоспоримыми доказательствами его вины, помимо довольно убедительного мотива… Разумеется, он давал показания?

– Конечно.

– И рассказал, что вчера днем подходил к дверям номера Карноу?

– Да. Он ничего не скрывал.

– Вот как… Знаете ли вы, в котором часу это было?

– Примерно в половине четвертого.

– Значит, установлено, что помимо мотива у него была возможность совершить преступление. Что касается орудия убийства, то, если верить газетам, револьвер принадлежал Карноу. Было ли это опровергнуто?

– Не имею понятия.

– В таком случае основные элементы формулы обвинения налицо. Однако человека нельзя признать виновным и осудить на одном только их основании. Имеются ли у полиции улики? Что вы знаете об этом?

– Мне известно одно. – Она хмурилась, о чем-то сосредоточенно думая. – В полиции Полу сказали, что его визитная карточка найдена в кармане Сидни. Ну, знаете, с названием и адресом агентства и именем Пола. Ему предложили объяснить, как такое могло случиться. Пол сказал, что он сам и его сотрудники ежедневно раздают сотни таких карточек. Сидни мог раздобыть ее где угодно. Тогда ему заявили, что на карточке имеются отпечатки его пальцев, совершенно свежие и четкие, и потребовали объяснений.

– Ну и как же он это объяснил?

– Им он ничего не ответил, но позднее, когда нам разрешили свидание, кое-что рассказал мне.

– И что именно?

Она колебалась.

– Мне это не по душе, но деваться некуда. Пол вспомнил, что в прошлую пятницу днем оставил свою визитку у адвоката, Джима Биба, когда присутствовал на встрече в его офисе.

– Кто еще там был?

– Кроме Пола и Джима еще тетка Сидни, Маргарет, миссис Севидж, а также Дик Севидж, Энн и ее муж Норман Хорн.

– И вы тоже?

– Нет. Я… Мне не хотелось идти. Я сыта по горло всеми этими разговорами.

– Вы говорите, что мистер Обри оставил визитную карточку на столе у мистера Биба. Визитка находилась на столе адвоката до того момента, когда мистер Обри покинул офис?

– Да, Пол в этом твердо уверен. Он ушел от Биба первым, все остальные еще оставались там.

– Мистер Обри рассказал об этом полиции?

– Вряд ли. Во всяком случае, не собирался. Пол считает, в полиции могут подумать, что он пытается свалить вину на кого-то из родственников Сидни. А это Полу больше повредило бы, нежели помогло. Вот почему мне тоже не хотелось говорить об этом. Даже вам. Но я считаю, что обязана ничего не скрывать.

Вульф хмыкнул:

– Несомненно, мадам. В вашем положении не до щепетильности и вежливых умолчаний. Вашего мужа почти наверняка убил тот, кого совершенно не устраивало его неожиданное «воскресение из мертвых». При этом вас и мистера Обри мы исключаем. Значит, нам следует обратить самое пристальное внимание на остальных наследников. Как вы мне вчера сообщили, их трое: миссис Севидж, ее сын и дочь… А кстати, что с мистером Севиджем?

– Он умер много лет назад. Миссис Севидж – родная сестра матери Сидни.

– Итак, она сама, так же как ее дочь и сын, получили примерно по триста тысяч долларов. Что для нее значили эти деньги? Каково было раньше ее финансовое положение?

– Насколько мне известно, они значили многое. Она не располагала собственным состоянием.

– На что же она жила?

– Ну, ей помогал Сидни.

Вульф поджал губы и воздел руку ладонью вверх:

– Дорогая мадам, вы можете быть предельно деликатны в своих выводах, но меня интересуют голые факты. Неужели я должен их из вас вытягивать? Вот вам простой вопрос: находилась ли миссис Севидж на иждивении Карноу?

Кэролайн судорожно сглотнула:

– Да.

– Как она распорядилась наследством? Оставила в неприкосновенности?

– Нет. – Кэролайн слегка вздернула подбородок. – Вы совершенно правы. В моем положении глупо миндальничать. Тем более что это известно множеству людей. Она купила дом в Нью-Йорке, а прошлой зимой – еще и виллу на юге Франции. Маргарет заказывает самые дорогие туалеты и устраивает большие приемы. Конечно, я не знаю в точности, сколько она растратила, но много. Дик прежде работал в брокерской конторе в Нижнем Манхэттене, но уволился, как только получил наследство, и до сих пор якобы подыскивает себе занятие по душе. Он… большой любитель женщин. Что касается Энн, тут мало хорошего можно сказать. Она умна и красива, ей всего двадцать шесть, но она сама себе испортила жизнь, выйдя замуж за этого Нормана Хорна.

– Чем занимается мистер Хорн?

– Рассказывает всем, как двадцать лет назад, выступая в матче Йеля против Принстона, принес своей команде четыре очка.

– Прибыльное занятие?

Кэролайн засмеялась:

– Нет, конечно. Он уверяет, что не создан для меркантильного общества. Лично я его не выношу и не представляю, как его терпит Энн. У них шикарные апартаменты на Парк-авеню, которые оплачивает, естественно, Энн. Насколько мне известно, она платит за все. Вынуждена платить.

Вульф шумно вздохнул:

– Что ж, подведем итог. Хотя мотив мистера Обри, которому грозила потеря не только состояния, но и жены, представляется более веским, остальных наследников Карноу никак нельзя причислить к незаинтересованным лицам. Скажите, насколько вы были близки с ними в последние два года?

– Я бы не сказала, что была с ними близка. С тетей Маргарет и Диком мы почти не встречались. С Энн раньше виделись очень часто, но после того, как она вышла замуж, наше общение сошло на нет.

– Когда состоялась ее свадьба?

– Два года назад. Вскоре после получения наследства. – Кэролайн было замолчала, но потом, видимо, решила продолжить: – Это одна из непредсказуемых выходок Энн. Ведь она собиралась выйти за Джима Биба. Их помолвка была официально объявлена, даже назначен день свадьбы, а затем, не соизволив расторгнуть помолвку, Энн выскочила за Нормана Хорна.

– Был ли мистер Хорн приятелем вашего первого мужа?

– Нет, что вы. Они никогда не встречались. Даже не знаю, где Энн подцепила Нормана. Вряд ли Хорн мог подружиться с Сидни, даже если бы они встретились. Норман бы ему не понравился… Впрочем, Сидни вообще было трудно угодить.

– А своих родственников он любил?

– Нет. По правде говоря, терпеть не мог. Он очень редко с ними виделся.

– Так-так, понятно.

Вульф откинулся назад и закрыл глаза. Губы его задвигались, то вытягиваясь в трубочку, то расправляясь. Такое случалось с ним, только когда требовалось хорошенько пошевелить мозгами, переварить нечто существенное. Не рановато ли на этот раз, подумал я, ведь он еще не видел ни одного фигуранта, кроме четы Обри.

Кэролайн открыла рот, желая что-то спросить, но я покачал головой, и она послушалась.

Наконец Вульф открыл глаза и заговорил:

– Понимаете, мадам, обстоятельства, особенно эта визитная карточка мистера Обри с его отпечатками, обнаруженная в кармане убитого, подводят к предположению, что Карноу был убит одним из шести человек, присутствовавших в офисе мистера Биба днем в пятницу. Если же мы исключим мистера Обри, останется пятеро. Вы знаете их всех, пусть и не досконально. Вот я вас и спрашиваю: не кажется ли вам – пусть даже без всяких на то оснований, чисто интуитивно, – что кто-то из них больше всех прочих способен на такое дело?

Она покачала головой:

– Я не знаю. Может, нам лучше… Или это единственная возможность?

– Да. Мы будем придерживаться этой версии, пока она не опровергнута. Я жду вашего ответа.

– Но я действительно не знаю, – настаивала она.

Я решил внести свою лепту:

– Сомневаюсь, сэр, чтобы способен предложить вам нечто стоящее внимания, но сегодня утром в офисе окружного прокурора я встретился со всей компанией. Немного поболтал с миссис Хорн, которой вроде бы по вкусу болваны, каковым она меня постаралась выставить, когда появились другие. Она им меня представила и заявила, будто я намереваюсь применить к ней третью степень воздействия. А она будто бы боится расколоться и «во всем признаться». При этих словах мистер Хорн зажал ей ладонью рот и обвинил супругу в том, что она слишком много говорит лишнего. Миссис же Севидж объяснила, что у Энн такое чувство юмора.

– Точно, Энн в своем репертуаре, – прокомментировала Кэролайн. – Демонстрирует худшие стороны.

Вульф буркнул:

– У мистера Гудвина просто дар заставлять женщин раскрываться с худшей стороны. От него никакого толку. Да и от вас тоже. Похоже, вы не понимаете, что, если я не сумею уличить в убийстве Карноу одного из этой пятерки, мистер Обри практически обречен.

– К сожалению, я это прекрасно понимаю. Это ужасно, но я понимаю. – Она сжала губы, но на сей раз быстро справилась с волнением и через минуту продолжила: – И я очень хочу вам помочь. Знаете, я до самого утра все ломала голову над тем, чт́о имел в виду Сидни, когда упомянул в своем письме потрясение, которое я должна испытать. Вот вчера вы говорили, что не так-то просто лишить жену наследства. Но, может, он придумал какой-то способ? Не мог ли он составить или подписать какую-нибудь бумагу? Возможно, она давала кому-то право претендовать на его состояние, целиком или частично? Зная Сидни, я не сомневаюсь, что это было бы в его духе – приготовить для меня подобный сюрприз.

– Очень может быть. Но в таком случае он должен был юридически оформить передачу прав владения и пользования. А этого не произошло. Если бы он передал свое имущество в доверительную собственность, это пришлось бы закрепить юридически и наследство никогда бы не было поделено. Его поверенный вам сказал, что даже не слышал таких разговоров. Придумайте что-нибудь поубедительнее. – Вульф откашлялся и выпрямился: – Что ж, я должен с ними разобраться. Будьте добры, соберите всех родственников Карноу здесь к шести часам, мадам. Всех до единого.

Она широко раскрыла глаза:

– Мне? Собрать их здесь?

– Ну разумеется.

– Но я не сумею. Каким образом? Не могу же я им сказать, что вы считаете одного из них убийцей Сидни и хотите… Нет-нет, я не сумею. – Она наклонилась к нему. – Это невозможно, мистер Вульф. Да и потом, они не пожелают приехать.

Вульф повернулся ко мне:

– Арчи, в таком случае это твоя забота. Я предпочел бы собрать их к шести часам. Но если не удастся, то после ужина. – Он взглянул на настенные часы. – Позвони мистеру Паркеру и договорись о встрече с миссис Карноу. После этого свяжись с Солом и скажи, что он мне нужен здесь, как можно скорее. А теперь нас ждет обед. Продолжим после него. – Он обратился к клиентке: – Составите нам компанию, мадам? Могу вас заверить, что рисовые крокеты с грибами в исполнении Фрица чудо как вкусны.

Глава четвертая

Поскольку у нас, слава богу, демократия, приготовьтесь голосовать. Кто за то, чтобы я подробно описал усилия, которые прилагал на протяжении пяти часов, дабы выполнить приказ Вульфа и доставить в его кабинет троих мужчин и одну женщину? Что-то я не слышу возгласов одобрения. А поскольку слух у меня тонкий, я не стану спрашивать, кто против. Опишу все вкратце.

Джеймс М. Биб, как я выяснил, не являлся механизмом одной из тех огромных юридических фабрик, что занимают такое множество этажей в таком множестве нью-йоркских небоскребов. Он солировал в скромном пространстве на десятом этаже здания, расположенного в центре Манхэттена.

Служащая в приемной, единственный видимый, точнее, слышимый его работник, вооруженный пишущей машинкой справа и телефонным аппаратом слева, сказала, что мистер Биб должен скоро вернуться. Так оно и было, если тридцать пять минут – это «скоро».

Кабинет, в который он меня пригласил, должно быть, выглядел переполненным, когда в нем собрались на встречу с адвокатом шесть человек. Обстановка была приличной, но не шикарной.

Сам Биб, казавшийся мелким рядом с миссис Севидж, и за столом не производил внушительного впечатления. Значительная часть его худосочного лица просто терялась за большими очками в черной оправе.

Я предъявил ему свои верительные грамоты – записку Кэролайн Карноу, разъясняющую, что мистер Ниро Вульф действует в ее интересах и хотел бы обсудить сложившуюся ситуацию с заинтересованными лицами у себя в кабинете днем или же вечером.

Биб сказал, что, по его сведениям, полицейское расследование продвигается вполне успешно. Так есть ли смысл привлекать к делу частного детектива?

Есть или нет, возразил я, но миссис Карноу, несомненно, имеет право нанять Ниро Вульфа, коли она того желает.

С этим Биб согласился.

И вне всякого сомнения, продолжал я, вдова его покойного друга и клиента вправе ожидать, что адвокат мужа поддержит ее усилия выяснить правду.

Тут он смутился. Как-то сразу обратил внимание на то, что карандаш на его письменном столе лежит не там, где следует. Передвинул карандаш, некоторое время пристально его разглядывал, словно сомневаясь, подходящее ли место выбрал, и наконец снова обратился ко мне:

– Так-то оно так, мистер Гудвин. Я, конечно, искренне сочувствую миссис Карноу. Однако я несу обязательства не перед ней, а перед моим покойным другом и клиентом Сидни Карноу. Безусловно, я сделаю все, чтобы помочь выяснить правду. Тем не менее естественно предположить, что, наняв Ниро Вульфа, миссис Карноу главным образом, если не исключительно, преследует цель спасти Пола Обри. Как служитель закона, я не могу сознательно участвовать в этом деле. Я не поверенный мистера Обри. Прошу понять меня правильно.

Я попытался его переубедить, но тщетно. Наконец, следуя инструкции Вульфа, я задал ему вопрос:

– Я полагаю, мистер Биб, вы не откажетесь прояснить одну деталь. Во время встречи, которая состоялась в этом кабинете в прошлую пятницу, Обри вручил вам свою визитку. Она оставалась на вашем письменном столе, когда он уходил. Что с ней случилось?

Биб вскинул голову и нахмурился:

– Здесь, на моем столе?

– Именно.

Морщины на его лбу углубились.

– Дайте-ка вспомнить… Да, верно. Он оставил ее на тот случай, если мне понадобится ему позвонить.

– Так куда же она подевалась?

– Не знаю.

– Вы звонили ему?

– Нет. Не было необходимости.

– Не будете ли вы так любезны поискать его визитку? Это очень важно.

– Почему?

– Долго объяснять. Мне бы очень хотелось взглянуть на нее. Посмотрите, не завалялась ли она у вас где-нибудь.

Энтузиазма моя просьба не вызвала, но отказать он не посчитал возможным, а потому поискал визитку на своем столе, в бюваре, в ящиках стола, а также кое-где в комнате, в частности на шкафу для хранения бумаг. Я опустился на колени и пошарил под столом. Визитки не было.

– Могу я спросить про нее у вашего секретаря?

– Из-за чего столько шума?

– Да так… Не берите в голову. Самый простой способ отделаться от меня – пойти навстречу этой моей маленькой прихоти.

Биб поднял телефонную трубку и вызвал в кабинет секретаршу. Через минуту дверь отворилась, и вошла она. Адвокат объяснил, что я хочу ее кое о чем спросить. Я задал свой вопрос и услышал, что ей ничего не известно о визитке Пола Обри. Она никогда ее не видела, ни на столе мистера Биба, ни в каком-либо другом месте, ни в прошлую пятницу, ни в любой другой день. Заявив так, она удалилась и аккуратно прикрыла за собой дверь.

– Весьма досадно, – посетовал я. – Я рассчитывал ее разыскать. Вы уверены, что не видели, как кто-то брал визитку?

– Я сообщил вам все, что помню. Обри положил ее мне на стол.

– Мог ли кто-нибудь забрать визитку незаметно для вас?

– Возможно. Я не знаю, чт́о вы пытаетесь установить, мистер Гудвин, но не позволю вам подвести меня к какому-либо заявлению, даже в частном порядке. Не исключено, что во время нашей встречи в пятницу я вставал из-за стола, чтобы достать кое-какие документы из папки. Не стану утверждать, что, пользуясь этим, кто-то мог взять что-нибудь с моего стола, но не могу запретить вам придерживаться такой точки зрения.

Он поднялся.

– Очень сожалею, что мало чем вам помог.

– Я тоже, – произнес я многозначительно.

Повернувшись, чтобы выйти из кабинета, я услышал его голос:

– Мистер Гудвин!

Я задержался.

Биб отошел от своего стула и стоял в конце стола, прямой как палка и чопорный до невозможности.

– Я юрист, – заговорил он уже другим тоном, – но я и человек. И как человек прошу вас понять мои чувства. Мой друг и клиент убит. Полиция, очевидно, убеждена, что убийца заключен в тюрьму. Ниро же Вульф, действуя в интересах миссис Карноу, хочет доказать, что полиция ошибается. Его единственная надежда на успех состоит в том, чтобы переложить вину на кого-то другого. Таково положение вещей, верно?

– В общих чертах.

– И вы просите меня о содействии! Вы упомянули о встрече, состоявшейся в моем кабинете в прошлую пятницу. Помимо меня здесь присутствовали еще пять человек. Вы знаете, кто именно. Ни один из них не был и не является сейчас моим клиентом. Всех их привело в растерянность возвращение Сидни Карноу. Я бы даже сказал, напугало перспективой личного финансового краха. И все они просили меня в тех или иных выражениях постоять за них. Я, разумеется, сообщил обо всем этом полиции, так что не вижу оснований скрывать этого от Ниро Вульфа. Сверх того я не располагаю абсолютно никакой полезной для него информацией или уликами. Говорю вам откровенно, если Пол Обри виновен, я надеюсь, что он будет осужден и наказан. Но если виновен кто-то другой, то я хотел бы верить, что кара падет на него или на нее. Если бы я знал что-либо указывающее в этом направлении, то, разумеется, не стал бы ничего утаивать. – Он поднял руку и тут же уронил ее. – Я вот что пытаюсь сказать… Мне, как адвокату, не положено быть мстительным. Но как человек я не в силах простить содеянного. Кто бы ни убил Сидни Карноу, он должен получить по заслугам!

Он повернулся и пошел к своему столу.

– Чертовски верная мысль! – согласился я и вышел.

По дороге к следующему клиенту я завернул в телефонную будку и отчитался перед Вульфом, но в ответ на свой рапорт услышал лишь невнятное ворчание.

Дом, приобретенный миссис Севидж, находился в районе Шестидесятых улиц, к востоку от Лексингтон-авеню. Я не знаток манхэттенской недвижимости, но, посмотрев на узкое трехэтажное строение из серого кирпича, подумал, что на него ушло не менее десятой части полученных наследницей трехсот тысяч, и это не считая налогов.

Когда на мои звонки не последовало ответа, я почувствовал раздражение. Конечно, я не ожидал увидеть тут ливрейного лакея, но неужели в особняке не было хотя бы горничной, чтобы впустить детектива?

До апартаментов мистера и миссис Хорн на Парк-авеню было всего десять минут ходу. Но и тут удача мне не улыбнулась. Лифтер в холле сказал, что они оба вышли. По моей просьбе он позвонил наверх, но не получил ответа.

Я люблю гулять по Манхэттену, выискивая островки нетронутой природы: голубей, кошек, девушек, но на этот раз, курсируя между двумя объектами, порядком ими пресытился. Наконец из засады, устроенной в гамбургерной на Шестьдесят восьмой улице, где я не спеша потягивал молоко, мне удалось засечь, как тетушка Маргарет выплывает из переулка и скрывается в сером кирпичном особняке. Допив залпом свой стакан, я бегом пересек улицу и нажал на кнопку звонка.

Тетушка приоткрыла дверь на несколько дюймов, воображая, что видит перед собой очередного репортера, и сказала:

– Мне нечего вам сообщить.

Она бы захлопнула дверь, если б я вовремя не просунул в щель ногу.

– Одну минуточку, миссис Севидж. Мы же с вами знакомы. Меня сегодня утром вам представила дочь. Я Арчи Гудвин.

Она чуть-чуть увеличила щель, чтобы получше меня разглядеть, а я, нажав на дверь, распахнул ее настежь и перешагнул порог.

– Ну конечно! – затараторила она. – Мы отнеслись к вам невежливо, не правда ли? Но вы, пожалуйста, не обижайтесь. Нас извели газетчики. Я и сейчас ответила вам, что мне нечего сообщить, потому что в полиции велели так говорить решительно всем. Но правду сказать, это не очень прилично. Моя дочь вас представила, а мы вели себя так грубо! Чего вы хотите?

Я решил, что она ниспослана мне Небом. Не умыкнуть ли мне ее? Отвезу эту даму в офис к Вульфу, а потом сообщу остальным, что она находится у нас. Пожалуй, это сработает. Можно не сомневаться, что детки мигом примчатся, дабы вырвать родительницу из наших когтей.

Я изобразил самую дружескую улыбку:

– Сейчас все объясню, миссис Севидж. Как вам уже говорила дочь, я работаю на Ниро Вульфа. Так вот он считает, что некоторые аспекты сложившейся ситуации остались неясными. Упомяну хотя бы один. По закону преступник не может наследовать жертве, извлекая таким образом выгоду из своего злодеяния. Если будет доказано, что Обри убил вашего племянника при соучастии миссис Карноу, что станет с ее долей наследства? Перейдет ли она к вам и вашим детям или достанется казне? Что-то в этом роде мистер Вульф и желает с вами обсудить. Если вы поедете вместе со мной в его офис, мы выясним вашу позицию в данном деле. Мистер Вульф нуждается в вашем совете. Это займет не более полу…

Откуда-то сверху раздался громкий голос:

– Что происходит, мама?

На лестнице за спиной миссис Севидж раздались торопливые шаги. Она быстро обернулась:

– А, Дикки! Я была уверена, что ты еще спишь.

Ее сынок вышел в шелковом халате, приобретенном, видимо, на денежки кузена Сидни. Я был готов придушить этого щеголя. Выходит, все это время он находился дома и плевать хотел на мои настойчивые звонки. А теперь вот появился в тот самый момент, когда дело было на мази и я уже предвкушал удачный исход своей миссии.

– Ты ведь помнишь мистера Гудвина? – зачастила миссис Севидж. – Мы видели его сегодня утром. Он хочет отвезти меня побеседовать с мистером Вульфом. Мистеру Вульфу необходимо посоветоваться со мной по весьма интересным вопросам. Полагаю, мне следует поехать. Это просто необходимо!

– А я говорю – нет! – отрезал Дик.

– Что «нет»?

– Не считаю это нужным.

– Но, Дикки, – взмолилась она, – я уверена, ты поймешь. Мы обязаны это сделать. Надо же покончить с этим кошмаром.

– Конечно. Видит бог, как сильно я этого хочу. Но каким образом нам поможет в этом твой разговор с частным детективом? Не представляю!

Они посмотрели друг на друга. Их внешнее сходство было настолько поразительным, что казалось: у них одно лицо, если, конечно, сделать скидку на разницу в возрасте. Да и сложены они были одинаково: коренастые, ширококостные, мясистые, но не жирные.

И вдруг миссис Севидж заговорила так, что я усомнился в оценке, которую дал этой даме. Сухо, резко и непреклонно она изрекла:

– Мне лично кажется, что я должна поехать, Дикки!

Тогда и сынуля переменил тактику и принялся улещать мамашу:

– Ну разумеется, мамуля. Раз ты решила, мы так и сделаем. Только сначала надо все хорошенько обсудить. Зачем торопиться? Почему не поехать к нему позднее, после ужина? – Он повернулся ко мне: – Ведь она сможет встретиться с Ниро Вульфом сегодня вечером?

– Да, конечно, но сейчас было бы лучше.

– Сейчас она устала.

– Да-да, я страшно устала. – И миссис Севидж тут же резко сбавила тон, который вновь стал каким-то нерешительным. – А всему виной это кошмарное дело. Я измучена. Да, после ужина будет удобнее. Скажите, пожалуйста, адрес.

Я достал из бумажника визитную карточку и протянул ей.

– Да, кстати. Совсем забыл… Когда в прошлую пятницу вы собрались в офисе мистера Биба, мистер Обри вручил адвокату свою визитку – положил ему на стол. Вам, случайно, не известно, чт́о с ней произошло?

Миссис Севидж, не раздумывая, выпалила:

– Да, я помню, как он доставал визитку, но мне…

– Помолчи! – рявкнул Дик, сжав ее руку с такой силой, что она поморщилась от боли. – Ступай наверх!

Она попыталась высвободить руку, убедилась, что у нее ничего не получится, и уставилась на сына гневным взглядом, но и это не помогло. Его глаза смотрели на нее яростно и требовательно. И она смирилась. Ее порыва хватило на четыре секунды. Когда он развернул ее спиной к выходу, она, не сопротивляясь, молча, направилась к лестнице и стала подниматься по ступенькам.

Дик подошел ко мне и зло произнес:

– Что вы там мололи о визитке Обри?

– Он оставил свою визитную карточку на столе Биба, – спокойно пояснил я.

– Кто вам это сказал?

– Обри.

– Да? Этот убийца? Назовите кого-нибудь понадежнее.

– Охотно. Биб это подтверждает.

Дик фыркнул:

– Эта мерзкая гнида? Эта гадина?

Он поднял руку, намереваясь ткнуть меня пальцем в грудь, но я быстро отступил назад.

– Послушайте, вы, если ваш босс воображает, что сумеет нашарить лазейку для Обри, я не стану вам мешать – при одном условии. Вы откажетесь от всяких попыток втянуть в свою игру мою матушку или меня самого. Ясно?

– Я просто хочу знать…

– Выход здесь! – рявкнул он, подойдя к двери и распахнув ее.

Поскольку я задерживаюсь только там и тогда, где и когда имеется шанс что-то узнать, то воспользовался его любезным указанием и вышел на улицу.

Я почти перестал рассчитывать на успех. Вернувшись снова на Парк-авеню, где к этому времени у меня установились чуть ли не приятельские отношения с лифтером, я услышал от него, что миссис Хорн вернулась домой. Он сообщил ей, что мистер Гудвин заходил несколько раз и снова вернется, и она распорядилась сразу же пропустить меня наверх.

В апартаментах под литерой «D» на двенадцатом этаже я был встречен горничной в форменном платье, фартучке и наколке. Она провела меня в гостиную, при меблировке которой еще одна солидная порция денег Сидни Карноу была израсходована без особого вкуса, но с очевидным стремлением к комфорту.

Я уселся, но почти сразу же встал, потому что появилась Энн Хорн, которая позволила мне пожать ей руку.

– Нам нужно спешить, – объявила она. – С минуты на минуту может возвратиться мой муж. С чего вы начнете? С резинового шланга?

На ней было премиленькое, хоть и незатейливое синее платьице, не то шелковое, не то прикидывающееся таковым. Она успела поработать над собой перед зеркалом после возвращения с улицы и выглядела сногсшибательно.

– Не здесь, – ответил я. – Крепитесь! Я отвезу вас в подземную тюрьму.

Она опустилась на кушетку.

– Садитесь и опишите мне все подробно. Крысы, я полагаю?

– Нет, нам не удалось удержать крыс в темнице. Скверный воздух.

Я сел.

– По правде говоря, я пришел к убеждению, что физические меры воздействия для вас не годятся. Более целесообразен психологический прессинг. А это сфера деятельности мистера Вульфа. Но он никогда не покидает пределов своего дома. Вот я и пришел, чтоб отвезти вас туда. Можете написать мужу записку, чтобы и он присоединился к нам.

– Это мне совершенно не по вкусу. Психологически я уже развалина. В чем дело, вы опасаетесь, что я не выдержу физической обработки?

– Наоборот. Опасаюсь, что не сумею ее применить. Природе пришлось много потрудиться над вами. Было бы преступлением портить то, что ей удалось сотворить. Вы будете в восторге от встречи с Ниро Вульфом. Он вообще боится женщин, а вы напугаете его до потери сознания.

Мне нравилась ее изобретательность. Зная, что, если возьмет в руки сигарету, я должен буду подняться с места, чтобы поднести ей огонь, она сначала щелкнула зажигалкой, а потом уже потянулась к пачке сигарет. Неплохая идея.

– А в чем, собственно, дело? – спросила она, затянувшись и медленно выпустив струю дыма.

Я объяснил:

– Пола Обри обвиняют в убийстве. Мистер Вульф может заработать хорошие деньги, если сумеет его вытащить. А мистер Вульф не из тех, кто упускает большой гонорар. Так что обвинение с Обри будет снято. И мы с радостью позволим вам разделить с нами лавры, но не денежки. Так что давайте незаметно отсюда ускользнем и поедем.

– Вам невозможно отказать… Бедняга Пол, мне его безумно жаль!

– Почему? Когда он выйдет из тюрьмы, то сможет снова жениться на собственной жене и вторично отпраздновать свадьбу.

– Если выйдет… Вы помните детские песенки?

– Я сам их сочинял.

– В таком случае вы должны знать эту:


Иголки, булавки,

Булавки и спицы.

Если убил,

Тебе уж не скрыться.


– Знаю, конечно. Это одна из самых моих любимых. Только ведь Обри-то не убивал.

Она кивнула:

– Естественно. Такова ваша линия, и вы будете ее гнуть.

Миссис Хорн потянулась к пепельнице, чтобы затушить окурок, затем быстро повернулась ко мне, сверкнув глазами:

– Все разговоры о том, что жизнь каждого человека священна, пустая болтовня. Для каждого священна только его собственная жизнь. И это всем известно. – Она приложила руку к груди: – Для меня – моя. Для Сидни священной была его жизнь, но он умер. Так что мне очень жаль Пола.

Я не уловил связи, но на всякий случай сказал:

– Раз так, вам следует помочь ему выкарабкаться.

– Помогла бы, если бы знала как.

– Может, я подскажу вам. В прошлую пятницу вы все собрались в офисе Джима Биба. Обри оставил у него на столе свою визитку. Зачем вы ее забрали и что с ней сделали?

Какое-то мгновение она внимательно смотрела на меня, потом покачала головой:

– Нет, вам все же придется где-то раздобыть резиновый шланг и клещи, чтобы с их помощью вырвать мне ногти. Но даже в этом случае я могу ничего не сказать.

– Вы не брали его визитку?

– Нет.

– Кто же ее взял?

– Понятия не имею. Если она вообще была.

– Разве вы не помните, как Обри положил ее на стол? Вы ее там не видели?

– Нет. Но это уже начинает походить на настоящий допрос. Вы ведете расследование?

Я кивнул:

– Это называется «двойным скрытым прессингом». Сначала я вынуждаю вас отрицать, что вы дотрагивались до визитной карточки, что я и проделал. Затем предъявляю визитку Обри в целлофановом конвертике, сообщаю, что на ней имеются отпечатки чьих-то пальцев, скорее всего ваших. Так не позволите ли вы откатать ваши пальчики? Вы боитесь отказать и…

– Покажите же мне скорее, как берут отпечатки пальцев! Со мной никогда ничего такого не делали.

Сознаюсь, мне стало любопытно. Что это было: желание физического контакта, попытка обольстить меня или же просто позабавиться от безделья?

Пытаясь найти ответ, я поднялся и подошел к ней. Положил ее протянутую руку на свою, ладонью вверх, и наклонился, чтобы рассмотреть подушечки. Казалось, ее рука заверяет меня, что не имеет ничего против. Кончиками пальцев левой руки я раздвинул ее фаланги и склонился еще ниже. Разумеется, мое внимание было полностью поглощено этим занятием.

То ли наружная дверь квартиры открылась совершенно бесшумно, то ли мои уши уловили слабый скрип, но я проигнорировал их предупреждение. Так или иначе, мое исследование было прервано тем, что Энн неожиданно стиснула мою руку, выпрямилась и завопила:

– Не надо! Вы же делаете мне больно! Ох, Норман, слава богу!

Я не смог быстро обернуться, потому что она не отпускала меня. Для женщины ее сложения она была необыкновенно сильной.

Полагаю, Норману Хорну, подошедшему сзади, могло показаться, что это я держу ее, а не она меня. Но даже если так, все равно было ясно, что я сейчас повернусь к нему лицом. А потому он мог бы сдержать свой порыв до того момента, когда я смогу встретить удар.

Куда там! Он самым предательским образом заехал мне сбоку под челюсть. Я потерял равновесие и растянулся на полу. К тем четырем очкам в матче Йеля против Принстона теперь прибавилось еще одно.

– Он пытался заставить меня… – жалобно ныла Энн, очевидно давая выход своему специфическому чувству юмора.

Возможно, мне удалось бы просто встать на ноги и ретироваться, раз уж Вульф не одобряет, когда я отпускаю на волю чувства при исполнении служебных обязанностей, но Хорн не оставил мне такого шанса. Он с яростью таращился на меня, сжимая кулаки, и было сомнительно, что разгневанный супруг не пустит их в ход, как только я встану на колени.

Поэтому я дважды боком перекатился в противоположном от него направлении и вскочил на ноги к нему лицом. Он бросился на меня, не думая о защите, и дорого заплатил за беспечность.

Я точно рассчитал силу своего фирменного удара по почкам. Воздух вырвался со свистом у него из груди, и он бесформенной кучей рухнул к ногам очаровательной супруги. По всей вероятности, так ему было удобнее, чем лежать распластавшись.

Красотка Энн шагнула было к нему, но тут же остановилась. Лицо ее приняло насмешливое выражение, и она растерянно протянула:

– Вот это да, будь я проклята!

– И будете, если хотите знать мое мнение! – изрек я с чувством, повернулся и вышел вон.

Спускаясь вниз на лифте, я прежде всего ощупал свою челюсть, потом с опаской глянул в зеркало и решил, что жить буду.

Я вернулся домой к ужину, в половине восьмого. И поскольку лишь землетрясение могло оторвать Вульфа от приема пищи и за столом строго запрещалось упоминать о делах, мой подробный отчет о событиях дня, само собой, был отложен.

Если бы основным блюдом оказался гуляш или телячьи мозги, мое увечье вообще могло остаться незамеченным. Но Фриц подал голубей, мясо которых надо обгрызать с косточек, так что, когда Вульф покончил с шестой птицей, а я едва управился с первой, он недовольно спросил:

– Какого черта! Что с тобой приключилось?

– Ничего особенного. А что?

– Ты же не ешь, а клюешь.

– Ну да. У меня сломана челюсть. С наилучшими пожеланиями от Энн Хорн.

Вульф вытаращил глаза:

– Как? Женщина сломала тебе челюсть?

– Извините, но никаких посторонних разговоров за столом. Позднее я все вам расскажу.

И я действительно все ему рассказал после обеда в кабинете, а затем занялся одним небольшим дельцем, которое не давало мне покоя.

Еще до обеда Вульф поручил мне позвонить Солу Пензеру и срочно вызвать его к нам.

Я это сделал. Сол обещал приехать в половине третьего. Но к этому времени я успел уйти. Позднее, по дороге из столовой в кабинет, я спросил Вульфа, приходил ли Сол, и услышал лаконичное «да», говорящее о том, что все остальное меня не касается.

Решив, что дополнительные сведения мне ну никак не повредят, я вытянул из сейфа блокнот. Иногда помимо имени, числа и суммы Вульф указывает статью расходов. Но на сей раз он этого не сделал. Была указана только дата, инициалы «С. П.» и сумма – 1000 долларов. Разумеется, это не удовлетворило мое любопытство, а, наоборот, только сильнее его разожгло, заставив ломать голову над тем, что же такое Сол должен приобрести за целую штуку баксов.

Итак, я доложил о своих дневных похождениях, пересказав дословно все разговоры. Задача не столь уж сложная, когда имеешь большую практику и знаешь, что меньшего с тебя не спросят. Вульф внимал мне с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла и никак не реагируя на мои слова.

Он был излишне спокоен, даже безмятежен, чем изрядно меня насторожил. Обычно, когда он отправляет меня куда-нибудь с поручением, а я возвращаюсь ни с чем, босс непременно отпускает в мой адрес несколько язвительных замечаний. Даже если и признает в глубине души, что требовал невозможного.

А тут я ничего подобного не услышал. Этому могло быть два объяснения: или дело пришлось ему не по вкусу, так пусть валится в тартарары; или я выступал в нем на вторых ролях, несмотря на сломанную челюсть и многочасовые страдания. Центральная же партия отводилась кому-то другому.

Когда я закончил отчет, Вульф не задал ни единого вопроса и даже не соизволил раскрыть глаза. Ну не обидно ли? Я громко застонал от боли.

– Мне совершенно ясно, что я впустую потратил пять часов вашего времени. Если я останусь здесь, то могу ляпнуть такое, что выведет вас из себя. Поэтому, полагаю, лучше мне отправиться к доктору Волмеру. Пусть позаботится о моей челюсти. Возможно, ему придется наложить шину.

– Нет.

– Что «нет»?

Вульф открыл глаза:

– Я жду телефонного звонка. Не исключено, что он последует не ранее завтрашнего дня, но, может, и сегодня до полуночи. В таком случае ты мне понадобишься.

– Хорошо, я буду наверху.

Я поднялся к себе на третий этаж, включил свет, подошел к зеркалу в ванной комнате, чтобы проверить, не следует ли положить компресс на челюсть, чтобы согнать опухоль, но не обнаружил даже намека на таковую и устроился в кресле с пачкой иллюстрированных журналов.

Прошло около двух часов. Я безбожно зевал, нетерпеливо посматривая на часы. Но вот через открытую дверь до меня донесся слабый отзвук его голоса.

Я подскочил к прикроватной тумбочке, торопливо поднял трубку параллельного аппарата, но не услышал в ней даже привычных гудков. Безмозглый осел! Как я мог позабыть, уходя из кабинета, воткнуть штекер в розетку? И что теперь? Спуститься вниз в прихожую, где стоит другой телефон? Это было бы просто унизительно.

И я ограничился тем, что вышел на площадку. Но то ли Вульф деликатно приглушил голос, то ли он больше слушал, нежели сам говорил, только я ничего не сумел разобрать.

Пришлось ни с чем вернуться к себе в комнату. Однако едва я начал опускаться в кресло, как снизу раздался зычный крик: «Арчи! Арчи!»

Нет, я не прыгал через три ступеньки, откликнувшись на зов, но, признаться, и не медлил: меня подгоняло любопытство. Вульф сидел на своем обычном месте за столом и, едва я вошел, сразу же распорядился: «Разыщи мне Кремера».

Поиски инспектора Кремера из отдела по расследованию убийств – неважно, днем или ночью, – нередко оборачиваются простой задачей, но иногда – почти невыполнимой. На этот раз получилось нечто среднее.

В управлении мне ответили, что инспектор у себя в офисе на Двадцатой улице, но там идет совещание, и вызвать Кремера оттуда не представляется возможным. Пришлось пригрозить, что, если инспектор немедленно не переговорит с Ниро Вульфом, один только Бог знает, чт́о будет напечатано в утренних газетах.

Через пару минут в трубке загрохотал знакомый бас:

– Гудвин? Что, Вульф еще не спит?

Я кивнул боссу, и тот поднял трубку своего аппарата:

– Мистер Кремер? Не знаю, известно ли вам, что я расследую убийство Сидни Карноу. Да, по поручению клиента. Миссис Карноу наняла меня сегодня в полдень.

– Валяйте расследуйте. Чего вы от меня хотите?

– Как я понимаю, мистер Обри арестован по обвинению в убийстве без права выхода под залог. Весьма неосмотрительно, потому что он не виновен. Если вы тоже поддерживаете данное обвинение, советую вам пересмотреть свою позицию. За обоснованность данного совета я ручаюсь своей профессиональной репутацией.

Я бы дорого заплатил за возможность посмотреть в этот момент на физиономию Кремера. Он-то прекрасно знал, что Вульф скорее согласится просидеть целые сутки без еды, нежели быть уличенным в ошибке после столь категоричного заявления.

Но не таков был Кремер, чтобы сдаться без борьбы.

– Только вашего совета мне и не хватало! – Он все еще рычал, но уже не так грозно. – Вы не возражаете, если я отпущу Обри с миром не сейчас, а завтра утром?

– Почему нет, если этого требуют формальности. Могу ли я задать вам один вопрос? Кто из остальных фигурантов дела – миссис Севидж, ее сын и дочь, мистер Хорн или мистер Биб – исключен из списка подозреваемых благодаря наличию неопровержимого алиби?

– Никто. Но у Обри не только нет алиби – он признает, что был в отеле.

– Знаю. Однако Карноу убил один из этой компании. Теперь я стою перед альтернативой: либо продолжать независимое расследование, либо пригласить вас поучаствовать в выявлении и обличении преступника. Что вы сами предпочитаете?

На том конце провода воцарилась настороженная тишина. Слышалось лишь приглушенное дыхание.

– Так вы говорите, что нашли его?

– Я говорю, что готов изобличить преступника. Мне будет легче это сделать, если вы уделите мне час-другой и пригласите этих пятерых в мой кабинет. Для вас это не проблема. Так что, если желаете принять участие, будьте любезны доставить ко мне всю пятерку через полчаса.

Кремер громко выругался. Поскольку за нецензурную брань по телефону преследуют в судебном порядке, я воздержусь от того, что воспроизводить здесь слова инспектора. Кремер тут же добавил:

– Немедленно еду к вам. Буду через пять минут.

– Вы не попадете в дом. – Вульф не спорил, не угрожал, но был предельно тверд: – Если вы явитесь без этих людей или хотя бы не дадите гарантий, что они будут доставлены, мистер Гудвин не откроет вам дверь даже на длину цепочки. Он не в духе, потому что один из фигурантов нанес ему удар в челюсть и сбил с ног. Да и я тоже не в том настроении, чтобы с вами пререкаться. Я даю вам шанс оказаться на высоте положения. Помните, когда вы приезжали сегодня утром, я сообщил вам об имеющемся у меня письме Карноу? Последнем, какое он прислал жене из Кореи? Я ведь предлагал вам взглянуть на него?

– Ну да, и что?

– Вы мне ответили, что вас не интересует какое-то там письмо, отправленное почти три года назад. Вы допустили ошибку, мистер Кремер. Сейчас я вновь предлагаю показать его вам, прежде чем отошлю окружному прокурору. Но только в том случае, если вы согласитесь на мои условия.

Одно могу сказать про Кремера: он знает, когда его загнали в угол, и не любит там оставаться. Этот грубиян опять выругался и проворчал:

– Они будут у вас. И я тоже.

Вульф повесил трубку, а я спросил:

– Как быть с нашей клиенткой? Не лучше ли ей тоже присутствовать?

Он поморщился:

– Пожалуй… Попробуй, не удастся ли тебе до нее дозвониться.

Глава пятая

Было уже полдвенадцатого, когда я провел Нормана Хорна и его красавицу жену в кабинет и предложил им занять два пустующих места в ряду кресел, расставленных так, чтобы Вульф ясно видел сидящих в них людей. Слева расположилась миссис Севидж, позади нее – Дик Севидж, Джеймс М. Биб и сержант Пэрли Стеббинс. Сержант разместился между ними, за Энн Хорн.

В общем ряду было приготовлено кресло для Кэролайн Карноу, но она по собственной инициативе отодвинула его в самый угол комнаты, к книжным полкам, пока я в прихожей встречал миссис Севидж и Дика. Таким образом, получилось, что Пэрли мог видеть Кэролайн, только повернув голову на девяносто градусов. Ему это не понравилось. Но я сразу же дал понять, что его совершенно не касается, где сидит наша клиентка.

Красное кожаное кресло было абонировано Кремером, который приехал раньше и уединился с Вульфом в столовой.

После того как Хорны поздоровались с родственниками, включая Кэролайн, и уселись на свои места, я прошествовал в столовую, чтобы предупредить Вульфа: все в сборе. Он тотчас же отправился в кабинет и встал возле своего стола.

– Арчи!

– Да, сэр! – Я был наготове: – В первом ряду, слева направо, сидят мистер Хорн, миссис Хорн, миссис Севидж. Во втором – мистер Севидж, известный вам мистер Стеббинс и мистер Биб.

Вульф кивнул весьма энергично, уселся и повернул голову к инспектору:

– Мистер Кремер?

Тот разглядывал собравшихся, стоя возле красного кресла.

– Я не могу сказать, что это неофициальная встреча, – заговорил он весьма неохотно. – Вы приехали сюда по моей просьбе, да и я сам здесь присутствую. Но за все, что скажет вам мистер Вульф, несет ответственность он один. И вы не обязаны отвечать на заданные им вопросы, если сами того не пожелаете. Я хочу, чтобы в этом отношении была полная ясность.

– Но даже если все обстоит так, как вы говорите, – загундосил Биб, – разве это не против всяких правил?

– Если вы хотите сказать, что наша встреча носит несколько необычный характер, то это так. Если же вы усматриваете в ней нарушение законов, я с вами не соглашусь. Никто не приказывал вам прийти. Я просто вас попросил, и вот вы здесь. Хотите уйти?

Очевидно, они этого не хотели. Или хотели не настолько, чтобы открыто взбунтоваться. Обменялись взглядами, что-то пробормотали и затихли. Один только Биб не удержался от замечания:

– Мы, безусловно, оставляем за собой право в любой момент покинуть этот дом.

– И вам никто не будет в этом препятствовать, – заверил его Кремер и, заняв свое обычное место, предложил Вульфу: – Приступайте.

Вульф повертелся в кресле, устраиваясь поудобнее, повел глазами слева направо и обратно, оглядев присутствующих, и заговорил:

– Мистер Кремер заверил, что вы не обязаны отвечать на мои вопросы. Я могу избавить вас от ненужных опасений. Вряд ли у меня найдется хотя бы один вопрос к каждому из вас. Хотя, возможно, позднее такая необходимость возникнет в отношении одного лица. Я просто намереваюсь обрисовать положение вещей, каким оно мне представляется, и предлагаю меня опровергнуть, если я окажусь в чем-то не прав. Не исключено, что я вообще ничего от вас не услышу.

Он переплел пальцы рук на вершине своего необъятного живота.

– Известие о том, что мистер Карноу убит, вчера днем принес нам мистер Стеббинс. Но первоначально я не проявил особого интереса к данному делу. И лишь сегодня в полдень, когда сюда приехала миссис Карноу и поручила мне заняться расследованием, я серьезно задумался над сложившейся ситуацией, взвешивая все имеющиеся в моем распоряжении данные. В конце концов я решил, что совершенно очевидный мотив для убийства у миссис Севидж, ее сына, мистера и миссис Хорн не является все же достаточно весомым. В свете того, что мне рассказала клиентка о характере и темпераменте мистера Карноу, представлялось маловероятным, чтобы кто-то из вас мог настолько бояться его поспешных и безотлагательных требований, чтобы решиться на опасный, чреватый страшными последствиями акт убийства. Вы же все получили наследство законным путем, не подозревая, что Карноу жив, и, разумеется, сперва попытались бы воззвать к его рассудительности и великодушию. Так что у одного из вас должен иметься более веский мотив.

Вульф остановился, чтобы откашляться.

– Эти рассуждения завели меня в тупик. Ведь имелось двое людей с куда более убедительными мотивами. Это мистер Обри и миссис Карноу. Им грозила не только утрата куда более солидной суммы денег, но и совсем уж непоправимое несчастье: он потерял бы ее, а она – его. Неудивительно, что мистер Кремер и его коллеги подпали под влияние такой яркой мотивации. Возможно, и я бы пошел по неверному следу, если бы не два обстоятельства. Первым был мой собственный вывод, что ни мистер Обри, ни миссис Карноу не совершали преступления. На чем я его основывал? Если бы они убили мистера Карноу, то разве явились бы ко мне сразу после этого страшного акта? Разве просили бы от их имени вести переговоры с человеком, которого кто-то из них только что застрелил? Можно, конечно, предположить, что это делалось с дальним прицелом – создать впечатление, будто они не знали о его смерти. Тогда выходило бы, что я сидел тут и разговаривал с ними на протяжении часа с лишним и в мою душу ни разу не закралось подозрение, что они обманывают меня. Но это невероятно. Так что я был вынужден либо отказаться от официальной версии, либо согласиться с нелестным выводом о моей наблюдательности и знании человеческой природы. Сделать выбор мне было несложно.

– Тем более что миссис Карноу являлась вашей клиенткой! – не преминул подколоть моего босса инспектор Кремер.

Вульф даже не взглянул в его сторону, посчитав ниже своего достоинства реагировать на недостойные выпады извечного противника. Он продолжал ровным голосом:

– Вторым обстоятельством послужила подсказка о возможности существования другого мотива для убийства. Подсказка содержалась в письме, которое миссис Карноу показала мне вчера. Это последнее письмо, полученное ею от мужа из Кореи почти три года назад.

Вульф выдвинул ящик письменного стола и достал оттуда несколько листков бумаги.

– Вот это письмо. Сейчас я прочитаю вам только относящийся к делу отрывок.


Кстати о смерти: если кто-то подстрелит меня, вместо того чтобы подставиться под мою пулю, кое-что сделанное мною незадолго до отъезда из Нью-Йорка тебя потрясет. Мне бы хотелось находиться поблизости, чтобы посмотреть, как ты это воспримешь. Ты неоднократно заявляла, что деньги тебя не волнуют, они того не заслуживают. Ты также говорила мне, что, хоть мои слова всегда звучат сардонически, у меня не хватит духу, чтобы сардонически действовать. На этот раз ты увидишь. Признаю, что мне придется умереть, дабы получить возможность «смеяться последним». Но какой это будет сардонический смех! Иногда меня берет сомнение, люблю ли я тебя или ненавижу. Эти два чувства трудно разделить. Вспоминай меня в сновидениях своих.


Вульф снова спрятал листки в ящик и запер его.

– Миссис Карноу предположила, что ее муж составил новое завещание с целью лишить ее наследства. Но против этой теории можно выдвинуть два возражения. Во-первых, состоятельный человек не может столь грубо, из непонятного каприза, вычеркнуть из завещания имя жены. Во-вторых, такой поступок был бы просто жестоким, но отнюдь не сардоническим. Но, думаю, вы должны согласиться, что выражение «кстати о смерти» указывает на связь между его поступком и завещанием. Сам собой возникает вопрос: каким образом человек подобного склада мог изменить свое завещание, чтобы заставить жену переживать из-за денег? А о том, что его намерения были именно таковы, свидетельствует письмо. – Вульф развел руками. – При данных конкретных обстоятельствах напрашивается весьма правдоподобное и убедительное предположение: Карноу на самом деле составил новое завещание, в котором оставил все свое состояние жене. Тем самым он, безусловно, обрек бы ее на неизбежные переживания и неприятности из-за денег, какие испытывал сам. Ведь ему приходилось потакать прихотям родственников, которые фактически находились на его иждивении. А поскольку это были его деньги и его родственники, то для миссис Карноу возникшие денежные недоразумения оказались бы куда более болезненными, чем для него самого. Такое решение я бы назвал сардоническим. Впрочем, им в равной мере могли руководить и другие соображения. Например, нежелание по доброй воле оставлять родственникам большие суммы денег. Хотя миссис Карноу и не сочла возможным откровенно высказаться на сей счет, я понял, что ее покойный супруг не считал свою родню образцом для подражания в том, что касается бережливости и разумного отношения к финансам. Справедливость его суждения подтверждается тем, как легкомысленно они распорядились наследством.

Энн Хорн повернула голову и кислым тоном произнесла:

– Большое спасибо, дорогая Лина!

Кэролайн промолчала. Судя по напряженному выражению ее лица и позе, сейчас она была способна дать ответ, который вызвал бы настоящий взрыв негодования.

– Поэтому, – невозмутимо продолжал Ниро Вульф, – высказанное миссис Карноу предположение о том, что ее муж составил новое завещание, заслуживало проверки. Расспрашивать об этом кого-либо из вас я посчитал элементарной глупостью. Резонно было предположить, что к исполнению своего намерения Сидни Карноу привлек друга и поверенного, мистера Биба, но я признал невежливым обращаться к нему по данному поводу. Не знаю, слышал ли кто-нибудь из вас такое имя – Сол Пензер?

Ответа не последовало. Никто не кивнул. Возможно, все они впали в транс.

– Я обычно возлагаю на мистера Пензера, – пояснил Вульф, – самые серьезные поручения. Мистер Пензер наделен необычайными качествами и способностями. Я сказал ему, что если мистер Биб и составил для мистера Карноу новое завещание, то эту бумагу наверняка печатала секретарша адвоката. Мистер Пензер встретился с ней и попытался войти в контакт, не вызывая подозрений. Такое деликатное дело я не мог бы поручить никому, даже мистеру Гудвину. Мистер Пензер явился к ней после полудня, представившись служащим Федерального страхового агентства, которому якобы необходимо прояснить неточности, вкравшиеся при оформлении ее страхового полиса.

– Он осмелился изображать слугу закона! – возмутился мистер Биб.

– Возможно, – равнодушно согласился Ниро Вульф. – Если служащий страхового агентства действительно является «слугой закона», то мистера Пензера ожидает заслуженная кара. Во всяком случае, через десять минут он получил кучу сведений. Секретарша мистера Биба, Вера О’Брайен, работает у него два с половиной года. Ее предшественница Элен Мартин уволилась от мистера Биба в ноябре пятьдесят первого года, когда вышла замуж за некоего Артура Рэбсона. Вместе с мужем она уехала на постоянное место жительства в город Флоренцию, штат Южная Каролина, где ее супруг владеет автомастерской. Таким образом, если Карноу составил новое завещание до своего отъезда из Нью-Йорка, и если для этого он прибег к услугам мистера Биба, и если новое завещание печатала секретарша этого последнего, это могла быть только миссис Артур Рэбсон.

– Сразу три «если», – пробормотал Кремер.

– Да, – согласился Вульф, – но поддающиеся проверке. Меня так и подмывало позвонить миссис Рэбсон в Южную Каролину, но это было рискованно. Поэтому мистер Пензер полетел в Колумбию45, а я позвонил туда и заказал маленький самолет до Флоренции. Час назад или немногим ранее мистер Пензер позвонил оттуда. Он успел переговорить с миссис Рэбсон и получил от нее подписанные показания. В случае необходимости она готова приехать в Нью-Йорк. Она показала, что мистер Биб продиктовал ей новое завещание мистера Карноу осенью пятьдесят первого года. Она его напечатала. Более того, она засвидетельствовала завещание, когда мистер Карноу подписывал его. Второй свидетельницей стала некая Нора Уэйн, но ей не было известно содержание этой бумаги. По завещанию все состояние мистера Карноу отходило его супруге, однако оговаривалось, что она должна в разумных пределах обеспечивать средствами к существованию его родственников, перечисленных поименно. Миссис Рэбсон не знала, что…

– Сидни никогда бы такого не сделал! – вскричала тетушка Маргарет. – Я в это не верю! Джим, вы что, собираетесь вот так вот спокойно сидеть и моргать?

Теперь все уставились на Биба. Один только Вульф поочередно оглядывал возбужденные физиономии присутствующих.

– Я должен упомянуть, – сообщил он почти дружелюбно, – что мистер Гудвин тоже не бездельничал. Он выяснил, например, что единственная веская улика против мистера Обри, его визитная карточка, найденная в кармане убитого мистера Карноу, могла быть присвоена любым из вас во время встречи в кабинете мистера Биба.

– Каким образом? – спросил Кремер.

– Я вам это объясню, – пообещал Вульф. – И вполне убедительно.

Теперь он сосредоточил внимание на адвокате:

– Похоже, мистер Биб, возникла необходимость задать вам вопрос. Как говорил мистер Кремер, отвечать на него вы не обязаны. Что случилось с последним завещанием мистера Карноу?

Раздумывая позднее над этим делом, я решил, что Биб пошел единственно разумным путем. Будучи юристом, он мог бы наотрез отказаться что-либо сообщить. Однако Биб сразу смекнул, что погорел с этим завещанием, и в те считаные минуты, что оставались в его распоряжении, прикинул, что ему выгодно сознаться в менее серьезных проступках, чтобы откреститься от главной вины.

Биб обратился к Кремеру:

– Я хотел бы поговорить с вами наедине, инспектор. С вами и с мистером Вульфом, если его присутствие необходимо.

Кремер посмотрел на Вульфа. Тот покачал головой:

– Нет. Либо вы вообще отказываетесь отвечать, либо отвечаете здесь и сейчас, в присутствии всех остальных.

– Ну, хорошо.

Биб расправил плечи и вздернул подбородок. С моего места было не разобрать его глаз, спрятанных за стеклами очков в толстой черной оправе.

– Это поставит крест на моей карьере. И я горько сожалею о той роли, которую согласился сыграть. Примерно за месяц-полтора до того, как пришло извещение о гибели Сидни в бою, я рассказал Энн Севидж о составленном им новом завещании. Это была моя первая ошибка. Мною руководили чувства, которые я к ней питал. В то время я был готов сделать все, чего бы она ни пожелала. И когда стало известно, что Сидни мертв, Энн пришла ко мне в контору и настояла на том, чтобы я показал ей завещание. Я был…

– Осторожнее, Джим! – Энн повернулась к бывшему суженому, одарив его презрительно-настороженным взглядом: – Что еще за отвратительное вранье? Как можно все так извращать?

– Миссис Хорн! – прикрикнул на нее Вульф. – Либо вы слушаете молча, либо уходите отсюда!

Но она даже не посмотрела в его сторону.

– Продолжай, Джим, – крикнула Энн, – но впредь будь осторожнее!

И Биб продолжил:

– В то время я был ею очарован даже сильнее, чем прежде. В полном смысле слова потерял голову. Я достал завещание из сейфа и дал ей, а она забрала бумагу и засунула в вырез платья. Заявила, что должна показать документ матери. Теперь-то легко говорить, что мне не следовало этого допускать, но в то время я был не в состоянии ей противоречить. Она унесла завещание с собой, и я его больше не видел. Через две недели было публично объявлено о нашей помолвке. Я предъявил в суд для утверждения первоначальное завещание Сидни. Это было крайне неразумно, потому что я лишь со слов Энн знал, что новое завещание уничтожено. Я сильно рисковал, пусть даже девушка, печатавшая документ, вышла замуж и уехала за пределы нашего штата.

Биб поднял руку и поправил очки, которые все время сползали ему на кончик носа.

– Не стану утверждать, будто бы это излечило меня от увлечения Энн Севидж. Излечил меня раз и навсегда другой поступок Энн. Личного характера. Теперь я только сожалею, что не выздоровел раньше. Понятно, что я не мог препятствовать утверждению завещания, не погубив себя. В мае состояние Сидни было поделено между наследниками, а в конце того же месяца Энн вышла замуж за Нормана Хорна. Тогда я подумал, что на этом все и закончится. Мне был дан урок. Весьма жестокий урок, но я его вполне заслужил.

Он отвел назад свои узкие плечи.

– И вот два года спустя пришло это потрясающее известие. Сидни жив и скоро должен был вернуться в Нью-Йорк. Можете представить, какой это был удар для меня. А возможно, вам не под силу представить себе такое. После долгих бессонных ночей я понял, что у меня всего две возможности: либо выброситься из окна, либо во всем откровенно признаться Сидни. А тем временем мне пришлось пройти через все эти разговоры с ними, выслушивать их бредовые требования и советы. Но лишь в понедельник, два дня назад, я окончательно решил, что вечером повидаюсь с Сидни и честно признаюсь во всем. Разумеется, я позвонил бы Энн и заявил о своем намерении. Потом пришло известие, что Сидни убит. Я не знаю, кто это сделал. Знаю только то, что сейчас рассказал. Конечно, для меня и этого более чем достаточно.

Он замолчал, губы его свело судорогой, но он справился с собой и добавил:

– Как адвокату мне конец.

Меня слегка разочаровало поведение Нормана Хорна. Согласитесь, можно было ожидать, что он мужественно и незамедлительно отреагирует на обвинение, выдвинутое против его прелестной супруги. Но он даже не смотрел на Биба. Его взгляд был направлен на Энн, сидящую рядом с ним. И в этом взгляде как-то не угадывалось ни беззаветной веры, ни преданности. И хорошо, что она не видела лица своего представительного мужа. А не видела она его потому, что неотрывно смотрела на Вульфа.

– Он закончил? – спросила она.

– По всей видимости, да, мадам. Во всяком случае, пока.

– Желаете ли вы прокомментировать заявление мистера Биба? – спросил Кремер.

– Я не хочу произносить длинных речей. По-моему, это излишне. Скажу одно: он бессовестный лгун. Все, что он тут наговорил, подлое вранье.

Вульф покачал головой:

– Сомневаюсь, что сказанное вами соответствует истинному положению вещей. Назвать «враньем» все, что было заявлено мистером Бибом, нельзя. И вы это знаете не хуже меня. Многое правда. Например, мистер Карноу на самом деле составил новое завещание. Вы с мистером Бибом действительно были помолвлены, но так и не поженились. Состояние мистера Карноу и впрямь было поделено в соответствии с условиями старого завещания, утратившего законную силу после составления нового. Вы входили в число наследников и получили свою долю, а мистер Карноу возвратился живым и невредимым, но был убит. Так что я настоятельно вам рекомендую либо не говорить ничего, пусть даже это вам навредит, заставив предположить самое худшее; либо выложить всю правду, ничего не утаивая. Вы сами призывали мистера Биба не искажать факты и не запираться. Советую вам самой действовать таким образом.

Энн искоса посмотрела на мужа, но он упорно глядел на Вульфа. Тогда она повернула голову налево, где сидела ее мать. Та тоже от нее отвернулась. Молодой женщине не оставалось ничего другого, кроме как обратиться к Вульфу:

– А вы, оказывается, недурной детектив, верно?

– Да, – ответил Вульф.

– Убеждена, что правда вам уже известна.

– Если так, утаивать ее было бы бессмысленно.

– Не люблю бессмысленных поступков. Вы правы, кое-что из сказанного Джимом правда. Он на самом деле сообщил мне о новом завещании, но сделал это уже после того, как пришло известие о гибели Сидни в бою. А не до этого. Он по собственной инициативе достал завещание из сейфа и дал мне прочитать. По завещанию все доставалось Кэролайн. Джим сказал, что содержание этого документа никому больше не известно, кроме его бывшей секретарши. Но она вышла замуж и уехала в какой-то маленький городок на юге, так что ее можно не принимать в расчет. Сказал он мне и о том, что завещание составлено всего в одном экземпляре. Он был уверен, что Кэролайн о нем ничего не знает. Она показала ему письмо Сидни, которое совершенно неверно истолковала. Джим пообещал, что уничтожит новое завещание, чтобы я, моя мать и брат унаследовали часть состояния Сидни. За это я должна была выйти за него замуж. Вы хотите знать решительно все, что мы говорили?

– Только самое существенное.

– В таком случае мне нет необходимости объяснять, чт́о я чувствовала, когда речь зашла о свадьбе. Ему я этого не говорила. Согласилась стать его женой. Очевидно, вас не интересуют и те соображения, которыми я при этом руководствовалась. Я думала, что Сидни все равно умер и будет только справедливо, если мы получим какую-то долю его богатства. Поэтому я согласилась на условия Джима, хотя ни на минуту не допускала мысли, что на самом деле выйду за него замуж. Он настаивал на немедленном венчании, до утверждения завещания судом. Но я его отговорила. И он удовлетворился официальным объявлением о нашей помолвке. Когда завещание вступило в законную силу и состояние было поделено между нами, я вышла замуж за Нормана Хорна. Я не знала, уничтожил Джим новое завещание или нет, но это не имело значения, потому что он никогда бы не осмелился его предъявить. – Она махнула рукой: – Вот и все!

– Не совсем, – возразил Вульф. – А дальше? Что было, когда вернулся мистер Карноу?

– Ах да…

Видно было, что с ее беспечностью ничего не стоит упустить из виду такую небольшую деталь.

– Конечно, его убил Джим. Возможно, вы мне не поверите, но в известном смысле я даже обрадовалась воскресению Сидни из мертвых. Он мне всегда нравился. Я жалела Кэролайн и Пола, потому что они мне тоже нравятся, но была уверена, что Сидни не попытается отобрать у нас нашу долю. Только один человек не смел взглянуть ему в лицо. Конечно, Джим встретился с Сидни лицом к лицу, когда явился в его номер в отеле, но не смотрел ему в лицо, когда убивал, – выпустил пулю в затылок. – Она повернулась к Бибу: – А ты сказал ему про завещание, Джим? Могу поспорить, что нет. Он так ничего и не узнал. – Она тут же снова обратилась к Вульфу: – Вот вам и вся правда без утайки.

– Злобная клевета! – завопил Биб.

Вульф обратился к инспектору:

– Я бы предпочел, чтобы вы сами определили, где здесь правда, а где вымысел, мистер Кремер. Лично я считаю, что мистер Биб слишком вольно изложил события, а миссис Хорн внесла должные уточнения.

Много позднее в зале судебных заседаний присяжные согласились с мнением Ниро Вульфа.

Справедливость – прекрасная вещь, но той ночью в кабинете Вульфа она восторжествовала практически во всех пунктах, кроме одного. После того как Кремер и Стеббинс увели Биба, а все остальные удалились, Кэролайн Карноу решила, что пришел удобный случай возвратить поцелуй, полученный ею в этом самом кабинете за двенадцать часов до последних событий. Но она прошла, не задерживаясь, мимо меня, обогнула письменный стол Вульфа, обняла обеими руками толстенную шею этого бегемота и крепко расцеловала его в обе щеки. «По-моему, вы ошиблись адресом!» – объявил я обиженно.

ЧЕРНАЯ ГОРА

Предупреждение

Я не могу всецело поручиться за достоверность описываемых здесь событий, так как большинство разговоров, свидетелем коих я был, велись в чужой стране и на чужом языке, в котором я ни уха ни рыла не смыслю. Поэтому, при всех моих неоспоримых талантах, я не в силах притворяться, будто понимал хоть какую-то часть из того, что слышал. Тем не менее за то, что все случилось именно так, а не иначе, готов поручиться сам Ниро Вульф, который в свободные минуты помогал мне переводить эту абракадабру на человеческий язык. В тех случаях, когда разговоры велись без его участия, я постарался описать все так добросовестно, как только мог. Возможно, и не стоило во всем этом признаваться, но в противном случае совесть моя была бы не совсем чиста.

Глава первая

В тот мартовский четверг Ниро Вульф первый раз в своей жизни очутился в морге. Вечером я едва успел подойти к телефону. В кармане у меня лежал билет на баскетбольный матч, и я ужинал на кухне, потому что должен был выйти без десяти восемь, а Вульф не сядет за стол с тем, кто куда-то спешит.

Раньше поесть я не мог, поскольку Фриц готовил дикую индейку и должен был подать ее в столовую на блюде, чтобы Вульф мог лицезреть птицу нетронутой, прежде чем ее сочную мякоть осквернит чей-то нож.

Иногда, собираясь на игру или в театр, я сам брал что-нибудь из холодильника около половины седьмого и успевал вовремя, но в этот раз мне очень захотелось отведать индюшатинки, не говоря уж о соусе из сельдерея и кукурузных оладьях.

Когда я встал и отодвинул стул, то опаздывал на шесть минут, а тут еще зазвонил телефон. Попросив Фрица взять трубку на кухне, я вышел в прихожую, снял с вешалки пальто и уже надевал его, когда он меня окликнул:

– Арчи! С тобой хочет поговорить сержант Стеббинс.

Я пробурчал нечто не предназначенное для ваших ушей, поспешил в кабинет, подлетел к своему столу, схватил трубку и проорал в нее:

– Валяй! У тебя целых восемь секунд.

Но разговор продлился дольше чем восемьдесят раз по восемь, и вовсе не потому, что на этом настаивал Пэрли Стеббинс. Я сам не мог оторваться от трубки после первой же его фразы.

Повесив трубку, я постоял немного, тупо уставившись на стол Вульфа. Много раз за минувшие годы мне приходилось приносить Вульфу, мягко говоря, нерадостные вести, но на сей раз все обстояло хуже некуда.

Признаться, я и сам был потрясен. Сначала я даже пожалел, что не ушел двумя минутами раньше, но, осознав, что так было бы совсем скверно – для Вульфа, по крайней мере, – пересек прихожую, вошел в столовую и сказал:

– Звонил Пэрли Стеббинс. Полчаса назад мужчина, вышедший из своего дома на Восточной Пятьдесят четвертой улице, был убит выстрелом из проезжавшей рядом машины. Найденные на теле документы…

Вульф прервал меня:

– Неужели тебе нужно напоминать, что дела не должны препятствовать приему пищи?

– Нет. И дела тут ни при чем. На теле найдены документы на имя Марко Вукчича. Пэрли говорит, что сомнений нет. Два вызванных на место происшествия сыщика знали Марко в лицо. Тем не менее Пэрли хочет, чтобы я приехал для опознания. Если не возражаете, я поеду. Конечно, это зрелище менее приятное, чем баскетбол, но я уверен, что Марко на моем месте поступил бы так же… – Я хотел продолжать, но поперхнулся и закашлялся.

Не говоря ни слова, Вульф аккуратно положил нож и вилку на тарелку. Он уставил на меня свой взгляд, однако не хмурился. Уголок его рта дернулся – раз, другой. Чтобы справиться с этим, Вульф стиснул губы.

Наконец он кивнул мне:

– Ступай. Позвонишь.

– У вас есть какие-то…

– Нет. Позвонишь.

Я повернулся и вышел.

Пройдя квартал вниз по Десятой авеню, я поймал такси на Тридцать четвертой улице. Мы довольно быстро пересекли Манхэттен и добрались до городского морга на Восточной Двадцать девятой улице. Поскольку меня там знали и ждали, то пропустили без лишних вопросов.

Я старался не обращать внимания на стоявший там запах. Один из помощников прозектора, по фамилии Фабер, пытался однажды меня убедить, будто у них пахнет как в больнице, но я, с моим-то обонянием, не купился на такую дешевку. Фабер утверждал, что в самом помещении – не в холодильнике – редко находится больше пары трупов, а я ответил, что в таком случае там, должно быть, нарочно распыляют какую-то дрянь, чтобы пахло моргом.

С сыщиком из уголовной полиции, который вел меня по коридору, я был знаком шапочно, а вот прозектора видел впервые. Он возился с чем-то на длинном столе, залитом ярким светом. Рядом стоял его помощник. Мы с сыщиком остановились и некоторое время смотрели на них.

Детальное описание этой процедуры будет вам полезно только в том случае, если вы, что маловероятно, соберетесь заняться поисками пули, вошедшей в тело под углом между пятым и шестым ребром, а посему я его опускаю.

– Ну? – спросил сыщик.

– Да, – ответил я. – Я подтверждаю, что это Марко Вукчич, владелец ресторана «Рустерман». Если вы хотите, чтобы я подписал протокол, то подготовьте документы, а я пока позвоню.

Выйдя из прозекторской, я прошел по коридору к телефонной будке и набрал номер. Обычно Фриц поднимает трубку после второго или третьего гудка, а Вульф – после пятого или шестого, но на этот раз Вульф взял трубку сразу.

– Да?

– Говорит Арчи. Это Марко. У него две пули в груди и одна в животе. Думаю, Стеббинс уже на месте происшествия, на Пятьдесят четвертой улице. Да и Кремер, наверное, там. Может быть, мне тоже поехать?

– Нет. Оставайся на месте. Я приеду посмотреть на Марко. Где это находится?

Расследуя убийства в Манхэттене вот уже больше двадцати лет, Вульф до сих пор не знает, где расположен морг. Я объяснил… Подумав, что при данных обстоятельствах ему не помешала бы некоторая поддержка, и зная, как Вульф ненавидит поездки в машине, я собрался было предложить свои услуги в качестве шофера, но Вульф уже повесил трубку.

Выйдя из будки, я подошел к сидящему за столом сержанту Доновану и поставил его в известность, что опознал тело, но Вульф хочет приехать и удостовериться сам. Донован покачал головой:

– Мне выдали разрешение только на тебя.

– Ерунда. При чем тут разрешение? Любой проживающий в Нью-Йорке честный налогоплательщик имеет право взглянуть на останки своих родственников, друзей или врагов. Мистер Вульф живет в этом городе и честно платит налоги. Я сам заполняю его налоговые декларации.

– А я думал, ты частный сыщик.

– Да, я частный сыщик, но мне не нравится твой тон. Я еще и бухгалтер, личный секретарь и заноза в заднице. Ставлю восемь против пяти, что ты никогда не слышал словосочетания «личный секретарь» и уж тем более не видел занозу в заднице.

Он даже не рассердился.

– Ну да, ты же у нас образованный. Но мне нужно разрешение на Ниро Вульфа. Знаю я его. Пусть морочит голову ребятам из убойного отдела или самому окружному прокурору, а со мной эти штучки не пройдут.

Я не нашелся, чт́о возразить. Вообще-то я хорошо себе представлял, с какой публикой приходится иметь дело Доновану. К нему могла заявиться парочка проходимцев, собирающих сведения для фальшивого опознания, или истеричная дамочка, которой не терпится узнать, не стала ли она вдовой. От такого любой на стенку полезет.

Поэтому я просто попытался ему все объяснить. Рассказал немного о Марко Вукчиче. О том, что он был одним из десяти людей, к которым Ниро Вульф обращался по имени. Что в течение многих лет раз в месяц Марко ужинал у нас, а мы с Вульфом – у него, в ресторане. Что они с Вульфом вместе росли в Черногории, которая теперь стала частью Югославии.

Донован вроде бы слушал, но особого впечатления на него мой рассказ не произвел. Когда, решив, что предельно ясно изложил ситуацию, я сделал перерыв, чтобы перевести дыхание, сержант повернулся к телефону, позвонил в уголовную полицию и, с ходу наябедничав на Вульфа, испросил разрешение на его приезд. Потом повесил трубку и заявил, что ему перезвонят.

Копья ломать из-за этого не стоило. Тем более что разрешение он получил за минуту до приезда Вульфа. Я сам открыл боссу входную дверь.

– Сюда, – сказал я и провел его по коридору в прозекторскую.

Врач уже вынул пулю, которая вошла между пятым и шестым ребром, и собирался доставать ту, что застряла глубже. Увидев это, я остановился в трех шагах. Вульф же продолжал двигаться, пока самая выдающаяся часть его тела – живот – не уперлась в край стола. Прозектор узнал Вульфа сразу.

– Я так понимаю, что убитый был вашим другом, мистер Вульф?

– Был, – сказал Вульф, немного громче обычного.

Он придвинулся ближе, протянул руку и, взяв Марко за подбородок, попытался закрыть ему рот. Однако стоило убрать руку, как рот открылся снова. Вульф хмуро воззрился на прозектора.

– Мы это уладим, – заверил его врач.

Вульф кивнул. Он засунул руку в карман, порылся там и показал доктору две маленькие монеты.

– Это старые динары. Я хотел бы выполнить обещание, данное ему много лет назад.

Врач кивнул и отошел. Вульф положил монеты на глаза своего друга. Голова Марко была чуть наклонена в сторону, и Вульфу пришлось ее поправить, чтобы монеты не свалились. Он отвернулся.

– Вот и все. Больше у меня нет перед ним обязательств. Идем, Арчи.

У выхода болтал с сержантом сыщик из уголовной полиции, сопровождавший меня. Он сказал, что подписывать протокол мне не нужно, и спросил Вульфа, подтверждает ли тот опознание. Вульф кивнул и поинтересовался:

– Где мистер Кремер?

– Извините, не знаю.

Вульф повернулся ко мне:

– Я попросил водителя подождать. Ты сказал, что Марко жил на Восточной Пятьдесят четвертой улице?

– Да.

– Поехали туда.

Поездка в такси для Вульфа была чем-то из ряда вон выходящим. Недоверие его к машинам столь велико, что, сидя в любом четырехколесном монстре, он не в состоянии разговаривать, даже если за рулем нахожусь я.

Однако на сей раз он преодолел себя. Стал расспрашивать меня о Марко Вукчиче. Я напомнил, что он знал Марко намного дольше и лучше. Вульф ответил, что некоторые темы Марко с ним никогда не обсуждал. Например, отношения с женщинами.

Я с этим согласился, но добавил, что, насколько мне известно, Марко вообще не тратил времени на обсуждение своих отношений с женщинами. Он просто наслаждался ими. И я привел пример.

Пару лет назад я привел поужинать в «Рустерман» девушку по имени Сью Дондеро. Марко положил на нее глаз и прислал нам в подарок бутылку своего лучшего кларета. На следующий день он позвонил мне и поинтересовался, не дам ли я ему адрес и телефон Сью. Я удовлетворил его просьбу и постарался выкинуть Сью из головы…

– Почему? – перебил Вульф.

– …чтобы дать ей возможность пораскинуть мозгами. Марко – единственный владелец «Рустермана», богатый вдовец. Сью могла подцепить его.

– Но не подцепила.

– Нет. Насколько мне известно, что-то у них не сладилось.

– Что за черт?! – выругался водитель, резко затормозив.

Он только свернул с Парк-авеню на Пятьдесят четвертую улицу, чтобы пересечь Лексингтон-авеню, как его остановил полицейский. Резкое торможение лишний раз утвердило Вульфа в нелюбви к машинам.

Таксист высунулся из окна и возмутился:

– Послушайте, моему пассажиру нужен дом в этом квартале.

– Ничем не могу помочь. Улица перекрыта. Поворачивайте.

Водитель резко вырулил и подвез нас к тротуару. Я заплатил, выбрался из машины и придержал дверцу, давая Вульфу возможность извлечь из машины свою тушу. С минуту он постоял, переводя дыхание, а затем мы направились в восточную сторону.

В десяти шагах от нас маячил другой полицейский, немного дальше – еще один. Центр квартала кишел полицейскими машинами, прожекторами, суетящимися копами и уличными зеваками. С нашей стороны часть тротуара отгородили лентой. Когда мы подошли, полицейский преградил нам путь и рявкнул:

– Переходите на ту сторону и не задерживайтесь!

– Я приехал взглянуть на место убийства, – сказал Вульф.

– Знаю. Вы и еще десять тысяч человек. Освободите место.

– Я друг убитого. Меня зовут Ниро Вульф.

– Ага, а меня – генерал Макартур46. Проваливайте.

Разговор мог бы получить интересное развитие, если бы вдруг в свете прожектора я не заметил знакомую физиономию.

– Роуклифф! – завопил я.

Лейтенант обернулся, попробовал всмотреться в мое лицо, вышел из освещенного круга, вгляделся еще внимательнее и наконец подошел.

– Ну? – требовательно спросил он.

Из всех сотрудников отдела по расследованию тяжких преступлений, с которыми мы имели дело, от начальников до подчиненных, лейтенант Роуклифф – единственный, от общения с которым я просто сатанею, причем уверен, что наши чувства взаимны. Он-то уж точно мечтал бы видеть меня в геенне огненной, где ему самое место. Поэтому, позвав его, я предоставил вести переговоры Вульфу.

– Добрый вечер, мистер Роуклифф. Мистер Кремер здесь?

– Нет.

– А мистер Стеббинс?

– Нет.

– Я хотел бы осмотреть то место, где погиб мистер Вукчич.

– Вы мешаете. Мы работаем.

– Я тоже.

Роуклифф задумался. Он бы с удовольствием приказал парочке помощников отвести нас к реке и утопить, но это было бы явно не ко времени. И потом, Вульф выбрался из дому по делу – вещь неслыханная. Роуклифф понимал: случилось нечто из ряда вон выходящее, и еще неизвестно, как отреагирует начальство, если он даст волю чувствам. Кроме того, он, конечно, знал, что Вульф и Вукчич были близкими друзьями. Сделав над собой видимое усилие, он все-таки проворчал:

– Идите сюда, – и подвел нас по тротуару к фасаду дома. – Конечно, к окончательным выводам мы еще не пришли, – сказал он, – но думаем, что дело было так. Вукчич вышел из дома один. Он прошел между двумя стоявшими автомобилями, чтобы поймать такси, идущее с западной стороны. Машина, припаркованная во втором ряду, примерно ярдах в двадцати к западу, – не наемная, черный или темно-синий «форд»-седан, – тронулась с места. Когда она поравнялась с Вукчичем, из нее открыли огонь. Пока неясно, стрелял ли водитель или кто-то сидевший рядом с ним. Мы не нашли ни одного свидетеля. Вукчич упал вон там, – указал Роуклифф. – И уже не поднялся. Как видите, мы пока не продвинулись ни на шаг. У нас до сих пор нет на руках никаких существенных ниточек. Вукчич жил один на верхнем этаже. Когда уходил, с ним никого не было. Ел он, конечно, у себя в ресторане. Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо.

– Не сходите с тротуара. Мы хотим еще осмотреть мостовую при дневном свете.

И он оставил нас.

Вульф постоял минуту, разглядывая то место, где упал Марко, затем поднял голову и осмотрелся. Свет прожектора упал ему на лицо, и он моргнул. Впервые на моей памяти он начал расследование с выезда на место преступления (не считая случаев, когда его вынуждали к тому особые обстоятельства – например, если речь шла о спасении моей жизни). И мне было любопытно, как он будет действовать. Слишком уж редко выпадала такая возможность.

Вульф начал с того, что повернулся ко мне и спросил:

– Как пройти к ресторану?

Я показал на запад:

– Четыре квартала вверх по Лексингтон-авеню, потом свернуть за угол. Мы можем поймать такси.

– Нет, мы пойдем пешком.

И он двинулся вперед. Я последовал за ним, все больше и больше изумляясь. Смерть старого и самого близкого друга, конечно, потрясла его. Нам предстояло пройти пять перекрестков, где чудовища на колесах поджидали его на каждом углу, готовые к прыжку, но он шагал, не глядя по сторонам, как будто для него это было естественным и нормальным.

Глава вторая

Происходившее в «Рустермане» я не назвал бы ни естественным, ни нормальным. Швейцар, шести футов ростом, с квадратной челюстью, позволил нам пройти и вдруг выпалил в широкую спину Вульфа:

– Это правда, мистер Вульф?

Тот пропустил его вопрос мимо ушей, но я обернулся и кивнул.

Мы миновали гардероб. В большом холле, который нужно было пересечь, чтобы попасть в обеденную залу, и который Марко называл комнатой отдыха, а я – баром, потому что тут действительно была барная стойка, находилось всего лишь несколько завсегдатаев. Время приближалось к половине десятого, поэтому все клиенты были в обеденной зале, поглощая куропаток, запеченных в горшочке, или турнедо47 Богарне.

Особый тон, сдержанный, но не чопорный, заведению задал, конечно, Марко с помощью Феликса, Лео и Джо. До этого вечера я никогда не видел, чтобы кто-то из них, нарушая правила, хотя бы моргнул. Когда мы вошли, Лео, стоявший у входа в зал, заметил нас и шагнул навстречу, но тут же развернулся, отошел назад и крикнул:

– Джо!

Завсегдатаи бара принялись оживленно переговариваться. Лео повернулся уже в нашу сторону, прижал ладонь ко рту, подошел к нам и уставился на Вульфа. Я заметил, что на лбу у него выступил пот – еще одно нарушение. В ресторане, где подают голубей по пять или более баксов за штуку, метрдотели и официанты не имеют права потеть…

– Это правда? – прошептал Лео, все еще прикрывая рот ладонью.

Казалось, он, и так не слишком крупный, не коротышка, но совсем узкий, только в плечах пошире, съеживается на наших глазах. Он отнял руку ото рта и произнес приглушенно:

– Боже мой, мистер Вульф, неужели это правда? Должно быть…

Кто-то схватил его сзади за плечо.

Вышибала Джо был специально обучен хватать. Годы, проведенные с Марко, отшлифовали его манеры, и он уже мало походил на профессионального борца, однако сохранял внушительные размеры и облик.

– Держи себя в руках, черт побери! – прорычал он. – Не желаете ли столик, мистер Вульф? Марко здесь нет.

– Я знаю, что его нет. Он мертв. Я не…

– Пожалуйста, не так громко. Прошу вас. Так вы знаете, что он погиб?

– Да. Я видел его. Мне не нужен столик. Где Феликс?

– Феликс наверху, в конторе, с двумя полицейскими. Они пришли и сказали, что в Марко стреляли и он убит. Феликс поручил нам с Лео следить за порядком в зале и поднялся с ними наверх. Мы никому ничего не говорили, кроме Винсента. Феликс сказал, что Марко не понравилось бы, если бы ужин был испорчен. Меня тошнит от одного вида этих людей, которые пьют, едят, смеются. Но может быть, Феликс прав? И лицо у него было такое, что лучше не спорить. Вы думаете, он прав? Лично я выставил бы всех и закрыл дверь.

Вульф покачал головой:

– Нет. Феликс прав. Пусть едят. Я поднимусь. Идем, Арчи.

И он двинулся к лифту.

Третий этаж здания перестроили около года назад. В передней части сделали контору, а в задней – три кабинета. Вульф без стука открыл дверь конторы и вошел, я последовал за ним. Трое мужчин, сидящих на стульях вокруг стола, обернулись. Феликс Мартин, хорошо сложенный, невысокий седовласый крепыш с бегающими черными глазами, само собой в форменной одежде, встал и направился к нам. Остальные двое продолжали сидеть. У них тоже имелась форма: у одного – инспектора, у другого – сержанта, но они обычно обходились без нее.

– Мистер Вульф, – заговорил Феликс. Голос его казался на удивление низким для человека подобных габаритов, даже когда вы к нему привыкали. – Случилось самое ужасное. Самое ужасное. А ведь дела шли так хорошо!

Вульф кивнул ему и повернулся к инспектору Кремеру.

– Узнали что-нибудь? – требовательно спросил он.

Кремер и бровью не повел. Его крупное круглое лицо всегда чуть краснело, а холодные серые глаза становились еще холоднее, когда он пытался держать себя в руках.

– Я знаю, – признался он, – что вы лично заинтересованы в этом деле. Я согласился с сержантом Стеббинсом, что мы должны это принять во внимание. Это как раз тот случай, когда я с радостью приму от вас любую помощь. Поэтому давайте обсудим все спокойно. Принеси стулья, Гудвин.

Для Вульфа я выбрал стул, стоящий за столом Марко, потому что он больше остальных соответствовал его габаритам. Для себя взял первый попавшийся. Я присоединился к обществу, когда Вульф повторил, крайне раздраженно:

– Узнали что-нибудь?

Кремер сдержался и на сей раз:

– Пока ничего важного. Убийство совершено всего два часа назад.

– Я знаю.

Вульф попробовал сесть на стуле поудобнее.

– Вы, конечно, спросили Феликса, не знает ли он убийцу. – Он перевел взгляд: – Знаешь, Феликс?

– Нет, сэр. Не могу в это поверить.

– У тебя есть какие-нибудь предположения?

– Нет, сэр.

– Где ты был начиная с семи часов?

– Я? – Его глаза твердо смотрели на Вульфа. – Я был здесь.

– Все время?

– Да, сэр.

– А где был Джо?

– Тоже здесь.

– Все время?

– Да, сэр.

– Ты уверен?

– Да, сэр.

– А где был Лео?

– Тоже здесь, никуда не отлучался. Где же еще мы можем быть во время ужина? А когда Марко не пришел…

– Если вы не против, – вмешался Кремер, – я все это уже знаю. Мне не нужно…

– Мне нужно, – прервал его Вульф. – Я несу двойную ответственность, мистер Кремер. Я, безусловно, намерен приложить все силы к тому, чтобы убийца моего друга был пойман и привлечен к ответственности в кратчайший срок. Но на мне лежит еще и другое бремя. Как вы вскоре официально узнаете, согласно завещанию моего друга, я являюсь ad interim48 его душеприказчиком и опекуном имущества. Не наследником. Этот ресторан представлял единственную реальную ценность Марко. И он был завещан шестерым из тех людей, которые здесь работают. Причем наибольшая часть переходит к тем троим, о которых я спрашивал. Об условиях завещания они узнали год назад, когда в него внесли изменения. У мистера Вукчича не было близких родственников, да и вообще никого в этой стране.

Кремер посмотрел на Феликса:

– Сколько стоит это заведение?

Феликс пожал плечами:

– Не представляю.

– Вы знали, что в случае смерти Вукчича становитесь совладельцем ресторана?

– Конечно. Вы слышали, чт́о сказал мистер Вульф.

– Вы умолчали об этом.

– Боже мой!

Феликс дрожа вскочил со стула. Он постоял с минуту, чтобы унять дрожь, снова сел и наклонился к Кремеру:

– Требуется время, чтобы рассказать о некоторых вещах, мистер. Обо всем, что было между Марко и мной, между ним и всеми нами, я готов рассказать с удовольствием. Таить мне нечего. Да, работать с ним порой было трудно. Он бывал суров, а иногда груб, мог накричать, но это был замечательный человек. Послушайте, я скажу вам, как к нему относился. Вот я, а рядом Марко. – Феликс постучал себе пальцем по локтю. – Вдруг появляется некто, наводит на него пистолет и собирается выстрелить. Я бросаюсь, чтобы заслонить собой Марко. Думаете, я герой? Нет. Я совсем не герой. Просто я так к нему отношусь. Спросите мистера Вульфа.

Кремер проворчал:

– Он только что выяснял, где вы были после семи часов. Ну а Лео и Джо? Как они относились к Марко?

Феликс выпрямился:

– Они сами вам скажут.

– А вы как думаете?

– Иначе, чем я, потому что у них другой темперамент. Но чтобы они могли навредить ему? Да никогда! Джо не закрыл бы собой Марко, но набросился бы на человека с пистолетом. Насчет Лео не знаю. Пожалуй, он позвал бы на помощь, крикнул бы полицейских. Я это не в упрек ему говорю. Не всякий, кто зовет на помощь, непременно трус.

– Жаль, что никого из вас не было рядом, когда это случилось, – отметил Кремер.

Это замечание показалось мне неуместным. Было очевидно, что Феликс ему не нравится.

– И вы говорите, что представления не имеете, кто бы хотел смерти Вукчича?

– Нет, сэр, не имею. – Феликс задумался. – Конечно, есть кое-какие догадки. Взять, например, женщин. Марко был галантным кавалером. Единственное, что могло отвлечь его от работы, это женщина. Не скажу, чтобы он ставил женщин выше соуса, – он не допускал небрежности по отношению к соусу. Но он был не равнодушен к женщинам. Ему ведь не требовалось торчать на кухне, когда вечер в разгаре. Джо, Лео и я вполне со всем справлялись. И если Марко хотел поужинать с дамой, мы были не в обиде. Насчет других не скажу, не знаю. Сам я женат, у меня четверо детей и совсем нет свободного времени. Но всем известно, какую бурю чувств может вызвать женщина.

– Так он был бабник, – пробурчал сержант Стеббинс.

– Пф! – поморщился Вульф. – Галантность совсем не всегда прислужница похоти.

Все это было слишком тонко для присутствующих, но факт остается фактом: Вульф сам спрашивал меня об отношениях Марко с женщинами. А через три часа этот вопрос прозвучал снова.

Феликса отпустили, попросив прислать Джо. Появились другие детективы из уголовной полиции, а также помощник районного прокурора. Официантов и поваров допрашивали в отдельных кабинетах и у всех допытывались о женщинах, с которыми в последний год ужинал Марко.

К тому времени как Вульф выразил желание закончить на сегодня, встал и потянулся, было уже далеко з́а полночь и мы собрали целую кучу сведений, включая имена семи женщин, из которых ни одна не пользовалась дурной славой.

– Вы сказали, что приложите все усилия к тому, чтобы преступник был пойман и привлечен к ответственности в кратчайший срок, – напомнил Кремер. – Я бы не хотел вмешиваться и только напомню, что полиция будет рада помочь вам.

Пропустив ехидное замечание мимо ушей, Вульф вежливо поблагодарил Кремера и направился к двери. По дороге домой в такси я поделился с ним маленькой радостью: никто не упомянул Сью Дондеро. Вульф не ответил. Он сидел на краю сиденья, вцепившись в ремень, готовый в любой момент спасать свою жизнь.

– Хотя должен заметить, – добавил я, – женщин и без нее набралось предостаточно. Думаю, его дамам это не понравится. Завтра к полудню их будут обрабатывать тридцать пять сыщиков, по пять на каждую пассию. Упоминаю об этом просто так, на тот случай, если вам вдруг втемяшится в голову собрать всех семерых завтра в одиннадцать в вашем кабинете.

– Заткнись, – рыкнул он.

Обычно я норовлю поступить ровно наоборот, но на сей раз решил подчиниться. Когда мы подкатили к нашему старому особняку на Западной Тридцать пятой улице, я заплатил водителю, вышел, придержал дверцу для Вульфа, поднялся по ступенькам на крыльцо и открыл дверь своим ключом. Как только Вульф переступил порог, я закрыл дверь, накинул цепочку, а обернувшись, увидел Фрица, который доложил:

– Сэр, к вам пришли. Дама.

У меня мелькнула мысль, что я буду избавлен от массы неприятностей, если дамочки начнут являться сами, без приглашений, но Фриц добавил:

– Это ваша дочь, миссис Бриттон.

В голосе Фрица улавливалась слабая тень упрека. Он уже давно не одобрял отношения Вульфа к его приемной дочери.

Темноволосая девушка с Балкан, говорящая с сильным акцентом, в один прекрасный день свалилась на голову Вульфа и умудрилась впутать его в дело, которое отнюдь не способствовало увеличению нашего банковского счета49. Когда все кончилось, она возвестила, что не намерена возвращаться на родину, но и не собирается воспользоваться теми преимуществами, которые дает ей бумага, оформленная много лет назад в Загребе и удостоверявшая, что она является приемной дочерью Ниро Вульфа.

Она преуспела в двух направлениях – получила работу в туристическом агентстве на Пятой авеню и через год вышла замуж за его владельца, некоего Уильяма Р. Бриттона. Между супругами Бриттон и мистером Вульфом не возникало трений. Трения возникают при контакте, а как раз контакта-то никакого и не было. Дважды в год – на день рождения приемной дочери и на Новый год – Вульф посылал ей огромный букет изысканных орхидей, и все, если не считать, что он присутствовал на похоронах Бриттона, когда тот скончался от сердечного приступа в тысяча девятьсот пятидесятом году.

Вот этого Фриц и не одобрял. Он полагал, что каждый человек, будь тот хоть сам Вульф, должен изредка приглашать дочь на обед, даже если она приемная. Когда он изложил мне свою точку зрения, как это с ним иногда случалось, я пояснил, что Карла раздражает Вульфа, а он – ее, так к чему поддерживать видимость отношений?

Я последовал за Вульфом в кабинет. Карла сидела в красном кожаном кресле. Когда мы вошли, она поднялась и возмущенно сказала:

– Я вас жду уже больше двух часов!

Вульф подошел, взял ее руку и вежливо пожал.

– По крайней мере, ты сидела в удобном кресле, – пробормотал он, направился к своему стоящему за столом креслу, единственному, которое его устраивало, и уселся.

Карла протянула мне руку с отсутствующим видом. Я пожал ее.

– Фриц не знал, где вы, – упрекнула она Вульфа.

– Верно, – согласился он.

– Но он сказал, что вы знаете о Марко.

– Да.

– Я услышала об этом по радио. Сначала собиралась пойти в ресторан к Лео, потом думала обратиться в полицию, а затем решила прийти сюда. Я полагала, что вы будете удивлены, хотя сама не удивилась.

Она говорила с горечью и выглядела расстроенной, но, должен признать, не стала от этого менее привлекательной. Карла оставалась все той же девушкой с Балкан, чьи пронзительные черные глаза поразили мое сердце много лет назад.

Вульф прищурился и взглянул на нее:

– Ты говоришь, что пришла сюда и ждала меня два часа, чтобы узнать подробности о смерти Марко? Почему? Ты была к нему привязана?

– Да.

Вульф прикрыл глаза.

– Если я правильно поняла смысл, который вы вложили в это слово, – уточнила она. – Если вы подразумевали плотское влечение, то, конечно, нет. Моя привязанность была иной.

Вульф открыл глаза:

– И какой же?

– Нас объединяла преданность великой и благородной цели – освобождению нашего народа! И вашего тоже! А вы здесь сидите и строите гримасы. Марко рассказывал мне, что просил вас помочь – идеями и деньгами, но вы отказались.

– Он не говорил мне, что ты участвуешь в деле. Не называл тебя.

– Конечно не называл, – презрительно поморщилась она. – Знал, что вы станете еще больше глумиться над нашими идеалами. Сидите, богатый, сытый и благополучный, в этом прекрасном доме, где к вашим услугам изысканные яства, оранжерея с десятью тысячами орхидей и Арчи Гудвин, который, как раб, делает за вас всю грязную работу и принимает на себя все опасности. Какое вам дело до того, что на родной земле люди стонут под гнетом? Что свобода задушена, плоды труда отнимают, а детей готовят к войне? Перестаньте гримасничать!

Вульф откинулся назад и глубоко вздохнул.

– По-видимому, – произнес он сухо, – я должен преподать тебе урок. Мои гримасы не имеют отношения к твоим чувствам и к твоей дерзости. Они относятся исключительно к стилю и интонации. Я презираю штампы, в особенности извращенные фашистами и коммунистами. Такие обороты речи, как «великая и благородная цель» и «плоды их труда», смердят, изуродованные Гитлером и Сталиным и всем их преступным окружением, Кроме того, в наш век потрясающего триумфа науки освобождение народа уже не назовешь великой и благородной целью, оно и выше, и ниже этого, поскольку стало попросту насущной, жизненной необходимостью. Она не более велика и благородна, чем борьба за хлеб насущный и надежный кров над головой. В отсутствие свободы невозможно оставаться человеком. Любой деспот, фашист или коммунист, теперь не ограничен в средствах. Что ему кованый каблук, меч или даже пулемет? Наука снабдила его оружием, которое способно ввергнуть в его власть всю планету. И только люди, готовые умереть за свободу, имеют право жить свободными.

– Как вы? – презрительно парировала она. – Нет. Как Марко. Он умер.

Вульф ударил рукой по столу:

– Я еще дойду до Марко. Что касается меня, то никто не давал тебе права выносить мне приговор. Я внес свой вклад в борьбу за свободу, в основном финансовый, через те каналы, которые мне представляются наиболее эффективными. И не собираюсь отчитываться перед тобой. Я отказался участвовать в том, что предлагал Марко, потому что сомневался в его начинании. Марко был упрямец, доверчивый и наивный оптимист. Он был…

– Стыдитесь! Он умер, а вы его оскорбляете…

– Достаточно, – прорычал он.

Это наконец ее вразумило, и он понизил голос на несколько децибел:

– Ты разделяешь общее заблуждение, а я – нет. Я не оскорбляю Марко. Я отдаю ему должное, отзываясь о нем так же, как и при жизни. Было бы оскорблением умащать его труп елеем, исторгнутым из меня страхом смерти. Он не понимал, какими силами надеется управлять из-за океана, не мог их контролировать, удостовериться в их честности и преданности делу. Вопреки всему, что он знал об этих людях, некоторые из них могли быть агентами Тито или даже Москвы.

– Это неправда! Он прекрасно их знал. По крайней мере, руководителей. Он не был дураком. И я не дура. Мы постоянно их контролировали, и я… Куда вы?

Вульф отодвинулся вместе с креслом от стола и встал.

– Может, ты и не дура, – изрек он, – но я идиот. Позволил втянуть себя в бессмысленный спор, хотя мог бы заранее его предвидеть. Я хочу есть. Я как раз ужинал, когда пришло известие о смерти Марко. У меня пропал аппетит. Я старался закончить ужин, но не мог проглотить ни кусочка. Я плохо соображаю на пустой желудок, поэтому собираюсь пойти на кухню и что-нибудь съесть. – Он взглянул на стенные часы. – Пойдешь со мной?

Она покачала головой:

– Я ужинала. И не могу есть.

– А ты, Арчи?

Я сказал, что не отказался бы от стакана молока, и вышел за ним. Фриц, отложив при нашем появлении журнал, глубокомысленно произнес:

– Голодающий мертвецу не помощник, – и открыл дверцу холодильника.

– Индейку, сыр и ананас, – заказал Вульф. – Я прежде такого не слышал. Это Монтень?

– Нет, сэр.

Фриц поставил на стол блюдо с индейкой, снял с него крышку и протянул Вульфу разделочный нож.

– Это моя мысль. Я знал, что вы позвоните мне или сами придете, и заготовил подходящее изречение.

– Поздравляю, – проговорил Вульф, орудуя ножом. – Сойти за Монтеня дано немногим.

Я собирался только выпить молока, но даже Вышинский не наложил бы вето50 на шедевр, сотворенный Фрицем из творожного сыра и свежего ананаса, вымоченного в белом вине. А тут еще Вульф предложил мне крылышко и ножку. Отказаться было неудобно.

Фриц положил на тарелку всякой вкуснятины и отнес ее Карле, но, когда минут через двадцать мы вернулись в кабинет, все стояло нетронутым. Возможно, она была слишком расстроена, чтобы есть, но в это мне как-то не верилось. Просто Карла отлично знала, как раздражается Вульф, когда пропадает хорошая еда.

Вульф сел за стол и хмуро воззрился на нее:

– Посмотрим, сможем ли мы обойтись без ссоры. По твоим словам, ты предполагала, что я буду удивлен, а сама ничуть не удивилась. Удивлен чем?

Она тоже нахмурилась:

– Я не… Да, конечно. Удивлены тем, что Марко убили.

– А ты не удивилась?

– Нет.

– Почему?

– Потому что была в курсе его дел. А вы?

– Только в самых общих чертах. Поделись со мной тем, что знаешь.

– Ну, в последние три года он вложил в борьбу около шестидесяти тысяч долларов своих собственных денег и собрал пожертвований более чем на полмиллиона. Семь раз ездил в Италию и встречался там с руководителями движения, прибывшими из-за Адриатики. Снарядил им в помощь двенадцать активистов отсюда, мужчин и двух женщин. Трех черногорцев, трех словенцев, двух хорватов и шесть сербов. Печатал листовки, которые распространялись среди крестьян. Отправил на родину несколько тонн продовольствия и других припасов…

– А как насчет оружия? Винтовок?

Она задумалась.

– Не знаю. Это запрещено американскими законами, а Марко их чтил.

Вульф кивнул:

– И не зря. Я не знал, что он настолько поглощен этими делами. Значит, ты утверждаешь, что его убили из-за них. Что он представлял угрозу для Белграда или Москвы. По крайней мере, постоянно их раздражал, и его устранили. Так?

– Да.

– Белград или Москва?

Карла задумалась.

– Не знаю. Конечно, агенты русских рассеяны по всей Югославии, но в Черногории их больше, потому что она граничит с Албанией, которой управляют марионетки Москвы.

– Так же как Венгрией, Румынией и Болгарией.

– Да, но вы знаете, какова граница между Черногорией и Албанией. Вам знакомы эти горы.

– Знакомы. Вернее, были знакомы. – На лицо Вульфа легла тень воспоминаний. – Мне было девять лет, когда я впервые поднялся на Черную гору. – Он пожал плечами. – В общем, ты полагаешь, Белград или Москва. У них был свой агент в Нью-Йорке, или они прислали кого-то, чтобы разделаться с Марко. Так?

– Разумеется.

– А вот и нет. Это только предположение. Ты можешь его подтвердить? У тебя есть факты?

– Есть один: они его ненавидели, он был опасен для них.

Вульф покачал головой:

– Не то. Назови что-нибудь конкретное: имя, поступок, какие-то слова.

– Не могу.

– Очень хорошо. Я принимаю твое предположение, как заслуживающее внимания. Сколько человек в Нью-Йорке и его окрестностях было связано с Марко? За исключением тех, кто давал деньги?

– Ну, всего около двухсот.

– Я имею в виду близких соратников. Тех, кому он доверял.

Она подумала:

– Четыре-пять. Со мной шесть.

– Назови мне их имена, адреса и номера телефонов. Арчи, запиши.

Я достал блокнот, ручку и приготовился, но зря. Карла изничтожала Вульфа своими темными черногорскими глазами, задрав подбородок и сжав губы.

– Ну! – потребовал он.

– Я не верю вам, – процедила она.

Конечно, его так и подмывало потребовать, чтобы я выставил ее вон. И должен сказать, я бы его не осудил. Однако она не была просто многообещающим клиентом с тугим кошельком. У нее имелось – или могло иметься – нечто такое, чего ему не хватало для оплаты личного долга. Поэтому он просто заорал:

– Тогда какого черта ты явилась сюда?

Они свирепо уставились друг на друга. Та еще картинка. Поглядишь на такое – и уж точно не захочешь спешить с женитьбой и завести дочь, особенно приемную.

Конец этой немой сцене положила Карла:

– Я пришла потому, что должна действовать. Я знаю, что, обратившись в полицию, должна буду отвечать на неудобные вопросы. Вроде того, что задали вы. Об отправке оружия. – Она махнула рукой, отметая эту возможность. – Между тем вы были близким другом Марко. Вы знаменитый сыщик, ловите убийц. И у меня все еще хранится бумага, подтверждающая, что я – ваша дочь. Потому первым моим побуждением было прийти к вам. А теперь я в растерянности… Вы отказались дать деньги на борьбу. Когда я говорю о свободе и гнете, вы строите гримасы. А ведь в вас течет черногорская кровь. Ваши предки пятьсот лет боролся с турками. Подумайте же о тех, кто сейчас живет в горах и целует ноги кровавого тирана. Я не могу прочесть, чт́о у вас на сердце… Откуда мне знать, кому вы служите? Откуда мне знать, не получаете ли вы приказов из Белграда или Москвы?

– Этого ты знать не можешь, – согласился Вульф.

Она уставилась на него.

– Ты отнюдь не дура, – заверил он ее. – Напротив, с твоей стороны было бы дуростью принять на веру, что я неподкупен, ибо ты слишком мало обо мне знаешь. А известное тебе вполне допускает, что я подлец. Чтобы проверить твою догадку относительно смерти Марко, мне нужно получить от тебя некоторые факты, и какие? Имена, адреса, даты. То, что уже известно врагу. Мне нечем доказать тебе, что я не предатель, поэтому вношу предложение. Я буду задавать тебе вопросы. Ты можешь исходить из предположения, что я коммунист, присягнувший на верность Белграду или Москве, неважно. Ты можешь также допустить – этого требует мое самолюбие, – что я играю не последнюю скрипку в отвратительных кознях Советов. Я задам тебе вопрос, а ты спроси себя, существует ли вероятность того, что я уже владею данными сведениями или могу получить их из других источников. Если да – отвечай. Если нет – не говори ничего. Моя реакция подскажет тебе, можно ли мне доверять. Но это неважно.

Девушка задумалась:

– Это ловушка.

Вульф кивнул:

– И достаточно хитрая. Формально я заявляю, что твое недоверие ко мне беспочвенно. Но если допустить, что на самом деле я враг, то, конечно, я постараюсь вытянуть из тебя то, чего не знаю. Поэтому ты должна соображать. Ну как, начнем и посмотрим, что из этого выйдет?

Идея ей не понравилось:

– Вы можете донести на нас полиции. Мы не преступники, но имеем право на свои секреты. Полиция способна поставить нас в трудное положение.

– Вздор. Я не могу быть сразу и агентом коммунистов, и полицейским информатором. Я не хамелеон. Если ты сводишь все до карикатуры, можешь уходить. Я справлюсь без тебя.

Она продолжала изучать его.

– Хорошо. Спрашивайте.

– Сначала съешь что-нибудь. Это вкусно.

– Нет, спасибо.

– Хочешь пива? Стакан вина? Виски?

– Нет, спасибо. Ничего не надо.

– А я хочу пить. Арчи, принеси, пожалуйста, пива. Две бутылки.

И я отправился на кухню.

Глава третья

Прошло три недели и восемь часов. Во вторую пятницу апреля, в одиннадцать утра, Вульф спустился на лифте из оранжереи в прихожую, протопал в кабинет и водрузил свою тушу в огромное, рассчитанное на слона, кресло.

Как обычно, я просматривал утреннюю почту, которую клал на его бювар под пресс-папье.

– Обратите внимание на верхнее письмо. Это дело не терпит отлагательств, – сказал я ему. – Картрайта из «Консолидейтед продактс» снова надули, или ему так кажется. В последний раз он без единого звука оплатил наш счет на двенадцать штук и не пикнул. Надо бы вам с ним поговорить.

Вульф оттолкнул пресс-папье с такой силой, что оно покатилось по столу и упало на пол. Потом схватил кипу корреспонденции, скомкал и кинул в корзину.

Конечно, это было мальчишество. Он прекрасно знал, что позже я ее выну оттуда. Но жест был эффектным, и я его оценил. Я бы не удивился, если бы при таком настрое он взял другое пресс-папье, из черного дерева (некий Мортимер уже раскроил им череп жене), и запустил в меня. А я в моем теперешнем настроении не стал бы уворачиваться.

За прошедшие пятьсот двенадцать часов была проделана масса работы. Сол Пензер, Фред Даркин и Орри Кетер, созванные в первое же утро, получили задания. Мы выдали им (в том числе на расходы) 3143 доллара 87 центов ровным счетом. Я работал по шестнадцать часов в сутки, частично головой, частично ногами. Вульф пообщался с тридцатью разными людьми, в основном у себя в кабинете. Но к пятерым, которые не могли прибыть к нему, наведался сам, чего никогда не сделал бы за гонорар. Он проводил часы у телефона и шесть раз звонил в Лондон, пять – в Париж и трижды – в Бари, Италия.

Конечно, все это были пустяки по сравнению с тем, что пришлось проделать полицейским. Дни проходили за днями, версия отпадала за версией, и дело бы заглохло, если б велось для проформы. Однако полиция постоянно работала над ним, и на то имелось две причины.

Во-первых, опасались осложнений международного характера и хотели их избежать. Во-вторых, надеялись, что это будет анекдот года: лучший друг Ниро Вульфа убит, и Вульф вроде бы работает по делу, однако никто не привлечен к ответственности.

Поэтому бумаги продолжали копиться и слуги закона не могли расслабиться, даже если бы хотели. Кремер звонил Вульфу пять раз, Стеббинс – и того больше, и Вульф дважды принимал участие в совещаниях у окружного прокурора.

Мы девять раз обедали в «Рустермане», где Вульф неизменно требовал и оплачивал счет – вещь беспрецедентная для попечителя имущества. Он являлся заранее, чтобы провести часок на кухне, и дважды ввязывался в споры: в первый раз – по поводу соуса морнэ, во второй – из-за блюда, именуемого в меню сюпрем из птицы в пергаменте51. Я бы заподозрил, что его придирки беспочвенны, если бы физиономии поваров не свидетельствовали об обратном.

Конечно, Кремер, поставив под ружье свою армию, занимался рутиной. Автомобиль, из которого стреляли, был найден брошенным на Второй авеню. Его угнали за час до убийства со стоянки на Западной Пятьдесят шестой улице. Эксперты, начиная с дактилоскопистов и кончая баллистиками, не только не внесли никакой ясности, но и напустили еще больше туману.

Примерно теми же успехами увенчались усилия трех-четырех дюжин копов, брошенных на отработку «женской» версии. Через пару недель сфера их деятельности разрослась, охватив в дополнение к первым семи пассиям всех дам, пользовавшихся благосклонностью Марко в последние четыре года вместо одного.

Кремер сказал Вульфу, что тот, если хочет, может сам пройти всю цепочку, просмотрев около трехсот записей бесед с восьмьюдесятью четырьмя опрошенными, и Вульф их посмотрел. Он провел за их изучением в офисе окружного прокурора одиннадцать часов. В результате сформулировал девять версий, отработка которых, однако, не сдвинула дела с мертвой точки.

Вульф оставил в покое женщин и те чувства, которые они возбуждали в копах, и переключил Сола, Фреда и Орри, не говоря уже обо мне, на международное направление. Мы буквально своротили гору и много чего накопали на десять значащихся в телефонном справочнике Манхэттена организаций, чьи названия начинались со слова «югославский».

Узнали, в частности, что сербам наплевать на боснийцев и хорватов. Что большинство живущих в Нью-Йорке югославов на дух не переносят Тито и практически все имеют зуб против русских. Что восемь процентов швейцаров на Парк-авеню родом из Югославии. Что выходцы из этой страны, в первом и втором поколении, не склонны беседовать с незнакомцами и запросто могут послать вас к черту, если решат, будто вы что-то вынюхиваете.

И это лишь некоторые из тех вещей, что в массе своей не оправдали слабой надежды вывести нас на след типа, выпустившего три пули в Марко Вукчича. Все вылетело в трубу.

В первые четыре дня мы видели Карлу еще дважды. Она явилась в субботу днем и спросила Вульфа, правда ли, что, как было объявлено, прощания с покойным не будет.

Вульф подтвердил, что в соответствии с последней волей Марко, изложенной в письменном виде, его кремируют без траурной церемонии.

Она возразила, что сотни людей хотели бы выразить ему любовь и уважение.

На это Вульф ответил, что, если человеческие предубеждения должны уважаться, даже когда их носителя уже нет в живых и он не может отстоять свое мнение, следует признать за ним право распорядиться собственными останками.

Единственное, чего она смогла добиться, так это обещания, что прах отдадут ей.

Затем она поинтересовалась успехами расследования. Вульф ответил, что сообщит ей, когда будет что сообщить. Этот ответ ее явно не удовлетворил.

В следующий раз Карла пришла в понедельник вечером. Мне надоело выходить на звонки в дверь, и я переложил эту миссию на Фрица, который ее и впустил. Войдя в кабинет, она приблизилась к столу Вульфа и выпалила:

– Вы сообщили полиции! Они продержали у себя Лео целый день. Днем пришли за Полем и его забрали тоже. Я знала, что вам нельзя доверять.

– Пожалуйста… – начал было Вульф, но ее прорвало.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Карла продолжала свою высокопарную декламацию, пока, запыхавшись, не остановилась, чтобы перевести дыхание. Вульф, открыв глаза, осведомился:

– Ты закончила?

– Да! Я закончила. С вами.

– Тогда нам не о чем говорить. – Он дернул головой. – Вот дверь.

Она подошла к красному кожаному креслу и села на край.

– Вы же говорили, что не сообщите о нас полиции.

– Я и не сообщал. – Он устал и был возмущен. – Если ты мне не доверяешь, то не поверишь ничему, что я скажу, так зачем сорить словами?

– Я хочу их услышать.

– Очень хорошо. Я ничего не сказал полиции ни о тебе и твоих соратниках, ни о твоих догадках относительно убийства Марко. Но там работают отнюдь не дураки. И они доберутся до сути, я точно знаю. Удивлен, что этого еще не случилось. К тебе приходили?

– Нет.

– Придут, это точно. В моем распоряжении только четыре человека, и мы не справляемся. У них – несметные полчища. Если ты упомянешь, что приходила ко мне в четверг вечером, они обидятся, что я утаил от них твой визит, но это неважно. Можешь сказать или не говорить, как тебе будет угодно. Что касается информации, которую ты мне сообщила, поступай с ней по своему разумению. Возможно, будет лучше, если они докопаются до всего сами, потому что в ходе поисков способны обнаружить что-то неизвестное тебе. Поскольку ты здесь, я могу также сознаться тебе, каких успехов достиг. Никаких. – Он повысил голос: – Никаких.

– Совсем ничего?

– Ничего.

– Я не открою полиции того, что открыла вам. Но это не имеет значения. Если вы сами им все не разболтали, так разболтаете. – Она вдруг вскочила, вскинув кверху руки. – Ах, как вы мне нужны! Мне нужно спросить вас… Нужно сказать вам, чт́о я должна сделать. Но я не скажу! Не скажу!

Карла развернулась и вылетела из кабинета. Она так разогналась, что, выйдя в прихожую, я застал ее уже возле выхода. А когда подошел к двери, та уже захлопнулась за Карлой. Через одностороннее стекло я наблюдал, как она сбегает по ступенькам, уверенная и гибкая, истинная фехтовальщица или танцовщица, которых она сочетала в одном лице.

Это был последний раз, когда мы ее видели, но не последний, когда мы про нее слышали. Разговор о Карле зашел неожиданно через четыре дня, утром в пятницу. Вульф проводил очередное совещание со мной, Солом, Фредом и Орри, стараясь придумать, какие бы камешки еще приподнять, чтобы посмотреть, что под ними, когда позвонили в дверь. Через минуту Фриц объявил:

– Сэр, вас хочет видеть мужчина. Мистер Шталь из Федерального бюро расследований.

Брови Вульфа полезли вверх. Он взглянул на меня, я кивнул, и он велел Фрицу пригласить посетителя в кабинет. Парни переглянулись.

Время от времени все мы сталкивались с людьми из ФБР, но Шталь не был одним из многих. По ходу своей деятельности он чаще отдавал приказы, чем получал. Ходили слухи, что к Рождеству он займет большой угловой кабинет в дом номер двести девяносто, вниз по Бродвею. Он редко выполнял роль мальчика на побегушках, а потому его появление было событием.

Мы все это знали и оценили. Когда он вошел и прошагал через комнату к столу Вульфа, тот даже оказал ему честь, приподнявшись для рукопожатия, что свидетельствовало об одном: ситуация совершенно безнадежна.

– Давно мы с вами не встречались, – заявил Шталь. – Года три?52

Вульф кивнул:

– Пожалуй, так. – Он указал на красное кожаное кресло, которое освободил Фред Даркин. – Садитесь.

– Спасибо. Можем мы поговорить наедине?

– Если нужно.

Вульф выразительно взглянул на троицу, и парни послушно поднялись, вышли и закрыли за собой дверь. Шталь устроился в красном кресле.

Среднего роста, начинающий лысеть, он не производил бы большого впечатления, если бы не челюсть, которая опускалась вниз на добрых два дюйма, а затем резко выступала вперед. Он был явно создан для тарана.

Шталь покосился на меня, вынудив Вульфа сказать:

– Вы, наверное, знаете, что мистер Гудвин – мои глаза и уши. Он в курсе всех моих личных дел.

Шталь не мог этого знать – хотя бы потому, что это была неправда. Если бы я получал по пять центов – или лучше десять – каждый раз, когда Вульф что-то утаивал от меня, без всякой на то причины, просто так, то давно бы разбогател.

Тем не менее Шталь кивнул:

– В некотором смысле вы можете считать это дело личным. Мы хотели бы встретиться с вашей дочерью, миссис Карлой Бриттон.

Плечи Вульфа поднялись на одну восьмую дюйма и опустились:

– Ну так встречайтесь. Ее адрес – Парк-авеню, девятьсот восемьдесят четыре. Номер телефона – Поплар три-три-ноль-четыре-три.

– Я знаю. Ее нет дома уже три дня, со вторника. Она никому ничего не сказала. Никто не знает, где она. А вы знаете?

– Нет, сэр.

Шталь потер кончиком пальца подбородок.

– Что мне в вас нравится, так это прямота и откровенность. Я никогда не видел комнату наверху, прямо над вашей, которую вы называете южной, но слышал о ней. Всем известно, что время от времени в ней гостят некоторые ваши клиенты. Вы не будете возражать, если я поднимусь и взгляну на нее?

Вульф снова пожал плечами:

– Зря тратите энергию, мистер Шталь.

– С этим все в порядке. Энергии у меня хоть отбавляй.

– Тогда поднимайтесь. Арчи…

– Да, сэр.

Я встал и проводил Шталя, следовавшего за мной по пятам, на третий этаж. У двери южной комнаты посторонился и вежливо предупредил:

– Идите первым. Она может выстрелить.

Он открыл дверь и вошел. Я встал на пороге.

– Приятная комната. Такая солнечная, – сказал я. – И кровати тут первоклассные. – Я указал пальцем на дверь: – Это вход в ванную, а там – в уборную. Одна девушка, по имени Присцилла Идз, хотела снять ее за пятьдесят зеленых в неделю, но ее убили53. Для такого важного государственного служащего, как вы, мистер Вульф наверняка сбавит плату…

Тут я заткнулся, потому что Шталь пришел в движение. Он знал, что потерпел неудачу, но тем не менее заглянул в ванную, а затем не поленился открыть дверь уборной. Когда он вышел в холл, я сказал ему в спину:

– Жаль, что вам здесь не понравилось. Не хотите ли взглянуть на мою комнату? Она на этом же этаже. Или подняться на крышу в оранжерею? – Я продолжал издеваться, пока он спускался по лестнице: – Может, вам больше понравится спальня мистера Вульфа? Там на кровати черное шелковое покрывало. Буду рад вам ее показать. А если хотите что-нибудь подешевле, можете снять кушетку в гостиной.

Он вошел в кабинет, опустился в кресло и, уставившись на Вульфа, спросил:

– Где она?

Вульф ответил ему таким же твердым взглядом:

– Не знаю.

– Когда вы ее видели в последний раз?

Вульф выпрямился:

– Вы ведете себя грубо, сэр. Если это допрос, покажите повестку.

– Я говорю, что вашей дочери три дня не было дома и мы не можем ее найти.

– Это не оправдывает вашего поведения в моем доме. Как и того, что вы посмели выставить меня лжецом.

– Я этого не делал.

– Нет, делали. Когда я сказал, что не знаю, где она, вы посмели обыскать мой дом. А не найдя ее здесь, требуете, чтобы я сказал, где она. Пф!

Шталь дипломатически улыбнулся:

– Что ж, Гудвин сквитался со мной, поиздевавшись вдоволь. Полагаю, лучше нам начать сначала. Вы знаете, как мы ценим ваши способности и ваши достоинства. Мы знаем, что вам не нужно расшифровывать некоторые вещи. Думаю, не надо говорить, что мой приход сюда и вопросы по поводу миссис Бриттон означают, что нас заботят некоторые аспекты убийства Марко Вукчича. У нас есть причины полагать, что он занимался деятельностью, которая беспокоит федеральное правительство, что ваша дочь с ним сотрудничала и что ее исчезновение дает повод для тревоги. У нас пока нет доказательств, что вы каким-то образом причастны к этой активности Вукчича, легальной или подрывной.

Вульф фыркнул:

– Я не получал справки о политической благонадежности54.

– Нет. И не должны. Могу также добавить, что обсуждал этот вопрос с инспектором Кремером и он осведомлен о моем визите к вам. Мы узнали о причастности миссис Бриттон к делу Вукчича только прошлой ночью. Учитывая все обстоятельства, по поводу ее исчезновения можно высказать две гипотезы. Первая: миссис Бриттон была вовлечена в эту деятельность тем же человеком или теми же людьми, что и Вукчич. Вторая: она вела с Вукчичем двойную игру, работая на коммунистов, участвовала в организации его убийства, а затем для нее здесь стало слишком опасно. Достаточно этого, чтобы поинтересоваться, когда вы ее видели в последний раз?

– Мой ответ вам вряд ли поможет. Я видел ее в этой комнате четыре дня назад, в понедельник вечером, около половины седьмого. Она провела здесь не более десяти минут и сл́ова не сказала о своем намерении исчезнуть или причине, которая ее к тому подвигла. Советую отбросить вторую из выдвинутых вами гипотез. Однако это вовсе не означает, что в итоге останется только первая. Право на существование имеют и другие.

– Почему я должен отбросить второе предположение?

Вульф поднял голову:

– Мистер Шталь, миазмы недоверия, отравившие воздух, которым мы дышим, распространились так широко, что заставили вас совершить бессмысленный поступок – пойти и осмотреть мою южную комнату. Я бы хотел указать вам на дверь, но не могу позволить себе этого жеста, потому что я олух. Я охочусь за убийцей Марко Вукчича уже восемь дней и увяз в болоте. Если вы можете протянуть мне хотя бы соломинку, я расскажу вам все, что знаю, о причастности миссис Бриттон к этому делу.

Он так и поступил и не стал даже возражать, когда Шталь вынул записную книжку и начал записывать. Под конец Вульф сказал:

– Вы спрашивали, почему я посоветовал отбросить второе предположение. Вот вам мой ответ. Вы можете сделать скидку на то, что вам диктует ваша предусмотрительность. А теперь я бы очень оценил даже соломинку. У человека, располагающего вашими правами и возможностями, наверняка найдется хотя бы одна, чтобы протянуть ее мне.

Я никогда еще не видел и не слышал, чтобы босс так унижался, в каком бы отчаянном положении ни оказывался. Шталь, по-видимому, тоже. Фэбээровец улыбнулся, и мне захотелось ему врезать. Взглянув на ручные часы, он поднялся. Не дал себе даже труда сказать, что опаздывает на встречу.

– Это что-то новое, – заявил он. – Ниро Вульф, цепляющийся за соломинку. Мы подумаем об этом. Если получите весточку от вашей дочери или о ней, поставьте нас в известность. Мы бы очень это оценили.

Проводив его и вернувшись в кабинет, я сказал Вульфу:

– Иногда я жалею, что обучен хорошим манерам. С каким бы удовольствием я спустил с крыльца этого осла!

– Оставь это, – проворчал он. – Мы должны ее найти.

Но мы ее не нашли. Хотя пытались. Да, у Шталя и Кремера было куда больше прав и возможностей, но Фред Даркин умеет копать, и Орри Кетер тоже не лыком шит, а Сол Пензер вообще лучший сыщик к северу от экватора, да и у меня нюх отменный. Следующие шесть дней мы пытались найти хоть какой-нибудь ее след, но с таким же успехом могли резаться в пинокль у меня в комнате. Ни проблеска.

Именно тогда Вульф и названивал в Лондон, Париж и Бари. Я думал, что он просто барахтается в трясине, и до сих пор уверен, что босс действовал наугад, но должен признать, что именно Хичкок из Лондона и Боден из Парижа в конце концов навели его на Телезио в Бари. Без помощи Телезио мы все еще искали бы Карлу и убийцу Марко. Во вторник после посещения Шталя Вульф уже звонил в Бари. И если бы не счет на сорок зеленых, никогда бы он не дождался звонков от Телезио.

Их было три. Первый раздался в четверг вечером, пока я отсутствовал, отрабатывая версию, которая, по мнению Фреда, могла куда-то вывести. Когда незадолго до обеда я вернулся, Вульф раздраженно сказал:

– Собери их вечером – будут новые инструкции.

– Да, сэр. – Я сел за свой стол и обернулся к нему: – А что для меня?

– Посмотрим. – Он глядел сердито. – Думаю, ты должен знать. Мне звонили из Бари. Сейчас в Италии ночь. Миссис Бриттон приехала в Бари в полдень и через несколько часов отплыла на небольшом судне через Адриатику.

Я вытаращил глаза:

– Какого черта ее понесло в Италию?

– Не знаю. Мой информатор, возможно, знает, но считает необходимым соблюдать осторожность в разговорах по телефону. Я принял к сведению, что она там. На данный момент сохрани эту информацию для себя.

– Сол разнюхает. Он узнает.

– Оставь его. Он не узнает, где она, а если и узнает, неважно. Кто из вас более надежен, Сол или ты?

– Думаю, Сол. Мне приходится себя постоянно контролировать.

– Да. Что касается мистера Кремера и мистера Шталя, мы ничего им не сообщаем. Если они продолжат ее поиски, то смогут найти еще что-нибудь.

Он вздохнул, отодвинулся назад и закрыл глаза, по-видимому, для того, чтобы составить план действия для наемных помощников.

Итак, первый звонок от Телезио не приостановил нашей активности и лишь сказался на стратегии. Все изменилось после второго звонка.

Он раздался в половине третьего ночи в понедельник. Конечно, в Бари была половина девятого утра, но я этого как-то не сообразил, когда вдруг проснулся и осознал, что уже не сплю и телефон действительно звонит.

Я скатился с постели и схватил трубку. Услышав, что мистеру Ниро Вульфу звонят из Бари, Италия, я попросил телефонистку подождать и зажег свет. Потом отключил сигнализацию, которая начинала трезвонить, если ночью кто-то пытался подобраться ближе чем на десять футов к двери комнаты Вульфа. А после спустился этажом ниже и постучал.

Услышав его голос, я открыл дверь, вошел и включил свет. Он выглядел очень величественно, лежа под одеялом-грелкой и щурясь на меня.

– Ну? – спросил он.

– Звонок из Италии. Соберитесь.

Босс не допускает мысли, что может говорить по телефону в постели, поэтому единственный аппарат в его комнате стоит на столике у окна. Я подошел и включил телефон. Вульф откинул одеяло, привел в движение свою тушу, встал, направился босиком к столу и взял трубку.

Даже теперь я поразился чудовищным размерам его пижамы. Стоял и слушал тарабарщину, в которой ничего не понимал, но это длилось недолго. Ему даже не пришлось особо раскошелиться, потому что и трех минут не прошло, как он положил трубку, недовольно посмотрел на меня, прошлепал к постели, опустился на край и произнес несколько слов, которые я не смог бы воспроизвести.

– Это был синьор Телезио. Он так осторожничает, что понять его невозможно. Сказал, что у него есть для меня новости, а это и так было ясно, а потом перешел на недомолвки. Вот его слова: «Человек, которого вы ищете, находится в окрестностях горы». Объяснять он ничего не стал, а давить на него было бы неосторожно.

Я заметил:

– Никогда не видел, чтобы поиски убийцы давались вам с таким трудом. Телезио знает об этом?

– Да.

– Тогда весь вопрос в том, что это за гора.

– Можно смело предположить, что это Лофхен – Черная гора, по имени которой получила название Черногория.

– Этот Телезио заслуживает доверия?

– Да.

– Тогда нет проблем. Убийца Марко находится в Черногории.

– Спасибо, что разъяснил.

Вульф закинул ноги на кровать, залез под одеяло и вытянулся, если так можно сказать о человеке с его габаритами. Он натянул одеяло в желтом пододеяльнике до подбородка, повернулся на бок и, приказав мне выключить свет, закрыл глаза.

Похоже, он заснул, пока я поднимался наверх.

Эти четыре дня были худшими за все последнее время. Хоть я и знал, что Вульф чертовски упрям, на сей раз он побил все рекорды.

Он отлично сознавал, что объект ускользнул от него, что он потерпел поражение и единственно разумный выход – передать дело Кремеру и Шталю с тайной надеждой, что оно заинтересует ЦРУ и, если вдруг в тех краях объявится некий турист, любующийся пейзажами, ему дадут соответствующее задание.

Более того, Вульф мог обратиться с просьбой по крайней мере к двум очень важным персонам в Вашингтоне, одна из которых состояла на службе в Госдепартаменте.

Но нет, только не наш упрямец. Когда, кажется в среду вечером, я высказал ему приведенные выше соображения, он все их отверг по следующим причинам. Во-первых, Кремер и Шталь решат, что Вульф все выдумал, если он не назовет своего осведомителя из Бари, а этого делать никак нельзя. Во-вторых, они непременно схватят миссис Бриттон, если она вернется в Нью-Йорк, и предъявят ей такое обвинение, что она совершенно увязнет. И в-третьих, ни полиция Нью-Йорка, ни ФБР не могут добраться до Югославии, а ЦРУ заинтересуется делом только в том случае, если оно будет связано с их планами и проектами, что чрезвычайно нежелательно.

Между тем – и это производило жалкое впечатление – он продолжал платить Солу, Фреду и Орри, регулярно давал им инструкции и читал их отчеты, а я должен был участвовать в этом цирке. Не думаю, чтобы Фред и Орри догадывались, что их водят за нос. Зато Сол сообразил, и Вульф понял это. В четверг утром Вульф сказал, что Солу вовсе не обязательно докладывать непосредственно ему, отчет можно передать через меня.

– Нет, сэр, – твердо сказал я. – Уж лучше мне уволиться. Я согласен выполнять свою роль в этом проклятом фарсе, если вы настаиваете, но не собираюсь убеждать Сола Пензера в том, что я слабоумный. Он и так это знает.

Не представляю, сколько могла продолжаться подобная бессмыслица. Рано или поздно Вульфу пришлось бы положить ей конец. И я предпочитаю думать, что это случилось бы рано. Стало заметно, что он не выдерживает напряжения. Пример тому – сцена, разыгравшаяся в кабинете на следующее утро, в пятницу, о которой я уже рассказывал.

Ведь у меня и в мыслях не было его раздражать. Я просто подкинул ему возможность переключиться на другое дело, сообщив, что письмо Картрайта из «Консолидейтед продактс» требует немедленного ответа, и напомнив, что однажды Картрайт заплатил нам по счету двенадцать штук и не пикнул. А он в ответ сгреб со стола бумаги и закинул в корзину.

Я как раз решал, чт́о делать дальше, когда зазвонил телефон. С удовольствием поступил бы с ним так же, как Вульф с почтой, однако пересилил себя и взял трубку. Женский голос спросил, приму ли я неоплаченный звонок из Бари, Италия, для мистера Ниро Вульфа. Я согласился, и Вульф снял трубку.

На этот раз беседа была еще короче, чем в воскресенье ночью. Я не умею расчленять итальянскую речь на отдельные слова, но, насколько понимаю, Вульф не произнес и пятидесяти. По его тону я уразумел, что новости опять скверные, и выражение его лица, когда он повесил трубку, это подтверждало. Он сжал губы, свирепо глядя на телефон, потом перевел взгляд на меня.

– Она мертва, – мрачно изрек он.

Его всегда раздражало, когда я выражался подобным образом. Он просверлил мне дырку в голове, требуя, чтобы при сообщении информации я использовал четкие формулировки, в особенности при описании людей или предметов. Но поскольку звонили из Бари, а в той части света находилась только одна интересующая нас женщина, я не стал возникать.

– Где, – спросил я, – в Бари?

– Нет, в Черногории. Сообщение пришло оттуда.

– Кто или что ее убило?

– Он сказал, что ничего не знает, кроме того, что смерть была насильственной. Он не говорил, что ее убили, но, конечно, это так. Ты можешь это оспорить?

– Могу, но не стану. Что еще?

– Ничего. Просто факт, и больше ничего. Даже если бы я вытащил из него подробности, на что мне они, коли я сижу здесь?

Он посмотрел на свои ноги, затем перевел взгляд на правый подлокотник кресла, потом на левый, как будто хотел убедиться, что действительно сидит. Поерзав, резко отодвинув кресло, встал. Подошел к телевизору, постоял немного, глядя на экран, затем повернулся и прошествовал к самому крупному, не считая его самого, в кабинете предмету – тридцатишестидюймовому глобусу. Крутанул его, остановил и на одну-две минуты погрузился в изучение. Потом лег на другой курс, подгреб к своему столу, взял книгу, которую дочитал до середины – «Но мы родились свободными» Элмера Дэвиса55, – покрыл дистанцию до книжных полок и поставил томик между двумя другими. Наконец, обернулся ко мне и спросил:

– Сколько у нас на счету в банке?

– Чуть больше двадцати шести тысяч после оплаты недельных счетов. Чеки вы выбросили в корзину.

– А в сейфе сколько?

– Сто девяносто четыре доллара двенадцать центов мелочью и на крайний случай резервные тридцать восемь сотен.

– Сколько времени идет поезд до Вашингтона?

– Смотря какой. От трех часов двадцати пяти минут до четырех часов пятнадцати минут.

Он недовольно поморщился:

– А самолет?

– От шестидесяти до ста минут в зависимости от направления ветра.

– Самолеты летают часто?

– Каждые тридцать минут.

Он взглянул на стенные часы:

– Можем мы попасть на тот, что улетает в полдень?

Я поднял голову:

– Вы сказали «мы»?

– Да. Нужно быстро получить заграничные паспорта и визы – ты должен съездить за ними.

– Какие нам нужны визы?

– Английские и итальянские.

– Когда мы уезжаем?

– Как только получим паспорта. Лучше вечером. Можем попасть на самолет, который улетает в Вашингтон в полдень?

– Погодите, – растерялся я. Рехнуться можно, наблюдая, как статуя вдруг превращается в динамо-машину. – Вы не придуриваетесь?

– Нет.

– Сколько раз вы мне внушали, что нельзя действовать под влиянием порыва. Почему бы вам не сесть и не сосчитать до тысячи?

– Это не порыв. Мы должны были уехать намного раньше. Сразу, как узнали, что она там. Теперь этого требуют обстоятельства. К черту все! Так можем мы попасть на этот самолет?

– Нет. И с этим ничего не поделаешь. Одному Богу известно, что вы будете есть целую неделю. А может, и год. Фриц готовит на обед мусс «Покахонтас» из икры шэда. Если вы его не отведаете, то потом выместите злость на мне. Пока я звоню в аэропорт и достаю из сейфа ваше свидетельство о натурализации и мою метрику, вы можете пойти и помочь Фрицу, раз уж у нас такая сумасшедшая спешка.

Он хотел что-то сказать, но передумал, повернулся и побрел в кухню.

Глава четвертая

Мы вернулись домой в девять часов вечера. У нас были не только паспорта, но и билеты на самолет, улетающий из Айдлуайлда в Лондон в пять часов пополудни на следующий день, в субботу.

Вульф вел себя не по-мужски. Я надеялся, что, решив пересечь океан и добрую часть Европейского континента, он покончил с нелюбовью к машинам и расслабился, однако видимых изменений не заметил.

В такси он все так же сидел на краешке сиденья, вцепившись в ремень, а в самолете не мог расслабить ни один мускул. По-видимому, это сидело в нем настолько глубоко, что ему помог бы только психоанализ, для которого не было времени. На это ушло бы, пожалуй, не двадцать часов, а двадцать лет.

С Вашингтоном все уладилось просто.

Очень важная персона из Госдепа, не заставившая нас томиться в ожидании более десяти минут, поначалу пыталась объяснить, что вмешательство в дела паспортного ведомства на таком высоком уровне попросту неразумно.

Вульф прервал собеседника, и отнюдь не дипломатично, как предполагал статус учреждения. Заявил, что просит не о вмешательстве, а только о том, чтобы ускорить дело. Он бы не обратился за помощью в Вашингтон, если бы не крайняя необходимость. Неотложные дела профессионального характера срочно требуют его присутствия в Лондоне. Он предполагал, что может рассчитывать на благодарность за некогда оказанные услуги. Неужели так сложно пойти навстречу его столь скромной и невинной просьбе?

Навстречу пошли, но все равно формальности отняли какое-то время.

Всю субботу мы разбиралась с делами. Неизвестно было, на какое время мы уезжаем. Может, вернемся через несколько дней, но скорее, как полагал Вульф, следовало рассчитывать на неопределенный срок. Поэтому дел у меня было невпроворот.

Мы рассчитались с Фредом и Орри, а Солу поручили дежурить в кабинете и ночевать в южной комнате. Натаниэль Паркер, наш адвокат, был уполномочен подписывать чеки, а Фриц – присматривать за «Рустерманом». Теодору выдали целую кучу ненужных инструкций по поводу орхидей.

Помощник управляющего в отеле «Черчилль» обналичил нам чек на десять тысяч десятками, двадцатками и сотнями. И я потратил добрый час на то, чтобы аккуратно их уложить в пояс, который купил в магазине Аберкромби.

И все бы ничего, но в последнюю минуту, когда Вульф уже стоял в пальто и шляпе, между нами вспыхнула ссора. Единственная за весь день. Я открыл ящик своего стола и вытащил «марли» 32-го калибра и две коробки с патронами.

– Ты этого не возьмешь, – заявил он.

– Естественно, возьму.

Я сунул пистолет в плечевую кобуру, а коробки – в карман.

– Разрешение у меня в бумажнике.

– Нет. Из-за него могут быть неприятности на таможне. Купишь пистолет в Бари. А этот оставь здесь.

Он был босс и мог приказывать.

– О’кей, – сказал я.

Вынул пистолет, положил его в ящик и уселся.

– Я не еду. Как вам известно, много лет назад я взял за правило не отправляться на дело, связанное с убийством, без пистолета. А это супердело. Я не собираюсь в чужой стране гоняться за убийцей вокруг этой вашей Черной горы с никуда не годной пушкой местного производства неизвестной мне системы.

– Вздор. – Он посмотрел на часы. – Пора ехать.

– Езжайте.

Молчание. Я положил ногу на ногу. Он сдался:

– Черт с тобой! Если бы я так не зависел от тебя, сделал бы все сам. Идем.

Я вернул «марли» в кобуру, а патроны – в карман. И мы вышли. Фриц и Теодор проводили нас на улицу, где за рулем седана уже сидел Сол. Вещи лежали в багажнике, и все заднее сиденье оказалось в распоряжении Вульфа. Глядя на физиономии Фрица и Теодора, можно было подумать, что мы уезжаем на фронт. Бедняги и в самом деле ничего не знали. Мы ввели в курс дела только Сола и Паркера.

В Айдлуайлде мы без помех проделали все формальности и сели в самолет. Я подумал, что Вульфу не повредит немного юмора, чтобы отвлечься от ужасов перелета, и пересказал забавную фразу, произнесенную кем-то позади нас, когда мы поднимались по трапу. «Боже мой, – прозвучало за нашей спиной, – они содрали с меня тридцать долларов за перевес багажа, а посмотрите только на этого типа!»

Видя, что хохма желаемого эффекта не произвела, я пристегнулся и оставил босса наедине с его страданиями.

Должен признать, он старался не показывать своих мук. Первую пару часов я вообще не видел его лица, потому что он таращился в иллюминатор на океан и облака. Когда нам подали еду, он послушно управился с фрикасе и салатом, без капризов и выкрутас. Потом я принес ему две бутылки пива. Он вежливо меня поблагодарил, и это был поступок.

Ведь он держался того убеждения, что все движущиеся части любой машины подвержены непредсказуемым прихотям. Если подобная дурь овладеет вдруг нашим самолетом, мы плюхнемся глухой ночью в пучину Атлантики.

На этой мысли я крепко заснул. А когда проснулся, часы показывали половину третьего, но было совсем светло, пахло жареным беконом, и в моем ухе звучал голос Вульфа:

– Я хочу есть. Мы летим, опережая время, и через час уже будем на месте.

– Вы спали?

– Немного. Я хочу завтракать.

Он съел четыре яйца, десять ломтиков бекона, три булочки и выпил три чашки кофе.

Я так и не увидел Лондон, потому что аэропорт находится за городом, а Джеффри Хичкок ждал нас у выхода. Мы не видели Хичкока с тех пор, как он был последний раз в Нью-Йорке, три года назад.

Он приветствовал нас очень сердечно для англичанина, пригласил к угловому столику в ресторане и заказал булочки, джем и чай. Сначала я хотел воздержаться, но потом подумал: какого черта, должен же я привыкать к чудн́ой иностранной пище, и не стал отказываться.

Хичкок вынул из кармана конверт:

– Здесь ваши билеты на самолет до Рима. Он улетает через сорок минут, в двадцать минут десятого, и прилетает в три часа по римскому времени. Поскольку ваш багаж перевезут прямо на борт, здешняя таможня вас не побеспокоит. У нас есть полчаса. Этого хватит?

– С избытком.

Вульф намазал джем на булочку.

– В основном меня интересует Телезио. Тридцать лет назад, будучи мальчишкой, я бы доверил ему свою жизнь. Могу ли я доверять ему теперь?

– Не знаю.

– Мне надо знать, – резко сказал Вульф.

– Конечно надо.

Хичкок вытер салфеткой тонкие бледные губы.

– Но в наши дни человек, которому вы можете довериться заочно, редкая птица. Скажу только, что имел с ним дело вот уже восемь лет и доволен. Боден знает его намного дольше, со времен Муссолини, и ручается за него. Если у вас…

Хриплый металлический голос из громкоговорителя, предположительно женский, сотряс воздух. Он вещал что-то срочное. Когда трубные звуки смолкли, я спросил Хичкока, о чем речь. Он ответил, что пассажиров девятичасового рейса на Каир просят срочно собраться у выхода номер семь.

– Да, – кивнул я, – мне так и показалось, что я расслышал слово «Каир». На каком языке она говорила?

– На английском.

– Прошу прощения, – извинился я и глотнул чая.

– Я говорил, – обратился он к Вульфу, – что если вам нужно кому-то довериться, то вряд ли на этом берегу вы найдете кого-нибудь надежнее Телезио. Можете мне поверить. Я человек очень осторожный.

– Что ж, вряд ли мне стоило рассчитывать на лучшее, – проворчал Вульф. – Еще вопрос: как обстоят дела с перелетом из Рима до Бари?

– Ах, это… – Хичкок прокашлялся. – Самолет арендован и должен быть в полной готовности.

Он вынул из кармана потертый кожаный бумажник, порылся в нем и вынул листок бумаги.

– Вас встретят по приезде. Но если случится накладка, позвоните по этому телефону.

Хичкок передал бумагу.

– Это будет стоить восемьдесят долларов. Вы можете рассчитываться американской валютой. Мой контрагент в Риме Джузеппе Дрого – неплохой человек, по римским меркам, но своего не упустит. Возможно, он попытается извлечь личную пользу из контакта со знаменитым коллегой. Не сомневаюсь, что ваше имя ему известно. Теперь, если с Римом все, я снимаю с себя ответственность.

Вульф не выглядел польщенным, что свидетельствовало, насколько он сосредоточен на поездке. Любой человек, обладающий хотя бы десятой частью его самомнения, напыжился бы и раздулся, как индюк, узнав, что слава о нем докатилась до Рима.

Немного позже громкоговоритель объявил, по-видимому на английском, посадку на самолет до Рима. Хичкок проводил нас к выходу и подождал взлета. Когда мы выруливали на взлетную полосу, Вульф помахал ему на прощание.

Босс снова занял место у окна, и мне пришлось вытягивать шею, чтобы впервые в жизни увидеть Европу.

День был погожий, солнечный. На коленях у меня лежала карта. И после того как мы пересекли пролив Па-де-Кале, мне было очень интересно посмотреть на Брюссель, остающийся слева, Париж справа, Цюрих слева, Женеву справа, Милан слева и Геную справа. Я легко узнал Альпы и увидел Берн. К сожалению, прошляпил Флоренцию.

Пролетая над Апеннинами, мы попали в воздушную яму и падали милю или около того, пока не выровняли курс, что в общем-то достаточно неприятно. Некоторые пассажиры выразили неудовольствие, но не Вульф. Он только закрыл глаза и сжал губы. После такой встряски я счел нужным заметить:

– И ничего страшного. Вот когда я летел на Западное побережье и мы оказались над Скалистыми горами…

– Заткнись, – проворчал он.

Итак, я пропустил Флоренцию. Мы приземлились в римском аэропорту в три часа пополудни. Стоял приятный, теплый воскресный день, но в ту минуту, когда мы спустились по трапу и направились к зданию аэровокзала, наши с Вульфом отношения изменились кардинальным образом, и не к лучшему.

Всю мою жизнь я легко осваивался в новой обстановке. Для этого мне достаточно было посмотреть на указатели или, в крайнем случае, расспросить какого-нибудь местного жителя. Теперь я пропал. Ни вывески, ни обращение к аборигенам меня бы не спасли. Я остановился и посмотрел на Вульфа.

– Сюда, – проинформировал он, – на таможню.

Самые основы наших взаимоотношений были нарушены, и мне это не понравилось. Я покорно встал рядом с Вульфом у стола и внимал звукам, которыми он обменивался с басовитым блондином. Причем мое личное участие в их милой беседе ограничилось тем, что я протянул паспорт, когда меня попросили об этом по-английски.

Оказавшись возле стойки в другой комнате вместе с боссом, который на сей раз обменивался любезностями с черноволосым тенором, я, признаюсь, сыграл более важную роль: мне доверили открыть чемоданы и закрыть их по окончании таможенного досмотра.

И опять полились незнакомые звуки, обращенные к красной фуражке с усами, которая передала наши вещи синей фуражке.

Затем нас приветствовал толстый синьор в зеленом костюме с красной гвоздикой в петлице. Вульф любезно сообщил мне, что толстяка зовут Дрого и что частный самолет на Бари ждет нас. Только я собрался поблагодарить за то, что меня наконец заметили, как к нам подошел холеный молодой человек, похожий на студента и одетый так, будто он собрался на свадьбу или похороны. Этот, слава богу, обратился к боссу на хорошем американском языке:

– Мистер Ниро Вульф?

Мой работодатель вытаращился на него:

– Могу я узнать ваше имя, сэр?

Молодой человек любезно улыбнулся:

– Я Ричард Кортни, из посольства. Мы подумали, что вам может понадобиться помощь, и были бы рады предложить свои услуги. Можем ли мы чем-то помочь?

– Нет, спасибо.

– Вы долго пробудете в Риме?

– Не знаю. А вам непременно надо это знать?

– Нет-нет. – Он запнулся. – Мы не собираемся вмешиваться в ваши дела. Просто дайте нам знать, если вам понадобится какая-нибудь информация или содействие.

– Непременно, мистер Кортни.

– Да уж пожалуйста. И я надеюсь, вы не будете возражать…

Он вынул из внутреннего нагрудного кармана своего безупречного пиджака, явно купленного не в магазине готовой одежды, маленькую черную книжку и ручку.

– Мне бы очень хотелось иметь ваш автограф.

Кортни открыл книжку и протянул ее Вульфу.

– Это возможно?

Вульф расписался. Лощеный молодой человек студенческой наружности поблагодарил его, настойчиво повторил просьбу обращаться в посольство при первой необходимости, одарил всех, включая Дрого и меня, благовоспитанной улыбкой и ушел.

– Вас проверяют? – спросил я у Вульфа.

– Сомневаюсь. Зачем?

Он что-то сказал Дрого и синей фуражке, и мы двинулись вперед. Причем Дрого возглавлял шествие, а синяя фуражка с вещами замыкала его.

После прогулки по бетону, а затем по гравию странного цвета, какого я никогда не видел, мы подошли к ангару, перед которым стоял маленький голубой самолетик. По сравнению с тем, на котором мы пересекали Европу, он выглядел игрушечным.

Вульф постоял, сердито глядя на него, затем повернулся к Дрого и что-то произнес. Он говорил все громче и горячей, затем слегка поостыл и в конце концов велел мне заплатить девяносто долларов.

– Хичкок сказал – восемьдесят, – возразил я.

– Этот запросил сто десять. Что касается платы вперед, тут я его понимаю. Когда мы вылезем из этой штуковины, возможно, будем вообще не в состоянии заплатить. Дай ему девяносто долларов.

Я заплатил. Затем получил указание дать доллар синей фуражке, что и сделал, после того как она передала наш багаж пилоту. Потом подержал приставную лестницу, пока Вульф загружался в самолет. Затем и сам залез в воздушное судно. Там имелись места для четырех пассажиров, но не статей Вульфа.

Наконец пилот занял свое место у штурвала, и мы покатили на взлетную полосу. Я бы предпочел не прощаться с Дрого, который вытянул из нас обманным путем лишние деньги, но ради поддержания нашего имиджа в глазах общества помахал ему рукой.

Полет на небольшой высоте над Вольскими холмами (если интересуют подробности – смотри карту) в самолете объемом в пинту не располагает к дружеской беседе, но до Бари оставалось только девяносто минут, и требовалось прояснить кое-что безотлагательно. Я нагнулся к Вульфу и прокричал, перекрывая шум двигателя:

– У меня вопрос!

Он повернулся ко мне. Лицо его было мрачным. Я наклонился ближе к его уху:

– Я насчет общения с туземцами. На скольких языках вы говорите?

Он задумался.

– На восьми.

– А я – на одном. И понимаю только один. Для меня это все несколько усложняет. И я не смогу с оптимизмом смотреть в будущее, если вы не согласитесь на одно условие. Я не могу требовать, чтобы вы переводили мне все подряд, но вам придется делать это при первой же возможности. Я постараюсь быть благоразумным, но если уж прошу, значит, так нужно. В противном случае я могу вернуться в Рим на этой штуковине.

Он стиснул зубы:

– Место для ультиматума выбрано идеально.

– Великолепно! С таким же успехом вы могли бы взять с собой куклу. Я же обещал, что постараюсь быть благоразумным. И потом, я столько лет вам докладывал, что могу рассчитывать на ответную любезность.

– Ладно. Я подчиняюсь.

– Мне нужно быть в курсе дела.

– Я же сказал, что подчиняюсь.

– Тогда давайте начнем. Что сказал Дрого насчет встречи с Телезио?

– Ничего. Дрого знал только, что мне нужен самолет, чтобы добраться до Бари.

– Телезио будет встречать нас в аэропорту?

– Нет. Он не знает, что мы прилетаем. Я сначала хотел расспросить о нем Хичкока. В тысяча девятьсот двадцать первом Телезио убил двух фашистов, которые загнали меня в угол.

– Убил? Чем?

– Ножом.

– В Бари?

– Да.

– Я думал, вы черногорец. Что вы делали в Италии?

– В те времена я был легок на подъем. Послушай, я принял твой ультиматум, но вовсе не собираюсь давать тебе отчет о том, что делал в молодости. По крайней мере, не здесь и не сейчас.

– Как мы будем действовать в Бари?

– Не знаю. Раньше там не было аэропорта. Поэтому я понятия не имею, где он находится. Посмотрим.

Он отвернул голову к окну, а через минуту снова повернулся ко мне:

– Кажется, мы летим над Беневенто. Спроси у пилота.

– Не могу, черт возьми! Я не могу никого ни о чем спросить. Спросите сами.

Он пропустил мое предложение мимо ушей.

– Это, должно быть, Беневенто. Взгляни на него. Римляне разбили здесь самнитов в триста двенадцатом году до нашей эры.

Он пускал пыль в глаза, и я это оценил. Всего лишь два дня назад я поставил бы десять против одного, что в самолете Вульф не сможет вспомнить вообще ни одной даты. А тут он болтал про то, что было двадцать два века назад.

Я повернулся к окну, чтобы взглянуть на Беневенто. Вскоре впереди и слева взгляду моему открылось море и я познакомился с Адриатикой. Мы снижались, и я любовался тем, как вода блестит и переливается на солнце.

А затем появился Бари. Часть его, беспорядочно разбросанная по вдающейся в море косе, судя по всему, не имела улиц, а другая, тянувшаяся вдоль берега к югу от косы, равномерно рассекалась прямыми улицами, почти как в центре Манхэттена, только без Бродвея. Самолет приземлился.

Глава пятая

А теперь, пожалуйста, вспомните предупреждение, с которого я начал. Как уже упоминалось, самые важные события излагаются здесь со слов Вульфа.

Итак, было пять часов вечера апрельского воскресенья, Вербного воскресенья. Конечно, наш самолет прилетел вне расписания, и Бари не был столицей, но при всем том во мне теплилась надежда увидеть признаки жизни в аэропорту. Но нет. Он как будто вымер.

Конечно, кто-то находился на контрольной вышке и в маленьком здании, куда вошел пилот, вероятно доложить о прибытии, но и только, за исключением трех мальчиков, кидавшихся камнями в кошку.

Вульф узнал у них, где находится телефон, и пошел позвонить. Я караулил вещи и наблюдал за маленькими паршивцами. Коммунисты, должно быть, решил я, раз обижают кошку в Вербное воскресенье. Потом я вспомнил, где нахожусь, и подумал, что с таким же успехом эти огольцы могут быть юными фашистами.

Вернулся Вульф и сообщил:

– Я дозвонился до Телезио. Он сказал, что охранник, дежурящий перед зданием, знает его и не должен видеть нас вместе. Телезио дал мне номер телефона. Я позвонил и договорился, чтобы за нами прислали машину, которая отвезет нас на встречу с ним.

– Хорошо, сэр. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к такому положению вещей. Может быть, года хватит. Давайте уйдем отсюда, чтобы не торчать на солнце.

Деревянная скамья в зале ожидания была не слишком удобной, но, думаю, вовсе не поэтому через несколько минут Вульф встал и вышел. Проделав четыре тысячи миль и сменив три самолета, он не мог усидеть на месте.

Невероятно, но факт: я сидел в помещении, а он был на ногах и снаружи. Может быть, места, где прошла его молодость, неожиданно сделали Вульфа ребячливым. Но, подумав, я решил, что едва ли.

В конце концов он появился и сделал мне знак рукой. Я поднял вещи и вышел.

Нас ждала длинная черная блестящая «лянча» с водителем в красивой серой форме, отделанной зеленым. Здесь было достаточно места и для багажа, и для нас. Когда мы тронулись, Вульф дотянулся до ремня безопасности и вцепился в него, вернувшись к своему обычному состоянию.

С площади мы повернули на гладкую асфальтированную дорогу, и «лянча» понеслась, совершенно бесшумно. Стрелка спидометра скользнула к восьмидесяти, девяноста, перевалила за сто. И только тогда я с запозданием сообразил, что он отмеряет километры, а не мили. Все равно это была классная машина.

Вскоре домов стало больше. Дорога перешла в улицу, а затем в проспект. Мы повернули направо, где движение сделалось интенсивнее, совершили еще два поворота и остановились у тротуара напротив сооружения, напоминающего железнодорожную станцию. Вульф поговорил с водителем и обратился ко мне:

– Он просит четыре тысячи лир. Дай ему восемь долларов.

Я мысленно произвел подсчет, пока доставал бумажник, нашел его правильным и протянул деньги шоферу. Чаевые были явно приемлемыми, судя по тому, что водитель придержал Вульфу дверь и помог мне вынуть багаж. Затем он сел в машину и уехал.

Я хотел спросить у Вульфа, не станция ли это, но не смог. Он напряженно следил за чем-то и, определив направление его взгляда, я понял, что он наблюдает за «лянчей». Едва она завернула за угол и скрылась из виду, как он заговорил:

– Нам надо пройти пятьсот ярдов.

Я поднял вещи:

– Andiamo56.

– Где, черт возьми, ты этого набрался?

– В опере, куда меня таскала Лили Роуэн. Хор не уходит со сцены, не спев этого слова.

Мы пошли рядом, но вскоре тротуар сузился, и я пропустил его вперед, а сам с вещами плелся сзади. Не знаю, может быть, он в молодости измерил шагами эту дорогу, которая состояла из трех прямых участков и трех поворотов, но если так, то, значит, память его подвела. Мы прошли больше полумили, и чем дальше, тем тяжелее становились вещи.

После третьего поворота на улицу, которая была ́уже всех предыдущих, мы увидели припаркованную машину и человека, стоявшего возле него. Когда мы подошли, он сурово уставился на Вульфа. Тот остановился прямо против него и позвал:

– Паоло.

– Нет. – Мужчина явно не верил своим глазам. – Боже, это правда. Садитесь.

Он открыл дверь автомобиля.

Его маленький двухдверный «фиат» мог бы служить прицепом к «лянче». И все же каким-то чудом мы втиснулись в него: я с вещами уместился сзади, а Вульф с Телезио заняли передние сиденья.

Пока машина ехала по узкой улице, Телезио то и дело поворачивал голову к Вульфу, и я мог как следует рассмотреть его. В Нью-Йорке полно таких, как он: с жесткими густыми волосами, большей частью седыми, смуглой грубой кожей, быстрыми черными глазами и большим ртом, словно всегда готовым к улыбке.

Он выстреливал в Вульфа вопросами, но тот не спешил отвечать, за что я не мог упрекнуть своего босса. Мне хотелось удостовериться, что Телезио можно верить как брату. Между тем меньше чем через милю стало ясно, что ему нельзя доверять как водителю.

Судя по всему, он был твердо убежден, что все возникающие на его пути препятствия, одушевленные и нет, должны исчезнуть, прежде чем он до них доберется. А когда одно из них все же не успело вовремя увернуться и Телезио почти столкнулся с ним, это его как будто даже развеселило.

Когда мы наконец достигли цели, я вылез из машины и обошел ее, чтобы взглянуть на крылья. Ни царапины, ни вмятины. Таких водителей один на миллион, подумал я, и слава богу.

Пункт назначения представлял собой маленький двухэтажный оштукатуренный дом, позади которого находился двор, огороженный с трех сторон забором, с цветником и маленьким бассейном.

– Дом не мой, – сказал Телезио. – Моего друга, который уехал. У меня дом в старом городе, где вы были бы слишком заметны.

На самом деле эту фразу мне перевели спустя два часа, но я стараюсь передавать события в том порядке, в котором они происходили. Только это позволит вам получить о них четкое представление.

Телезио настоял на том, чтобы самому внести вещи, хотя ему и пришлось их поставить, когда он открывал дверь ключом. В небольшом квадратном холле он взял наши пальто и шляпы, повесил их и провел нас в большую комнату. Здесь все было выдержано в розовых тонах, и одного взгляда на мебель и другие предметы хватало, чтобы понять, какого пола его друг. По крайней мере, мне так показалось.

Вульф оглянулся в поисках подходящего кресла, не нашел его и сел на кушетку. Телезио исчез и вернулся с подносом, на котором красовались бутылка вина, стаканы и вазочка с миндалем. Он наполнил стаканы до краев и провозгласил тост.

– За Иво и Гарибальди! – воскликнул он.

Они с Вульфом отпили половину, и я последовал их примеру. Вульф снова поднял свой стакан:

– В ответ можно сказать только одно: за Гарибальди и Иво!

Мы осушили стаканы. Я нашел себе удобный стул. Около часа они говорили, пили вино и грызли миндаль. Передавая мне позже их разговор, Вульф сказал, что первый час они предавались воспоминаниям, не относящимся к делу, о чем свидетельствовал сам тон их беседы. Потребовалась вторая бутылка вина и вторая вазочка с миндалем. К делу они вернулись после того, как Телезио поднял стакан и произнес:

– За твою маленькую дочь Карлу! За женщину столь же смелую, сколь и прекрасную!

Они выпили. Вульф поставил стакан и заговорил совсем другим тоном:

– Расскажи мне о ней. Ты видел ее убитой?

Телезио покачал головой:

– Нет, я видел ее живой. Однажды она явилась ко мне и попросила помочь ей переправиться на тот берег. Я знал о ней от Марко. И конечно, она знала все обо мне. Я пытался объяснить ей, что это не женское дело, но она ничего не хотела слушать. Сказала, раз Марко погиб, она должна увидеть людей с того берега и решить, чт́о делать дальше. Я привел к ней Гвидо, и она ему очень много заплатила, чтобы он перевез ее на тот берег. В тот же день она уехала. Я старался…

– Ты знаешь, как она добиралась сюда из Нью-Йорка?

– Да. Она сказала мне, что нанялась стюардессой на пароход до Неаполя. Это не так уж сложно, когда имеешь связи. А из Неаполя доехала сюда на машине. Я пытался позвонить тебе до ее отъезда, но возникли трудности. Когда я дозвонился, она уже уехала с Гвидо. Вот и все, что я могу тебе сказать. Гвидо вернулся через четыре дня. Он пришел ко мне рано утром вместе с одним из тех – Йосипом Пашичем. Ты знаешь его?

– Нет.

– Действительно, он слишком молод, чтобы ты его помнил. Пашич передал сообщение от Данило Вукчича, племянника Марко. В сообщении говорилось, что я должен тебе позвонить и сказать: «Человек, которого вы ищете, находится в окрестностях горы». Я знал, что тебя будут интересовать подробности, и постарался их выспросить. Но Йосип ничего мне больше не сказал. Он знает меня не так хорошо, как другие, те, кто постарше. Поэтому больше я ничего не смог выяснить. Естественно, я подумал, что там находится человек, убивший Марко. А ты?

– Тоже.

– Тогда почему ты не приехал?

– Хотел получить что-нибудь подоходчивее криптограммы.

– Я тебя помню другим, ты постарел, да и я тоже. Ты стал слишком толстым. Тебе нужно больше двигаться. Впрочем, я не удивлен. Марко рассказывал мне о тебе и даже привез фотографию. Во всяком случае, сейчас ты здесь, а твоя дочь умерла. Я не понимаю, как тебе удалось так скоро сюда добраться. Я позвонил тебе в пятницу, прошло всего сорок восемь часов. Йосип приплывал снова, но на этот раз без Гвидо, на другом судне и с другим посланием от Данило. Я должен был сообщить тебе, что твоя дочь умерла насильственной смертью в окрестностях горы. И опять это было все, что он сказал. Если бы я знал, что ты приедешь, постарался бы задержать его, но сейчас он уже уехал отсюда. В любом случае ты, наверное, захочешь сам увидеть Данило. Мы пошлем за ним Гвидо. Данило доверяет только Гвидо. Он может быть здесь, скорее всего, во вторник ночью. Тогда рано утром в среду вы сможете увидеться с ним здесь. Марко тоже пользовался этим домом. Я думаю, что на самом деле он заплатил за это вино и не хотел бы, чтобы мы его экономили. Бутылка пуста, это не дело.

Он вышел из комнаты и вскоре вернулся с другой, уже откупоренной. Наполнив стакан Вульфа, он повернулся ко мне. Я бы предпочел пропустить, но выражение, которое приняло его лицо, когда я отказался в первый раз, не оставляло сомнений: человек, который воздерживается от вина, не вызывает у него доверия. Поэтому я взял стакан с вином и горсть миндаля.

– Это неплохое место, – сказал он Вульфу. – Даже для тебя, привыкшего к роскоши. Марко предпочитал готовить сам, но я завтра могу найти стряпуху.

– Не нужно, – отказался Вульф. – Я уезжаю.

Телезио возразил:

– Нет. Ты не должен.

– Напротив, я должен. Где мы можем найти Гвидо?

Телезио сел:

– Ты что, серьезно?

– Да. Я еду.

– Как и в каком качестве?

– В своем собственном. Искать человека, который убил Марко. Я не могу легально попасть в Югославию, но какое это имеет значение среди тамошних скал и ущелий?

– Большое. Самое худшее, что может сделать с Ниро Вульфом Белград, это выслать его. Но скалы и ущелья – это тебе не Белград. И они не те, какими ты их помнишь. Например, там, у горы, находится убежище головорезов Тито, а через границу – албанских бандитов, которыми управляют русские. Они смогли убить Марко в далекой Америке. Они убили твою дочь через несколько часов после того, как она ступила на берег. Возможно, она была неосторожна. Но то, что задумал ты – появиться среди них в собственном обличье, – еще неосторожнее. Если хочешь совершить самоубийство, я достану тебе нож или ружье – что больше нравится. Это избавит тебя от необходимости переправляться через наше прекрасное море, которое, как ты знаешь, частенько бывает свирепым. Вот скажи мне, я трус?

– Нет.

– Я не трус. Я очень смелый человек. Иногда сам поражаюсь, сколько во мне отваги. Но ничто не заставит меня, такого как я есть, появиться днем или ночью между Цетине и Скутари. В особенности к востоку, где граница проходит через горы. Был ли Марко трусом?

– Нет.

– Это правда. Но он никогда даже не помышлял о том, чтобы самому разворошить гнездо предателей. – Телезио пожал плечами. – Это все, что я хотел сказать. К сожалению, тебя не будет в живых, чтобы подтвердить мою правоту.

Он поднял свой стакан и осушил его.

Вульф посмотрел на меня, чтобы увидеть мою реакцию, но сообразил, что я ничего не понимаю, и тяжело вздохнул.

– Все это очень хорошо, – сказал он Телезио, – но я не могу охотиться за убийцей с другого берега Адриатического моря. И теперь, забравшись так далеко, я не собираюсь возвращаться домой. Мне надо подумать и обсудить все с мистером Гудвином. В любом случае мне нужен этот Гвидо. Как его фамилия?

– Гвидо Баттиста.

– Он лучше всех?

– Да. Я не хочу сказать, что он святой. Если составлять список святых, которых сегодня можно найти в округе, не наберешь и вот столько. – Телезио показал кончик мизинца.

– Ты можешь привести его сюда?

– Да, но на это уйдет время. Сегодня Вербное воскресенье.

Телезио встал.

– Если вы голодны, кухня в порядке и в буфете кое-что найдется. Вино есть, но нет пива. Марко рассказывал мне о твоем пристрастии к пиву, которое я не одобряю. Если зазвонит телефон, подними трубку. Я заговорю первым, но коли в трубке молчат, то и ты помалкивай. Никто не должен сюда прийти. Прежде чем включить свет, плотно задерните занавески. О вашем приезде в Бари никому не известно, однако они достали Марко в Нью-Йорке. Моему другу не доставило бы удовольствия увидеть кровь на этом прекрасном розовом ковре. – Вдруг он засмеялся, буквально рычал от смеха. – Особенно в таком количестве. Я найду Гвидо.

Он ушел. Хлопнула наружная дверь, а затем заработал мотор «фиата», Телезио развернулся во дворе и выехал на улицу.

Я посмотрел на Вульфа.

– Занятно, – горько сказал я.

Он меня не слышал. Глаза его были закрыты. Он не мог удобно откинуться на кушетке, поэтому наклонился вперед.

– Я знаю, вы что-то обдумываете, – не отставал я. – А мне и обдумывать нечего. Сижу тут как последний дурак. Вы столько лет учили меня докладывать обо всем слово в слово. Я бы оценил, если бы сейчас вы преподали мне урок.

Он поднял голову и открыл глаза.

– Мы попали в неприятное положение.

– Ну да, уже месяц как. Мне нужно знать, о чем говорил Телезио, с самого начала.

– Не имеет смысла. Около часа мы просто болтали…

– Хорошо, это может подождать. Тогда начните с того места, когда он поднял тост за Карлу.

Вульф так и сделал. Пару раз я заподозрил, что он что-то пропускает, и обращал на это его внимание, но в целом счел пересказ приемлемым. Закончив, он взял стакан и выпил. Я откинул голову назад и посмотрел на него свысока:

– Учитывая выпитое, я, может, буду выражать свои мысли не очень четко, но, похоже, у нас три варианта. Первый: остаться здесь и никуда не ехать. Второй: вернуться домой и все забыть. И последний: отправиться в Черногорию, чтобы нас убили. Никогда не встречал менее привлекательного выбора.

– Я тоже.

Он поставил стакан и вынул часы из жилетного кармана.

– Сейчас половина восьмого, и я голоден, Пойду посмотрю, чт́о есть на кухне.

Вульф поднялся и вышел в ту же дверь, которой пользовался Телезио, когда ходил за вином и миндалем. Я пошел за ним.

Конечно, эта кухня никак не отвечала канонам поваренной книги «Спутник домохозяйки» или журнала «Домоводство», но там была электрическая плита с четырьмя конфорками, а кастрюли и сковородки, висевшие на крючках, блистали чистотой.

Вульф открыл дверцы буфета, ворча что-то себе под нос о консервных банках и цивилизации. Я спросил, нужна ли ему помощь. Он отказался.

Поэтому я ушел, прихватив свою сумку, чтобы привести себя в порядок, но сообразил, что не знаю, где ванная. Она оказалась наверху, однако из крана текла только холодная вода. Возможно, аппарат, стоявший в углу, был водогреем, но прикрепленная к нему инструкция требовала знания кучи слов. Вместо того чтобы позвать Вульфа и расшифровать ее, я предпочел обойтись без горячей воды. Вилка моей электробритвы не подходила к розетке, но даже если бы и подходила, я не знал, какое в здешней сети напряжение, поэтому воспользовался безопасной бритвой.

Когда я спустился вниз, в комнате было темно, но я задернул занавески, прежде чем включить свет. На кухне я нашел Вульфа, который, закатав рукава, стряпал при ярком свете лампы и открытом окне. Пришлось влезть на стул, чтобы задернуть занавески, но предварительно я не удержался и сделал ему внушение.

Мы ели на кухне за маленьким столом. Молока, конечно, не было. И Вульф сказал, что не советует пить воду из крана, но я рискнул. Сам он пил вино. В меню было только одно блюдо, которое он накладывал из кастрюли.

Попробовав его стряпню, я спросил, что это такое.

Он ответил, что это паста тальярини с соусом из анчоусов, томатов, чеснока, оливкового масла и перца, которые он нашел в буфете, а также базилика и петрушки, растущих в саду, и сыра пекорино романо, обнаруженного им в погребе57.

Я поинтересовался, как он нашел погреб, а он ответил – случайно, вспомнил местные обычаи. На самом деле он так и раздувался от гордости. И надо сказать, накладывая себе третью порцию, я был готов согласиться, что он имеет на это право.

Пока я мыл посуду и прибирал на кухне, Вульф поднялся наверх со своей сумкой. Вновь спустившись в комнату, он остановился и осмотрелся с тайной надеждой, что в его отсутствие кто-нибудь притащил кресло подходящего размера, но, не обнаружив такового, подошел к кушетке, сел и вздохнул так глубоко, что, должно быть, потревожил пасту, которую только что ел.

– Все решено? – спросил я.

– Да.

– Хорошо. Какой же из трех вариантов мы выбираем?

– Никакой. Я еду в Черногорию, но под чужим именем. Теперь меня зовут Тоне Стара, я родом из Галичника. Ты никогда не слышал про Галичник?

– Вы очень догадливы.

– Это деревня высоко в горах, на границе с Сербией и Албанией, с югославской стороны. В сорока милях к юго-востоку от Цетине и Черной горы. Она известна тем, что одиннадцать месяцев в году в ней живут одни женщины. Мужчин нет совсем, кроме глубоких стариков и маленьких мальчиков. И так было веками. Когда пятьсот лет тому назад турки захватили Сербию, ремесленники из долин поднялись в горы со своими семьями, думая, что турки будут вскоре изгнаны. Но турки остались. Прошли годы, и беженцы, построившие деревню на скалах и назвавшие ее Галичник, поняли, сколь безнадежно их существование на бесплодных склонах. Некоторые мужчины, искусные мастера, стали уходить на заработки в другие земли и работали там б́ольшую часть года. Но всегда в июле они возвращались домой, чтобы провести месяц с женами и детьми. Так поступали все мужчины из Галичника на протяжении пяти веков. Каменщики и каменотесы из Галичника работали на строительстве Эскориала в Испании и дворцов Версаля. Они строили храм мормонов в Юте, замок Фронтенак в Квебеке, Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке, Днепрогэс в России. – Он сложил руки. – Итак, я – Тоне Стара из Галичника. Один из немногих, кто не вернулся однажды в июле. Много лет назад. Я сменил немало мест, включая Соединенные Штаты, но в конце концов затосковал по дому. Мне стало интересно, что же случилось с моей родиной, деревней Галичник, затерявшейся между титовской Югославией и русской марионеткой Албанией. Мною овладело желание увидеть и узнать, и вот я вернулся. Однако в Галичнике я не нашел ответа на свой вопрос. Там не было мужчин, а напуганные женщины отнеслись ко мне с недоверием. Не сказали даже, где находятся их мужья. Я хотел это узнать и рассудить, за кем правда: за Тито, или за русскими, или же за теми, кто называет себя борцами за свободу. Я проделал путь на север через горы, тяжелый путь по горам. И вот теперь я здесь, в Черногории, и намерен выяснить, кто прав и достоин моего рукопожатия. Я отстаиваю свое право задавать вопросы, чтобы принять чью-то сторону.

– Ну-ну. – Его пламенная речь не вызвала у меня энтузиазма. – Это не для меня. Я так не смогу.

– Знаю, что не сможешь. Тебя зовут Алекс. Это в том случае, если ты идешь со мной. Существует много причин, по которым тебе лучше остаться здесь, но к черту их! Мы слишком давно и тесно связаны. Я слишком завишу от тебя. Однако решение за тобой. Я не имею права подвергать тебя смертельной опасности и вовлекать в ситуацию с неопределенным исходом.

– Да. Мне не очень нравится мое новое имя. Почему, собственно, Алекс?

– Мы можем выбрать другое. Может быть, риска было бы меньше, если бы мы оставили тебе твое собственное имя, Арчи, но следует проявлять осмотрительность. Ты мой сын, родившийся в Соединенных Штатах. Я должен просить тебя принять это допущение, потому что иначе никак нельзя объяснить, чего ради я привез тебя в Галичник. Ты мой единственный ребенок. Твоя мать умерла, когда ты был маленьким. Это уменьшит подозрения, если мы встретим кого-нибудь, кто говорит по-английски. До недавнего времени я подавлял в себе тоску по родине, поэтому не научил тебя сербохорватскому языку и сербским обычаям. Сначала, пока готовил ужин, я решил выдать тебя за глухонемого, но потом передумал. Это создаст больше трудностей, чем разрешит.

– А что, недурная идея, – оживился я. – Почему бы и нет? Я же по сути и есть глухонемой.

– Нет. Кто-нибудь может услышать, как мы разговариваем.

– Пожалуй, – неохотно уступил я. – Не возражал бы в это поиграть, но считаю, что вы правы. Итак, мы собираемся в Галичник?

– Слава богу, нет. Было время, когда я шутя отмахивал шестьдесят километров по этим горам, но сейчас вряд ли на это решусь. Мы отправимся в одно знакомое мне место или, если там что-то не так, туда, куда Паоло…

Зазвонил телефон. Я машинально вскочил, но тут же осознал всю свою никчемность и стал ждать, пока Вульф сам подойдет и снимет трубку. Через минуту он заговорил. Значит, на проводе был Телезио. После короткого разговора Вульф повесил трубку и повернулся ко мне:

– Это Паоло. Он ждал, когда Гвидо вернется из плавания. Говорит, что ожидание может затянуться до полуночи или даже дольше. Я сообщил ему, что мы составили план, который хотим обсудить с ним. Он сейчас приедет.

Я сел.

– Так, что касается моего имени…

Глава шестая

Суда бывают разные. Этим словом называют, например, «Куин Элизабет»58. А еще ту утлую посудину, на которой погожим августовским днем я на спор прокатил по озеру в Центральном парке Лили Роуэн, возлежавшую на корме. Лоханка Гвидо Баттисты, выбранная нами для путешествия через Адриатику, занимала промежуточное положение между ними, ближе к парковой скорлупке, нежели к царственному лайнеру.

В длину она достигала всего двенадцати метров, то есть тридцати девяти футов. И ее явно не мыли с тех самых пор, как римляне ввозили в ней контрабандой пряности из Леванта. При всем том она имела современный двигатель и гребной винт. Тем не менее все то время, что длилось наше плавание, я пытался представить, где на такой посудине размещались скамьи для галерных гребцов, но эта задача оказалась мне не по силам.

Мы отчалили в понедельник, в три часа пополудни, чтобы подойти к противоположному берегу в полночь или чуть позже. Это представлялось мне вполне возможным, пока я не увидел «Чиспадану», как называлось старушка. Мысль о том, что архаичное сооружение способно преодолеть сто семьдесят миль в открытом море за девять часов, выглядела такой фантастичной, что я буквально онемел и даже не попытался заговорить. Тем не менее все путешествие заняло девять часов двадцать минут.

Мы с Вульфом сами не вылезали из нашего оштукатуренного убежища, но Телезио пришлось изрядно помотаться и ночью, и днем.

Прослушав план Вульфа, возразив по ряду пунктов и в конце концов согласившись, потому что Вульф упрямо стоял на своем, он уехал за Гвидо и привез его. А когда Вульф договорился с моряком, отбыл вместе с этим последним.

В понедельник, еще до полудня, Телезио вернулся с вещами. Мне он принес на выбор четыре пары брюк, три свитера, четыре куртки, кучу рубашек и пять пар ботинок и примерно тот же набор доставил для Вульфа. Все вещи, за исключением обуви, были не новые, но чистые и целые.

Я примерил их – в основном желая убедиться, что они подходят по размеру, и не обращая внимания на цвет – и в итоге остановил свой выбор на синей рубашке, каштановом свитере, темно-зеленой куртке и светлых брюках. Вульф, облаченный в желтое, коричневое и темно-синее, выглядел еще живописнее.

Рюкзаки были старые и грязные, но мы их выстирали и начали упаковывать вещи. Поначалу у меня случился перебор с нижним бельем. Пришлось пойти на попятный и начать все сызнова. Покатываясь со смеху, Телезио дал мне разумный совет: выкинуть все нижнее белье, ограничиться двумя парами носков и забрать весь шоколад. Вульф перевел мне его слова, совет одобрил и сам ему последовал.

Я ожидал новой ссоры из-за оружия, но получилось ровно наоборот. Мне не только было разрешено взять с собой «марли», но я еще получил в придачу «кольт» З8-го калибра, который выглядел как новенький, и пятьдесят патронов к нему. Я попробовал засунуть его в карман куртки, но револьвер был слишком тяжелым, и я пристроил его на бедре.

Кроме того, мне предложили восьмидюймовый нож, блестящий и острый, но я не согласился. Телезио и Вульф настаивали, утверждая, что бывают ситуации, когда нож полезней пистолета, однако я сказал, что скорее проткну им себя, чем противника.

– Если нож так нужен, – заявил я Вульфу, – что же вы не возьмете его себе?

– Я беру два, – ответил он и показал.

Один, в чехле, он засунул за пояс, а второй, покороче, привязал к левой ноге пониже колена.

Тут я стал лучше представлять, на какое дело мы собрались. Насколько я знаю Вульфа, он никогда не носил другого ножа, кроме маленького перочинного, сделанного из золота.

Ситуация еще больше прояснилась, после того как Телезио вынул из кармана две маленькие пластиковые трубочки и протянул одну Вульфу, а другую мне. Вульф нахмурился и что-то спросил, они заспорили.

Вульф обернулся ко мне:

– Он говорит, что в трубочке находится капсула с «колыбельной песенкой» – так они в шутку называют цианистый калий. Он сказал – на крайний случай. Я ответил, что нам это не нужно. А он рассказал, что в прошлом месяце несколько албанцев, агентов русских, поймали черногорца, три дня держали его в погребе и бросили там умирать. Когда его нашли товарищи, у него были перебиты все суставы на пальцах рук и ног, выколоты глаза, но он все еще дышал. Паоло говорит, что, если мы хотим, он нам расскажет еще с десяток таких же случаев. Ты знаешь, как пользоваться капсулой с цианистым калием?

– Конечно. Кто этого не знает?

– Куда ты собираешься ее спрятать?

– Господи, помоги. У меня никогда ее не было. Зашить в свитер?

– Свитер могут отнять.

– Прикреплю под мышкой.

– Слишком заметно. Ее могут найти и отобрать.

– О’кей, ваша очередь. Куда вы положите свою?

– Во внутренний карман. При угрозе ареста и обыска я зажму ее в руке. В случае более явной опасности выну капсулу из трубочки и отправлю в рот. Ее можно держать во рту очень долго. Главное – не раздавить зубами. Вот, кстати, почему не слишком-то хочется брать ее с собой. Есть риск в панике употребить ее преждевременно. Но я, пожалуй, рискну. – Он положил трубочку в карман. – В любом случае, использовав ее, ты никогда не узнаешь, что поспешил. Так что волноваться не стоит.

«Колыбельные песенки» дополнили наше оснащение.

Было решено, что Телезио не стоит светиться с нами в порту. Поэтому прощание за бутылкой вина состоялось в доме, а затем он отвез нас на «фиате» в центр города, высадил и уехал. Нам пришлось пройти квартал до стоянки такси. Судя по всему, мы не так бросались в глаза, как я предполагал, но ведь жителям Бари не с чем было сравнивать.

Я привык видеть Вульфа за столом, в огромном кресле, сделанном на заказ. Он открывает бутылку пива. Слева от него стоит лелиокаттлея Джакетта с четырьмя цветками, а справа благоухает дендробиум благородный.

И теперь, глядя, как он бредет по улице в синих брюках, желтой рубашке и коричневой куртке, с синим свитером на руке и рюкзаком за плечами, я не переставал удивляться, почему никто не оборачивается ему вслед.

На мой взгляд, в своем походном обмундировании и я был достаточно хорош, но никто не обращал на нас внимания.

Водитель также не проявил к нам интереса, когда мы залезли в его машину и Вульф сказал, куда ехать. Таксист относился к встречным препятствиям с той же небрежностью, что и Телезио, но тем не менее довез нас до старого города, а затем по его узким улочкам доставил к концу причала, ни с кем не столкнувшись.

Я расплатился с ним, пошел за Вульфом и тут-то впервые узрел у причала «Чиспадану».

Около нее стоял Гвидо и с кем-то разговаривал. Заметив нас, он подошел к Вульфу, Здесь, в привычном окружении, Гвидо смотрелся куда лучше, чем в розовой комнате. Он был высоким, худым и широкоплечим, слегка сутулился и двигался как кошка. В разговоре с Вульфом моряк упомянул, что ему шестьдесят лет, но его длинные волосы были черны как смоль, в отличие от пробивавшейся на подбородке седой щетины в полдюйма длиной. И тут возникал вопрос. Если он никогда не брился, почему она не отросла еще больше? А если брился, то когда? Я собирался расспросить его, когда мы познакомимся поближе, но как-то не получилось.

Телезио поклялся, что за триста баксов, которые я ему дал, берет на себя все: нашу экипировку, Гвидо, охрану порта – и, по всей видимости, сдержал слово. Не знаю, как было официально обставлено наше путешествие, но, во всяком случае, никто из местных к нам не цеплялся.

Парочка типов, слонявшихся по причалу, равнодушно наблюдала, как мы карабкаемся на борт, а двое других отвязали и оттолкнули посудину, когда Гвидо завел двигатель и дал им знак. Мы отчалили. Я предполагал, что один из них прыгнет на борт, пока мы отплываем, но этого не случилось. Мы с Вульфом уселись в кубрике.

– А где команда? – спросил я.

Он сказал, что команда – это Гвидо.

– Он один?

– Да.

– Боже мой, я ничего не понимаю в морском деле. Если перестанет работать двигатель или случится что-нибудь еще, кто поведет судно?

– Я.

– О! Так вы моряк?

– Я переправлялся через это море восемьдесят раз. – Он возился с пряжкой ремня на рюкзаке. – Помоги мне расстегнуть эту штуку.

У меня с языка готово было сорваться язвительное замечание насчет практических навыков человека, который не может сам снять рюкзак, но я счел за лучшее промолчать. В конце концов, если сломается машина и мы попадем в шторм, а он спасет наши жизни, обнаружив умение мастерски управлять судном, мне придется это проглотить.

Однако во время пути ничего не случилось. Двигатель производил много шуму, но был исправен. Шторм не разразился. Поздно вечером на востоке появились облака и задул легкий ветер, но море оставалось спокойным. Я даже немного подремал, вытянувшись на сиденье в кубрике.

Пару раз, когда Гвидо надо было отойти от штурвала, к рулю становился Вульф, но это не требовало от него большого искусства. В третий раз, за час до захода солнца, Вульф пришел, облокотился на узкий борт, положил руку на штурвал и стоял неподвижно, глядя вперед.

Впереди вода отливала голубизной, а сзади, там, где солнце садилось над Италией, окрасилась серым, за исключением тех мест, где от нее отражались солнечные лучи.

Гвидо так долго отсутствовал, что я спустился в каюту посмотреть, не случилось ли чего. Оказалось, что он колдует над старой закопченной кастрюлькой на спиртовой горелке.

Что именно он делает, выяснилось позже, когда появились древние глиняные миски, полные дымящихся спагетти, политых соусом. Я удивился. Гвидо принес также вино и металлическую миску с зеленым салатом.

Конечно, спагетти не шли ни в какое сравнение с тем произведением кулинарного искусства, которое Вульф сотворил накануне, но даже Фриц не заправил бы салат лучше. В общем, все было абсолютно съедобно.

Гвидо встал за штурвал, пока мы с Вульфом ели, затем босс сменил его, а Гвидо отправился в каюту. Нам он сказал, что не любит есть на свежем воздухе. Запах, стоявший внутри каюты, побуждал меня высказаться по этому поводу, но я воздержался.

Когда Гвидо появился снова, было уже совсем темно, и он зажег фонарь, прежде чем встать к штурвалу. Облака разошлись, появились звезды, и Гвидо запел.

За последние два дня я перенес столько потрясений, что не удивился бы, услышав, как Вульф подтягивает ему, но ничего такого не случилось.

Стало прохладно, и я надел свитер под куртку. Вульф последовать моему примеру отказался – сказал, что скоро и так согреется от предстоящих нам упражнений.

Немного позже он спросил, который час, – мои часы имели светящийся циферблат. Было десять минут двенадцатого.

Неожиданно звук двигателя изменился, замедляясь, и я подумал, ух ты, знаем мы эти штучки, но он продолжал работать. Очевидно, Гвидо намеренно сбросил обороты. Вскоре после этого он вновь обратился к Вульфу, и тот встал к штурвалу, а Гвидо погасил фонарь и вернулся на место.

Теперь мы плыли в полной темноте. Я встал, чтобы осмотреться, и только подумал, что все равно ничего не смогу разглядеть, как впереди что-то замаячило. Я повернулся к Вульфу:

– Мы приближаемся к чему-то очень большому.

– Естественно. Это Черногория.

Я посмотрел на часы:

– Пять минут первого. Значит, мы приплыли вовремя?

– Да. – Но восторга в его голосе я не услышал. – Помоги мне, пожалуйста.

Я помог ему надеть рюкзак и взвалил на плечи свой. Звук двигателя снова изменился, став еще тише. Когда мы приблизились к берегу, Гвидо, оставив штурвал, выключил двигатель и скользнул на нос. Через минуту раздался сильный всплеск. Вернувшись назад, он развязал канаты, которыми к корме была привязана шлюпка. Мы спустили ее на воду и поставили у борта.

Этот маневр обсуждался заранее, и Вульф проинформировал меня о принятом решении. Учитывая габариты Вульфа, Гвидо было бы проще перевезти его на берег первым, а потом вернуться за мной, но это отняло бы у нас лишние двадцать минут. Нам же следовало поторапливаться, чтобы нас не застукали сторожевые катера югославской береговой охраны. Случись такое, Гвидо лишился бы не только судна, но и возможности когда-нибудь увидеть Италию.

Поэтому мы решили уложиться в один рейс. Гвидо влез в шлюпку, я взял Вульфа за руку, чтобы помочь ему перебраться через борт, но он оттолкнул меня, достаточно ловко проделал это сам и уселся на корме. Следом за ним я приземлился на носу. Гвидо, легкий как перышко, шагнул в центр, достал весла и начал грести. Он что-то проворчал, и Вульф сказал мне вполголоса:

– Вода на двенадцать сантиметров выше ватерлинии. Не делай резких движений.

– Слушаюсь, сэр.

Весла Гвидо, гладкие, как бархат, двигались в воде совершенно бесшумно, слышен был только слабый скрип уключин, прорезанных в планширах. Поскольку я сидел на носу спиной к берегу, о конце путешествия мне шепотом сообщил Вульф:

– С левой стороны скала, Арчи.

Я не увидел скалу, но через секунду почувствовал ее локтем – плоскую плиту, которая поднималась на фут выше планшира. Ухватившись за нее, я подтянул к ней шлюпку и держал в таком положении, пока Гвидо не смог дотянуться до скалы. Тогда, получив соответствующие инструкции, я вскарабкался на каменный выступ, растянулся на животе и протянул руку Гвидо. Поскольку мы держали шлюпку плотно прижатой к берегу, Вульф ухитрился выбраться сам, Гвидо отпустил мою руку, оттолкнулся, и шлюпка исчезла в ночи. Я встал. Говорить было запрещено, поэтому я прошептал:

– Я зажгу фонарик.

– Нет.

– Мы свалимся ко всем чертям.

– Держись за моей спиной. Я знаю здесь каждый дюйм. Постой, привяжи это к моему рюкзаку.

Я взял его свитер, засунул рукава под ремни и связал их вместе. Он спокойно двинулся по скальной плите, а мне оставалось только последовать за ним. Я выше Вульфа на три дюйма, поэтому мог смотреть поверх его головы, хотя в свете редких звезд почти ничего разглядеть не удавалось.

Горизонтальная поверхность кончилась, мы начали подниматься вверх, потом пошли вниз. Камень под ногами сменился гравием. Когда дорога стала круче, Вульф сбавил шаг и часто останавливался, чтобы отдышаться. Я хотел предупредить, что его дыхание слышно за милю и что мы спотыкались бы намного реже, если бы зажгли фонарь, но решил, что момент для замечаний выбран неудачно.

Наша задача состояла в том, чтобы до рассвета углубиться как можно дальше. Предполагалось, что мы идем из Галичника, с севера, через горы на запад, к Цетине. И было бы нежелательно, чтобы нас видели у берега. Кроме того, в десяти милях к юго-востоку от Цетине находилось место, где мы хотели кое-что сделать до рассвета.

Пройти десять миль за четыре часа совсем несложно, но не в горах и не в кромешной тьме с Вульфом в качестве проводника. Он вел себя странно. Поняв раньше меня, что мы добрались до гребня горы, он остановился – так неожиданно, что мне пришлось резко притормозить, чтобы в него не врезаться. Он почему-то предпочитал не идти понизу, а карабкаться вверх, что достаточно неудобно. И я решил, что он просто чудит.

Вульф останавливался и несколько минут стоял, наклонив голову и ворочая ею из стороны в сторону. Когда мы удалились от берега на приличное расстояние и можно было разговаривать вполголоса, я спросил его, в чем дело. Он проворчал:

– Звезды… Память меня подвела.

То есть предполагалось, что он ориентируется по звездам, но я в это не поверил.

Тем не менее он, по-видимому, знал, где мы находимся. Спустившись со склона, после того как мы отмахали не меньше восьми миль, он резко свернул вправо, еле протиснулся между двумя огромными валунами, прошел через россыпь зубчатых утесов и, остановившись перед скалой, вертикально вздымавшейся вверх, протянул вперед сложенные ковшиком руки, а затем поднес их к лицу.

Я догадался по звукам о том, что он делает: он подставлял руки под струйку воды, падающей вниз, и пил ее. Я тоже попробовал эту воду и пришел к выводу, что она значительно вкуснее той, что текла из крана в Бари.

После этого я уверился, что мы все-таки не заблудились и путешествуем не только ради физических упражнений.

До рассвета было еще далеко, когда на довольно ровном участке пути он значительно замедлил темп, остановился, повернулся ко мне и спросил, который час. Я посмотрел на часы и сообщил, что сейчас четверть пятого.

– Давай фонарь, – сказал он.

Я вытащил фонарь из петли на ремне и зажег его. Вульф сделал то же самое.

– Может быть, тебе придется искать это место без меня, – заметил он. – Поэтому вникай.

Он направил луч света вниз по склону:

– Видишь вон тот камень, с завитком, как петушиный хвост? Направь на него свет. Другого такого не найдешь нигде между Будвой и Подгорицей. Запомни его.

Камень находился в тридцати ярдах, и я подошел, чтобы лучше его разглядеть. На высоте в три моих роста один из углов образовывал дугу, и при богатом воображении в нем можно было усмотреть хвост петуха. Я поводил лучом фонаря вверх, вниз, из стороны и сторону и, вернувшись к Вульфу, увидел, что мы находимся на тропе.

– О’кей, – сказал я – Куда дальше, босс?

– Сюда.

Он отошел от тропы, и вскоре мы снова карабкались по круче. В пятидесяти ярдах от нее он остановился и направил луч вверх под острым углом.

– Ты можешь забраться на этот выступ?

Выступ находился на отвесной скале в двадцати футах над нашими головами.

– Могу попробовать, – опрометчиво заявил я. – Если вы будете стоять так, чтобы подостлать мне соломки, когда я упаду.

– Попробуй справа, – подсказал он. – Вон там. Если ты на выступе встанешь на колени, то на уровне своих глаз увидишь горизонтальную расщелину. Мальчиком я залезал внутрь, но ты не сможешь. Через двенадцать дюймов она пойдет слегка под уклон. Засунь все как можно дальше и задвинь поглубже фонариком. Чтобы вытащить закладку, тебе придется воспользоваться палкой. Палку принесешь с собой – поблизости ее не найти.

Пока он говорил, я расстегнул брюки и задрал свитер с рубашкой, чтобы добраться до пояса с деньгами. Мы приготовили их заранее, еще в Бари, – восемь тысяч долларов в пяти небольших упаковках, обернутых клеенкой и перетянутых резиновой лентой. Я положил их в карманы куртки и снял рюкзак.

– Зовите меня Тенцингом59, – бросил я, подошел к указанному месту и полез.

Вульф встал так, чтобы освещать мне путь фонариком. Я ухватился пальцами за узкий край повыше, насколько мог дотянуться, поставил ногу на выступ на высоте двух футов и подтянулся. На десять процентов дело было сделано. Дальше я легко переставил ногу на другой выступ, но вдруг она соскользнула, и я сорвался вниз.

– Сними ботинки, – посоветовал Вульф.

– Сниму. И носки тоже.

Так было легче. Карниз, на который я в конце концов забрался, не достигал в ширину и десяти дюймов. Я крикнул сверху:

– Вы сказали, что нужно встать на колени. Залезайте сами и встаньте, а я на вас посмотрю.

– Тише ты, – шикнул на меня он.

Уцепившись за расщелину одной рукой, я достал пакеты из карманов и засунул их в трещину, насколько доставала рука, потом с помощью фонарика запихал еще глубже. Вернуть фонарь на место одной рукой было невозможно, и я отправил его в карман куртки, а затем, посмотрев вниз, объявил:

– Мне отсюда нипочем не спуститься. Найдите мне лестницу.

– Прижмись тесней к скале, – приказал Вульф, – и передвигайся на пальцах.

Конечно, спускаться было намного труднее, чем подниматься – это всегда так, – но я выдюжил. Когда я снова оказался на одном уровне с Вульфом, он пробурчал:

– Сойдет.

Не удостоив его ответом, я сел на камень и направил луч фонарика на ноги. Они не везде были порезаны до кости, всего несколько синяков и царапин, и кровь не лилась ручьем. На пальцах сохранились остатки кожи. Надев носки и ботинки, я вдруг почувствовал, что мое лицо покрыто потом, и достал платок.

– Пошли, – скомандовал Вульф.

– Послушайте, – взбунтовался я, – вы хотели спрятать бабки до рассвета, и я это сделал. Но если существует возможность, что мне придется доставать их одному, лучше дождаться, когда рассветет. Я узн́аю петушиный хвост, это точно. Но как я найду его, если мы оба раза подходили к нему в темноте?

– Найдешь, – заявил он. – Отсюда всего две мили до Риеки, а идти надо все время по тропе. Я бы сказал, что ты заслуживаешь оценки «весьма удовлетворительно». Пошли.

Он затопал вперед. Я встал и пошел следом. Было еще совсем темно. Через полмили я почувствовал, что мы больше не поднимаемся, а идем все время вниз. Еще через полмили мы двигались по ровному месту. Где-то недалеко залаяла собака. Вокруг нас теперь простиралось открытое пространство, я это скорее чувствовал, чем видел, и под ногами осязал не скалы и гравий, а плотную почву.

Немного дальше Вульф остановился:

– Мы вошли в долину Морачи.

Он зажег фонарик и посветил вперед:

– Видишь, тропа разветвляется? Если пойти налево, она выходит на дорогу, ведущую в Риеку. Позже мы ею воспользуемся. А сейчас надо найти подходящее место, чтобы поспать.

Он выключил фонарик и зашагал вперед. На развилке повернул направо.

Пока все шло по плану. В Риеке, которая была просто деревней, не водилось даже постоялого двора, поэтому мы искали стог сена. Еще несколько минут назад нам пришлось бы зажечь фонарик, чтобы его найти, но теперь, когда тропинка перешла в дорогу, вдруг стало достаточно светло, чтобы разглядеть дорожные колеи.

И шагов через сто Вульф свернул налево, в поле. Присмотренный им стог имел странную форму, но времени искать другой у нас не было. Я зашел со стороны, противоположной дороге, встал на колени и начал вытаскивать сено охапками. Вскоре образовалась ниша, достаточно глубокая для Вульфа. Я спросил:

– Не желаете ли поесть, прежде чем отправитесь в свои покои?

– Нет. – Он был мрачен. – Я слишком долго шел.

– Кусок шоколада снова сделает вас человеком.

– Нет. Лучше помоги мне.

Я выпрямился и помог ему скинуть рюкзак. Вульф снял куртку и надел под нее свитер, опустился на одно колено, потом на другое и лег. Залезть в нишу было не так-то просто, потому что подстилка из сена возвышалась на восемь дюймов над уровнем земли. Но в конце концов ему это удалось.

– Может, снять с вас ботинки? – предложил я.

– Ни в коем случае. Я не смогу натянуть их снова.

– О’кей. Захотите есть – зовите горничную.

Я начал готовить другую нишу и сделал ее подлиннее, чтобы поместились рюкзаки. Устроившись в ней и высунув голову наружу, я сообщил Вульфу:

– Над албанскими Альпами, где-то в десяти милях за долиной, на востоке, занимается розовое зарево. Очень красиво.

Вульф не ответил. Я закрыл глаза. Пели птицы.

Глава седьмая

Восемь часов спустя, выбравшись из стога и впервые взглянув на Черногорию при дневном свете, я узрел много интересного. Милях в десяти, прямо по курсу, виднелся острый пик, заметно возвышающийся над другими вершинами. Очевидно, это и была Лофхен, Черная гора, расположенная на северо-западе. Судя по положению солнца, так и выходило. На востоке простиралась широкая зеленая долина, за ней лежали горы, относившиеся уже к территории Албании. К югу, примерно в двадцати ярдах, виднелся дом, окруженный деревьями. А на юго-западе, недвижимый и монолитный, как утес, возлежал Ниро Вульф.

– Доброе утро, – приветствовал я его.

– Который час? – спросил он. Голос его звучал хрипло.

Я взглянул на часы:

– Без двадцати два. Хочется есть и пить.

– Не сомневаюсь. – Он закрыл глаза и снова открыл их. – Арчи.

– Да, сэр?

– Конечно, у меня болят ноги и спина. У меня все болит. Однако я предполагал, что так и будет, и могу это вынести. Что меня волнует, так это ступни. Они испытывают на себе нагрузку в сто раз больше, чем твои. Мои стопы изнежились за многие годы. Боюсь, я переоценил их возможности. Они, наверное, стерлись, но я пренебрег опасностью и не снял ботинки. Теперь ступни как будто отнялись. Я не чувствую ног ниже колен. Сомневаюсь, смогу ли я стоять, не то что идти. Ты что-нибудь знаешь о гангрене?

– Нет, сэр.

– Она поражает конечности при нарушении артериального и венозного кровообращения. Правда, я думаю, что нарушение должно быть длительным.

– Конечно. Восьми часов явно недостаточно. Очень есть хочется.

Он закрыл глаза.

– Я проснулся от тупой боли, но теперь она просто невыносима. Попытка пошевелить пальцами ни к чему не привела. Не уверен, что они у меня есть. Нечего и думать о том, чтобы выбраться отсюда и встать. Выход только один: ты должен вытащить мои ноги наружу и снять с них ботинки и носки. И это ужасно, потому что я уже не смогу натянуть их.

– Да, вы это уже говорили.

Я подошел ближе.

– В любом случае надо смотреть правде в глаза. Если вы не можете идти, нечего и пробовать. Попытаетесь завтра или послезавтра, чтобы предупредить гангрену. Вон там виднеется дом. Пойду позову на помощь. Как сказать по-сербохорватски: «Продайте мне, пожалуйста, двадцать свиных отбивных, ведро картошки, четыре каравая хлеба, галлон молока, дюжину апельсинов и пять фунтов…»?

Вне всякого сомнения, именно слова «отбивные» и «хлеб» подвигли его на отчаянную попытку сдвинуться с места. Он проделал это с большой осторожностью. Сначала из стога показались его голова и плечи, затем локти коснулись земли, и, ерзая на спине, он потихоньку выполз из сена весь. Лежа на спине, он медленно и осторожно согнул сначала правую ногу, затем левую. Ничего страшного не произошло, и тогда он начал поднимать их по очереди, делая сначала десять махов в минуту, а затем все больше и больше.

Я отодвинулся, чтобы не мешать этой разминке, но решил остаться поблизости и помочь ему, если он попробует встать. Однако до этого не дошло. Он встал сам, опираясь на стог, прислонился к нему и торжественно произнес:

– Небеса помогли мне.

– Чудны дела Твои, Господи. Аминь. Скажите, это Черная гора?

Он повернул голову в ту сторону:

– Да. Вот не думал, что увижу ее снова.

И Вульф тут же от нее отвернулся и воззрился на дом, окруженный деревьями:

– Любопытно, почему нас до сих пор никто не побеспокоил? Думаю, старого Видина уже нет в живых, но ведь кто-то сметал этот стог. Давай-ка наведаемся туда. Бери рюкзаки.

Я достал их из стога, и мы пошли по дороге, а точнее, по тележной колее. Походку Вульфа нельзя было назвать изящной, но тем не менее он не хромал. Колея вывела нас к серому каменному дому, низкому и длинному, с соломенной крышей и двумя маленькими оконцами. Направо находилось еще одно каменное строение, поменьше, совсем без окон. Все это выглядело довольно мрачно. Не наблюдалось никаких признаков жизни – ни человека, ни животных. К дому вела дорожка, вымощенная каменными плитами.

Вульф подошел и постучал в дверь. Сначала ответа не было, но после второй попытки дверь приоткрылась и мы услышали женский голос. Вульф что-то спросил, и дверь снова закрылась.

– Она говорит, что муж в хлеву, – пояснил Вульф.

Мы двинулись через двор к другому строению, но не успели пройти и половину пути, как из-за отворившейся двери появился мужчина. Затворив дверь, он привалился к ней спиной и спросил, что нам нужно. Вульф ответил, что мы хотим есть и пить и готовы расплатиться за все сполна. Мужчина заявил, что еды у него нет, а из питья – одна колодезная вода. Хорошо, сказал Вульф, для начала хватит и воды.

И он направился к колодцу возле дома. На колодце был ворот с веревкой, на каждом конце которой висело по ведру. Я достал из колодца воды, наполнил кружку, стоявшую на камне, и подал ее Вульфу. Мы выпили по три полных кружки, и он передал мне свой разговор с хозяином.

– Это хуже чем нелепость, – заявил он. – Это абсурд. Посмотри на него. Он похож на старого Видина и, наверное, приходится ему родственником. Он определенно черногорец. Шести футов ростом, челюсть как скала, орлиный клюв вместо носа, он создан, чтобы выдержать любую бурю. Пять столетий турецкого ига не могли его сломить. Даже при деспотичном Карагеоргии60 он высоко держал голову, как и подобает человеку. Его сломал коммунистический деспотизм. Двадцать лет назад чужаки, разворошившие его стог, дорого поплатились бы за это. А сегодня, увидев, как мы вторгаемся в его владения, он бросает жену в доме, а сам прячется в хлеву с козами и курами. Знаешь ли ты, какие стихи посвятил Теннисон Черной горе, которая здесь носит название Црнагора?

– Нет.

– Вот послушай:


Великая Црнагора! С тех самых пор,

Как черные твои хребты вспороли облака и одолели бурю,

Народа не было сильней отважных горцев61.


Он взглянул на отважного горца, переминающегося возле входа в хлев.

– Пф! Дай мне тысячу динаров.

Вытаскивая из кармана сверток, приготовленный Телезио, я прикинул, что тысяча динаров – это три доллара тридцать три цента. Вульф взял деньги и подошел к хозяину. Воспроизвожу их разговор, пересказанный мне позже.

– Возьмите. Это за порчу вашего стога. Вы поправите его за пять минут. И за еду. У вас есть апельсины?

Хозяин насупился, испуганный и полный подозрений.

– Нет, – покачал он головой.

– А кофе?

– Нет.

– Бекон или ветчина?

– Нет. У меня совсем ничего нет.

– Вздор. Мы вовсе не шпионы из Подгорицы или Белграда. Мы…

Черногорец прервал его:

– Вы не должны говорить «Подгорица». Нужно говорить «Титоград».

Вульф кивнул:

– Я знаю, что город переименовали, но еще не решил, согласен ли с этим. Мы недавно вернулись из-за границы. Мы далеки от политики и очень голодны. Не доводите до крайности. Мой сын вооружен. Он возьмет вас на мушку, а я войду в хлев и заберу пару цыплят. Но будет проще и приятней, если вы примете деньги и попросите жену накормить нас. У вас есть бекон или ветчина?

– Нет.

– Козлятина?

– Нет.

– Что же, черт возьми, у вас есть? – заорал Вульф.

– Немного колбасы, – неприязненно ответил хозяин. – Может быть, яйца. Хлеб и немного свиного жира.

Вульф повернулся ко мне:

– Дай еще тысячу динаров.

Я достал их, и он протянул обе бумажки негостеприимному хозяину:

– Вот, возьмите. Мы полагаемся на вашу доброту. Но не надо жира. Я переел его в детстве, и теперь мне плохо от одного запаха. Может, ваша жена найдет немного сливочного масла?

– Нет. О масле не может быть и речи.

– Очень хорошо. За те деньги, что я вам дал, можно заказать два хороших обеда в лучшей гостинице Белграда. Пожалуйста, принесите нам таз, кусок мыла и полотенце.

Мужчина не спеша двинулся к дому. Немного погодя он принес все, о чем его просили.

Вульф поставил таз, старый, но чистый, на каменную плиту у колодца, наполнил его наполовину водой, снял куртку и свитер, закатал рукава и умылся.

Я последовал его примеру. Вода была такая холодная, что у меня окоченели пальцы. Но я проявил чрезвычайное мужество, а потом утерся серым льняным полотенцем, шириной два фута и длиной четыре, поглаженным и аккуратно сложенным.

Мы причесались, почистили зубы.

Упаковав в рюкзак расчески и зубные щетки, я налил в таз свежей воды, поставил его на землю, сел на камень, снял носки и ботинки и опустил ноги в воду. Резкая боль пронзила каждый мой нерв.

Вульф стоял, внимательно глядя на таз.

– Ты собираешься вымыть их с мылом? – тоскливо спросил он.

– Не знаю. Еще не решил.

– Ты бы сначала их растер.

– Нет, – покачал я головой. – У меня другая беда. Не та, что у вас. Я содрал кожу.

Он сел рядом со мной на камень и внимательно наблюдал за тем, как я плещусь в тазу. Я осторожно вытер ноги полотенцем, надел чистые носки, постирал грязные и повесил их сушиться на солнышке. Когда я начал мыть таз, Вульф вдруг выпалил:

– Подожди минутку. Я, пожалуй, рискну.

– О’кей. Но как бы нам не пришлось идти в Риеку босиком.

Однако эксперимент не удалось осуществить, потому что появился хозяин и что-то произнес. Вульф встал и направился к дому, я последовал за ним.

Потолок в комнате оказался не таким низким, как я ожидал. Зелено-желтые обои угадывались с трудом под множеством картинок одинакового размера, которыми были увешаны стены. Пол устилали коврики. Еще здесь была большая железная печь, резные сундуки и расписные стулья. Застеленный красной скатертью стол возле окна накрыли на две персоны, разложив столовые приборы и салфетки.

Мы с Вульфом сели, и тотчас в арочном проеме двери показались две женщины. Одна, средних лет, с острыми черными глазками, в одеянии, сшитом не иначе как из старого брезента, несла нагруженный поднос. Вошедшая следом молодица заставила меня забыть о голоде на целых десять секунд. Я не мог рассмотреть ее скромно потупленных глаз, но при виде всего остального авторитет Черногории взлетел в моих глазах значительно выше вершины Черной горы.

Когда женщины поставили на стол еду и ушли, я спросил Вульфа:

– Как думаете, их дочь всегда носит эту белую блузку и расшитый зеленый жилет?

Он фыркнул:

– Конечно нет. Она услышала, что мы говорим на чужом языке и черт знает сколько заплатили за еду. Может ли черногорская девушка упустить такой случай? – Он снова фыркнул. – Или любая другая девушка? Поэтому она приоделась.

– Вот это подход! – похвалил я. – Мы должны воздать ей по заслугам за такие хлопоты. Если вы все еще хотите снять ботинки – действуйте. Арендуем у них стог на неделю, пока ваши ноги не придут в форму.

Он не удостоил меня ответом.

Через десять минут я спросил:

– А почему они добавляют в колбасу бензин?

На самом деле еда оказалась весьма недурной. Яйца были превосходны, черный хлеб кисловат, но вполне съедобен, а вишневый джем из глиняного горшочка оказал бы честь любому дому.

Позднее кто-то сказал Вульфу, что в Белграде свежие яйца продаются по сорок динаров за штуку, а мы съели по пять, то есть оказались не такими уж транжирами. Чай я отставил после первого глотка, но вода была вполне приличной. Когда я намазывал джем на хлеб, вошел хозяин и что-то сказал Вульфу. Я полюбопытствовал, в чем дело. Вульф ответил, что повозка готова.

– Какая повозка? – спросил я.

Он ответил:

– Чтобы ехать в Риеку.

– Впервые слышу о повозке, – пожаловался я. – Вы обязались пересказывать мне все разговоры слово в слово. Сами же всегда утверждали, что, если я что-то пропущу, вы не узнаете, ухватили или нет рациональное зерно. А теперь, когда мы поменялись местами, я чувствую то же самое.

Думаю, Вульф меня не слышал. Он насытился, но нужно было снова вставать и идти, и это настолько его страшило, что он не имел мужества к тому же спорить со мной. Когда мы встали, отодвинув стулья, в дверях появилась дочь и что-то сказала.

– Что она говорит? – спросил я.

– Sretan put.

– По буквам, пожалуйста.

Вульф повторил фразу по буквам.

– Что это значит?

– Счастливого пути.

– А как сказать: «Путь был бы намного счастливее, если бы вы были с нами»?

– Это лишнее.

Он уже шел к двери. Не желая быть грубым, я подошел к девушке и протянул ей руку. Ее пожатие было приятным и сильным, На миг ресницы ее вспорхнули вверх, но тут же опустились.

– «Розы алые, – отчетливо произнес я, – фиалки голубые, а ты, что меда слаще, затмишь цветы любые»62.

Я нежно пожал ее руку и заставил себя выйти вон.

Вульф стоял в ярде от дома, скрестив руки на груди и поджав губы, и скептически разглядывал повозку, которая этого заслуживала. Лошадь была еще ничего – низкорослая, скорее пони, чем лошадь, но в хорошей форме, однако экипаж, в который она была впряжена, представлял собой деревянный ящик на двух колесах, обитых железом. Вульф обернулся ко мне.

– Хозяин говорит, – горько сказал он, – что положил в кузов сена, чтобы было помягче.

Я кивнул:

– Вы не доедете живым до Риеки.

Потом собрал наши рюкзаки, свитеры, куртки и мои носки, висевшие на солнце.

– Это же чуть больше мили? Поехали.

Глава восьмая

Дома в Риеке сложены из нетесаного камня: обломки скальной породы скатили вниз, в долину, уложили друг на друга впритирку, а сверху прямоугольник стен увенчали соломенной кровлей, вот и все. И было это примерно в то же время, когда Колумб поплыл через Атлантический океан искать короткого пути в Индию.

Единственная улица утопала в грязи глубиной в целый фут, не просохшей после апрельских дождей. Правда, с одной стороны улицу замостили камнем. Когда мы шли по ней друг за другом, у меня сложилось впечатление, что местные жители нам не особенно рады. Впереди маячили какие-то фигуры, несколько детей носились по низкой каменной стене, вдалеке шла женщина с метлой, но все они исчезали при нашем приближении. Даже в окна никто не выглядывал.

– Мы что, чумные? – спросил я Вульфа.

Он остановился и обернулся:

– Нет. Это они чумные. У них высосали все жизненные силы. Пф.

И он зашагал вперед. Пройдя центр деревни, он сошел с мостовой и повернул направо через пролом в каменной стене. За ней находился дом, побольше и повыше остальных. Арочный вход украшала по бокам красивая резьба. Вульф поднял руку, чтобы постучать, но дверь неожиданно распахнулась, и на пороге появился человек.

– Вы Джордж Билич? – спросил Вульф.

– Да, это я, – изрек густой бас. – А вы кто?

– Это не столь уж важно, но вам я могу сказать. Меня зовут Тоне Стара, а это мой сын Алекс. Вы сдаете напрокат машину, а нам нужно добраться до Подгорицы. Мы заплатим, сколько надо.

Глаза Билича сузились:

– Я не знаю такого места – Подгорица.

– Вы тут называете его Титоград. Не могу сказать, что доволен этим переименованием. Мы с сыном хотим выразить властям наше сочувствие и предоставить в их распоряжение некоторые средства. От вас требуется услуга, за которую мы хорошо заплатим. Из уважения к вам я согласен назвать город Титоградом.

– Откуда вы и как сюда попали?

– Это наше дело. Вам достаточно знать, что мы заплатим две тысячи динаров – или шесть долларов, если вас это больше устроит, – за пробег в двадцать три километра.

Узкие глаза Билича сузились еще сильнее.

– Мне не нравятся американские доллары и не нравится ваше предложение. Откуда вы узнали, что я сдаю машину напрокат?

– Это известно всем. Вы это отрицаете?

– Нет, но она не в порядке. Что-то мотор барахлит.

– Мой сын может ее починить. Он хорошо разбирается в машинах.

Билич покачал головой:

– Я не могу на это согласиться. Вдруг он ее окончательно доломает?

– Я вас понимаю. – Вульф был предельно доброжелателен. – Вы нас не знаете. Но у вас есть телефон. Пригласите нас в дом и позвоните в Белград. Звонок мы оплатим. Позвоните в Министерство внутренних дел и попросите соединить вас с комнатой девятнадцать. А когда соединят, спросите, стоит ли сотрудничать с человеком, который называет себя Тоне Стара. И опишите мои приметы. Только не мешкайте. Мне надоело стоять под дверью.

Это был блеф, но не такой уж бессмысленный, как может показаться. Телезио заверил Вульфа, что Билич не станет рисковать, оскорбляя незнакомца, который, возможно, связан с тайной полицией, или привлекать к себе внимание белградского начальства глупым звонком. И блеф не просто сработал – он произвел эффект, на мой взгляд совершенно несоразмерный словам Вульфа. Билич неожиданно побледнел, будто разом потерял половину крови. Одновременно он пытался улыбаться, и все вместе выглядело весьма неприятно.

– Прошу прощения, господин, – сказал он совсем другим тоном, отступая назад и кланяясь. – Я уверен, вы понимаете, что осторожность необходима. Входите, садитесь и давайте выпьем вина.

– У нас нет времени. – Вульф говорил отрывисто. – Вы должны сразу позвонить.

– Это будет смешно. – Билич изо всех сил старался улыбнуться. – В конце концов, вы же просто хотите, чтобы вас отвезли в Титоград. Что тут такого? Вы не желаете войти?

– Нет. Мы спешим.

– Очень хорошо. Уверяю вас, я знаю, что такое спешка. – Он обернулся и крикнул: – Жубе!

С таким же успехом он мог произнести имя шепотом, поскольку Жубе, очевидно, прятался не далее чем в десяти футах. Он вышел из-за занавески, закрывавшей арку, – высокий и костлявый юнец, лет восемнадцати, в голубой рубашке с открытым воротом и линялых джинсах.

– У моего сына каникулы, – пояснил Билич. – Завтра он возвращается в университет, чтобы и дальше изучать, как может участвовать в совершенствовании Социалистического союза трудового народа Югославии под руководством нашего великого и любимого президента. Жубе, это господин Тоне Стара и его сын Алекс. Они хотят, чтобы их отвезли в Титоград, и ты…

– Я слышал, о чем вы говорили. Мне кажется, ты должен позвонить в Белград, в министерство.

Жубе мне сразу не понравился. Даже не понимая языка, я уловил злобный тон и разобрал слова «министерство» и «Белград», а потому догадался, о чем речь. Вся надежда была на отцовский авторитет. К счастью, папаша не допустил ослушания:

– Возможно, настанет день, сын мой, когда ты будешь поступать по-своему. А пока я думаю, что следует отвезти этих господ в Титоград. И поскольку я занят, это сделаешь ты. Если у тебя есть другие соображения, мы обсудим их позже, а пока я поручаю тебе отвести в Титоград господина Стара и его сына. Согласен ли ты выполнить мое поручение?

Их взгляды скрестились, как клинки, и отец победил. Жубе потупился и пробормотал:

– Да.

– Так не разговаривают с отцом.

– Да, отец.

– Хорошо. Пойди и заведи машину.

Парень вышел. Я вынул югославскую валюту. Билич объяснил, что выехать из деревни можно только по дороге, которая проходит позади его дома. По улице не проедешь из-за непролазной грязи.

Он провел нас через дом к задней двери. Если у него имелись другие члены семьи, кроме Жубе, они остались вне нашего поля зрения. За домом был разбит красивый газон с цветочными клумбами. Узкая дорожка привела нас к каменному строению. Из ворот выехал автомобиль, за рулем которого сидел Жубе.

Я застыл в изумлении. Это был «форд»-седан выпуска 1953 года. Потом я вспомнил, чт́о рассказывал мне Вульф про Югославию: США выделили ей через Всемирный банк заем в размере около пятидесяти восьми миллионов зеленых. Как американского налогоплательщика, меня заинтересовало, каким образом Биличу удалось заиметь такое авто, но я решил отложить этот вопрос на потом.

Когда мы сели в машину, Вульф попросил Билича сообщить сыну, что за поездку будет заплачено две тысячи динаров.

Дорога на Титоград, которая шла через долину и вверх по течению реки Морача, была ровной почти на всем протяжении. Однако у нас ушло больше часа, чтобы покрыть двадцать три километра, то есть четырнадцать миль. Главным образом – из-за грязи.

Сначала я уселся с Вульфом на заднее сиденье, но после того как машина ухнула в парочку вымоин, передвинулся вперед к Жубе.

На ровных участках пути Вульф рассказывал о Титограде, но, учитывая, что Жубе мог изучать английский в университете, патрону приходилось изображать Тоне Стара, который беседует с сыном, родившимся в Америке.

Когда-то Подгорица являлась торговой столицей Черногории. В тысяча девятьсот пятидесятом году город переименовали в Титоград. Население его насчитывало около двенадцати тысяч человек. Через Морачу был перекинут прекрасный турецкий мост. Приток ее отделял старую, турецкую, часть города, которую тридцать лет назад заселили албанцы, возможно живущие там и ныне, от новой, черногорской, возведенной во второй половине девятнадцатого века.

Глядя на профиль Жубе, я силился понять, знает ли он английский лучше, чем я сербохорватский, но не мог прийти ни к какому выводу.

Торговая столица Черногории явно пребывала в упадке. Я не ожидал, что городок с двенадцатитысячным населением представляет собой одно из чудес света, да и Вульф предупреждал меня, что при коммунистах Черногория захирела. Но с другой стороны, они же сами переименовали Подгорицу в Титоград, а разве Тито не был первым лицом государства?

Поэтому я чувствовал себя обманутым, когда нас болтало из стороны в сторону и подбрасывало на ухабах между двумя рядами старых двухэтажных домов, чью серость не разбавляли даже соломенные крыши. Я решил, что если когда-нибудь стану диктатором, то, прежде чем назвать какой-нибудь населенный пункт Гудвинградом, сначала велю привести его в порядок, расширить улицы и покрасить дома.

И только я принял это похвальное решение, как машина подкатила к тротуару и остановилась у каменного здания, на вид побольше и почище тех, мимо которых мы проезжали.

Вульф что-то сказал сквозь зубы. Жубе повернулся к нему и произнес небольшую речь. Хотя слова воспринимались мной как шум, тон и выражение лиц мне не понравились. Я сунул руку в куртку, нащупывая спусковой крючок «марли».

– Не волнуйся, Алекс, – успокоил меня Вульф. – Я просил его подвезти нас к северной части площади, но он рассудил иначе. Он утверждает, что все приезжающие должны предъявить бумаги для проверки, поэтому он привез нас сюда – в местное управление национальной полиции. Возьмешь рюкзаки?

Он открыл дверь и вылез. Поскольку единственными бумагами, которые у нас имелись, были доллары и динары, у меня возникло подозрение, что состояние ног отразилось на его центральной нервной системе и парализовало мозги.

Но я был бессилен. Я даже не мог остановить прохожего и спросить дорогу до ближайшей психбольницы. Никогда в жизни не чувствовал себя таким глупым и никчемным, как сейчас, когда с рюкзаком на каждом плече двигался за Жубе и Вульфом к входу в каменное здание.

Войдя внутрь, Жубе повел нас по грязному и темному коридору. Мы поднялись на следующий этаж и вошли в комнату, где два человека сидели на стульях за конторкой. Они приветствовали его, назвав по имени, но без особой радости.

– Вот двое приезжих, – объявил Жубе, – которые хотят предъявить документы. Я только что привез их из Риеки. Не знаю, как они туда попали. Толстяк говорит, что его зовут Тоне Стара, а другой – его сын Алекс.

– В некотором смысле, – возразил Вульф, – это заявление не соответствует действительности. Мы не хотим предъявить документы, и на то имеется причина. У нас их нет.

– Ага! – обрадовался Жубе.

– Самые обычные документы, ничего особенного. Вы же не можете жить без документов, – рассудительно заметил один из мужчин.

– У нас их нет.

– Не верю. Тогда где они?

– Это дело не для мелких служащих, – заявил Жубе. – Доложите Госпо Стритару. Я отведу их к нему.

То ли им не понравилось, что Жубе обозвал их мелкими служащими, то ли не по годам наглый юнец им вообще не нравился, а может, свою роль сыграло и то и другое. Только они злобно на него посмотрели, что-то проворчали, и один из них исчез за внутренней дверью, прикрыв ее за собой. Вскоре он вынырнул снова и придержал открытую дверь. У меня не создалось впечатления, что Жубе тоже приглашали, но он все-таки вошел вслед за нами.

Эта комната была больше, но выглядела такой же мрачной и грязной. Создавалось впечатление, что высокое узкое окно не мыли с тех пор, как четыре года назад Подгорица стала Титоградом. Один из двух больших столов пустовал, за другим сидел широкоплечий нестриженый детина с впалыми щеками. Он о чем-то совещался с личностью, устроившейся на стуле у края стола, – помоложе и пострашней, с плоским носом и лбом, скошенным прямо над бровями под острым углом. Бросив быстрый взгляд на меня и Вульфа, детина уставился на Жубе без малейших признаков сердечности.

– Где ты их взял? – спросил он.

– Они появились в доме моего отца неизвестно откуда и попросили, чтобы их отвезли в Подгорицу. Толстяк так и сказал – Подгорица. И добавил, что заплатит две тысячи динаров или шесть американских долларов. Он знал, что у нас есть машина и телефон. Когда ему отказали, он предложил отцу позвонить в Министерство внутренних дел, в девятнадцатую комнату, и спросить, должен ли он сотрудничать с человеком по имени Тоне Стара. Отец решил, что звонить не обязательно, и приказал мне отвезти их в Титоград. По дороге они разговаривали на иностранном языке, которого я не знаю, думаю на английском. Толстяк просил отвезти их к северному концу площади, но я привез их сюда и теперь вижу, что был прав. Они утверждают, что у них нет документов. Интересно будет послушать их объяснения.

Жубе подвинул стул и сел. Детина посмотрел на него:

– Я что, предлагал тебе сесть?

– Нет, не предлагали.

– Ну так вставай. Вставай, я сказал. Вот так-то лучше, мой мальчик. Ты учишься в Загребском университете и даже был три дня в Белграде, но я что-то не слышал, чтобы тебе присвоили звание народного героя. Ты правильно поступил, приведя сюда этих людей, и я поздравляю тебя от имени нашей Народной Республики, но если ты будешь вести себя не так, как положено человеку твоего возраста и положения, тебе перережут глотку. А теперь возвращайся домой и подумай хорошенько над своим поведением. Да не забудь передать от меня привет твоему уважаемому отцу.

– Вы несправедливы, Госпо Стритар. Лучше я останусь и послушаю.

– Убирайся!

С минуту я думал, что мальчик заупрямится. Он, похоже, и сам так думал, но в конце концов сдался, повернулся и вышел. Когда дверь за ним закрылась, субъект, сидевший у края стола, поднялся, явно собираясь уйти, но Стритар что-то ему сказал, и он подошел к другому стулу и сел. Вульф уселся у конца стола, а я занял стул, который освободил Жубе.

Стритар посмотрел на Вульфа, потом перевел взгляд на меня и снова уставился на моего патрона.

– Что это за разговоры про отсутствие документов? – спросил он.

– Это не разговоры, – сказал Вульф. – Это факт. У нас их нет.

– Где же они? Что за дела? Кто украл их?

– Никто. У нас нет документов. Я думаю, наша история покажется вам необычной.

– Она уже кажется мне необычной. Лучше вам все рассказать.

– Я так и собираюсь сделать, господин Стритар. Меня зовут Тоне Стара. Я родился в Галичнике и с шестнадцати лет, следуя обычаю, начал уезжать в разные места на заработки. Семь лет я возвращался в Галичник в июле, но на восьмой год не вернулся, потому что женился в чужой стране. Жена родила мне сына и умерла, но я все равно не возвратился. Я бросил отцовское ремесло, занялся другими делами и преуспел. Мой сын Алекс вырос, начал мне помогать, и мы преуспели еще больше. Я думал, что порвал все связи с родиной, все забыл, но когда шесть лет назад Югославию исключили из Коминформа63, у меня вновь появился к ней интерес. И у моего сына тоже. И мы всё пристальней следили за развитием событий. В прошлом июле, после того как Югославия порвала отношения с Советским Союзом и маршал Тито сделал свое знаменитое заявление, мое любопытство достигло предела. Я пытался спорить, не столько с другими, сколько с собой. Я старался собрать побольше информации, чтобы понять, кто прав, кто виноват и каковы истинные интересы и благосостояние моего народа. – Он кивнул на меня. – Мой сын, как и я, очень этим заинтересовался. И в конце концов мы решили, что нельзя судить на таком большом расстоянии. Мы не располагали достаточными сведениями и не могли проверить, соответствуют ли они действительности. Я решил приехать, чтобы разобраться во всем на месте. Сначала я думал ехать один, потому что мой сын не знает языка, но он настаивал на том, чтобы сопровождать меня, и я согласился. Естественно, возникли трудности. Мы не могли получить визы для въезда в Албанию или Югославию, поэтому нам пришлось плыть на корабле до Неаполя, а потом лететь в Бари. Оставив багаж, а с ним и документы в Бари, мы договорились через агента, которого мне рекомендовали, чтобы нас переправили на албанский берег. Причалив ночью в окрестностях Дрина, мы прошли пешком через албанскую территорию в Галичник, но уже через несколько часов поняли, что там ничего не узнаешь, и вернулись назад в Албанию.

– В каком месте вы перешли границу? – спросил Стритар.

Вульф покачал головой:

– Я не хочу причинять неприятности людям, которые нам помогли. Я склонялся к мысли, что русское руководство – это лучшая надежда для моего народа. Но теперь, после нескольких дней, проведенных в Албании, я в этом не уверен. Люди не хотели говорить с иностранцами, но я видел достаточно, чтобы у меня возникло убеждение: лучшей доли народ может добиться только под руководством товарища Тито. Правда, до меня дошли слухи, что кое-кто связывает свои надежды не с русскими и не с маршалом Тито, а с неким выступающим против них подпольным движением. В итоге я вконец запутался и стал понимать еще меньше, чем когда уезжал с моей новой родины на поиски правды. Все это время, как вы понимаете, мы с сыном были на нелегальном положении, потому что у нас нет документов. Естественно, я намеревался посетить Югославию и теперь хочу узнать как можно больше о движении, которое, как мне сказали, называет себя Духом Черной горы. Я полагаю, вы слышали о нем?

Стритар ухмыльнулся:

– О да, я о нем слышал.

– Я знаю, что нередко его именуют просто Духом. Никто не хотел назвать мне имена руководителей, но по некоторым намекам я понял, что один из них находится в окрестностях Черной горы, что довольно логично. Поэтому мы двинулись с севера через горы, перешли югославскую границу и, следуя по течению реки, добрались до Риеки, но там поняли, что нет смысла идти в Цетине, пока у нас не будет дополнительной информации. В детстве я был однажды в Подгорице – навещал товарища по имени Грудо Балар. – Вульф резко повернулся и посмотрел на человека с плоским носом и скошенным лбом, сидевшего у стены. – Когда мы вошли, я обратил внимание, что вы на него похожи, и подумал, что, может быть, вы его сын. Скажите, пожалуйста, ваша фамилия не Балар?

– Нет, – ответил плосконосый низким еле слышным голосом. – Меня зовут Петер Зов, если это вас интересует.

– Вовсе нет, раз вы не Балар. – Вульф обернулся к Стритару: – Так вот, мы решили добраться до Подгорицы – я, наверное, научусь называть ее Титоградом, если мы останемся в этой стране, – во-первых, чтобы попробовать отыскать моего старого друга, а во-вторых, посмотреть, как здесь идут дела. Мне сказали, что у Джорджа Билича из Риеки есть машина и телефон, а мы порядком сбили ноги, поэтому обратились к нему и предложили две тысячи динаров за то, чтобы он довез нас до города. Вы спросите, почему, когда Билич отказал нам, я предложил ему позвонить в Министерство внутренних дел в Белграде? Это всего лишь ход, признаюсь не очень тонкий, который я использовал раз или два в Албании, чтобы оценить обстановку. Если бы Билич позвонил, это бы значительно расширило мои познания в данной области.

– Если бы он позвонил, – сказал Стритар, – вы бы сейчас сидели в тюрьме и кто-нибудь из Белграда ехал сюда, чтобы разобраться с вами.

– Все к лучшему. Это говорит мне о многом.

– Может быть, и больше, чем вы хотите знать. Вы посоветовали Биличу обратиться в девятнадцатую комнату. Почему?

– Чтобы произвести впечатление.

– Если вы только что приехали в Югославию, как можете знать про нее?

– Ее несколько раз упоминали, когда мы были в Албании.

– В каком качестве?

– Как логово зверей, возглавляющих тайную полицию, а следовательно, средоточие власти. – Вульф поднял руку. – Разрешите мне закончить. Я попросил Жубе Билича отвезти нас к северной части площади, но когда он привез нас сюда, я подумал, что так будет даже удачнее. Вы бы все равно о нас узнали, от него или от кого-нибудь другого, поэтому лучше было увидеть вас и рассказать все самим.

– Еще лучше было бы сказать мне правду.

– Я сказал вам правду.

– Так-так. Почему вы предлагали Биличу американские доллары?

– Потому что они у нас есть.

– Сколько?

– Больше тысячи.

– Где вы их взяли?

– В Соединенных Штатах. Это удивительная страна, где можно делать деньги. И мы с сыном воспользовались этим сполна. Но там не знают, на кого ставить, и слишком много слов говорится впустую. Поэтому мы приехали, чтобы разобраться во всем на месте. В чьих руках лучше сосредоточить власть в Югославии: русских, Тито или Духа Черной горы?

Стритар вздернул подбородок и сощурился:

– Все это очень интересно и чрезвычайно глупо. Мне сейчас пришло в голову, что из тех миллионов, которые были выделены Югославии Соединенными Штатами через Всемирный банк, до Черногории дошел только один, предназначенный для постройки плотины и электростанции в трех километрах от Титограда. Если Всемирный банк заинтересовало, истрачены ли деньги по назначению, разве не мог он прислать вас, чтобы это проверить?

– Мог, – согласился Вульф. – Но только не меня. Мы с сыном не обладаем нужной квалификацией.

– Вы не можете рассчитывать, – заявил Стритар, – что я поверю в вашу невероятную историю. Признаться, я вообще не понимаю, на что вы рассчитываете. Вам должно быть известно, что человек без документов подлежит аресту и тщательной проверке, которая вам явно не понравится. Вы можете быть агентами русских. Или, как я уже сказал, эмиссарами Всемирного банка. Или иностранными шпионами бог знает откуда. Или американскими друзьями Духа Черной горы. А может, вы присланы деятелями из пресловутой девятнадцатой комнаты, чтобы проверить лояльность и бдительность черногорцев. Но я задаю себе вопрос: почему вы, кем бы ни были, не запаслись документами? Это просто смешно.

– Совершенно верно. – Вульф утвердительно кивнул. – Какое удовольствие встретить умного человека, мистер Стритар! Вы можете объяснить отсутствие у нас документов, только приняв на веру мой рассказ. Что касается нашего ареста, не буду убеждать вас в том, что был бы рад провести год или два в тюрьме, но арест явился бы ответом на ряд вопросов, которые нас интересуют. Вы спрашиваете, на что мы рассчитывали? Почему бы не предоставить нам возможность получить информацию, которая нас интересует, в течение разумного времени, например месяца? Я бы не стал делать такого предложения в Белграде. Но ведь я в Черногории, устои которой турки безуспешно пытались свалить веками. Маловероятно, что это удастся нам с сыном. Чтобы доказать, что я с вами полностью откровенен, скажу, что у нас значительно больше тысячи американских долларов, но с собой мы взяли лишь небольшую часть. Львиную долю денег мы спрятали в горах, и заметьте, не в Албании, а в Черногории. Это свидетельствует о том, что мы склоняемся в сторону Тито, а не русских. Вы что-то сказали, мистер Зов?

Петер Зов, который издал непонятный звук, покачал головой:

– Нет, но мог бы.

– Так скажи, – обратился к нему Стритар.

– Эти доллары не должны попасть к Духу.

– Некоторый риск существует, – признал Вульф, – но сомневаюсь, что их можно найти. А при том, что я слышал об этом движении, очень сомнительно, чтобы мы его поддержали. Вы ведь человек действия, господин Зов?

– Да, я кое-что умею. – Низкий ровный голос стал вкрадчивым.

– У Петера прочная репутация, – подтвердил Стритар.

– Это хорошо. – Вульф повернулся к Стритару: – Но если он предполагает вытрясти из нас информацию о том, где находятся доллары, то это неразумно. Мы американские граждане, и применять к нам насилие было бы неосторожно. Кроме того, основная часть нашего состояния находится в Соединенных Штатах и останется вне досягаемости для вас, пока вы не заручитесь нашей симпатией и поддержкой.

– В каком месте Соединенных Штатов?

– Это неважно.

– Там вас тоже зовут Тоне Стара?

– Может быть, да, а может быть, нет. Могу вам сказать, что понимаю, какого рода власть представляет комната девятнадцать, и это меня интересует, но я предпочитаю не привлекать ее внимания к моим друзьям и союзникам в Америке. Нельзя исключать затруднений, если я решу вернуться сюда и остаться.

– Вам могут не разрешить вернуться.

– Это верно. Но мы сознательно идем на риск.

– Вы пара идиотов.

– Тогда не тратьте на нас время. Все, что идиот может сделать в Черногории, это упасть со скалы и сломать себе шею. Если я приехал, чтобы найти здесь свой конец, и привез с собой сына, чего вам беспокоиться об этом?

Стритар засмеялся. Смех его показался мне искренним, как будто что-то в самом деле его забавляло. И я гадал, что же такого забавного мог сказать Вульф. Петер Зов даже не улыбнулся. Вдоволь насмеявшись, Стритар посмотрел на часы, взглянул на меня – раз в восьмой или девятый – и сказал Вульфу, нахмурившись:

– Вы должны знать, что мне будет известно все: где вы были в Титограде, что говорили и что делали. Это вам не Лондон, не Вашингтон и даже не Белград. Я не буду устанавливать за вами слежку. Если вы мне понадобитесь – через час, пять или сорок часов, я достану вас – живых или мертвых. Вы сказали, что понимаете, какую власть олицетворяет собой комната девятнадцать. Если не понимаете, то поймете. Сейчас я разрешаю вам уйти, но если я передумаю, вы узнаете об этом.

Его голос звучал очень сурово. Поэтому я удивился, когда Вульф встал, сказал мне, что мы уходим, и направился к двери. Прихватив рюкзаки, я двинулся за ним В комнате за стеной сидел только один из клерков, и он еле взглянул на нас, когда мы проходили мимо.

Не будучи осведомленным об исходе беседы, я все ждал, когда последует команда остановить нас и схватить за шиворот, но коридор был пуст.

Выйдя из здания, мы остановились на минутку на тротуаре под любопытными взглядами прохожих. Я отметил, что «форд» выпуска 1953 года, принадлежащий Биличу, отсутствует.

– Сюда, – сказал Вульф, поворачивая направо.

Следующий инцидент доставил мне большое удовольствие, и Бог знает, как мне это было необходимо. В Нью-Йорке, где я живу, знаю все вокруг и могу прочесть любые надписи, шестое чувство обычно предупреждает меня об опасности. Но Титоград – иное дело. И я ощутил душевный подъем, когда понял, что все перенесенные испытания не отшибли у меня чутье. Мы прошли четверть мили по узкому тротуару, избегая столкновений с прохожими, когда у меня возникло четкое ощущение, что за нами следят. Я быстро оглянулся и сказал Вульфу:

– За нами идет Жубе. И не просто так. Когда я обернулся, он нырнул в подъезд. Чем скорее вы посвятите меня в то, что произошло, тем лучше.

– Ну не здесь же, на улице, в толчее? Как бы я хотел, чтобы ты знал языки.

– Я их не знаю. Стряхнем Жубе с хвоста?

– Нет. Пускай потешится. Я хочу посидеть.

Он шел, я следовал за ним по пятам. Через каждые пятьдесят шагов я оборачивался, но больше не замечал нашего студента, пока мы не достигли парка, тянувшегося вдоль берега реки. На этот раз Жубе спрятался за деревом, которое для него оказалось слишком тонким. Ему явно не хватало квалификации.

Вульф направился к деревянной скамейке у края дорожки, посыпанной гравием, сел и сжал губы, пытаясь выпрямить ноги и поставить их на пятки, чтобы дать отдых ступням. Я сел рядом и сделал то же самое.

– Можно подумать, – заметил он, – что у тебя они болят сильнее.

– Да. Вы карабкались босиком по отвесной скале?

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Немного погодя открыл их и заговорил:

– Вода в реке сейчас стоит выше всего. Это Зета. Видишь, где она сливается с Морачей? Выше этого места находится старый, турецкий, город. Когда я был мальчиком, там жили только албанцы. По словам Телезио, лишь немногие из них уехали оттуда после разрыва Тито с Москвой.

– Спасибо. Когда вы закончите распинаться про албанцев, давайте поговорим о нас. Я думал, что в коммунистической стране людей без документов обрабатывают по полной программе. Как вам удалось оседлать его? Пожалуйста, с самого начала и подробнее.

Он начал рассказывать. Мы сидели среди деревьев, покрытых свежей листвой, кругом зеленела трава, расцвеченная пятнами красных, желтых и синих цветов. Шум реки заглушал наши голоса, отвлекая внимание случайных прохожих.

Когда он закончил, я обдумал положение и задал несколько вопросов, а затем сказал:

– О’кей. Все, что я мог, это следить, не полезете ли вы в карман за «колыбельной песенкой». Как думаете, это Стритар натравил на нас Жубе?

– Не знаю.

– Если он, ему нужно срочно менять персонал. – Я посмотрел на часы. – Сейчас начало седьмого. Что дальше? Поищем хороший стог сена, пока не стемнело?

– Ты же знаешь, зачем мы приехали в Подгорицу.

Я небрежно положил ногу на ногу, чтобы показать ему, что могу это сделать.

– Хотел бы заметить, что ваше ослиное упрямство ничем особенным нам не грозит, когда вы сидите дома, в безопасности, за дверью, закрытой на засов. Когда мы вернемся домой, называйте это место Подгорицей, если вам так больше нравится, но здесь уж постарайтесь именовать его Титоградом.

– Эти вульгарные варвары не имеют права попирать историю и калечить культуру.

– Да. И они не имеют права взять в оборот двух американских граждан, но могут это сделать и, возможно, этого хотят. Орите во все горло: «И все-таки это Подгорица», когда они начнут нас прессовать. Чего мы ждем?

– Ничего.

– А не привязать ли мне Жубе к дереву?

– Нет. Не обращай на него внимания.

– Тогда почему мы не идем?

– Проклятье! Бедные мои ноги!

– Все, что им нужно, – произнес я наставительно, – это физические упражнения для стимуляции кровообращения. Вот полазите пару недель по горам, и забудете, что у вас есть ноги.

– Заткнись.

– Слушаюсь, сэр.

Он закрыл глаза. Через минуту открыл их, медленно согнул левую ногу, потом правую.

– Очень хорошо, – сердито изрек он и встал.

Глава девятая

Это был двухэтажный каменный дом на узкой мощеной улице, в трехстах ярдах от реки, с крохотным двориком на задах, окруженным деревянным, никогда не знавшим краски забором. На месте югославского правительства я обязательно истратил бы на краску часть тех пятидесяти восьми миллионов, которые выделил стране Всемирный банк.

Мы прошли немногим больше трехсот ярдов, сделав крюк, чтобы расспросить про Грудо Балара в доме, где он жил в молодости, много лет назад. Вульф объяснил, что мы должны это сделать, раз уж он упомянул Балара в разговоре с Госпо Стритаром. Человек, который открыл нам дверь, сказал, что живет здесь всего три года и никогда не слышал ни о ком по фамилии Балар. И мы ушли.

Когда же перед нами отворилась дверь двухэтажного дома на узкой мощеной улице, я буквально замер от изумления. Передо мной снова стояла дочь негостеприимного стоговладельца, которая принарядилась в нашу честь. Повторный осмотр показал, что эта дама постарше и попышней, но в остальном она была точной копией давешней красотки. Вульф что-то сказал, она ответила и повернулась, чтобы кого-то позвать. Через минуту на пороге появился мужчина и произнес по сербохорватски:

– Я Данило Вукчич. А вы кто?

Не могу сказать, что обратил бы на него внимание в толпе. Внешне он не слишком походил на своего дядюшку Марко, хотя явно относился к той же породе. Он был немного выше Марко и не такой плотный, глаза его сидели глубже, но постановка головы та же, и тот же большой рот с полными губами – хотя и не совсем, потому что Марко часто смеялся, а вот племянник навряд ли.

– Может быть, вы выйдете? – предложил Вульф.

– Зачем? Что вам нужно?

– То, что я хочу вам сказать, не для чужих ушей.

– В моем доме нет ушей, которым я не доверяю.

– Поздравляю вас. Но я не могу быть в этом уверен. Может, вы сделаете мне одолжение?

– Кто вы?

– Тот, кому предназначались сообщения по телефону. В первый раз, восемь дней назад, мне передали: «Человек, которого вы разыскиваете, находится в окрестностях горы». Четыре дня назад я получил другое послание, в котором говорилось, что в окрестностях горы погибло насильственной смертью известное мне лицо. Для быстрой связи на расстоянии нет ничего лучше телефона.

Данило уставился на него, нахмурившись и не веря своим глазам.

– Это невозможно. – Он перевел изумленный взгляд на меня. – А это кто?

– Мой помощник, который приехал со мной.

– Входите.

Хозяин отошел в сторону, чтобы пропустить нас.

– Входите быстрей.

Мы вошли, и он поспешил закрыть дверь.

– В доме нет никого, кроме моей семьи. Сюда…

Он провел нас в комнату, крикнув по дороге:

– Все в порядке, Мета! Иди собери на стол.

Данило остановился и посмотрел на Вульфа:

– У нас двое маленьких детей.

– Я знаю. Марко беспокоился о них. Считал, что вы с женой вольны рисковать собой, но не детьми. Хотел, чтобы вы прислали их к нему, в Нью-Йорк. Я знаю, что Ивану пять лет, а Зоше – три. Разговор не о доверии, но дети уже достаточно большие, чтобы проболтаться.

– Конечно.

Данило закрыл дверь.

– Теперь они нас не услышат. Назовитесь.

– Я – Ниро Вульф. А это – Арчи Гудвин. Марко, наверное, говорил о нем.

– Да. Но я не могу в это поверить.

Вульф кивнул:

– Оно и понятно. – Он огляделся. – Нельзя ли нам присесть?

Ни один из стульев в комнате не отвечал его представлениям о комфорте, однако некоторые годились для намеченной им программы-минимум – дать отдых ногам.

Я бы никогда не догадался, что облицованное кафелем сооружение в углу – это печь, если бы не имел обыкновения раз в месяц пролистывать журнал «Нейшнл джиографик» и не меньше часа разглядывать картинки. Там я видел и другие детали здешней обстановки, кроме ковра. Печь, расписанная красными и желтыми розами величиной с мою голову, представляла собой нечто из ряда вон выходящее. Только варвар мог перетаскивать через нее стул, поэтому я поднял свой и поставил его ближе к остальным, после того как Вульф опустился на самое широкое сиденье.

– Думаю, – заговорил он, – для начала следует объяснить вам, как мы сюда попали. – И он приступил к изложению последних событий – начиная с того самого дня, когда был убит Марко.

На протяжении всего рассказа Данило ни разу не прервал Вульфа и не сводил с него глаз, полностью игнорируя мое присутствие. Он был хорошим слушателем. Когда Вульф закончил, Данило окинул меня тяжелым взглядом и снова перевел его на Вульфа.

– Я действительно слышал от дяди Марко про Ниро Вульфа и Арчи Гудвина, – признал он. – Но как вы могли решиться на такое опасное и дорогое путешествие? И почему пришли именно ко мне?

Вульф недовольно хмыкнул:

– Значит, мой рассказ не вызывает у вас доверия. Я понимаю, что осторожность необходима, но это уж чересчур. Даже если я не тот, за кого себя выдаю, мне уже было известно достаточно, чтобы вас уничтожить. И про связи Марко в Нью-Йорке, и про сообщения, которые вы мне посылали через Паоло Телезио, и про дом в Бари, где вы встречались с Марко, и десятки других деталей. Кто бы я ни был – агент югославских спецслужб или Ниро Вульф, мне не понятно ваше недоверие. Какого черта вы посылали мне сообщения, если думали, что я не стану действовать?

– Я послал только одно. Самое первое, о приезде Карлы, отправил по собственному почину Телезио. Второе – о том, что человек, которого вы ищете, находится здесь, – послано по просьбе Карлы. От меня исходило лишь последнее – о ее смерти. Мне казалось, она хотела бы, чтобы вы знали, что ее больше нет. После всех рассказов Марко мне и в голову не приходило, что вы можете приехать. При жизни дяди вы отказывались поддерживать Дух Черной горы. Так с чего нам было ожидать от вас помощи после его смерти? Если я правильно понимаю, вы приехали, чтобы помочь нам?

Вульф покачал головой.

– Нет, – произнес он грустно. – Не для того, чтобы вам помочь. Поймите правильно, я не принадлежу к противникам вашего движения и не признаю за собой права осуждать или презирать вас. Но по моему убеждению, единственное, чего вы можете добиться в этом дальнем и диком краю, в этих горах, так это погибнуть в борьбе за свободу. А для тирана это не более чем щекотка. Даже если каким-то чудом вы одолеете Тито, вас прикончат русские. Нет, я приехал, чтобы найти убийцу Марко. Вот уже многие годы я изобличаю преступников, главным образом убийц, и не желаю, чтобы негодяй, лишивший жизни моего давнего друга, остался безнаказанным. И я надеялся на вашу помощь.

– Убийца Марко всего лишь слепое орудие. Наши планы гораздо шире.

– Не сомневаюсь. И мои – тоже. Но высказанная мною цель – дело чести, и она, самое меньшее, отвечает вашим интересам. Для вас будет небесполезно, если враги поймут, что нельзя безнаказанно убивать ваших друзей. Я не пытаюсь вас подкупить, но, как душеприказчик Марко, обещаю по возвращении в Америку принять во внимание, что его соратники заслуживают уважения и помощи.

– Не думаю, что вы когда-нибудь сможете туда вернуться. Здесь вам не Америка. Вам не понять, как тут действовать. Вы уже допустили пять грубых ошибок. Например, раскрылись перед этим крысенком, Жубе Биличем, и притащили его за собой сюда.

– Но Телезио сказал, – возразил Вульф, – что мы не подвергнем вас опасности, если нас здесь увидят. Он уверял, что вам платят и Белград, и русские, что вы не пользуетесь здесь доверием, но убивать вас никто не собирается.

– Здесь никто никому не доверяет, – отрезал Данило и встал. – Но этот Жубе Билич слишком уж шустрый для своего возраста. Даже черногорцы, которые работают на Тито, увешивают стены его портретами и носят его образ в сердце, как Госпо Стритар, презирают крысят, шпионящих за собственными отцами. Презрение – это хорошо, это здоровое чувство, но иногда оно переходит в страх, а в этом уже мало хорошего. Я правильно понял, что Жубе проследил за вами до моего дома?

Вульф повернулся ко мне:

– Он хочет знать, следил ли Жубе за нами, когда мы вошли в этот дом?

– Да, – заявил я, – пока не споткнулся и не упал где-то в двухстах ярдах отсюда. Я видел его на углу этой улицы.

Вульф перевел.

– В таком случае, – объявил Данило, – мне нужно кое-что предпринять, уже извините.

Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

– Что случилось? – спросил я Вульфа. – Он пошел звонить в девятнадцатую комнату?

– Возможно, – раздраженно буркнул Вульф. – Очевидно, он хочет разобраться с Жубе.

– Где мы?

Он рассказал мне. На это ушло немного времени, потому что б́ольшую часть их разговора составлял рассказ Вульфа о том, как мы добрались до Югославии. Я спросил, не смущает ли его, что Данило обманывает своих соратников, получая деньги от Белграда и от Москвы. Вульф ответил, что ему трудно об этом судить, но что Марко полностью доверял племяннику. Замечательно, порадовался я, но, если Данило такой многосторонний тип, хотелось бы, по крайней мере, знать, какую сторону он продает, принимая у себя нас, а времени в этом разобраться нет. Вульф что-то проворчал, я не понял – по-английски или на сербохорватском.

Хозяин отсутствовал долго. Я встал и начал расхаживать по комнате, разглядывая ее и периодически задавая Вульфу вопросы. У меня сложилось впечатление, что, если вдруг я решу осесть здесь и жениться, что в тот момент представлялось маловероятным, мое жилище будет обставлено всякой рукотворной утварью с редким вкраплением импортных вещей вроде голубой скатерти с бахромой, покрывавшей стол.

Я рассматривал картины на стене, когда дверь позади открылась, заставив руку мою непроизвольно скользнуть к бедру, поближе к «кольту». Но это была всего лишь Мета Вукчич. Она что-то сказала, Вульф ответил, и она вышла. Он сообщил мне, хоть я и не спрашивал, что тушеная баранина будет готова через час, а тем временем мы могли бы выпить козьего молока или водки, но он отказался. Я возразил, что хочу пить, а он ответил: ну и хорошо, скажи ей сам, хотя прекрасно знал, что я даже не знаю, как обратиться на сербохорватском к замужней женщине.

Я спросил его:

– Как сказать «миссис Вукчич»?

В наборе звуков, которыми он меня угостил, не было ни одной гласной.

– К чертям собачьим! – разозлился я, потрусил на кухню, где хозяйка накрывала на стол, и изобразил жестами, как будто пью из стакана.

Она что-то спросила, и я кивнул.

Пока она снимала с полки кувшин и наливала в стакан белую жидкость, я осмотрелся. Кроме плиты, на которой что-то готовилось в кастрюле под крышкой, в кухне имелось несколько расписанных цветами шкафчиков и стол, накрытый на четверых. По стенам висели начищенные до блеска кастрюли и сковородки.

Когда женщина протянула мне стакан, я подумал, не поцеловать ли ей руку. Рука была неплохой формы, но неухоженная, с загрубевшей, красноватой кожей. И, решив, что подобный знак любезности здесь, пожалуй, посчитают неуместным, я вернулся в комнату.

– Мы с миссис Вукчич немножко поболтали, – сообщил я Вульфу. – Мясо пахнет очень вкусно, стол накрыт на четверых, но карточек для рассадки гостей нет, так что молитесь.

Однажды Лили Роуэн отвалила пятьдесят долларов врачу с Парк-авеню за совет пить полезное для ее нервов козье молоко. И пока она этим развлекалась, я несколько раз его пробовал. Поэтому жидкость, налитая в стакан Метой Вукчич, не вызвала у меня сильного потрясения. Пока я пил, в комнате стало совсем темно, и я включил лампу на столе, покрытом голубой скатертью. Дверь открылась, вошел Данило и сел напротив Вульфа.

– Извините, что меня так долго не было, – сказал он. – Возникли некоторые трудности. Так вы говорили, что ждете от меня помощи. Какой?

– Это зависит от ситуации, – ответил Вульф. – Если вы можете назвать мне имя убийцы Марко и сказать, где он находится, то это, пожалуй, будет все, что мне нужно. Можете?

– Нет.

– Вы этого не знаете?

– Нет.

Голос Вульфа стал жестче.

– Должен напомнить, что в прошлую пятницу, четыре дня назад, Йосип Пашич передал Телезио сообщение от вас, что человек, которого я ищу, находится в окрестностях горы. Вы передавали это сообщение?

– Да, но, как я уже говорил, по просьбе Карлы.

– Она просила передать это и не сказала, кто этот человек? А вы ее даже не спросили?

– У меня не было такой возможности. Вы же не знаете, как все было.

– Я проехал четыре тысячи миль, чтобы узнать. И надеялся, что вы сообщите мне имя этого человека.

– Не могу. – В голосе его звучала злость. – Я привык к тому, что все здесь смотрят на меня с недоверием. Мне так даже лучше. Но я не ожидал этого от вас, самого старого и близкого друга моего дяди. Карла прибыла одиннадцать дней тому назад. Нет, двенадцать. В прошлую пятницу. Она не поехала, как вы, в Титоград. У нее не было документов. И, в отличие от вас, она принимала меры предосторожности. Она добралась до знакомого ей места в горах у албанской границы и известила меня об этом. Я к ней приехал. У меня были срочные дела, и я смог пробыть с ней только один день. Она хотела уладить дела, которыми занимался Марко, но ей не стоило приезжать сюда. Она должна была вызвать меня в Бари. Это место в горах – одно из самых опасных. Я старался убедить ее вернуться в Бари, но она не захотела. Вы же ее знали.

– Да, знал.

– Она была слишком упрямой. Мне пришлось оставить ее в горах. Через два дня, в воскресенье, я получил от нее весточку. Она просила передать вам сообщение, и я так и сделал.

– Кто передал его?

– Йосип Пашич. В тот момент мне больше некого было послать к Телезио в Бари, и я послал его. Дела удерживали меня в городе, я не мог никуда отлучиться до вторника – это было как раз неделю тому назад. Я отправился в горы ночью – так безопаснее, но Карлы в том месте не застал. Мы нашли ее тело на следующее утро у подножия утеса. Ей нанесли несколько ножевых ранений, но, учитывая повреждения, которые она получила при падении с утеса, невозможно было сказать, подвергали ли ее пыткам. В любом случае она была мертва. Из-за отсутствия у нее документов и по некоторым другим причинам устроить христианские похороны не представлялось возможным, но ее тело погребли подобающим образом. Могу добавить, что мы пытались преследовать и уничтожить тех, кто ее убил, но в горах это сложно. Кроме того, следовало срочно принять меры предосторожности в отношении тайника. Возможно, прежде чем убить, Карлу заставили выдать его расположение. На хлопоты с тайником ушла ночь среды, а в четверг мы с Йосипом Пашичем вернулись в Титоград. Ночью он отплыл в Бари, чтобы отправить в Нью-Йорк сообщение о гибели Карлы. Я считал, что должен известить вас, потому что она была вашей дочерью. Вот так обстоят дела. Мне не представилось возможности спросить ее, кто убил Марко.

Вульф нахмурился:

– Вы могли расспросить Йосипа Пашича.

– Он не знает.

– Он же был с ней в горах.

– Не совсем так. Она пыталась сделать кое-что одна, вопреки здравому смыслу.

– Я хочу его увидеть. Где он?

– В горах. Он вернулся туда в субботу ночью.

– Вы можете послать за ним?

– Конечно могу, но не собираюсь, – отрубил Данило. – Обстановка здесь очень сложная, и он должен оставаться на месте. Кроме того, мне бы не хотелось, чтобы Йосип встречался с вами в Титограде после всего, что вы тут натворили. Вы навлекли на себя подозрения. Заявиться в управление тайной полиции! Болтаться днем где вздумается! Конечно, Титоград не столица. Это всего лишь бедный заштатный городишко, окруженный горами. Но и здесь есть люди, которые бывали за горами и за морем. Что, если кто-то из них узнал вас? Неужели вы думаете, что я настолько глуп, чтобы поверить, будто вы Ниро Вульф, только потому, что вы пришли в мой дом и сказали мне это? Будь я столь легковерен, меня давным-давно уже не было бы в живых. Однажды прошлой зимой дядя показал мне вашу фотографию в американской газете. И теперь я вас сразу узнал. В Титограде есть и другие люди, которые могут вас узнать, но нет: вы идете прямо к Госпо Стритару и говорите ему, что вы Тоне Стара из Галичника.

– Приношу извинения, – жестко изрек Вульф, – если подверг вас опасности.

Данило отмахнулся:

– Не в этом дело. Русские знают, что я получаю деньги от Белграда. Белград знает, что мне платят русские. Причем и тем и другим известно, что я связан с Духом Черной горы. Поэтому ваше поведение для меня не опасно. Я просачиваюсь у них между пальцев, как ртуть – или грязь, по их мнению. Но Йосип Пашич – другое дело. Если я устрою ему встречу с вами в Титограде и по несчастной случайности… Нет. В любом случае он не может прийти. И потом, что он вам скажет? Если бы он знал… Да, Мета?

Дверь открылась, и в проеме возникла госпожа Вукчич. Она подошла к мужу и что-то сказала. Данило поднялся, мы с Вульфом последовали его примеру.

– Я сказал жене, кто вы такие, – сообщил Данило. – Мета, это господин Вульф и господин Гудвин. Я не вижу причины, почему бы тебе не пожать им руку.

Ее рукопожатие было твердым и дружественным.

Данило продолжал:

– Я знаю, господа, что вы, как и мой дядя, привыкли к утонченным блюдам и деликатесам, но могу предложить только то, чем мы богаты. По крайней мере, хлеб у нас есть.

Ужин оказался очень приятым. Между Вульфом и мной на столе стояла электрическая лампа под большим розовым абажуром, поэтому мне приходилось наклоняться вперед и поворачивать голову, чтобы его увидеть, но это было не так уж сложно.

Миссис Вукчич оказалась радушной хозяйкой. Ни Вульф, ни Данило не обращали никакого внимания на то, что я не понимаю ни слова из их разговора. А вот Мета относилась к этому иначе и то и дело поворачивалась ко мне, как бы включая меня в их беседу.

Я вспомнил обед, который Лили Роуэн давала у «Рустермана» и где одним из гостей был эскимос. Проявляла ли она к нему такую же обходительность, как миссис Вукчич ко мне? Припомнить этого я не смог. Наверное, потому, что сам не обращал на него никакого внимания.

И я дал себе слово, что если когда-нибудь вернусь в Нью-Йорк и буду обедать за одним столом с кем-то вроде эскимоса, то стану улыбаться ему – или ей – каждые пять минут.

Тушеная баранина таяла во рту, редис был сочным и хрустящим. Но вкуснее всего оказался домашний хлеб – булки шириной и длиной с мою руку. Мы съели парочку, и я воздал им должное. Масла хозяева нам предложить не могли, но мы макали хлеб в подливку, а потом – в яблочное повидло, что было еще вкуснее.

В итоге я, не принимавший участия в разговоре, от этого только выиграл, поскольку мог без помех чревоугодничать и переглядываться с Метой. К тому же позже Вульф сказал мне, что застольная беседа вышла беспредметной.

После ужина подали кофе. По крайней мере, так предположил Вульф, когда я спросил его, что это такое. Мы прихлебывали непонятное пойло из аляповатых желтых чашек, когда Данило вдруг встал, устремился к входной двери и вышел, закрыв ее за собой. Учитывая дальнейшие события, этому, наверное, предшествовал какой-то сигнал, но я ничего не заметил.

Данило отсутствовал минут пять. А когда вернулся, широко распахнул дверь, и нас, сидящих за столом, обдало холодным дыханием ветра. Он сел, положил на стол сверток в мятой темной бумаге, взял свою чашку и осушил ее залпом. Вульф что-то спросил у него, очень вежливо. Данило поставил чашку, развернул сверток и поместил на стол между собой и Вульфом.

Я так и приклеился взглядом к предмету, лежавшему на бумаге. На зрение я не жалуюсь, но своим глазам поверил не сразу. Это был человеческий палец, отсеченный у основания.

– Надеюсь, это не десерт, – сухо произнес Вульф.

– Ну что вы… Мы могли бы отравиться, – заявил Данило. – Он принадлежал этому крысенку, Жубе Биличу. Мета, дорогая, плесни мне горячего кофейку.

Глава десятая

Хотя хозяйка дома и виду не подала, что появление отрезанного пальца на обеденном столе ужаснуло ее, на самом деле она здорово перепугалась. Это стало очевидным, когда она, наполнив чашку мужа дымящимся суррогатом, вернула кофейник на печку, даже не справившись у гостей, не хотят ли они еще чашечку, что было на нее не похоже.

Как только Мета села на место, Вульф обронил:

– Впечатляет. Разумеется, вы ждете от меня вопроса. И я рискну его задать. Где все остальное?

– Там, где никому не найти, – резко ответил Данило, прихлебывая из чашки. – Сами знаете, у черногорцев не принято извещать таким образом о казни. Этот обычай ввели русские несколько лет назад, и он прижился.

– И все-таки я поражен… Я имею в виду казнь, а не палец. Полагаю, покинув нас, вы известили кого-то, что Жубе околачивается поблизости, и отдали приказ его устранить.

– Совершенно верно.

– Только из-за того, что он проследил за нами до вашего дома?

– Нет.

Данило взял палец, завернул его в бумагу и выбросил в печку.

– Чуть-чуть повоняет, – предупредил он, – но не больше, чем ломоть баранины. Жубе стал совершенно невыносим, с тех пор как поступил в университет. Он целый год отравлял мне жизнь, пытаясь убедить Госпо Стритара, что на самом деле я верен Духу Черной горы. У меня есть причины подозревать, что в том же самом он убеждал и Белград. Так что он был уже приговорен, а увязавшись следом за вами, всего лишь упростил нам задачу.

Вульф приподнял плечи на одну восьмую дюйма, потом опустил их.

– Что ж, значит, притащив за собой «хвост», мы ничего не испортили. Не стану притворяться, я восхищен вашей решимостью. – Он посмотрел на Мету: – И заверяю вас, госпожа Вукчич, что это жутковатое угощение, поданное вместе с кофе, не умаляет нашей благодарности за превосходную трапезу. Я говорю это и от имени господина Гудвина, поскольку он не владеет вашим языком. – Затем Вульф повернулся к Данило и заговорил уже более серьезным тоном: – Позвольте, однако, вернуться к нашим делам. Я должен встретиться с Йосипом Пашичем.

– Он не сможет прийти, – отрезал Данило.

– Я вас прошу мне помочь.

– Нет.

– Тогда я буду вынужден сам отправиться к нему. Где его найти?

– Это невозможно. Я не могу вам сказать.

Вульф не терял выдержки:

– Не можете или не хотите?

– Я вам этого не скажу. – Данило хлопнул ладонями по столу. – Хотя бы в память о дяде, господин Вульф, войдите в мое положение. Да, мы с женой приняли вас под своим кровом и разделили с вами нашу скромную пищу. Но ради всего, во что верил и за что боролся мой дядя, я не могу подвергнуть опасности разглашения нашу святую, нашу заветную тайну. И дело вовсе не в том, что мы вам не доверяем. Напротив, вы зарекомендовали себя как нельзя лучше. Просто вас уже могли узнать.

– В таком диком одеянии? – фыркнул Вульф. – Вздор! К тому же я предусмотрел отвлекающий маневр. Паоло Телезио пишет вам на этот адрес, а тайная полиция перехватывает все послания, прежде чем они попадают в ваши руки. Вы же, зная об этом, время от времени используете чужое любопытство в собственных целях. Верно?

Данило насупился:

– Похоже, Паоло доверяет вам больше, чем я.

– Он знал меня, когда вас еще на свете не было. Надолго задерживают перехвачиваемые письма?

– Нет. Там подобрались сноровистые ребята.

– Вы сегодня не получили письмо от Телезио?

– Нет.

– Тогда, наверное, получите завтра. Вчера днем он отправил его из Бари. В письме сказано, что он только-только получил каблограмму из Нью-Йорка за моей подписью, в которой говорится буквально следующее: «Сообщите проживающим за Адриатикой, что всеми делами и обязательствами Вукчича теперь занимаюсь я. Вскоре получите двести тысяч долларов. В следующем месяце высылаем в Бари нашего человека для переговоров». В письме Телезио будет сказано, что каблограмма написана на английском, а он перевел ее на итальянский. Как я уже говорил, это всего лишь отвлекающий маневр, чтобы сбить с толку полицию. Для вас это не имеет ровным счетом никакого значения. Я пообещал Телезио, что предупрежу вас. А югославская полиция узнает, что Ниро Вульф сейчас в Нью-Йорке и приезжать не собирается.

Данило, все еще хмурясь, возразил:

– У Белграда в Нью-Йорке свои агенты. Они пронюхают, что вы исчезли.

– Сомневаюсь. Я редко покидаю дом, а Сол Пензер, на которого оставлена моя контора, в состоянии обвести вокруг пальца Тито и Молотова, вместе взятых. Каблограмма способна сослужить нам и другую службу, но только при определенном стечении обстоятельств. Теперь по поводу Йосипа Пашича. Я твердо намерен встретиться с ним. Вы не хотите рисковать святой и заветной тайной, но если это то, о чем я думаю, то мне она уже известна. Марко никогда не признавал, что переправляет вам контрабандой оружие и боеприпасы, но я сам давно догадался. Он говорил, что в горах, менее чем в трех километрах от того места, где я родился, хранится нечто очень важное и дорогостоящее. Мы оба с детства прекрасно знали это место. Должно быть, именно там и погибла Карла. Думаю, что где-то в тех краях находится и Йосип Пашич, раз вы так упорно отказываетесь помочь мне встретиться с ним. Поэтому моя задача предельно проста. Мне вовсе не улыбается еще одну ночь шататься по горам, так что переночуем мы в Титограде, а утром пустимся в дорогу. Никаких тайн постараемся не выдать, но Пашича мне необходимо повидать.

Вульф отодвинул стул и встал:

– Еще раз благодарю, госпожа Вукчич, за гостеприимство. И вас, Данило, за все, что вы для нас сделали. – Он заговорил по-английски: – Возьми, пожалуйста, рюкзаки, Арчи. Мы уходим. Который час?

Поднимаясь, я посмотрел на часы:

– Без четверти десять.

– Сядьте, ненормальные! – прорычал Данило.

Вульф даже ухом не повел.

– Вы можете сделать нам еще одно одолжение? – спросил он. – Есть ли в этом городе отель с хорошими кроватями?

– О боже! – рявкнул Данило. По сербохорватски это прозвучало как boga ti, очень удобно, когда хочешь рявкнуть. – Вы надеетесь устроиться в гостиницу, не имея на руках документов? Койка, считайте, вам обеспечена. В тюрьме! Госпо Стритар, должно быть, решил присмотреть за вами, пока вы гуляете на свободе, – так интереснее. Не то бы вас уже давно арестовали. Вы заявляете мне в лицо, что вам известно, где находится наш тайник, и завтра, при свете дня, вы потопаете туда, словно на пикник, и станете во все горло звать Йосипа Пашича!

Он умолк, стараясь успокоиться, а когда приунял себя, продолжил:

– Хотя нет, вас убьют еще до того, как вы приблизитесь к тому месту. Зря я так разорялся. Возможно, вы умеете ловко обходить опасности у себя в Америке, но здесь вам не поздоровится. Во всей Черногории только двадцать два человека знают местонахождение тайника с оружием. А поскольку вы не из наших, значит, вам придется умереть. Сядьте же, черт побери!

– Мы уходим, Данило.

– Нельзя вам идти. Когда я выходил, распорядился не только насчет Жубе. Дом окружен надежными людьми. Если вы переступите порог без меня и я не подам условного сигнала, далеко вам уйти не удастся. Так что сядьте.

– Маленькая задержка, Арчи, – пояснил мне Вульф и сел.

Я последовал его примеру.

– Я бы хотела кое-что сказать, Данило, – вмешалась госпожа Вукчич.

Лицо Данило омрачилось.

– Чего тебе нужно? – буркнул он.

Мета посмотрела на Вульфа, потом на меня и снова перевела взгляд на мужа.

– Эти люди, они не безумцы, как я и ты, – промолвила она. – В отличие от нас, они не обреченные. Мы стараемся притворяться, будто у нас есть надежда, но наши сердца мертвы. Мы можем только молиться, чтобы Иван и Зоша узнали когда-нибудь нормальную жизнь, но нам она не суждена. Нет, я не жалуюсь! Ты знаешь, как я люблю и уважаю тебя за то, что ты сражаешься, не щадя себя, а не сдаешься врагу, как другие. Я горжусь тобой, Данило! Но я не хочу бояться тебя. Ты с такой легкостью объявляешь, что эти люди должны умереть. И мне страшно, потому что такие, как они, – единственная надежда для Ивана и Зоши. Я понимаю, ты был вынужден убить Жубе Билича. Но эти люди – наши друзья. Ты хоть кого-нибудь любишь?

– Да. Я люблю тебя.

– И детей, я знаю. А кого-нибудь еще?

– А кого я должен любить?

Она кивнула:

– Именно это я и имела в виду. А вот эти люди устроены по-другому. Они приехали сюда за тысячи миль, подвергая себя опасности, потому что любили твоего дядю Марко и хотят найти его убийцу. Разве ты этого не понимаешь? Я хочу одного: чтобы ты понял. Знаю, тебе будет нелегко это уразуметь, как было нелегко и мне. Нам не дано так любить, но мы должны это понять, чтобы у Ивана и Зоши осталась надежда вырасти такими же, как они. Вот почему ты не имеешь права говорить, что эти люди должны умереть.

– Я говорю то, что считаю необходимым.

– В этом нет никакой необходимости. Ты и сам это сознаешь. Мне ли не знать, каким тоном ты произносишь то, в чем искренне убежден. Прости меня, Данило, что осмелилась поднять голос, но я боялась, что ты зайдешь слишком далеко и возврата уже не будет. Да у меня чуть сердце не остановилось, когда я услышала, как ты произносишь эти слова. Потому что это неправильно. И правда в том, что эти люди не должны умереть.

– Тьфу! – скривился он. – Ты рассуждаешь как баба.

– Я рассуждаю как мать. И если ты полагаешь, что такому храбрецу не подобает выслушивать подобные речи, вспомни, кто сделал меня матерью. Ты не можешь отмахнуться от этого.

Я видел только одно: милому застолью пришел конец. Не понимая ни слова, я развлекал себя тем, что следил за выражениями лиц и интонациями, пытаясь хотя бы догадаться, чт́о происходит. Кроме того, мне приходилось следить за левой рукой Вульфа. Мы условились, что, если разговор примет слишком уж крутой оборот, он разожмет и снова сожмет левый кулак. Это будет знак для меня, что пора воспользоваться «марли» или «кольтом».

Я чувствовал себя полным болваном. Откуда мне было знать, почему Данило орет на жену? Может, она попросила его всадить мне кинжал в спину, чтобы потом перешить мой зеленый пиджак для Ивана или Зоши. Во всяком случае, имена детей упоминались трижды – уж это я разобрал.

– Да, Данило, вам не позавидуешь, – сочувственно произнес Вульф. – Если вы нас отпустите, мы можем случайно расстроить ваши планы. Если прикончите, то оскверните память о Марко и обо всем, что он для вас сделал. Послушаете совета супруги – утратите мужской авторитет. Предлагаю компромиссное решение. Вы дали понять, что лучше добираться туда ночью. Отведите нас сами. Если не можете – прикажите кому-нибудь проводить нас. Обещаем вести себя крайне осторожно.

– Да, Данило! – выкрикнула Мета. – Так будет лучше…

– Тихо! – цыкнул на нее Данило и уколол Вульфа недобрым взглядом. – Никто еще не приводил туда чужаков.

– Пф! Чужак в своих родных краях!

– Нет, я проведу вас на побережье и договорюсь, чтобы вас переправили в Бари. Подождете там, пока я с вами свяжусь. Обещаю, что сам найду убийцу Марко и разделаюсь с ним.

– Нет. Я дал себе слово, и это право за мной. Это должен сделать я. Сам, лично. К тому же, если вы потерпите неудачу, мне придется возвращаться. Ну пришлете вы мне, положим, отрубленный палец. И как я узнаю, кому он принадлежал? Нет, Данило, вам меня не переубедить.

Данило встал, подошел к печке, открыл дверцу и посмотрел на огонь. Видимо, слова Вульфа о пальце напомнили ему о кремации, и он хотел проверить, как она проходит. Должно быть, что-то ему не понравилось. Данило взял из ящика несколько поленьев и подбросил в топку. Потом встал, сделал несколько шагов и остановился прямо за моим стулом.

Поскольку последние слова Вульфа прозвучали как ультиматум, а я по-прежнему не желал получить кинжал в спину, то развернулся, чтобы не выпускать его из поля зрения.

Данило стоял, заложив руки в карманы.

– Вы же едва держитесь на ногах, – сказал он Вульфу. – Как вы пойдете?

– Я дойду, – недрогнувшим голосом ответил Вульф. – А мы должны проделать пешком весь путь?

– Нет. Двадцать километров вдоль Циевны можем проехать на машине. Дальше уже придется добираться на своих двоих.

– Знаю. Я пас коз в тех местах. Выходим прямо сейчас?

– Нет. Около полуночи. Я должен еще найти машину и договориться, кто нас отвезет. Только не выходите на улицу, пока меня не будет.

И он ушел. Следует отдать ему должное: приняв решение, Данило не мешкал. Едва дверь за ним захлопнулась, я обратился к Вульфу:

– И что теперь? Он отправился за очередным пальцем?

Вульф что-то сказал Мете, та ответила, и он отодвинул стул и встал, лишь слегка поморщившись.

– Выйдем в другую комнату, – позвал он меня и грузно зашагал к двери.

Я вышел следом за ним в соседнюю комнату, оставив дверь открытой, чтобы не показаться невежей хозяйке. Вульф опустился на стул, где уже сидел, оперся ладонями о колени и тяжело вздохнул. Потом бегло обрисовал мне положение.

Когда он закончил, я еще с минуту переваривал услышанное. Да, перспективы не радовали.

Наконец я разлепил губы и спросил:

– А имеют ли здесь еще хождение металлические динары? Монетки?

– Сомневаюсь. А что?

– Да так, хотел подбросить и посмотреть, чт́о выпадет. Это единственный способ определить, чью сторону держит Данило. Жена считает, что ей это известно. Но так ли все обстоит в действительности? При нынешнем положении дел я мог бы назвать дюжину головорезов, с которыми предпочел бы прокатиться в глухой ночи вместо племянника Марко.

– Я повязан по рукам и ногам, – мрачно пробормотал Вульф. – А ты – нет.

– Пф! Я должен увидеть место, где вы появились на свет. Чтобы установить там стелу.

Вульф не ответил. Он снова вздохнул, встал со стула, улегся на диван с высокой спинкой, подложив себе под голову подушку, и вытянулся. Места явно не хватало, и он перевернулся со спины на бок. Зрелище было настолько душераздирающим, что я не выдержал и, отвернувшись к противоположной стене, принялся снова разглядывать картины.

Думаю, Вульфу удалось подремать. Во всяком случае, когда вернулся Данило, мне не пришлось подходить к дивану и тормошить Вульфа. Он сам открыл глаза, обжег меня злобным взглядом, не менее свирепо посмотрел на Данило, сел и провел рукой по волосам.

– Мы можем идти, – провозгласил Данило, который успел облачиться в кожаную куртку.

– Очень хорошо. – Вульф встал. – Рюкзаки, Арчи.

Когда я нагнулся, чтобы взять рюкзаки, из дверного проема послышался голос Меты. Данило ответил, Вульф что-то добавил, а потом обратился ко мне:

– Арчи, госпожа Вукчич спросила, не хотим ли мы на прощание взглянуть на детишек, и я ответил, что хотим.

Я с трудом удержался от колкости. В тот день, когда Вульф и вправду захочет подняться по лестнице, чтобы посмотреть на детей, я босиком вскарабкаюсь на Эверест и побратаюсь со снежным человеком.

Однако отказаться было бы невежливо. Должно быть, Вульф посчитал, что мы должны отблагодарить хозяйку за то участие, с которым она к нам отнеслась. Так что я выпрямился и лучезарно улыбнулся Мете.

Она провела нас под аркой и первая поднялась по скрипучим деревянным ступенькам, не покрытым ковровой дорожкой. Мы с Вульфом следовали за ней, а замыкал шествие Данило.

На верхней площадке Мета остановилась, что-то приглушенно сказала Вульфу, потом на минуту отлучилась и вернулась с горящей свечой в руке.

Мы осторожно вошли следом за ней в детскую. В наших тяжелых ботинках не так-то легко было не громыхать на голом полу, но бедняга Вульф, с его-то стертыми ногами, так старался не топать, медленно ступая на цыпочках, что ему и впрямь удалось произвести меньше шума, чем табуну мустангов. Диких, само собой разумеется.

Дети лежали в деревянных кроватках, без решетчатых боковин, но с высокими столбами по углам, у противоположной стены.

Зоша раскинулась на спине, а ее черные кудряшки разметались по лицу. Во сне девочка скинула одеяло, и Мета заботливо укрыла ее. Взглянув на малышку, Вульф что-то пробормотал, но что – не знаю, поскольку он решительно отказался мне это перевести.

Иван лежал на боку, свесив ручонку. На щеке у него виднелось грязное пятно. Однако следовало сделать скидку на то, что матери пришлось срочно укладывать детишек при появлении незваных гостей и она пребывала в изрядном смятении.

Когда Мета со свечой повернулась к двери, Данило задержался возле постели спящего мальчугана. И нам пришлось подождать его у подножия лестницы. Мета поднимала свечу повыше, чтобы осветить ему ступеньки.

Внизу в гостиной Данило что-то сказал Вульфу, а тот перевел его слова для меня:

– Мы выйдем первыми по дороге, которую я знаю, а Данило нас догонит. Не забудь рюкзаки.

Мы попрощались за руку с Метой и вышли в звездную ночь. Было уже з́а полночь, и окна домов на безлюдной улице темнели, как пустые глазницы. Лишь неподалеку справа сиротливо горел тусклый уличный фонарь. Мы двинулись в противоположном направлении. Отойдя от дома шагов на пятьдесят, я остановился и оглянулся.

– Это бесполезно, – проворчал Вульф.

– Будь по-вашему, – согласился я. – Просто мне спокойнее, когда этот Данило у нас на глазах, а теперь это, увы, невозможно.

– Тогда тем более нечего оглядываться. Пошли.

Я повиновался. Звезды сияли так ярко, что вскоре я уже приспособился и стал различать предметы, отстоящие от нас футов на тридцать. Пройдя второй перекресток, мы повернули влево, потом еще раз влево и вскоре вышли на проселок, испещренный выбоинами. Дома остались позади, но перед нами на фоне неба вырисовывался темный силуэт, и я спросил у Вульфа, знает ли он, что это за сооружение.

– Мельница. Машина ждет нас там.

Мне бы его уверенность, подумал я. Впрочем, Вульф не ошибся. Вскоре я уже и сам различил мельницу, вокруг которой высились штабеля досок и поленницы, а также стоявшую на обочине машину. Когда мы подошли вплотную, я разглядел, что это старенький «шевроле»-седан, причем внутри никого. Я потрогал капот – теплый.

– Какого черта? – спросил я. – Куда делся шофер? У меня нет местных карт.

– Сейчас явится, – сказал Вульф.

Он уже открыл заднюю дверь и принялся втискиваться внутрь.

– Нас будет четверо, так что тебе придется сесть рядом со мной.

Я запихнул рюкзаки под заднее сиденье, стараясь не отдавить Вульфу ногу, но сам залезать в машину не спешил. Освободив руки, я подавлял искушение зажать в одной руке «кольт», а в другой «марли». В итоге пошел на уступку самому себе и переложил «кольт» в боковой карман.

Первым подоспел Данило. Заслышав шаги, я оглянулся и увидел, как он приближается по дороге. Данило молча миновал меня, заглянул в машину, перекинулся несколькими фразами с Вульфом, потом повернулся и позвал: «Стефан».

Тут же откуда-то сверху спрыгнул человек. Как оказалось, он прятался на поленнице. Должно быть, все это время он наблюдал за нами. Насколько я мог видеть в темноте, Стефан уступал мне в росте, но был плотного телосложения и широкоплечий, с вытянутым узким лицом.

Он забрался в «шевроле», который явно знавал лучшие годы, и запустил мотор. Я сел рядом с Вульфом, а Данило уселся спереди.

Про первые три мили, или пять километров, что мы тряслись по жуткому тракту, рассказать мне вам нечего – тьма стояла хоть глаз выколи. В конце концов я не выдержал и обратился к Вульфу:

– Если вы велите этому молодчику остановиться, я готов вылезти и дальше тащиться за вами пешком.

Я ожидал, что Вульф промолчит, но он ответил. Голос прерывался всякий раз, когда седан проваливался в очередную яму:

– Главные трассы ведут из Подгорицы на юг и на север. Это же просто дорога в никуда.

Ну что ты с ним поделаешь! Опять Подгорица!

Стефан наконец соблаговолил включить фары, и при их свете я разглядел то, что Вульф назвал дорогой. Будь она даже вся залита неоновым светом, машина не проваливалась бы реже.

Примерно милю спустя тракт пошел в гору, извиваясь, как змея. Вульф сообщил, что мы уже едем вдоль Циевны. Я и сам уже время от времени различал справа от машины белеющие завихрения стремительной горной речки, но мотор ревел так громко, что заглушал шум потока.

Однажды вечером после ужина, вспомнилось мне, Марко с Вульфом рассказывали, как удили форель. Причем Марко божился, что выловил рыбину длиной в сорок сантиметров. Я перевел их в дюймы и получил аж целых шестнадцать.

Я повернул голову и спросил Вульфа, не здесь ли случилось то памятное событие, и Вульф подтвердил: да, именно на берегу Циевны. Однако голос его прозвучал так, что от дальнейших приставаний я воздержался.

Дорога постепенно сужалась, а уклон становился все круче, и вскоре Циевна исчезла – во всяком случае, различить ее очертания мне уже не удавалось. Стефан переключился на вторую передачу и ехал довольно медленно, поскольку повороты следовали всё чаще и чаще и преодолевать их приходилось с осторожностью.

Воздух ощутимо посвежел, а кусты и подлесок окончательно исчезли, так что нас окружали теперь только безжизненные голые скалы. Я уже было подумал, что детство Вульфа прошло в орлином гнезде, когда внезапно впереди открылось довольно широкое и ровное пространство, а невдалеке, в каких-то пятидесяти футах от нашего «шевроле», возникло каменное строение.

Стефан резко затормозил. Машина дернулась и остановилась. Я как раз пытался убедить себя, что перед нами и в самом деле дом, а не причудливой формы скала, когда Стефан выключил фары и нас окружил мрак.

Данило что-то сказал на своем тарабарском наречии, и мы выбрались наружу. Я прихватил рюкзаки. Стефан зашагал к дому, но вскоре вернулся, неся канистру, приподнял капот, открутил крышку радиатора и залил внутрь воду. Потом залез в машину, которая с визгом и скрежетом развернулась и укатила прочь.

Тут подал голос Вульф, попросивший:

– Арчи, помоги мне, пожалуйста, надеть рюкзак.

Глава одиннадцатая

Если верить светящемуся циферблату моих наручных часов, то до Йосипа Пашича мы добрались в восемнадцать минут четвертого. Ни тогда, ни после я так и не уразумел, каким образом Вульф с этим справился.

Конечно, крутых утесов нам покорять не пришлось. Как-никак предполагалось, что мы следуем горной тропой, за исключением последних трехсот ярдов. Тем не менее дорога все время шла на подъем, и мне раз пятьдесят пришлось цепляться за камни руками.

Должен признать, что Данило вел себя очень порядочно. Хотя он и в темноте мог бы передвигаться с легкостью и проворством горного козла, но всякий раз, как мы отставали, останавливался и, как истинный джентльмен, поджидал, пока следом вскарабкается Вульф.

А вот у меня такой возможности не было. Я держался за спиной босса, и, сорвавшись, он неминуемо увлек бы меня за собой.

Поскольку разговоры не возбранялись, во время остановок Данило давал Вульфу дополнительные наставления, которые тот любезно переводил для меня, если успевал отдышаться.

Оказывается, нас вели вовсе не к настоящему тайнику, а к ложному, устроенному для отвода глаз. Оружие и боеприпасы переправили в другое, более безопасное место, а старый, брошенный тайник остался охранять сам Пашич с пятью преданными людьми, которые со дня на день ожидали нападения.

Поначалу мне это показалось диким: полдюжины вооруженных до зубов бойцов охраняют пустой склад и ждут, пока их прикончат. Однако позже, попав на место, я сумел лучше понять, чт́о ими движет.

Последние три сотни ярдов, которые мы проделали уже не по тропе, выдались не столько самыми тяжелыми, сколько самыми захватывающими. Данило предупредил, что впереди нас ожидает метровой ширины карниз, нависающий над пятисотметровой пропастью, и предложил привести Пашича к тропе, однако Вульф отказался. Еще бы… Что ему какой-то там выступ, к тому же практически ровный?

Однако я мальчишкой не выпасал коз среди отвесных скал и расщелин и предпочитаю прогулки по Пятой, а то и Шестой авеню. Света звезд хватало, чтобы разглядеть край каменного выступа, а за ним – зияющую пустоту. Широкие открытые просторы – это замечательно, когда они простираются по горизонтали, но от вертикалей, стремящихся вниз, меня избавьте…

Мы – по крайней мере, я – все еще были на карнизе, когда Данило остановился и, слегка повысив голос, кого-то окликнул. Ему тотчас ответили. Он произнес:

– Это я, Данило. Со мной еще двое, но я подойду один. Посвети фонариком.

Нам с Вульфом пришлось остаться на чертовом выступе и ждать. Когда луч света уперся в нас, выхватив для начала нашего спутника, стало еще хуже. Луч отлепился от нас, перебежал на Данило, а затем погас.

Раздались негромкие голоса, завязался разговор. И я преисполнился не самыми добрыми чувствами к Духу Черной горы. Конечно, Данило должен был как-то объяснить наше появление своим товарищам, однако нависающая над пропастью узкая площадка та еще приемная.

Наконец нас снова осветили фонариком, и Данило предложил нам подниматься. Луч света не сопровождал нас, но по-прежнему выхватывал из мрака каменный выступ. Сделав несколько шагов, мы оставили его позади. Дальше я двигался ощупью, но не Вульф. Я догадался, что путь ему пролагает не зрение, но память.

Две фигуры вырисовывались перед темным пятном на смутном лике отвесной скалы – перед входом в пещеру. Когда мы приблизились, Данило представил нам стоявшего рядом как Йосипа Пашича и назвал ему наши подлинные имена – Ниро Вульф и Арчи Гудвин. Это было неизбежно. Как бы он объяснил друзьям, зачем привел к ним какого-то Тоне Стару с сыном Алексом и оправдал наш интерес к Карле?

Пашич не подал нам руки. Впрочем, Вульф, который старательно избегает всяких физических контактов, и не жаждал ее пожать. Данило сказал, что объяснил Пашичу, кто мы такие и зачем пожаловали. Вульф выразил желание присесть. В пещере есть одеяла, сообщил Данило, но сейчас на них спят его люди. Я же подумал, что на месте его людей спал бы под одеялами, а не на них. Холод пробирал до костей.

– Черногорцы сидят прямо на камнях, – изрек Пашич.

Так мы и поступили, рассевшись на камнях полукругом. Пашич выключил фонарик.

– Мне нужно только одно, – произнес Вульф. – Я хочу выяснить, кто убил Марко Вукчича. Он был моим самым старым другом. В детстве мы с ним любили лазить по этой пещере. Данило говорит, что вам не известно, кто убил Марко.

– Это правда. Я не знаю, кто убийца.

– Но девять дней назад вы доставили Данило послание от Карлы, в котором говорилось, что убийца находится здесь.

– В послании речь шла совсем о другом.

– Но смысл был такой. Послушайте, господин Пашич, я не собираюсь донимать вас расспросами. Мне нужно только получить от вас как можно более полные сведения об этом послании и о том, что с ним связано. Данило может за меня поручиться.

– Карла была его дочерью, – подтвердил Данило. – Он имеет право знать.

– Знавал я одного мужика, у которого тоже была дочь, – хмыкнул Пашич. – Только она заложила его полиции.

– Тут дело другое, Йосип. Я сам привел его сюда. Или ты уже и во мне сомневаешься?

Как я ни старался, разглядеть Пашича мне не удавалось. Он был всего лишь расплывчатым пятном в темноте – крупный, повыше меня, голос резкий, озабоченный. Мне показалось, что от него разит потом, но, принюхавшись, я понял, что запах идет от меня – я весь взмок от скалолазания.

– Что ж, – произнес Пашич, – случилось следующее. Карла приехала домой – в тот большой дом у дороги, который вы видели.

– Знаю, – прервал его Вульф. – Я в нем родился.

– Да, мне уже сказали. Мы понятия не имели, что она приедет, нас не предупредили. Она хотела поговорить с Данило. Я за ним сходил и привел к ней. Они проговорили весь день. О чем они толковали, мне неизвестно.

– Я объяснил тебе, о чем шла речь, – вмешался Данило. – Главным образом о том, что Карле удалось выяснить у Марко. Среди нас затесался шпион. Она пыталась выяснить, кто это. В наших рядах, как и в любом другом движении, могут быть лазутчики. По словам Марко, этот был посвящен в самые сокровенные наши тайны. Карле требовалось поговорить с кем-то, кого она знала, и ее выбор пал на меня. Как я тебе уже говорил, помочь я ей не успел. Вот и все.

– Да, я знаю. После твоего ухода мы с ней разговаривали. И тоже безрезультатно. Она никому из нас не доверяла и поплатилась за это жизнью. – Пашич повернулся к Вульфу: – Она решила сама разоблачить шпиона, в одиночку. Поскольку вы здесь родились, вам должно быть известно, что всего лишь в двух километрах отсюда проходит албанская граница, а прямо за ней располагается старая римская крепость.

– Разумеется. Я гонялся в ней за летучими мышами.

– Сейчас там уже не осталось летучих мышей. По настоянию русских албанцы вычистили крепость и устроили в башне сторожевой пост, с которого наблюдают за границей. Одно время там держали целый взвод, сейчас же в крепости не бывает больше полудюжины. Я сказал Карле, что, если к нам затесался вражеский агент, который работает на русских, албанцам должно быть про это известно. Они наверняка держат с ним контакт. Теперь я раскаиваюсь в этих словах, потому что они-то и подтолкнули Карлу к безрассудному поступку. Она решила, что сама придет в крепость и предложит свои услуги албанцам. Как шпионка. Я уверил ее, что это не просто опасно, но и нелепо, но она меня не послушалась. Тем более что, насколько она знала, я тоже мог оказаться шпионом.

– И она пошла, – сказал Вульф.

– Да. Рано утром в воскресенье. Удержать ее я не смог, но мы кое о чем уговорились. Я достаточно неплохо изучил крепость. В ней есть где спать и стряпать, но вот канализация полностью отсутствует. Для отправления естественных надобностей у них приспособлена крохотная комнатенка, скорее даже келья, в которую не проникает дневной свет. Там нет окон.

– Знаю.

– Вы, кажется, все знаете. Только в ваше время там, наверное, не стояла деревянная скамья с прорубленными в ней дырами.

– Нет.

– А теперь стоит. Я рассчитывал на то, что, если Карле разрешат свободно передвигаться, в эту клетушку она попадет наверняка. В нескольких метрах от уборной, по другую сторону коридора, расположена еще одна комната. Внешняя стена ее обрушилась, и поэтому комната не используется. Впрочем, вам это тоже известно. Мы уговорились, что вечером, в девять часов, я приду в эту комнату, а Карла пройдет мимо нее в уборную. А дальше – как получится. Решать должна была сама Карла. Мы также договорились, что если она не придет, то я попытаюсь выяснить, чт́о ей помешало.

Пашич вдруг насторожился и напряг слух, пытаясь определить, не доносятся ли подозрительные звуки со стороны карниза, но, похоже, ничего не уловил, если я могу доверять собственным ушам, и продолжил:

– Тут я должен кое-что заметить, поскольку вы прибыли из Америки, где люди не знают недостатка в доброй еде. Мало кто в Черногории сохранил гордость, и я один из этих немногих. В субботу, после приезда Карлы, я послал человека вниз, в долину, на ферму. И он вернулся с куском бекона и восемью яйцами. Так вот, воскресным утром, перед уходом, Карла позавтракала яичницей из трех яиц с несколькими ломтиками бекона и сказала, что он куда вкуснее американского. Я говорю это, чтобы вы знали: ее последняя трапеза в Черногории была совсем недурна.

– Благодарю вас, – вежливо произнес Вульф.

– Не стоит благодарности. Вскоре после ее ухода, вернее, сразу я выслал следом за ней своего человека, Стана Косора, с биноклем. Бинокль, кстати, очень сильный, просто замечательный, как и все, что присылал нам из Америки Марко Вукчич. На нем еще стоит клеймо «Э. Б. Мейровиц». Имя какое-то не американское. Но бинокль точно из Америки. Так вот, Стан Косор занял удобный наблюдательный пост на вершине горы и провел там целый день. Сейчас он спит в пещере, но утром вы можете сами поговорить с ним, если захотите. Ничего мало-мальски примечательного он не увидел. Никто не приезжал в крепость с юга, и, самое главное, никто ее не покидал. Меня просто интересовало, не увезут ли Карлу в Тирану, до которой от крепости всего полторы сотни километров. Я рассказываю вам все так подробно, потому что вы сами попросили…

– Да, – прервал его Вульф. – Продолжайте.

– Кроме Стана Косора со мной здесь еще четверо. В воскресенье вечером, едва стемнело, мы спустились по тропе к границе, где нас встретил Косор. Он сказал, что Карла находится в крепости. Мы разулись и дальше шли босиком – не из-за албанцев, которых и пушечным выстрелом не разбудишь, а из-за пса, который, как мы давно выяснили, с наступлением темноты укладывался спать на валуне возле тропы. Я сделал крюк, чтобы обойти валун, и подкрался с подветренной стороны, чтобы пес меня не учуял. Прирезал его, прежде чем он успел проснуться. Бедняга даже тявкнуть не успел. Потом я приблизился к крепости и прислушался. Свет горел только в четырех окнах, из которых слышались голоса, и мне показалось, что один из голосов принадлежит Карле.

Пашич приумолк, снова прислушиваясь к тому, что творится вокруг. И мы погрузились секунд на десять в самую беззвучную, пустую и давящую тишину, которую я когда-либо слышал. Затем он продолжил:

– После того как мы избавились от пса, дальше все было просто. Я приблизился к бреши в обрушившейся стене и пролез в ту комнату, где мы уговорились встретиться. Дверь в коридор была чуть приоткрыта, и я мог выглядывать в щелку. Девяти еще не было. Я решил ждать до десяти, а потом, если Карла не появится, сходить за своими людьми и привести их на выручку. Разумеется, сначала нам бы пришлось разделаться с албанцами, но это не отняло бы много времени: их было всего трое или четверо.

Тут его рука непроизвольно дернулась.

– Позвольте мне кое в чем сознаться. Я надеялся, что Карла не появится, завяжется схватка, мы разделаемся с албанцами, а потом отыщем ее, посаженную под замок, но невредимую. Тогда и она вернулась бы к нам, и несколько врагов отправились бы к праотцам. Конечно, ничто не мешало нам в любой момент нагрянуть в крепость и вырезать их. Однако, признаю, это было бы бесполезно, как говорит Данило. Их место заняли бы другие, способные причинить нам еще больше беспокойства. И тем не менее я надеялся. Однако вышло по-другому. Ровно в девять в коридоре послышались шаги. Заглянув в щель, я увидел Карлу, которая приближалась, держа в руке небольшой фонарь. Я уже потянулся к щели, чтобы подать ей знак, но тут же отдернул руку, опасаясь, что за ней наблюдают с другого конца коридора. Она остановилась напротив двери и шепотом произнесла мое имя. Я отозвался. Она сказала, что все в порядке и что на следующий день она рассчитывает вернуться. После этого она и передала свое послание…

– Если не возражаете, – вмешался Вульф, – я хотел бы знать ее точные слова. Постарайтесь вспомнить.

– Мне не нужно стараться. Дословно она сказала вот что: «Со мной все в порядке, не беспокойтесь. Завтра я, наверное, вернусь. Скажите Данило, чтобы передал Ниро Вульфу, что человек, которого тот ищет, находится здесь, неподалеку от горы. Слышите?» Я ответил, что слышу. Она добавила: «Передайте сегодня же вечером. Вот и все. Мне пора возвращаться». Потом пересекла коридор и вошла в уборную. Конечно, меня так и распирало от желания расспросить ее, но последовать за ней я не мог. Не только из соображений приличия, но и потому, что не хотел подвергать ее опасности. Я вернулся к остальным, обулся, и мы двинулись в обратный путь. Я сразу пошел в Подгорицу и передал Данило все, что узнал от Карлы. Это то, что вы хотели знать?

– Да, благодарю вас. И больше вы ее не видели?

– Живой уже нет. Вчера утром мы с Данило нашли ее тело. Я бы тоже хотел задать вам несколько вопросов.

– Пожалуйста.

– Мне сказали, вы классный сыщик, который в состоянии раскрыть любую тайну. Как по-вашему, это я виновен в смерти Карлы? Не могли ли ее убить из-за того, что я прирезал собаку?

– Это глупо, Йосип, – сухо произнес Данило. – Я был сам не в себе, когда сказал это. Постарайся выкинуть мои слова из головы.

– Он спрашивает моего мнения, – произнес Вульф. – Вот оно. В смерти Карлы повинны многие, но я бы назвал только одного – Георгия Маленкова64. Это он отстаивает доктрину, согласно которой люди должны подчиняться деспотическому правлению. Нет, господин Пашич, вам не в чем себя винить. Вы не несете ответственности ни за смерть Карлы, ни за то, что сообщенные вами сведения вынуждают меня принять на себя не самую приятную миссию. Ничего не попишешь, я должен отправиться в крепость… Если, конечно, утром буду в состоянии идти.

Вульф попробовал приподняться, глухо застонал и бессильно опустился на скалу, на которой сидел.

– Господи, я и встать-то не могу. Данило, вы не одолжите мне одеяло?

Правда, со следующей попытки ему все-таки удалось принять вертикальное положение.

Глава двенадцатая

Продрог я почти до смерти. Одеял на всех не хватило. Подозреваю, что этого не случилось бы, если бы все самые ценные и важные припасы не перенесли в другой тайник, но эта мысль меня не согревала.

Пашич уступил свое одеяло Вульфу и, как воистину гордый черногорец, принимающий у себя гостей, предложил вытащить другое из-под спящего соратника, но я отказался: нет-нет, что вы, об этом не может быть и речи. Через толмача, разумеется. И остаток ночи – хотя сколько ее там оставалось? – грезил об одеяле.

Вульф сказал, что мы находимся на высоте в пять тысяч футов, но он, безусловно, имел в виду метры. Охапка соломы, которую любезно выделил мне Пашич, совершенно отсырела, так что, зарывшись в нее, я вообще промерз до костей.

Впрочем, на несколько минут я, должно быть, все же задремал. Во всяком случае, точно помню, что видел во сне стаю собак, которые тыкались в меня холодными и влажными носами.

Сон этот был спугнут голосами. Продрав глаза, я увидел, что снаружи в пещеру ярко светит солнце. Стрелки наручных часов показывали десять минут девятого, так что замораживался я больше четырех часов. Лежа, я обдумывал свое положение: если я вконец окоченел, то пошевелиться не смогу; если смогу – значит, не совсем окоченел. Набравшись храбрости, я дрыгнул ногой, потом изогнул торс, рывком вскочил и засеменил к выходу из пещеры.

Увы, оказалось, что солнце сюда не добралось. Чтобы подставить промерзшее до самого позвоночника тело под солнечный луч, мне пришлось бы спуститься по козьей стежке на карниз, да еще потом свеситься с обрыва! Я же мечтал о том, чтобы никогда больше моя нога не ступала на этот мерзкий выступ.

И тут меня осенило: ведь мы же и не собираемся возвращаться, а, наоборот, пойдем вперед, по направлению к римской крепости. Посетим албанцев. Вульф объяснил мне это, прежде чем я успел смежить очи. Излагал стратегию, примененную Пашичем в отношении собаки. Оттого-то псы и затесались, как видно, в мой сон.

– Доброе утро, – произнес Вульф.

Он сидел на валуне и выглядел не лучше, чем я себя чувствовал.

Если я изложу вам во всех подробностях, как мы провели следующий час, вы подумаете, что я превратился в совершеннейшего брюзгу, который видит в жизни одну лишь грязную изнанку. Но вот вам лишь некоторые факты, а дальше судите сами.

Итак, солнце буквально извернулось и взошло по немыслимой траектории, лишь бы не обогревать площадку перед пещерой.

В канистре хранилась вода лишь для питья, а умыться было нечем. Мне сказали, что если я желаю ополоснуть физиономию, то должен спуститься по козьей стежке до каменного карниза, а оттуда всего километр до ручья. Так что про умывание я забыл.

На завтрак нам дали хлеб (насмешку над тем, которым угощала нас Мета), несколько ломтей холодной мамалыги, некогда обжаренной на свином жиру, и консервированные бобы из Соединенных Штатов Америки.

Когда я поинтересовался у Вульфа, почему бы не развести костер и не вскипятить воду для чая, он ответил, что топлива для костра вокруг нет. Я оглянулся и понял, что Вульф прав. Нас окружали голые скалы без малейших признаков растительности или следов того, что когда-то ею являлось. Одни только камни.

Более того, мне не с кем было перекинуться словом, от которого кровь быстрей побежала бы в жилах. Я мог только слушать бессвязную галиматью, которой обменивались Вульф и югославы. Пятеро местных, которым я был формально представлен, держались обособленно и, судя по косым взглядам, кидаемым в мою сторону, и приглушенным низким голосам, перемывали кости мне и Вульфу.

Между тем мой босс ввязался в долгую дискуссию с Данило и Пашичем и вышел из нее победителем, о чем я узнал, когда он сообщил мне, что в своих упорных возражениях его планам они зашли довольно далеко – пригрозили даже перекрыть тропу.

Зато спор со мной Вульф проиграл. Этот спесивец почему-то вбил себе в голову, что справится с задачей лучше, если пойдет к албанцам один, без меня. Аргументировал он этот вздор тем, что, оставшись с глазу на глаз с ним, албанцы будут более откровенными, чем в присутствии еще одного лица. Человек, не изъясняющийся по-албански – а этот язык не имеет ничего общего с сербохорватским, – неизбежно вызовет у них большие подозрения.

Собственно, я бы даже не назвал это спором, потому что препираться не стал. Я просто сказал: ничего не выйдет, в пещере к обеду подадут только холодную мамалыгу, а в крепости, если верить Пашичу, могут готовить вполне приличную пищу.

И только когда мы взвалили на плечи рюкзаки и приготовились выступать, я сообразил, что нам придется сначала по козьей стежке спуститься на треклятый карниз. А я-то, потеряв всякое соображение от холода, почему-то вбил себе в голову, что на пути к границе возвращаться на него нам уже не придется.

Впрочем, провожаемый семью парами глаз, не считая Вульфа, я преисполнился решимости не уронить честь американских первопроходцев, так что стиснул зубы и показал все, на что был способен.

Мое счастье, что я спускался спиной к любопытной публике. Вот ведь интересно: что лучше – пройти по узкому карнизу над стопятидесятиметровой пропастью в кромешной тьме или пробираться по нему при дневном свете? По мне, лучше вообще туда не соваться.

Потом, когда мы вступили на тропу, стало легче. Физическая нагрузка и солнечные лучи сделали свое дело: я понемногу оттаял. Вскоре путь нам пересек ручей, и мы устроили привал, напились воды и съели немного шоколада.

Я сказал Вульфу, что за пять минут успею ополоснуть в ручье ноги и надеть свежие носки. Вульф возражать не стал, мол, торопиться нам некуда. Вода, как и следовало ожидать, оказалась ледяной, но хорошо хоть такая встретилась нам на пути.

Сидя на валуне и жуя шоколад, Вульф пояснил, что до албанской границы всего метров триста, но она до сих пор не размечена, поскольку вот уже несколько столетий ведутся споры, где в этих горах проходит водораздел.

Он также указал мне углубление на верхушке утеса, высящегося над нами, с которого Косор наблюдал в бинокль за римской крепостью, когда туда отправилась Карла. А еще добавил, что сегодня Косор почти наверняка будет снова вести наблюдение с той же точки. Уж очень удобное это место, оттуда можно смотреть в бинокль сквозь расщелину.

Я осведомился о состоянии его ног, и Вульф ответил:

– Что ноги? Каждая мышца, каждый нерв в моем измученном теле вопят и стенают о пощаде. Никакими словами не описать моих мук, так что говорить об этом я не стану.

Потеплело настолько, что мы сняли свитера, прежде чем двигаться дальше. Минут через пять мы, должно быть, оказались уже на албанской территории, никоим образом не отграниченной, завернули за выступ скалы, и я увидел крепость.

Она лепилась к отвесному утесу такой высоты, что не было никакого смысла выворачивать шею в попытках разглядеть его верхушку. Попробуй подберись.

В том месте, где тропа достигала древней твердыни, она переходила в ровный выступ шириной двадцать ярдов и вдвое большей длины. В дальнем конце его поперек тропы сбегал небольшой журчащий ручей.

В крепостных стенах имелись прорези. Вокруг одной из них каменная кладка выкрошилась, образовав внушительную брешь, через которую, должно быть, Пашич и проник в крепость на свидание с Карлой.

Поблизости не наблюдалось никаких признаков жизни. Ни людей, ни собак.

Наш план состоял в том, чтобы войти в крепость, представиться и объявить, что мы всю жизнь мечтали поработать на Кремль. Поэтому мы направились прямиком к единственной просматривающейся двери, большой, деревянной, стоявшей нараспашку.

Когда нам оставалось пройти до нее шагов двадцать, изнутри послышался истошный вопль, громкий и протяжный. Вопил явно мужчина. Мы остановились как вкопанные и переглянулись.

Вопль повторился.

Вульф мотнул головой влево и двинулся к бреши в стене на цыпочках, хотя подобные усилия грозили выйти ему боком. Я последовал за ним.

Забраться в дыру по каменной осыпи, не наделав шума, было довольно-таки сложно, даже для человека, выросшего в этих горах. Тем не менее Вульф с этим справился, и я мигом присоединился к нему.

Мы приблизились к внутренней двери, которая так и оставалась чуть приоткрытой с тех пор, как десять дней назад здесь побывал Пашич, и прислушались. Откуда-то издалека долетел голос, за ним другой. Потом раздался очередной пронзительный вопль.

Он еще не смолк, как Вульф просунул голову в щель и заглянул в коридор. Голоса звучали глухо. Вульф втянул голову обратно и прошептал:

– Они внизу. Пойдем посмотрим.

Жаль, что у меня не было при себе кинокамеры, способной снимать в темноте. Надо было видеть, как Вульф крался на цыпочках по каменным плитам. В тот момент я не мог в достаточной мере насладиться этим зрелищем, потому что сам прилагал изрядные усилия, чтобы производить поменьше шума в своих тяжелых ботинках. Тем не менее вспоминать об этом забавно.

Дойдя до конца коридора, мы свернули направо, проделали шагов десять по узкому темному проходу и оказались на площадке перед уходящей вниз лестницей. Голоса и впрямь слышались снизу.

Вульф принялся спускаться – бочком, по-крабьи, прижимаясь спиной к стене. Наше счастье, что ступеньки были высечены из монолитного камня, потому что дерево наверняка протестующе застонало бы под тяжестью туши в одну седьмую тонны. Я крался вдоль противоположной стены.

В подобные мгновения теряешь всякое представление о времени. Мне показалось, что спуск на цыпочках занял не меньше десяти минут. Хотя потом я подсчитал ступеньки. Их было всего-то пятнадцать. Даже если положить секунд по пятнадцать на каждую – а это даже много, – выходит всего две с половиной минуты.

У основания лестницы было еще темнее. Мы повернули налево, туда, откуда слышались голоса, и увидели пятнышко света, прибивавшегося сквозь стену футах в двадцати от нас.

Медленно, но верно мы подобрались поближе. Из мрака проступал контур закрытой двери. Свет проникал через отверстие в ней, располагавшееся на уровне глаз человека, значительно уступающего мне в росте.

Отойдя от стены на расстояние вытянутой руки, Вульф приблизился к отверстию и заглянул в него. Из-за двери доносился громкий мужской голос. Вульф прильнул к отверстию, потом чуть отступил в сторону, чтобы смотреть в него одним глазом. Восприняв это как приглашение, я, в свою очередь, приник к отверстию, так что наши уши соприкасались.

В комнате находились четверо мужчин. Один из них сидел на стуле спиной к нам. Второй не сидел, не стоял и даже не лежал. Он висел. Веревки, туго обмотанные вокруг запястий, были привязаны к свисающей с потолка цепи, а ноги болтались дюймах в шести над полом. От каждой лодыжки отходили другие веревки, за концы которых в разные стороны тянули двое молодчиков – один вправо, второй влево. Ноги несчастного были растянуты на добрый ярд.

Прошла добрая минута, прежде чем я сумел узнать его распухшее, искаженное судорогой лицо. Это был Петер Зов, обладатель расплющенного носа, покатого лба и низкого вкрадчивого голоса, встреченный нами в конторе Госпо Стритара и отрекомендовавшийся Вульфу как человек действия.

Что ж, действие было налицо, а вот голос, надорванный дикими воплями, наверняка лишился по меньшей мере части своей медоточивости.

Человек, сидевший к нам спиной на стуле, замолчал, а двое палачей снова потянули за веревки. Расстояние между ступнями жертвы расширилось до четырех футов, потом до четырех с половиной, до пяти – теперь бы уже никто на свете не опознал бы Петера Зова. Еще дюйм, еще… и Петер снова истошно закричал.

Я невольно закрыл глаза и, должно быть, дернулся, потому что Вульф схватил меня за руку. Вопль стих, сменившись еще более ужасным горловым бульканьем. Когда я открыл глаза, натяжение веревок ослабло.

– Так не пойдет, Петер, – укоризненно произнес сидевший. – Ты все сводишь к рутине. Сметливый черт. Сообразил, что достаточно крикнуть погромче, и тебя отпускают. Но сейчас ты перестарался и заголосил раньше времени. И эти твои вопли не слишком благозвучны. Нам, пожалуй, придется заткнуть тебе пасть кляпом. Ты не возражаешь?

Молчание.

– Повторяю, – произнес сидящий на стуле, – ты зря думаешь, что для тебя все кончено. Вполне возможно, что ты нам еще пригодишься, если будешь играть по-честному. Но для этого ты должен меня убедить, что говоришь правду. Я человек терпеливый. Большинство сведений, которые ты нам сообщил, оказались бесполезными, поскольку мы ими уже располагали. Некоторые были попросту ложными. Ты провалил порученное тебе ответственное задание, и твои отговорки кажутся мне неубедительными.

– Это не отговорки, – пробормотал Петер Зов.

– Нет? А что же тогда?

– Это факты. Мне пришлось отлучиться.

– Ты уже это говорил. Возможно, я был недостаточно убедителен, поэтому попробую повторить все еще раз. Терпения мне не занимать. Я признаю, что ты должен был прилагать известные усилия, чтобы сохранять доверие своих нанимателей, ибо в противном случае не имел бы ценности ни для них, ни для нас. В этом отношении я реалист. Ты был невежлив, Петер, и не слушал меня. Отвяжи его, Буа.

Человек, стоявший слева от говорившего, отпустил веревку, повернулся к стене, снял цепь с колышка на стене и стал постепенно ослаблять ее натяжение при помощи ворота на потолке. Ноги Петера коснулись пола, и руки его пошли вниз, но остановились на уровне плеч. Он качнулся из стороны в сторону, словно бы в ритме медленной музыки.

– Этот урок хотя бы на время исправит твои манеры, – сказал сидящий. – Я уже говорил, что понимаю: тебе приходится убеждать этого болвана Госпо Стритара, что ты работаешь на него. Но ты должен также угодить мне, что будет посложнее, поскольку я отнюдь не дурак. Ты бы мог выполнить операцию, не возбудив в нем ни малейших подозрений, а вместо того отправился по его заданию в Америку. И как у тебя хватило наглости заявиться сюда, да еще и потребовать денег! Вот, считай, мы с тобой и расплачиваемся. Если ты правильно ответишь на мои вопросы, то оплата придется тебе больше по вкусу.

– Я был вынужден ехать, – пролепетал Петер. – Я думал, что вы не станете возражать.

– Врешь! Не такой же ты придурок. Эти враги прогресса, которые называют себя Духом Черной горы, они ведь борются вовсе не с нами, а с Белградом. И нам только выгодно, чтобы они всыпали Белграду по первое число. Маловероятно, конечно, чтобы им удалось сбросить Тито, хотя это сыграло бы нам на руку. Тогда бы мы вошли под барабанный бой и вмиг захватили бы власть. Нет, мы лишь прикидываемся, что видим врага в Духе Черной горы, и ты это прекрасно понимаешь. Чем больше им помогает Америка, тем лучше для нас. Если бы этот лакей-лизоблюд Марко Вукчич, который нажил состояние, потакая аппетитам прожорливых американских империалистов, посылал бы своим соратникам в десять раз больше, мы бы только выиграли. А что сделал ты? По призыву Белграда отправился в Америку и убил его. – Он взмахнул рукой и продолжил: – Или ты рассчитывал, что мы не узнаем? Тогда ты еще больший болван, чем я думал. Вечером четвертого марта ты высадился в Гориции, на итальянском побережье, имея при себе бумаги на имя Вито Риччо, и отправился в Геную. Оттуда ты отплыл шестого марта на борту «Амилии», куда устроился стюардом. «Амилия» прибыла в Нью-Йорк восемнадцатого марта. В тот же вечер ты сошел на берег, убил Марко Вукчича и уже к девяти вернулся на судно. Не знаю, с кем ты там еще встречался и помогал ли тебе кто-нибудь украсть машину, но это уже мелочи. До двадцать первого марта ты оставался на борту, а второго апреля сошел на берег в Генуе и в тот же вечер возвратился в Титоград. Я это все говорю, чтобы ты понял: от нас ничего не скроешь. Ничегошеньки. – Он снова взмахнул рукой. – А в воскресенье четвертого апреля ты приехал сюда и начал уверять этих людей, что не смог выполнить задание, поскольку тебя посылали за границу. Ты застал здесь женщину, которая распивала водку с моими людьми, что тебя удивило. Но еще больше тебя удивило, что здесь уже знают о том, где ты был и что делал. Согласен, мы тоже понаделали ошибок – я сам понял это, только когда прилетел из Москвы в Тирану. Мои люди признались мне, что после твоего ухода по пьяной лавочке разболтали про тебя этой женщине. Они склонны винить в случившемся водку, но пьянство не может служить оправданием такому разгильдяйству. Им пришлось исправить ошибку самим – они убили женщину. Но урок им все равно преподать придется. – Он внезапно возвысил голос: – Но это подождет. Вздерни-ка его, Буа!

Петер Зов что-то залопотал, но его никто не слушал. Буа приподнял его за цепь на прежнюю высоту и набросил цепь на колышек.

– Конечно, ты не мог не прийти, когда получил вчера мое послание. Ты понимал, чт́о тебя ожидает в случае неповиновения, поэтому твоей заслуги тут нет. Ты должен заслужить доверие. Ответь мне, Петер, – заговорил человек на стуле, – сколько судов патрулируют побережье в Дубровнике и по какому расписанию?

– Черт побери! Я же не знаю! – завопил Петер.

– Мое терпение иссякает. Растяните-ка его!

Когда веревки натянули, Вульф опустился на корточки и дернул меня за рукав. Я пригнулся. В его правой руке блеснул длинный тесак. Я был так поглощен тем, что видел сквозь отверстие в двери, что не заметил, как он достал оружие из-за пояса. Вульф зашептал мне на ухо:

– Мы войдем, когда он заорет. Ты откроешь дверь, и я ворвусь первым. Возьми в одну руку револьвер, а во вторую – капсулу.

В ответ я прошептал:

– Я пойду первым. Не спорьте. Освободить его?

Вульф кивнул.

Когда мы выпрямились, он нащупал в кармане капсулу, а я положил руку на кобуру «марли». Этот револьвер не обладал убойной силой «кольта», но я к нему больше привык. Сознаюсь, левой рукой я нашарил в кармане трубочку с цианидом, но вынимать не стал, предпочитая оставить руку свободной. Дверь проблемы не представляла. Висячий замок болтался в проушине на цепи с нашей стороны.

Петер испустил дикий вопль. Я глянул на Вульфа, так и державшего руку в левом кармане. Он кивнул. Я толкнул ногой дверь и ворвался внутрь. Все мысли мои поглощал свет. Источник его не был виден сквозь отверстие. Если это лампа, а иное сомнительно, и кто-то из них погасит ее, тогда огнестрельное оружие утратит все свои преимущества перед холодным. Единственный выход – положить всех троих в первые же три секунды.

Но ничего такого я не сделал. Уж и не знаю почему. Возможно, оттого, что способен выстрелить в человека, только когда ничего другого не остается.

Шум открываемой двери потонул в истошном крике Петера, но Буа увидел меня, бросил веревку и вытаращился на нас, как и его товарищ. Сидевший на стуле вскочил с него и стремительно развернулся.

Он был ко мне ближе всех, и я прицелился в него. Вульф, стоявший позади меня и державший нож на уровне пояса, заговорил, но его прервали.

Рука ближайшего ко мне противника нырнула к бедру. Не знаю, был ли он круглым болваном или отчаянным храбрецом, ведь я не давал ему ни малейших оснований сомневаться в серьезности моих намерений. Я не стал заниматься ерундой, дырявя ему руку или плечо, а с девяти футов выстрелил прямо в грудь.

Краешком глаза я заметил, как метнулась назад и тут же вылетела вперед рука албанца, стоявшего справа от меня, и судорожно отпрянул в сторону. Нож просвистел в волоске от моего уха, но враг уже надвигался, на ходу вытаскивая что-то из-за пояса, так что мне пришлось остановить его выстрелом в упор.

Я развернулся влево и остолбенел. Буа, привалившись спиной к стене, держал нож за кончик, готовясь его метнуть, а Вульф, по-прежнему державший тесак у пояса в согнутой руке, наступал на него в классическом боевом полуприседе.

Когда я позже спросил Вульфа, почему Буа не бросил в него нож, Вульф объяснил, что в поединках на ножах не принято прибегать к подобной тактике. Если противника сразу не прикончишь, то, оставшись без оружия, очутишься в его полной власти.

Знай я это тогда, мог бы пальнуть Буа в плечо или в ногу, но я не знал и поспешил всадить в него пулю, прежде чем он уложит Ниро Вульфа. Буа судорожно дернулся, но руку с ножом не опустил. Я пальнул еще раз, и он мешком свалился на пол.

И вот что забавно, а может, глупо – называйте как хотите. Прежде чем Буа осел на пол, я огляделся в поисках источника света. Он занимал мои мысли, когда я врывался в комнату, и до сих пор не шел из головы, Следовало с этим покончить. И что же вы думаете? Свет исходил сразу из трех источников – двух фонарей на полке справа от двери и одного, поставленного на пол справа. Такое вот разочарование. Я волновался о пустяках.

Вульф протопал мимо меня к стулу, сел и сказал:

– Не выпускай их из виду.

Петер Зов, по-прежнему висевший под потолком, прохрипел что-то. Вульф перевел:

– Он просит, чтобы мы его опустили. Только сперва посмотри на этих. Вдруг кто-то из них притворяется.

Никто не притворялся. Я в этом убедился самым добросовестным образом. Меня насторожил Буа, когда снятая с пиджака ворсинка, которую я положил ему на ноздри, слетела. Однако две повторные попытки показали, что ее просто сдуло сквозняком.

– Никто не прикидывается, – провозгласил я. – Я стрелял в упор. Если вы хотели, чтобы…

– Ты слышал, чего я хотел. Опусти его.

Я подошел к стене, снял цепь с колышка и ослабил ее натяжение. Полагаю, мне следовало действовать осторожнее, но мои нервы были малость издерганы, и я ослабил хватку, когда увидел, что ноги Петера коснулись пола. Под его весом цепь вырвалась у меня из рук, и Петер мешком свалился на пол.

Вынув из кармана складной нож, я раскрыл его и склонился над Петером, готовясь перерезать путы на руках, но Вульф остановил меня:

– Подожди. Он жив?

– Конечно жив. Просто потерял сознание, и не удивительно.

– Он умрет?

– От чего? Вы захватили с собой нюхательную соль?

– Проклятье! – взорвался вдруг Вульф. – Ты и на собственных похоронах будешь паясничать! Свяжи ему лодыжки, и мы поднимемся наверх. Сомневаюсь, чтобы снаружи были слышны выстрелы, но мне все-таки станет спокойнее, когда мы выберемся отсюда.

Я повиновался. Веревки тут было сколько душе угодно, так что управился я быстро. Когда я кончил связывать лодыжки Петера, Вульф уже стоял у двери с фонарем в руке. Я тоже взял с полки фонарь и вышел следом за ним к лестнице, а затем поднялся по ней. На сей раз мы преодолели пятнадцать ступенек значительно быстрее.

Вульф сказал, что нужно проверить, не остался ли в крепости еще кто-нибудь, и я согласился. Он знал тут все углы и закоулки, как будто своими руками построил цитадель.

Он заставил меня даже подняться на сторожевую башню, а сам караулил у ее основания с моим «кольтом» в руке и что-то выкрикивал на албанском. Должно быть, предупреждал, что откроет огонь при попытке напасть на меня.

Убедившись, что в крепости нет ни души, мы вышли наружу. Вульф присел на большой плоский валун возле тропы. Я заметил на поверхности камня рядом с Вульфом бурое пятно.

– Здесь Пашич зарезал пса, – сказал я.

– Да. Сядь. Как тебе известно, я должен смотреть в глаза тому, с кем беседую, а ты вынуждаешь меня выворачивать шею.

Я уселся прямо на пятно.

– Я и не знал, что вы хотите поговорить.

– Я не хочу – я вынужден. Петер Зов – убийца Марко.

У меня отвалилась челюсть.

– Это шутка?

– Нет, это истина.

– Откуда вы знаете?

И Вульф пересказал мне слова человека, сидевшего в кресле.

Глава тринадцатая

Добрую минуту я переваривал полученные сведения, щурясь на солнце.

– Если бы вы сказали это перед тем, как мы ворвались в камеру пыток, я потратил бы на одну пулю больше, – хмуро произнес я.

– Пф! Ведь ты не стал бы стрелять в подвешенного?

– Нет.

– Тогда нечего даром сотрясать воздух.

Я еще немного пораскинул мозгами.

– Все шиворот-навыворот. Он убил Марко. Я пришил негодяев, которые убили Карлу.

– В честном бою. И потом, у тебя не было выбора. Сейчас выбор есть.

– Какой? Вы спуститесь и вспорете ему ножом брюхо? Или я пристрелю его? Или один из нас бросит ему перчатку и вызовет на дуэль? А может, зашьем его в мешок и сбросим с утеса? Или замуруем в стену и оставим подыхать от голода? – Тут меня вдруг осенило. – Нет, ни вам, ни мне это по вкусу не придется. А вот как насчет того, чтобы передать негодяя в руки Данило и его головорезов и рассказать о том, что мы узнали? И дело в шляпе.

– Нет.

– О’кей, тогда ваша очередь. Только учтите: нам нужно поторапливаться, пока не нагрянули незваные гости.

– Мы должны увезти его с собой в Нью-Йорк.

Признаться, на несколько мгновений я даже дара речи лишился.

– И вы еще обвиняете меня в паясничанье!

– Я не паясничаю. Я сказал, что выбор у нас есть, но я ошибся. Мы повязаны по рукам и ногам.

– Чем?

– Обязательством, которое привело нас сюда. Сказанное женой Данило абсолютно верно, хотя и не совсем точно. Если бы речь шла только о мщении, мне бы и впрямь ничего не стоило спуститься туда и воткнуть в него нож. Но тогда мне пришлось бы согласиться с абсолютно неприемлемой для меня доктриной, согласно которой человек несет ответственность единственно перед своим «эго», и только. Этой доктрине свято следовал Гитлер, а теперь на нее уповают Маленков, Тито, Франко и сенатор Маккарти. Выдаваемая за непременное условие свободы личности, эта доктрина на самом деле является самым давним и упорным ее врагом. Я отвергаю и осуждаю ее. Нечего ухмыляться. Полагаю, ты думаешь, что сам я пренебрежительно обходился с наемными защитниками свободы на моей новой родине, со стражами порядка.

– Ну, разве что тысячу раз, и не более того, – возразил я.

– Ты преувеличиваешь. По крайней мере, я никогда не попирал их законных полномочий и не узурпировал их власти. И теперь, когда я временно оказался во владениях деспотичных варваров, это не дает мне права руководствоваться их доктриной и действовать их методами. Марко был убит в Нью-Йорке. И его убийца должен ответить перед народом штата Нью-Йорк, а не передо мной. Наш долг – доставить его туда.

– Ура, да здравствуем мы! Правда, для этого нужно добиться его экстрадиции. Это единственный законный способ.

– Ничего подобного. Ты, как всегда, небрежен в обращении с терминами. Экстрадиция – единственное, что позволит доставить его в Америку в силу закона. И это, разумеется, невозможно. Наша задача состоит в том, чтобы доставить его туда, где действуют цивилизованные законы, никоим образом их не нарушая.

– Допустим. Каким образом?

– В том-то и дело. Ходить он в состоянии?

– Думаю, что да. Я не слышал треска костей. Пойти выяснить?

– Нет. – Вульф, кряхтя, поднялся и выпрямился. – Я должен поговорить с этим человеком… Станом Косором. Но мне не хочется оставлять тебя здесь одного. Ведь если тут кто-нибудь появится, ты сможешь разговаривать с ним только на языке выстрелов. Поэтому сначала я попробую кое-что другое.

Он повернулся лицом к Черногории и начал призывно размахивать руками, еще и еще раз. Я прикинул, что шансы на успех равны примерно одному к десяти. Во-первых, Косора могло и не оказаться на посту. Во-вторых, я сомневался, что он доверяет Вульфу достаточно, чтобы с готовностью откликнутся на его призыв. Но я проиграл пари.

Понятия не имею, как он успел так скоро слезть с высоченной скалы, если только не скатился с нее кубарем. Я еще не начал его высматривать, как вдруг уголком глаза уловил какое-то движение. И в следующий миг он появился из-за поворота, там, где тропа изгибалась, покидая узкий проход. Он шагал навстречу нам, пока не достиг того места, где она, расширяясь, переходила в ровное пространство перед крепостью, резко остановился и что-то проговорил. К тому моменту я уже понял, что никакой это не Косор, а сам Данило Вукчич. Нам оказали честь. Вульф ответил ему, и Данило быстро направился к нам.

Завязалась оживленная беседа. Данило говорил и выглядел так, словно не мог поверить услышанному, но постепенно в нем уверился и начал поглядывать в мою сторону с совсем иным выражением. Догадавшись, что его восхитила моя ловкость в обращении с огнестрельным оружием, я со скучающим видом зевнул и принял небрежную позу. Пусть видит, что для меня ухлопать троих головорезов – пара пустяков, привычное занятие.

Потом вспыхнул жаркий спор. Вульфу удалось поставить на своем. После этого говорил в основном он, а Данило больше не возражал. Они вроде бы поладили. Во всяком случае, обменялись рукопожатием, после чего Данило пожал руку и мне. Теперь обхождение его с нами сделалось сердечным. Уходя, он дважды оглянулся, чтобы помахать нам на прощание – сначала на краю широкой площадки, а потом у входа в расщелину.

– Какая перемена! – сказал я Вульфу. – Чем вы его очаровали?

– Некогда объяснять, – отмахнулся Вульф. – Я должен поговорить с этим человеком, после чего мы сразу уходим. Я рассказал Данило обо всем, что случилось. Он хотел пойти вниз и взглянуть на них, но я запретил. Пойди он туда один, мог бы вернуться с целой коллекцией отрубленных пальцев, включая палец Зова. А если бы мы пошли вместе, Зов подумал бы, что мы заодно. А этого допустить никак нельзя. Мы забираем Зова с собой, а Данило попытается нам помешать, но потерпит неудачу.

– Надеюсь, мне не придется пристрелить Вукчича?

– Нет, если он не нарушит данного мне слова. Я бы предпочел не возвращаться в крепость. Ты сходишь один? Если он в состоянии идти, приведи его сюда.

– Руки оставить связанными?

– Нет, развяжи.

Я вошел в крепость через деревянную дверь, нырнул в узкий проход и после пары поворотов разыскал длинный коридор. Прежде чем спуститься по пятнадцати ступеням, зажег свой фонарик. Перед входом в комнату, сам не знаю зачем, вытащил револьвер и взвел курок.

Войдя, я обошел троих мертвецов, убедился, что никто из них не дышит, и повернулся взглянуть на Зова. Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, но не в той позе, в которой оставался перед нашим уходом.

Я вытащил нож, перерезал путы у него на лодыжках, а потом веревки на запястьях, отекших и покрытых синяками. Когда я отпустил его руки, он постарался, чтобы они упали на пол, будто мертвые, но справился с этим не слишком успешно.

Глядя на Зова, я размышлял о том, насколько бы упростилась наша задача, если бы я на пару секунд позабыл о всяких там доктринах. И вдруг меня как громом поразило! А не это ли держал в уме Вульф, когда велел мне идти сюда одному? Не для того ли, чтобы я вернулся и сообщил: Зов откинулся? Предоставим это Арчи. Нет, сказал я себе. Он, конечно, способен порой отмачивать не самые приличные шутки, но не такие.

– Хорош придуриваться! – прикрикнул я на Зова. – Открывай глаза.

Никакого эффекта. Я легонько толкнул его в плечо, которому сегодня изрядно досталось, и он моргнул. Тогда я ухватил прохвоста за ухо и начал немилосердно его выкручивать. Зов открыл глаза и сфокусировал их на мне.

Я отпустил ухо, ухватил его сзади под мышки и поднял рывком. Он вцепился в мой рукав и что-то залопотал. Пришлось взять его со спины за ремень и направить к выходу.

К счастью, нести его на себе вверх по лестнице, как я опасался, мне не пришлось. Он сам взошел по ступеням, хотя я и придерживал его за ремень, чтобы он не споткнулся и не сломал себе шею. Чего доброго, Вульф еще решит, что я толкнул Зова.

Дальше оставалась уже сущая ерунда. На середине коридора я перенес свою хватку с ремня на локоть, а когда мы достигли двери и оказались в поле зрения Вульфа, вообще разомкнул пальцы. Мной овладело смутное чувство, что лучше будет, если Зов сам, без понуждения подойдет к Вульфу. Зов доковылял до плоского камня, на котором устроился Вульф, и сел, а босс слегка отодвинулся.

– Что ж, господин Зов, я рад, что вы можете ходить.

– Товарищ Зов, – поправил его недавний пленник.

– Пожалуйста, раз вам так больше нравится. Товарищ Зов, нам надо идти. Сюда могут нагрянуть незваные гости, а мой сын уже достаточно потрудился сегодня.

Зов посмотрел на свои запястья. Хорошо еще, у него не было зеркальца, чтобы полюбоваться на свою физиономию. Слов нет, его приплюснутый нос и скошенный лоб и прежде не радовали взора, но теперь при свете дня, все еще сведенные спазмами, они попросту пугали.

Он воззрился на Вульфа:

– Вы же вчера днем были в Титограде. Как вы сюда попали?

– Это подождет. Мы должны выбраться отсюда.

– Я хочу знать.

– Вы слышали, как я говорил про Дух Черной горы. Мне сказали, что одного из их вожаков можно найти здесь, возле границы, вот мы и отправились сюда. Нам удалось с ним встретиться, но результат меня разочаровал. Мы решили пересечь албанскую границу, увидели эту крепость и уже хотели войти в нее, как вдруг услышали крик. Приняв все меры предосторожности, мы спустились вниз, чтобы выяснить, в чем дело, и… Сами знаете, чт́о мы увидели. Мы вмешались, потому что не одобряем пыток. Насилия, конечно, зачастую не избежать, как, например, в том случае, который привел вас в Нью-Йорк, но пытки…

– Откуда вы знаете про Нью-Йорк?

– Мы слышали, чт́о говорил вам русский. Если русские всегда прибегают к подобным методам, нам с ними не по пути. Мы собираемся в Титоград, к Госпо Стритару. Он произвел на меня самое благоприятное впечатление. Пойдемте.

– Мы не можем путешествовать по горам при свете дня. Нам нужно где-нибудь затаиться… Я знаю подходящее место – мы пересидим там до темноты.

– Нет. Мы должны идти сейчас.

– Это невозможно. Живыми мы до долины не доберемся. Даже ночью это достаточно опасно.

Вульф похлопал его по плечу:

– Вы просто напуганы, товарищ Зов, и это вовсе не удивительно. Но я вынужден настаивать. Вы сами видели, каков мой сын в деле. Можете на него положиться. Сам же я больше ни за что не соглашусь путешествовать ночью по здешним горам. Вас в таком состоянии я тоже бросить не могу. У вас было оружие?

– Да.

– Пистолет?

– И нож. Они положили их в ящик стола.

Зов оперся руками о поверхность валуна, пытаясь приподняться.

– Я схожу и принесу их.

– Нет, вы должны беречь силы, – остановил его Вульф. – Пусть мой сын сходит. Алекс, пистолет и нож товарища Зова находятся внизу, в ящике стола. Сходи и принеси их.

– А что за пистолет?

Переводить ответ Вульфу не пришлось. Слово «люгер» одинаково звучит что на сербохорватском, что на албанском, и мне доводилось его слышать. Нужный стол с ящиком я нашел сразу. Кроме пистолета и складного ножа в ящике лежали наручные часы в корпусе из нержавеющей стали и кожаный бумажник с документами, включая бумагу с красной печатью и фотографией Зова. Фотокамера его тоже не любила.

Когда я приблизился, Вульф сказал:

– Пистолет оставь у себя. Отдай ему только нож.

– Я нашел еще часы и бумажник с документами.

– Отдай их ему. – Он повернулся к Зову: – Ваш пистолет пока будет храниться у моего сына. После того, что вы перенесли, вам не стоит подвергать себя ненужному риску.

Зов рассовал по карманам переданные мною вещи и угрюмо попросил:

– Отдайте мне пистолет.

– Отдадим. Он трофейный?

– Да. Я снял его в войну с убитого немца.

– Немудрено, что вы им дорожите. Должно быть, вы его и в Нью-Йорк захватывали?

– Да. В Нью-Йорк и на другие задания тоже. Отдайте мне его.

– Позже. Ответственность за благополучный исход нашего путешествия я беру на себя. Вы с моим сыном сверстники. Жаль, что вы не можете общаться. Вы совсем не знаете английского?

– Почему – несколько слов знаю. «Доллар», «о’кей», «сигарета».

– Я жалею, что в свое время не обучил его сербохорватскому. Как-никак мы уже здесь довольно давно. Я пойду вперед, а мой сын будет охранять наши тылы. Пошли.

Будь у него пистолет, Зов, пожалуй, мог и заупрямиться, но без пушки крыть ему было нечем, и он повиновался. Мы напились из ручья и двинулись в путь. Зов подволакивал ногу, хотя вряд ли испытывал сильную боль. Скорее хромота его происходила из недостатка энтузиазма, чем из болезненного состояния. Когда, вступив в расщелину, мы начали взбираться в гору и Вульф остановился, чтобы перевести дух, я спросил его:

– А где нас ожидает шарада? Вы мне не сказали.

– Это и ни к чему. Старайся говорить поменьше. Разговоры о скромных лингвистических познаниях могут оказаться блефом. Я скажу тебе, когда выхватывать револьвер.

– Вы могли хотя бы передать мне содержание вашего последнего разговора.

Путешествие возобновилось. Топая следом за Зовом, я раздумывал о том, что мы разжились приличной добычей – заполучили не только убийцу, но и оружие. Остальные улики уже приобщены к делу – я сам видел, как прозектор извлекал пули из тела Марко.

Мне вспомнилась первая фраза из руководства по криминалистике: «Расследуя уголовное преступление, следователь должен не забывать о прямых доказательствах. Как только преступник задержан и добыты улики, следствие можно считать завершенным».

Черта с два завершенным! – подумал я. Мне бы сюда этого автора, я бы заставил его проглотить целую главу.

Предполагалось, что я должен ни о чем не задумываться, полностью положившись на Вульфа. Но когда мы приблизились к тому месту, где надо было сходить с тропы, если в припадке дурости вам захотелось прогуляться по горному карнизу к пещере, я сократил расстояние между мной и Зовом и насторожился. И… ничего. Никто не показался нам на глаза и не издал ни звука.

Вы спросите, почему Вульф держал меня в неведении, хотя для разъяснения его планов хватило бы и десятка слов?

Мне предстояло произвести определенное впечатление на Зова, когда мы достигнем оговоренного места. И Вульф опасался, что, будучи посвященным в его замысел, я могу перестараться или, напротив, недотянуть – уж не знаю, чего он там думал. Он был убежден, что неведение сделает мое поведение более натуральным.

Вас удивляет, что меня использовали втемную, а я этому не противился? Я протестовал, и не раз, в минувшие годы, но тут, в Черногории, мое сопротивление почему-то дало трещину.

Теперь, когда солнце в полном блеске стояло у нас над головами, я узнал тропу, на которую прошлой ночью мы вступили с Данило. Теперь мы скатывались с каменных осыпей на пятой точке, огибали скалы, обходили стороной заброшенные горные хижины, в одном месте перебрались через расселину десятифутовой ширины по узенькому мостику без перил, который совершенно выпал у меня из памяти.

Стрелки моих наручных часов показывали уже десять минут второго, когда мы остановились у ручья, чтобы утолить жажду и закусить шоколадом. Товарищ Зов слопал его больше, чем мы с Вульфом, вместе взятые.

Полчаса спустя тропа неожиданно вывела нас на широкое плато к дому, в котором появился на свет Вульф. Я чуть поотстал, чтобы поглазеть на это диво.

Судя по всему, задней стеной дому служил склон скалы. Два этажа, четырехскатная шатровая крыша, восемь окон с той стороны, на которую я смотрел, по четыре на каждом этаже. В трех окнах стекла разбиты. Деревянная дверь.

Я уже повернулся к Вульфу, собираясь известить, что намерен войти в дом первым и оглядеться, как он рявкнул:

– Револьвер, Арчи!

Меня словно вихрем развернуло. Рука сама выхватила из кобуры на бедре «кольт». Чуть поодаль от нас на краю открытого пространства стояли Данило, Йосип Пашич и еще двое, которые, похоже, прятались за валуном. Данило сжимал в руке револьвер, у остальных пушек при себе не было.

– Не стреляйте, – сказал Данило. – Вы можете ступать на все четыре стороны. Нам нужен только Петер Зов.

Вульф загородил Зова своим телом.

– Он идет с нами, и мы его не отдадим.

– Отдадите как миленькие. Он – наш.

Тут Вульфу было впору сказать: «Только через мой труп», но он от этого воздержался. Я же расставил ноги поудобнее и нацелил «кольт» прямо в пупок Данило. Вульф произнес:

– Этот человек находится под нашей защитой. А мы – граждане Соединенных Штатов, и если с нами что-то случится, то вам несдобровать.

– С вами ничего не случится. А Зов – предатель. Он предал нас албанцам, и мы имеем право разобраться с ним.

– Что вы собираетесь с ним сделать?

– Я хочу выяснить, чт́о он рассказал албанцам.

Скорее всего, они импровизировали, поскольку не имели времени подробно обговорить свои роли.

– Я вам не верю, – отрезал Вульф. – Часы, проведенные в вашем обществе, дают мне право сказать, что я вообще не верю ни единому вашему слову. Если вы и в самом деле югославский патриот, то идите с нами. Только вы – ваши люди останутся здесь. Если Зов и вправду предал свою родину, то разбираться с ним должен Госпо Стритар в Титограде, куда мы и ведем Зова. Если вы согласны присоединиться к нам, то бросьте оружие. Вы согласны?

– Нет.

– Тогда попытайтесь отнять его силой. Товарищ Зов, я сейчас повернусь лицом к дороге. Держитесь прямо передо мной, и мы с вами медленно пойдем вперед. Алекс, прикрывай нас. Будешь пятиться спиной вперед, ориентируясь по моему голосу.

Вульф повернулся спиной к неприятелю и положил обе руки на плечи Зову. Я отступил, пропуская их, а сам бдительно держал Данило на мушке. Потом начал медленно отступать.

Вульф включил свой звуковой маяк и принялся читать наизусть статьи Конституции:

– «Мы, народ Соединенных Штатов, дабы образовать более совершенный Союз, установить правосудие, гарантировать внутреннее спокойствие, обеспечить совместную оборону, содействовать общему благоденствию и закрепить блага свободы за нами и потомством нашим, провозглашаем и учреждаем настоящую Конституцию для Соединенных Штатов Америки».

Мы покинули открытое пространство и вышли на проселочную дорогу. Поскольку Зов не мог меня видеть, я с трудом удерживался от того, чтобы ухмыльнуться и помахать Данило, как он недавно помахал нам возле крепости. Мне даже пришлось прикусить губу, чтобы подавить порыв. Данило мог неправильно истолковать мой жест и все испортить.

Между тем Вульф продолжал:

– Я перехожу к первым десяти поправкам, к «Биллю о правах». Поправка первая. «Конгресс не должен издавать ни одного закона, относящегося к установлению какой-либо религии или запрещающего свободное исповедание оной либо ограничивающего свободу слова или печати, либо право народа мирно собираться и обращаться к правительству с петициями об удовлетворении жалоб». Поправка вторая. «Поскольку хорошо организованное народное ополчение необходимо для безопасности свободного государства, право народа хранить и носить оружие не должно нарушаться». Поправка третья. «В мирное время ни один солдат не должен размещаться на постой без согласия владельца дома; однако в военное время это допускается, но лишь в порядке, предусмотренном законом». Поправка четвертая. «Право народа…

Тут я не выдержал.

– Остановитесь, пожалуйста, – взмолился я. – Не думаете же вы, что я буду пятиться до самого Титограда?

– Дай мне закончить. Именно из-за четвертой поправки мы и оказались втянутыми в эту передрягу. «Право народа на охрану личности, жилища, бумаг и имущества от необоснованных обысков и арестов не должно нарушаться; ни один ордер не должен выдаваться иначе как при наличии достаточного основания, и он должен быть подтвержден присягой или торжественным заявлением и содержать подробное описание места, подлежащего обыску, личностей или предметов, подлежащих аресту».

Томясь, я все это выслушал.

– Теперь довольно?

– Да.

Я повернулся и зашагал к ним.

Глава четырнадцатая

В Титоград мы прибыли по-королевски – на стареньком грузовичке-«форде», который Зов реквизировал на первой же ферме, попавшейся нам по пути. В двадцать минут четвертого наш грузовичок остановился перед зданием Управления полиции, куда ровно двадцать два часа назад нас привозил Жубе Билич.

По просьбе Вульфа я заплатил водителю три тысячи динаров. Потом взвалил на себя рюкзаки, прихватил наши свитера и последовал за Вульфом и Зовом в здание.

Мы прошагали по мрачному коридору, поднялись по лестнице и вошли в комнату, в которой сидели на табуретах два писаря. Зов что-то сказал Вульфу, и Вульф перевел для меня, что нас просят подождать здесь. Босс протопал к стене и уселся на стул, который жалобно застонал под непривычной тяжестью.

Зов отправил одного из писарей к начальству. Минуту спустя писарь вернулся и сказал Зову, что его вызывают.

На сей раз ждать пришлось довольно долго, так что я даже начал прикидывать, не собирается ли Госпо Стритар избавить нас от проблемы. Зов явно не сомневался, что его лояльность не поставят под сомнение. Однако у Стритара мог быть свой взгляд на вещи.

Такое развитие событий не было лишено привлекательности, однако по зрелом размышлении я встревожился: если Зова могли сурово наказать за дружеский визит к албанцам, то чем грозит аналогичная провинность Тоне Старе и его сыну Алексу? Это уже вовсе не привлекало.

Я был бы рад задать Вульфу несколько животрепещущих вопросов, но бедолага уронил огромную голову на грудь, закрыл глаза и дышал так тяжело, словно уже неделю страдал от кислородного голодания. И я оставил его в покое.

Вскоре я услышал, как рядом зовут какого-то Алекса, выкрикивая его имя вновь и вновь, и про себя обругал болвана, который упрямо не откликался. Потом кто-то потряс меня за плечо. Я открыл глаза, узнал Вульфа и встрепенулся.

– Ты уснул, – сварливо сказал он.

– Вы тоже. Причем первым.

– Нас зовут. Возьми рюкзаки.

Я подобрал рюкзаки и последовал за Вульфом в кабинет Стритара. Встретивший нас Зов закрыл за нами дверь, потом подошел к столу Стритара и уселся возле угла. Стритар, не вставая со своего места, жестом пригласил нас рассаживаться.

Он так и не постригся. Его выдающаяся вперед нижняя челюсть уже не впечатлила меня, как в нашу прошлую встречу, но за это время я перевидал великое множество горных уступов.

Кольнув Вульфа пронизывающим взглядом, Стритар сосредоточился на мне, пока я усаживался, а когда наконец сел, придирчиво осмотрел меня с ног до головы. Не зная, какова будет наша нынешняя линия поведения, равно как и его генеральный курс, я не стал в ответ ни ухмыляться, ни хмуриться, а просто сел и чинно уставился перед собой.

Стритар обратился к Вульфу:

– Жаль, что ваш сын не говорит по-нашему. Я бы хотел задать ему несколько вопросов.

Вульф кивнул:

– Я тоже жалею, что не обучил его. Ничего, я с радостью послужу вам переводчиком.

– Это не одно и то же. Товарищ Зов рассказал мне о том, что сегодня случилось. Вы и ваш сын проявили отвагу, как настоящие мужчины. Я вам очень признателен и обязательно извещу вышестоящих лиц. Я был бы также благодарен, если бы вы рассказали мне обо всем, что случилось с вами с тех пор, как вы уехали отсюда.

Вульф приподнял бровь:

– Удивлен, что вы спрашиваете. Вы же сказали, что вам становится известно все.

– Возможно. Но я хотел бы услышать из первых уст.

– Пожалуйста. Сначала мы зашли в дом, где много лет назад жил мой друг Грудо Балар. Теперь там проживает незнакомый мне человек, который никогда даже не слышал про Балара. Затем мы отправились по одному адресу, который мне назвали в Албании. Мне сказали, что некий Данило Вукчич, если захочет, может много порассказать о Духе Черной горы.

– Кто именно дал вам его адрес?

Вульф потряс головой:

– Я же сказал вам вчера, что не буду подвергать неприятностям никого из тех людей, что согласились помочь мне. Нам удалось разыскать этого Данило Вукчича. Он и в самом деле знает все, что нас интересует. Правда, у меня создалось впечатление, что он не горит желанием поделиться этими сведениями с первым встречным. Я держался с ним довольно откровенно. Вы, возможно, помните, что я рассказывал вам о солидной сумме в американских долларах, которую мы запрятали в горах. Так вот, я ему тоже о ней рассказал, но теперь в этом раскаиваюсь. Не стоило мне так откровенничать. Думаю, именно поэтому он предложил отвести нас в горы к одному из вожаков Духа Черной горы. Сейчас я даже не представляю, как выдержал это путешествие. После мучительного…

– Минуточку. Вы где-нибудь видели Жубе Билича? Юнца, который вчера привел вас сюда.

Вульф казался озадаченным:

– Его? Где? В горах?

– Видели ли вы его где-нибудь с тех пор, как ушли отсюда?

– Нет. А что?

Стритар отмахнулся:

– Ничего. Продолжайте.

– До пещеры мы добрались – мне сказали, что она находится возле албанской границы, – в разгар ночи. В пещере было пятеро. Вукчич сказал, что один из этих пятерых и есть предводитель Духа Черной горы, хотя впечатления на меня тот совсем не произвел.

– Как его зовут?

– Имен мне не называли. Я тогда уже начал подозревать, что дело нечисто. Они настаивали, чтобы я раскрыл им, где находится наш тайник. Мне даже показалось, что они собираются силой выпытать у меня эти сведения. Да и сам Вукчич вызвал у меня недоверие. Я имел дело со многими людьми, главным образом в Америке, и сразу заключил, что это Вукчич – человек нечестный, лицемер. Мне бы не хотелось иметь дело с движением, где такие личности пользуются влиянием. Конечно, ему я в этом не признался. В противном случае мы могли просто не выбраться оттуда живыми, хотя они вряд ли посмели бы посягнуть на жизнь американских граждан. Я ломал голову, как выпутаться из этой истории, и, как мне кажется, справился с задачей достаточно успешно. Утром я сказал, что мы хотели бы взглянуть на границу с Албанией. Вукчич проводил нас до границы – она ведь никак не размечена. Когда мы до нее добрались, то просто двинулись вперед на албанскую территорию. Вукчич пытался нас задержать, но мы не послушались. Он некоторое время сопровождал нас, но, когда мы вышли к крепости, остановился. Мы подобрались к крепости поближе и вдруг услышали крики. Остальное вам известно от товарища Зова.

– Я бы хотел услышать это от вас. Все, что можно. Каждое слово.

Когда позже Вульф пересказал мне беседу, я остался доволен. Пока все указывало, что Стритар действительно верит Зову. Ну не глупо ли? И это при том, что в Югославии каждый придерживался правила: не верить никому, нигде и никогда.

Нет нужды пересказывать вам остальное. Вульф рассказал Стритару обо всем, что случилось, умолчав только о наших с ним переговорах и о том, что Данило подходил к крепости. Я должен, однако, упомянуть сказанное им в заключение:

– Мы с сыном не ждем от вас особой благодарности за наши заслуги, однако кое о чем мне бы хотелось вас попросить. Мой сын давно мечтает о пистолете системы «Люгер». Он говорит, что пистолет товарища Зова в прекрасном состоянии. Алекс готов поменять его на свой «кольт», если товарищ Зов не возражает.

Я, конечно, не знал, что именно сказал Вульф, но сразу понял, что он допустил ошибку. Зов тут же вскочил, принялся орать и размахивать руками, а Стритар насупился и поджал губы. Позднее, все узнав, я возблагодарил Господа, что Стритар не оказался чуточку умнее. Он заподозрил неладное, но остановился в шаге от истины, не связав тот факт, что Тоне Стара прибыл из Америки, с тем, что именно там Зов засветил свой пистолет во время убийства. Свяжи он два этих обстоятельства, не сносить бы нам с Вульфом голов. Впрочем, Вульфа я не виню. Ему хотелось, чтобы «люгер» остался у меня, и он предпринял попытку. Однако, заметив, какую бурю поднял, мигом пошел на попятный:

– Что вы, товарищ Зов, не волнуйтесь так. Я же просто предложил. Думал, это будет вам приятно. Алекс, верни товарищу Зову его пистолет.

Я вынул из кармана «люгер», отдал его Зову и вернулся на свое место.

Стритар, похоже, успокоился.

– Что ж, ваш рассказ полностью совпадает с тем, что я узнал от товарища Зова, – сказал он. – Конечно, вы могли сговориться, времени у вас было предостаточно, но у меня нет причин подозревать вас. Можете сказать своему сыну, что человек, которого он убил, – Дмитрий Шувалов, один из главных русских заправил в Албании.

Вульф перевел для меня его слова, и я радостно осклабился.

– Итак, – продолжил Стритар, – я даже рад, что отпустил вас вчера, желая посмотреть, к чему это приведет. Чего я не мог предвидеть, так это вашего появления в крепости. Зов, который говорит по-русски, некоторое время состоял на связи с Шуваловым. И по его впечатлению, все вроде бы шло хорошо. Но, видно, он ошибался. Зову несказанно повезло, что вы подоспели, – продолжил Стритар. – Вы заслуживаете награды. Что вы собираетесь делать дальше? Не хотите съездить в Белград? Не исключено, что мы могли бы устроить вам встречу с маршалом Тито.

– У нас же нет никаких документов.

– О, это ерунда, после того что вы сделали.

– Не знаю… – с сомнением в голосе протянул Вульф. – Мы с сыном уже выполнили то, ради чего приехали. Мне не нужно много времени, чтобы отличить овец от козлищ. Я убедился, что нынешний режим печется о моем народе и заботится о благе моей страны. На нас произвело глубокое впечатление то, как вы обошлись с нами вчера, потому что подобное великодушие может позволить себе только прочная и справедливая власть. Мы были рады вам помочь, но нам гораздо легче оказывать вам помощь из Америки. Вся наша собственность находится там. Кстати о собственности… Я, кажется, говорил вам о тайнике в горах?

– Да.

– Мы спрятали там восемь тысяч американских долларов. Я хотел бы, чтобы вы приняли их в знак нашего доверия к власти и желания ее поддержать. Позвольте мне перевести эти слова сыну, чтобы он мог выразить свое одобрение. – Он повернулся ко мне: – Алекс, я сказал им, что мы желаем пожертвовать властям этой страны восемь тысяч из тайника. Если ты с этим согласен, кивни им, пожалуйста.

И я кивнул сначала Стритару, а потом Зову. Но если я хоть что-нибудь понимаю в человеческой мимике, готов поклясться, что ясно прочитал во взглядах, которыми они обменялись: того, что перепадет югославскому режиму из наших восьми штук, не хватит даже на мытье окон в этом кабинете.

Я следил за их физиономиями, пока Вульф продолжал описывать в деталях местоположение тайника, и готов был биться об заклад, что не ошибся. Зов, должно быть, подумал: деньги поделим пополам, это я привел их сюда. А Стритар прикидывал: с Зова хватит и десяти процентов, пусть радуется и этому.

Вульф продолжал:

– Я, конечно, понимаю, что сумма не ахти какая, но пусть это будет просто жест доброй воли. Когда мы вернемся в Америку, то подумаем, чт́о еще можем для вас сделать. Ваше предложение отправиться в Белград не слишком нас привлекает. Наше внимание приковано главным образом к тем, кто живет в этих горах. Даже при нынешнем прогрессивном режиме они, похоже, пребывают в некотором небрежении. К тому же я предпочитаю иметь дело с людьми, которых знаю лично, которых встречал. И, возвратившись в Америку, я бы предпочел поддерживать контакты с вами, а не с теми людьми из Белграда, о которых не знаю ничего, кроме имен. Полагаю, вы сочтете это буржуазными сантиментами?

– Отчего же? – возразил Стритар. – Вполне естественные человеческие побуждения.

Вульф адресовал ему виноватый взгляд:

– Я признаю, что усвоил некоторые буржуазные взгляды во время пребывания в Америке, и это достойно сожаления. Я ведь выходец из крестьянской среды. А крестьяне – уходящее сословие. И буржуазия обречена сойти с исторической сцены. Будущее за вами и такими, как вы. И мой сын хотел бы стать частью этого будущего. Я намереваюсь обучить его родному языку. И в свое время, когда будут улажены наши дела в Америке, он надеется возвратиться сюда навсегда. А пока я буду поддерживать с вами связь. И теперь вы можете сказать мне, чем я в состоянии вам помочь.

– Нам нужны друзья в Америке, – кивнул Стритар.

– Разумеется. Мы постараемся оказать вам всяческое содействие. Может быть, вы хотите, чтобы мы вступили в коммунистическую партию и попытались склонить на вашу сторону американских коммунистов?

– О господи… – Стритар ошалело вскинул голову. – Они же давно запродались Москве, это любому ребенку известно. Нет, с этой мразью мы связываться не будем. А где вы живете в Америке?

– В Филадельфии.

– Где это?

– Это город с двухмиллионным населением в девяноста милях к юго-востоку от Нью-Йорка.

– Два миллиона жителей! Невозможно представить. А там вас тоже зовут Тоне Стара?

– Нет. – Вульф чуть замялся. – Не подумайте, будто я вам не доверяю, товарищ Стритар, но мне бы не хотелось, чтобы до моего возвращения кто-то наводил справки обо мне среди моих друзей и коллег. Когда я вернусь в Америку, тут же сообщу вам, как меня там зовут, и дам свой адрес. Скажите мне только следующее. Я буду высылать вам деньги, но хочу быть уверенным, что они попадут по назначению. Как это лучше сделать?

Стритар поджал губы:

– Я обдумаю и дам вам знать. Вы правы, это нужно организовать как следует. Когда вы отбываете и как?

– У нас нет документов.

– Я знаю.

– Откровенно говоря, мы хотели бы уехать как можно скорее. Дело в том, что задерживаться здесь нам не безопасно. Я знаю, что полиция находится в вашем подчинении и служат в ней настоящие профессионалы. Однако мы слышали, как этот русский сказал товарищу Зову, что тот был вынужден прийти в крепость, поскольку прекрасно знал, чем грозит ему ослушание. Следовательно, они могут не только посылать сообщения в Титоград, но и принимать определенные меры, если их сообщения игнорируются. Они, безусловно, не простят нам гибели Дмитрия Шувалова, не говоря уж о двух других людях. В Титограде нам определенно грозит опасность.

– Но вас никто не видел. Никто не знает, что вы здесь.

– Данило Вукчич знает. И его друзья тоже. Возможно, я его подозреваю понапрасну, но лучше подстраховаться. Кто знает, может, он сейчас докладывает албанцам про то, что случилось? И в связи с этим я хотел бы еще кое-что добавить, хотя, возможно, это и не наше дело.

– Что именно?

Вульф посмотрел на Зова, потом перевел взгляд на Стритара:

– Это имеет отношение к товарищу Зову. Мне кажется, что он находится в еще большей опасности, чем мы. У меня есть предложение, которое, возможно, позволит избежать угрозы.

– Какое?

– Отправьте товарища Зова на время в Америку. Он может поехать с нами сейчас или потом сам приедет к нам, а мы обещаем его устроить. Я вижу здесь сразу несколько преимуществ. Во-первых, в Америке товарищу Зову ничто не угрожает. Во-вторых, рядом с нами будет человек, который знает про ваши нужды и поможет передавать вам деньги и конфиденциальную информацию. – Вульф развел руками. – Если по какой-либо причине вам это представляется неудобным, я, конечно, настаивать не буду.

Стритар и Зов переглянулись. Стритар сказал:

– Что ж, стоит подумать. Мне кажется, в этом что-то есть.

– Мне тоже, – произнес Вульф. – Тем более что Зов совсем недавно побывал в Америке. Именно потому я и предложил вам этот вариант. Возможно, вы даже придумаете для него еще какое-нибудь поручение. В таком случае ему понадобится помощь, а на нас вы всегда можете рассчитывать – мой сын сегодня это доказал.

Стритар посмотрел на Зова. Потом переместил взгляд на Вульфа. Затем взглянул на меня. По общему духу беседы, по взглядам и по ряду иных признаков я уже догадался, что речь идет о чем-то весьма серьезном, поэтому выдержал его взгляд уверенно и с достоинством. Наглядевшись на меня вдоволь, Стритар повернулся к Вульфу и спросил:

– Вам не доводилось слышать о человеке по имени Ниро Вульф?

Меня следует представить к высшей награде – ведь я даже глазом не моргнул. Пусть произношение Стритара и оставляло желать лучшего, словосочетание «Ниро Вульф» я в состоянии разобрать на любом наречии. Представьте себе мое состояние: я знал, что пахнет жареным, и вдруг этот головорез называет Вульфа по имени. Как моя рука не нырнула к кобуре, до сих пор ума не приложу. Да, на лице Вульфа ни один мускул не дрогнул, но для меня это было слабое утешение. Вульф не потеряет присутствия духа, даже если ему посулят круглую сумму.

– Разумеется, слышал, – сказал он. – Если вы имеете в виду этого знаменитого сыщика из Нью-Йорка. Вы не найдете ни одного американца, который бы про него не читал.

– Вы с ним знакомы?

– Нет, не имею чести. Но я знаю одного человека, который с ним на короткой ноге. Кстати, по его словам, я немного похож на Вульфа. Правда, я видел Вульфа на фотографии, и мне кажется, что единственное сходство состоит в размерах живота.

– А знали вы человека по имени Марко Вукчич?

– Нет, но его имя я уже сегодня слышал. Оно упоминалось в беседе Шувалова с Зовом. Он имеет какое-то отношение к Данило Вукчичу?

– Да, это его дядя. Он владел роскошным рестораном в Нью-Йорке. Теперь ресторан отошел к Ниро Вульфу, который, по нашим сведениям, собирается помогать деньгами и оружием Духу Черной горы. Причем в больших количествах.

– Значит, не стоило убивать Марко Вукчича, – пробурчал Вульф.

– Нет, я с вами не согласен. Мы же не знали, что у него есть друг, который так быстро займет его место. Мне только сегодня рассказали об этом.

– И теперь вы хотите убить Ниро Вульфа.

– Я этого не говорил, – резко возразил Стритар.

– Но вы это имели в виду. Я отношусь к категории тугодумов, но это для меня очевидно. Я предложил, чтобы вы поручили Зову что-нибудь еще, а вы тут же спросили про Ниро Вульфа. Это шито белыми нитками. Итак, вы хотите убить Вульфа.

– Ну и что? – огрызнулся Стритар.

– Ничего. Нужно подумать. А какие у вас имеются основания подозревать, что этот Вульф будет помогать Духу Черной горы?

Стритар выдвинул ящик стола и вынул листок бумаги.

– Позавчера один человек в Бари получил от Ниро Вульфа телеграмму следующего содержания: «Сообщите проживающим за Адриатикой, что всеми делами и обязательствами Вукчича теперь занимаюсь я. Вскоре получите двести тысяч долларов. В следующем месяце высылаем в Бари нашего человека для переговоров».

Стритар убрал бумагу в ящик и задвинул его.

– Вы удовлетворены?

– Да, похоже, вы правы. А кто этот человек из Бари?

– Это не имеет значения. Вы хотите знать слишком много.

– Я так не считаю, товарищ Стритар… если я могу так вас называть. Поскольку я с вами предельно откровенен, то вправе рассчитывать на взаимность. Нам с сыном на обратном пути придется проехать через Бари, чтобы получить свои вещи и документы, и мы можем повстречать этого человека. Кто он?

Стритар пожал плечами:

– Паоло Телезио.

Вульф выпучил глаза:

– Что?!

– А в чем дело? – в свою очередь удивился Стритар. – Вы о нем слышали?

Вульф нахмурился:

– Дело в том, что именно у него мы оставили свои вещи и документы. Мой знакомый из Филадельфии отрекомендовал мне его как надежного человека, который поможет нам переправиться через Адриатическое море. И он работает на Дух Черной горы! Кто бы мог подумать. Что же нам теперь делать?

– Ничего особенного, – успокоил Стритар. – Самое главное – не говорите Телезио, что я видел телеграмму. Вы поняли?

– Разумеется, – обиженно отозвался Вульф. – Мы же не дураки, хотя вчера вы назвали нас именно так. Или вы по-прежнему так думаете?

– Возможно, я ошибался. Я согласен, что в Америке вы способны принести нам гораздо больше пользы, чем здесь. А что касается доказательств намерений Ниро Вульфа помогать Духу Черной горы, мне кажется, что я сумел вас убедить. Вы согласны?

Вульф замялся:

– Пожалуй, да.

– Значит, его нужно устранить. Вы согласны помочь?

– В зависимости от того, чт́о придется для этого делать. Убить человека в Америке – это не то же самое, что убить человека здесь. Сам бы я за это не взялся.

– Я вас и не просил. Я только спросил, согласны ли вы помочь. Петеру Зову потребуется помощь. Вы говорите, что Филадельфия находится в девяноста милях от Нью-Йорка, то есть в ста пятидесяти километрах. Это даже хорошо, потому что остановиться в Нью-Йорке Зову было бы опасно. В этом вы готовы нам помочь?

Вульф чуть призадумался, потом сказал:

– Есть одна сложность. Как бы мы ни таились, Зова могут арестовать. Что, если он нас выдаст?

– Вы уже видели, какой он под пытками. Неужели американская полиция тоже применяет такие методы?

– Нет. – Вульф посмотрел на меня: – Алекс, товарищ Зов должен ехать в Америку, и нас просят помочь ему организовать убийство Ниро Вульфа. Я согласен взяться за это дело, если ты не против.

Я напустил на себя серьезный вид. Я готов был отдать восемь тысяч центов за то, чтобы сказать, что всю жизнь мечтал прикончить этого типа, но не был уверен в том, что Зов со Стритаром и в самом деле не понимают английского. Поэтому я ограничился тем, что сказал:

– Я согласен, папочка, помогать тебе во всем.

Вульф посмотрел на Стритара:

– Мой сын согласен. Мы должны уехать как можно быстрее. Вы можете переправить нас в Бари?

– Да. Но Зову придется воспользоваться другим маршрутом. – Стритар взглянул на часы. – Дел у меня по горло. – Он возвысил голос и позвал: – Джин!

Открылась дверь, и вошел один из писарей. Стритар обратился к нему:

– Найди Трумбича и Левстика и приведи сюда. Я буду занят еще час. Не мешать мне без крайней необходимости.

Зов любовно погладил «люгер».

Глава пятнадцатая

Нас все-таки арестовали за отсутствие документов, и это едва не нарушило все наши планы. Правда, случилось это уже не в Черногории.

Стритар не оставил нам шанса передумать и отправиться в Белград, где мы могли бы проболтаться о восьми тысячах долларов и более солидных грядущих пожертвованиях. Он накормил нас у себя в конторе мясом, сыром, хлебом и изюмом, а с наступлением сумерек вывел на улицу и усадил в новенький «форд» выпуска 1953 года, правда не такого цвета, как у Билича.

Нас отвезли в Будву, деревушку на самом побережье, расположенную, по словам Вульфа, всего в пяти милях к северу от того места, где два дня назад нас высадил Гвидо Баттиста. За те полтора часа, которые понадобились ему на то, чтобы проехать тридцать миль, водитель не перекинулся с Вульфом и дюжиной слов, а меня и вовсе не замечал. Высадив нас у самой пристани, он что-то проквакал встречавшему нас незнакомцу, и в ту же минуту хлынул проливной дождь.

Дождь не утихал всю ночь, однако катер, на котором нас переправляли, оказался на несколько столетий новее посудины Гвидо. В нем нашлась даже каютка, где я прилег. Вульф попытался последовать моему примеру, но койка была такая узкая, что ему приходилось держаться за железную скобу, чтобы не упасть. В конце концов, отказавшись от борьбы, Вульф растянулся прямо на полу.

Обратный путь через Адриатику на катере, который с резвостью скакуна рассекал волны, занял у нас на три часа меньше, чем путешествие на корыте Гвидо. Еще не рассвело, когда катер бросил якорь, нас бесцеремонно запихнули в какой-то ялик со смуглым гребцом, высадили на берег, после чего ялик тут же развернулся и отчалил.

Вульф выкрикнул ему вслед:

– Где мы находимся, черт возьми?

– Там, где надо! – последовал ответ.

– Вежливый мерзавец, – заметил я.

Мы натянули свитера, вооружились фонариками и двинулись вперед, в глубь суши. Если нас и в самом деле высадили в условленном месте, то в двухстах метрах от берега должна была проходить дорога на Молфетту, рыбачью деревушку.

Вскоре мы наткнулись на эту дорогу, повернули налево и пошлепали по ней, проклиная дождь на все корки. Было 3:28. Я думал только о том, как заставить Вульфа перевести мне инструкции на водонагревателе, когда мы доберемся до оштукатуренного домика в Бари.

Доковыляв до Молфетты, мы постучались в дверь ближайшего выбеленного домика, обсаженного деревьями, и Вульф, поговорив с хозяином, протянул ему через щель листок бумаги.

Итальянец, столь же любезный, как и гребец с ялика, согласился довезти нас до Бари за пять тысяч лир. В дом он нас не пригласил, и мы дожидались его под развесистым фиговым деревом. Наконец он появился, выкатил из-под навеса маленький «фиат», и мы взгромоздились на заднее сиденье.

Ерзая в промокших насквозь брюках, я пытался размышлять. Кое-что мне было не по душе. Например, я никак не мог уразуметь, зачем Вульфу понадобилось отдавать восемь кусков этим висельникам. Конечно, я понимал, что Вульф пошел на это, чтобы его предложение выглядело как можно более соблазнительным для Стритара. Смущало одно: Зова мы с собой не прихватили, и никакой гарантии на то, что он и в самом деле заявится в Штаты, у нас не было. В Италию он должен был пробраться через Горицию, как и прежде, а встретиться мы договорились в Генуе.

Я продолжал обмозговывать сложившееся положение, когда «фиат» затормозил, левая дверца открылась и в лицо водителю брызнул луч фонаря. Снаружи стоял некто в плаще до ног. Он задал несколько вопросов, потом открыл заднюю дверцу, посветил на нас и что-то спросил. Вульф ответил. Завязалась оживленная беседа, причем плащ настаивал, а Вульф не уступал. Наконец плащ захлопнул нашу дверцу, обошел машину справа, открыл переднюю дверцу, забрался на сиденье справа от шофера и повернулся лицом к нам. В руке его я разглядел пистолет, вороненый ствол которого смотрел на нас с Вульфом.

– От меня что-нибудь требуется? – спросил я Вульфа.

– Нет. Он хотел проверить наши документы.

– Куда мы едем?

– В тюрьму.

– Господи, разве мы не в Бари?

– Уже подъезжаем, да.

– Так скажите ему, чтобы отвез нас в тот дом, и мы покажем ему эти идиотские документы.

– Нет. Я не хочу рисковать. Завтра по ту сторону Адриатики узнают, что я был здесь.

– А что вы ему сказали?

– Что я хочу встретиться с американским консулом. Разумеется, он отказался тревожить консула в такое время.

Я подумал о том, чтобы возглавить движение за новый закон, согласно которому в любом городе должно быть по два консула – дневной и ночной. Уверен, что любой, кому довелось провести ночь или хотя бы ее часть в итальянской кутузке, поддержит меня.

Нас, вернее, Вульфа допросили. Сначала над нами измывался прилизанный красавчик баритон в безукоризненном мундире, потом пару часов усердствовал жирный гиппопотам в засаленной рыбацкой робе. Изъятые у нас ножи и пистолеты не прибавили им доброжелательности.

В конце концов мы оказались в крохотной камере с двумя койками, уже заселенной примерно пятьюдесятью тысячами душ. Двадцать тысяч обитателей представляли блохи, еще двадцать тысяч – клопы, а остальных я и по сей день не могу классифицировать.

После ночевки в стогу сена, а затем в ледяной пещере это можно было бы посчитать переменой к лучшему, но на деле вышло не так. Я вдоволь нагулялся от стены до стены (целых десять футов), стараясь не наступить на какую-нибудь часть Вульфа, который сидел прямо на бетонном полу.

Про завтрак могу сказать одно: мы от него отказались. Шоколад, точнее, то немногое, что уцелело, остался в рюкзаках, которые, естественно, у нас отобрали.

Одна из первых статей нового закона о дневных консулах должна содержать требование, чтобы на службу они приходили к восьми утра. Лишь в начале одиннадцатого дверь в нашу камеру распахнулась и вошедший тюремщик что-то сказал.

Вульф велел мне следовать за ним, и мы прошагали по коридору, затем поднялись по лестнице и вошли в залитую солнечным светом комнату, где сидели двое. Долговязый субъект с истомленной физиономией и оттопыренными ушами размером с суповую тарелку проскрипел по-английски:

– Я Томас Арнольд, американский консул. Мне сказали, что вы изъявили желание встретиться со мной.

– Я хочу поговорить с вами, – Вульф бросил взгляд на второго человека, – с глазу на глаз.

– Это синьор Анжело Бизарро, надзиратель.

– Спасибо. И тем не менее я вынужден настаивать на своей просьбе. Мы не вооружены.

– Да, я знаю.

Арнольд повернулся к надзирателю, и после непродолжительного обмена репликами синьор Бизарро встал со стула и вышел, оставив нас наедине с лопоухим консулом.

– Слушаю вас, – сказал он. – Вы американцы?

– Да. Если вы позвоните в американское посольство в Риме и попросите соединить вас с мистером Ричардом Кортни, то избавитесь от нас в самое сжатое время.

– Сначала вы должны объяснить мне, почему оказались ночью на дороге без документов и с оружием.

– Хорошо, – согласился Вульф. – Только вы, в свою очередь, должны гарантировать, что о нашем присутствии здесь не узнают газетчики. Меня зовут Ниро Вульф, я частный сыщик из Нью-Йорка. А это мистер Арчи Гудвин, мой доверенный помощник.

Консул улыбнулся:

– Я вам не верю.

– Тогда позвоните мистеру Кортни. Или даже проще… Вы знаете Паоло Телезио, брокера и торгового агента из Бари?

– Да. Мы встречались.

– Если вы свяжетесь с ним по телефону и позволите нам поговорить, то он пришлет сюда наши документы, должным образом проштампованные в Риме четыре дня назад. Он также удостоверит, что мы те, за кого себя выдаем.

– Черт побери, так вы и в самом деле Ниро Вульф?

– Да.

– Тогда какого черта вы шляетесь по ночам с оружием и без документов?

– Согласен, это неосмотрительно, но другого выхода у нас не было. Мы здесь по крайне щекотливому и конфиденциальному делу, и никто не должен узнать о нашем пребывании в Италии.

Я мысленно восхищался Вульфом. Он дал понять Арнольду, что мы находимся здесь по секретному заданию американского правительства. Даже если консул решит позвонить послу в Рим и услышит в ответ, что это не так, то подумает, что наше задание и вправду сверхсекретное.

В посольство звонить он не стал. Во всяком случае, при нас. Он позвонил Телезио, передал трубку Вульфу и потом сидел и болтал с нами до тех пор, пока Телезио не доставил наши документы.

Вульф сумел-таки внушить ему, что никто не должен знать, кто мы такие. Арнольд не назвал наших имен даже надзирателю. Сделав еще один звонок, он вызвал некую персону, стоящую выше надзирателей в тюремной иерархии, судя по виду и манерам. Этот высший чин проверил наши бумаги и позволил нам свободно вздохнуть.

На прощание мы обменялись рукопожатием, но, как я заметил, итальянцы избегали близких контактов, что и понятно. Они отлично знали, где мы провели пять часов, кого имели в соседях и в чьем сопровождении собирались покинуть тюрьму.

Телезио также был в курсе. Когда его автомобиль остановился во дворике оштукатуренного дома и мы вылезли из машины, он кое-что сказал Вульфу, а тот повернулся ко мне:

– Мы разденемся в прихожей, а эти мерзкие тряпки выбросим на улицу.

Так мы и сделали. Телезио принес Вульфу стул, а я сказал, что обойдусь и так. В этом доме мы впервые облачились в обноски и здесь же от них избавились. Подробности опускаю, но должен упомянуть о носках и ботинках Вульфа. Он боялся разуться. А когда наконец решился стащить с себя ботинки и носки, то уставился на свои ноги в полном изумлении. Думаю, он ожидал увидеть ободранное почти до костей розовое мясо, а его взору открылась всего лишь парочка мозолей.

– Ничего, через годик-другой пройдут, – жизнерадостно подбодрил я.

Спрашивать Вульфа про устройство водонагревателя мне не пришлось, потому что предусмотрительный Телезио уже включил его.

Два часа спустя, в четверть второго, мы сидели вместе с Телезио на кухне и уплетали грибной суп, а потом спагетти с сыром, запивая их вкуснейшим вином, отмывшиеся до скрипа, чисто одетые и сонные, как осенние мухи.

Вульф позвонил в Рим Ричарду Кортни и договорился о встрече в посольстве в пять часов. Телезио связался с местным аэропортом, где нам обещали подать самолет в половине третьего.

Я никогда не требовал от Вульфа полного отчета о беседе с Телезио в тот день и, скорее всего, не получил бы его. Однако мне хотелось прояснить два вопроса, и босс пошел мне навстречу.

Первое: как Телезио отнесся к тому, что Стритар завладеет восемью тысячами баксов?

Он посчитал это излишним, безнравственным и возмутительным.

Второе: как Телезио расценивает сказанное Вульфом Стритару о Данило Вукчиче? Согласен ли он со мной, что Вульф поставил Данило в трудное положение?

Нет. Он сказал, что Данило – тертый калач. Вот уже три года Стритар пытается уразуметь, на чьей Данило стороне, и никакие слова заезжего чудака Вукчичу не повредят.

Это позволило мне вздохнуть с облегчением. Меньше всего я бы хотел, чтобы Мета лишилась кормильца, доставляющего ей муку для ее замечательного хлеба. Только вчера я говорил Фрицу, что ему стоило бы съездить в Титоград и поучиться там выпекать булки.

Почти три часа длился горячий спор, который вели сразу три стороны на двух языках, что несколько осложняло поиски компромисса.

На чемодане Вульфа его инициалов не было, зато они имелись на изготовленных по заказу рубашках и пижаме. Насколько велик риск, что Зов, шныряя вокруг, увидит их и сообразит, что его пытаются заманить в ловушку?

Вульф считал, что опасность ничтожно мала, но мы с Телезио так на него насели, что он сдался.

Рубашки и пижамы решено было оставить у Телезио, который пообещал выслать их в Нью-Йорк в самое ближайшее время. Вместо них Телезио приобрел обновки вполне приличного качества, хотя и несколько тесноватые.

А вот мой чемодан был помечен моими инициалами, но мы решили, что буквы «А. Г.», благо меня зовут Алекс, не заключают в себе такой угрозы, как «Н. В.».

Телезио отвез нас в аэропорт на своем «фиате», который по-прежнему выглядел целехоньким, несмотря на то что его владелец так и норовил посшибать деревья и телеграфные столбы.

Народу в аэропорту было больше, чем в Вербное воскресенье. И бурление жизни тут ощущалось сильнее.

Но должно быть, легализовавший нас синьор сказал свое веское слово, ибо стоило Телезио заскочить в здание аэровокзала с нашими паспортами, как он тотчас вернулся назад и повел нас к самолету, который уже ожидал на бетонированной полосе перед ангаром.

Со слезами на глазах – вовсе не выдававшими страдания, ибо, по моим наблюдениям, они появлялись и от смеха, – Телезио расцеловал Вульфа в обе щеки, а меня чмокнул в одну и махал нам, пока самолет не взлетел.

Поскольку по пути в Бари мы не покидали римского аэропорта, я не мог сказать, что побывал в Вечном городе. Теперь же у меня появилось такое право. Такси повезло нас через весь Рим в американское посольство. А потом другая машина доставила обратно в аэропорт. Теперь я могу похвастать, что знаю Рим как свои пять пальцев. В нем один миллион шестьсот девяносто пять тысяч четыреста семьдесят семь жителей и пропасть всяких прекрасных древних строений.

Когда мы зашли в одно из таких строений – я имею в виду здание посольства, – до назначенной встречи оставалось еще десять минут, но ждать нам почти не пришлось.

Молодая женщина, выглядевшая как конфетка, но рискующая через несколько лет заполучить второй подбородок, поинтересовалась тем, кто мы такие.

Вульф представляться не стал, сказав лишь, что нас ждет мистер Кортни.

Секретаршу, видимо, проинструктировали, потому что, погадав немного, кто мы такие – агенты ЦРУ или путешествующие инкогнито конгрессмены, – она что-то сказала в телефонную трубку, и пару минут спустя к нам вышел сам Ричард Кортни.

Он любезно и дипломатично приветствовал нас, не произнося вслух наших имен, и провел по длинному широкому коридору в свой небольшой кабинет. Здесь умещалось всего три стула. Кортни пригласил нас занять два из них, а сам направился к третьему, который стоял за столом, заваленным бумагами.

Он оглядел нас. Каким-то сверхъестественным образом он сохранял наружность смазливого студента, разве что выглядел несколько более решительным, чем четыре дня назад. Взгляд его выдавал не то чтобы подозрение, но желание знать, стоит ли ему проявлять подозрительность.

– Вы сказали по телефону, – начал он, глядя на Вульфа, – что хотели попросить меня об услуге.

– О двух услугах, – поправил его Вульф. – Первая заключалась в том, чтобы мы могли попасть к вам, не называя своих имен.

– Это уже сделано. После нашего разговора я упомянул ваши имена только секретарю посольства, мистеру Тигу. А вторая?

– Постараюсь быть по возможности кратким. Мы с мистером Гудвином прибыли в Италию по личному, но очень важному и конфиденциальному делу. За время пребывания на итальянской земле мы не нарушили ни одного закона, если не считать того, что при нас не было документов. Наше дело благополучно завершено, однако возникла одна загвоздка. Мы хотим завтра отплыть из Генуи на «Базилии», но инкогнито. Успех нашего предприятия окажется под серьезной угрозой, если станет известно, что мы находимся на борту этого судна. Мне удалось, позвонив из Бари в Рим, забронировать для нас двухместную каюту на имя Карла и Алекса Гюнтеров. Я бы хотел, чтобы вы сейчас позвонили в компанию и сказали, что я приду за билетами.

– Чтобы гарантировать, что по прибытии в Нью-Йорк вы за них расплатитесь?

– Нет, я заплачу сейчас наличными.

– Тогда зачем?

– Чтобы засвидетельствовать нашу личность. И подтвердить, что мы должны путешествовать под чужими фамилиями.

– И только?

– Да.

– Господи, какая ерунда! – Кортни вздохнул с облегчением. – Тысячи людей путешествуют инкогнито. На это вам не требуется разрешение посольства.

– Возможно. Однако я предпочитаю подстраховаться. Я должен исключить всякий риск, пусть он даже ничтожно мал. Кроме того, я не хотел бы пускаться в пространные объяснения с чиновниками. Вы позвоните?

Кортни улыбнулся:

– Я приятно удивлен, мистер Вульф. Конечно позвоню. Хотел бы, чтобы все наши соотечественники обращались ко мне за подобными услугами. А теперь, если не возражаете, я позволю себе, в свою очередь, попросить вас об одном одолжении, Я уведомил мистера Тига о том, что вы придете на прием, а он, должно быть, упомянул об этом послу. И она изъявила желание познакомиться с вами. Вы сможете уделить ей несколько минут?

Вульф нахмурился:

– Это женщина?

– Да, разумеется.

– Я вынужден просить у вас прощения. Я смертельно устал, а нам еще нужно успеть на семичасовой самолет до Генуи. Если только… вы не обидитесь и не передумаете звонить…

Кортни от души расхохотался.

– Нет, я не передумаю, – сказал он, утирая слезы. Потом снова захохотал, запрокинув голову назад. Мне показалось, что для дипломата подобного ранга он ведет себя чертовски неприлично.

Глава шестнадцатая

На следующий день, в пятницу, мы сидели в нашей каюте второго класса на борту «Базилии». Отплытие намечалось на час дня. В генуэзском отеле «Форелли» мы всласть отоспались (я проспал одиннадцать часов кряду, как убитый) и вкусно позавтракали. Вульф уже не волочил ноги, да и мои синяки подзажили. Зарегистрировали нас как Карла и Алекса Гюнтеров, не задавая лишних вопросов. Посадка тоже прошла без сучка без задоринки. Каюта размерами в два раза превосходила нашу тюремную камеру в Бари, и кроме двух коек в ней оказалась еще пара кресел, в одно из которых Вульф ухитрялся втискиваться, хотя и не без труда.

Но куда подевался Петер Зов?

Уговор был такой, что, высадившись в Гориции, он доберется до Генуи через Падую и Милан, а на борт «Базилии» взойдет в качестве стюарда в четверг вечером. Вульф поинтересовался, под каким именем поплывет Зов, но Стритар сказал, что это они решат позднее. И вот мы сидели в каюте и мучились неизвестностью, не зная, отправится ли Зов вместе с нами.

– До отплытия остался ровно час, – произнес я. – Попробую сходить на разведку. Стюарды снаружи так и шныряют.

– Проклятье! – прорычал Вульф и стукнул кулаком по подлокотнику кресла. – Нельзя было отпускать его от себя.

– Стритар почуял бы неладное, если бы вы упорствовали. Да и в любом случае он не пошел бы на это.

– Пф! Зачем мне тогда голова? Я должен был что-нибудь придумать. Я последний болван. Нет, я не могу плыть в Америку без него!

В дверь постучали и я сказал:

– Войдите.

Дверь открылась, и в проеме возник Зов, который нес наши чемоданы.

– О, это вы, – произнес он по-сербохорватски.

Потом поставил чемоданы на пол и повернулся, чтобы идти.

– Подождите минутку, – попросил Вульф. – Я должен вам кое-что сказать.

– Позже скажете. Сейчас нет времени.

– Всего одно слово! Не старайтесь убедить нас, что не понимаете английского языка. Вас бы не взяли стюардом, если бы вы не говорили по-английски.

– А вы догадливый, – изрек Зов по-сербохорватски. Потом добавил, уже по-английски: – О’кей.

И был таков.

Я запер за ним дверь и повернулся. Вульф сидел с закрытыми глазами и шумно сопел. Минуту спустя он открыл глаза, посмотрел на чемоданы, перевел взгляд на меня и только тогда поведал, о чем они говорили с Зовом.

– Нужно выяснить, под каким он здесь именем, – сказал я.

– Выясним. Ступай на палубу и следи за сходнями. Вдруг ему что-то втемяшится в голову и он решит улизнуть.

– С какой стати?

– Не знаю. Просто люди с таким покатым лбом часто бывают непредсказуемы. Отправляйся.

Вот так случилось, что до самого отплытия я простоял на палубе, опираясь о фальшборт и любуясь на генуэзские горы, к которым лепились тысячи домиков. Впечатление было бы куда более сильным, если бы я только что не вернулся с прогулки по черногорским скалам. К тому времени, как «Базилия» покинула гавань и вышла в открытое море, большинство пассажиров уже спустились в обеденный салон.

Я, в свою очередь, сошел в нашу каюту и объявил Вульфу:

– Пора обедать. Пожалуй, вы поступили правильно, решив не выходить из каюты на протяжении всего плавания. Кто-нибудь на борту может вас узнать. Что же касается меня, то я, пожалуй, рискну принимать пищу в общем салоне. Вы не возражаете?

– Нисколько. Я уже заказал Петеру Зову обед.

У меня отвалилась челюсть.

– Петеру Зову? – глупо переспросил я.

– Да. Он наш стюард.

– О боже! Он будет приносить вам еду, а вы станете ее есть?

– Разумеется. Это, конечно, испытание. И аппетита оно мне не прибавит. Но тут есть и определенные преимущества. У нас будет полно времени, чтобы обсудить наши планы.

– А вдруг ему взбредет в голову подмешать вам в пищу мышьяк?

– Вздор! С какой стати?

– Люди с таким покатым лбом часто бывают непредсказуемы.

– Иди обедать.

Я отправился в салон и обнаружил, что, обедая там, могу рассчитывать на смену впечатлений, но не на интересное общество. Меня усадили за семнадцатый стол, накрытый на шестерых. Один никем не занятый стул должен был пустовать всю дорогу. Компанию мне составлял немец, воображавший, будто разговаривает по-английски, – глубокое заблуждение. Еще там была женщина из Мэриленда, которая и впрямь разговаривала по-английски, но уж слишком много. И наконец, итальянская мамаша с дочкой – эти не знали даже слов «доллар», «о’кей» и «сигарета». Семнадцатилетняя девица, внутри у которой явно бушевал вулкан латинской страсти, могла бы стать объектом моего внимания, если бы не мамаша, которая ходила за ней по пятам, словно приклеенная.

Предстоящие нам двенадцать дней плавания открывали пропасть возможностей для знакомств и ухаживаний. Однако уже на третий день выяснилось, что три наиболее вероятные кандидатуры отпадают. Черноглазая шепелявящая красотка плыла в Питтсбург, чтобы сочетаться браком. Высокая и стройная особа нордического типа, которая спокойно обходилась без грима, обожала играть в шахматы, и только. Миниатюрная блондиночка начинала тянуть сухое мартини за час до обеда, да так и не останавливалась.

Решив поупражняться вместе с ней в этом занятии, я довольно скоро выяснил, что любительница коктейлей шельмует. У нее оказалась сестра-двойняшка, причем обе парили в воздухе. Я обиделся, бросил обманщиц в баре и вернулся к себе в каюту, едва не пересчитав по дороге лбом все ступеньки.

Вульф метнул в меня рысий взгляд, но от комментариев воздержался. В Генуе он закупил несколько дюжин книг, разумеется на итальянском, и, похоже, заключил сам с собой пари, что проглотит их все до того, как впереди по курсу появится статуя Свободы.

Во время плавания мы с ним время от времени перебрасывались отдельными фразами, но не слишком учтиво, поскольку разошлись во мнениях. Я категорически отвергал план, который Вульф хотел при первом же удобном случае обсудить с Петером Зовом.

Перепалка по этому поводу вспыхнула у нас еще в Генуе, в номере отеля, и с тех пор то и дело возобновлялась.

Я предложил, как только мы выйдем в море, уведомить капитана о том, что на борту у нас вооруженный убийца, совершивший в Нью-Йорке тяжкое преступление, с тем чтобы остаток пути Зов провел под замком. Кроме того, я считал необходимым послать радиограмму инспектору Кремеру, который подготовит Зову достойную встречу.

Вульф отверг мой замысел под смехотворным предлогом, что в нью-йоркской полиции никогда не слыхали о Зове и нам не поверят. Более того, уверял этот упрямец, капитан предупредит Зова и тот каким-то образом улизнет с судна, прежде чем оно войдет в территориальные воды Соединенных Штатов. В открытом море власть и закон сосредоточены в руках одного человека – капитана. А на нашем судне если не он, то кто-то из высших чинов или состоит в компартии, или симпатизирует режиму Тито. Как иначе Зов может устраиваться на судно стюардом всякий раз, как ему заблагорассудится?

Тогда я сменил тактику и занял следующую позицию: как только наш корабль войдет в Норт-Ривер, все на борту, включая капитана, окажутся под юрисдикцией нью-йоркской полиции, и тогда Вульф сможет прямо с борта «Базилии» позвонить Кремеру, обрисовать картину и предложить встретить судно на причале. Если даже половина команды – коммунисты, они ничего не смогут поделать, когда сержант Стеббинс запустит когти в Зова и «люгер». Казалось бы, вариант железный – комар носа не подточит.

И что же вы думаете? Вульф даже обсуждать его не стал, отмел с ходу, и баста! И дело было не только в его ослином упрямстве, но и в бешеном тщеславии. Он должен был непременно сесть в свое рассчитанное на слона кресло, обставиться батареей пивных бутылок, приказать, чтобы я соединил его с Кремером, и только тогда безмятежным тоном проговорить: «Мистер Кремер? Я только что возвратился из одной поездки. Я привез вам убийцу Марко Вукчича вместе с орудием убийства, а также готов предъявить свидетелей, которые подтвердят, что он находился в Нью-Йорке восемнадцатого мая. Вы можете прислать кого-нибудь, чтобы его арестовали? Ах, вы даже сами приедете? Как вам угодно. Мистер Гудвин, который сопровождал меня, пока присмотрит за ним».

План этого павлина состоял в следующем. «Базилия» пришвартуется в нью-йоркском порту в среду около полудня. Мы сойдем на берег и отправимся домой. Вечером, после наступления темноты, встретимся с Зовом в баре на набережной, а потом заедем домой к моему другу, который одолжит нам свою машину, чтобы мы поехали в Филадельфию. Дом этот расположен на Западной Тридцать пятой улице. Я введу Зова в дом и познакомлю с Ниро Вульфом, предварительно приняв все меры предосторожности, чтобы плосконосый не сумел тут же на месте выполнить свое задание.

Вульф был неколебим как скала. Он придумал этот свой план, и, что бы я ни твердил о риске, возможных опасностях и подводных камнях, отказывался даже слушать. Согласен, к концу двенадцатого дня мои аргументы приняли настолько личный и обидный для Вульфа характер, что мы почти перестали разговаривать. Вульф даже не обратился ко мне за помощью, когда у его чемодана заела «молния». Я же благополучно закрыл собственный чемодан и со словами «Увидимся в обеденном салоне на иммиграционном контроле» вышел из каюты. Навстречу по коридору шел Зов.

– Все в порядке? – спросил он.

– Ага, – ответил я.

Он вошел в нашу каюту. Будучи очень сердит, я побуждал свои ноги нести меня в салон, однако они заупрямились. Так и не трогались с места, пока Зов не вышел из нашей каюты с чемоданами и не направился к лестнице. У меня возникла мысль остановить его и увериться, что он знает, где мы должны встретиться вечером, но Вульф сказал, что они уже обо всем договорились на сербохорватском. А несколько моих попыток объясниться с Зовом на английском успехом не увенчались. Так что я отказался от этой идеи.

Когда офицеры иммиграционной службы сошли на берег, Вульф вернулся в каюту, а я двинулся на палубу насладиться нью-йоркским воздухом, поглазеть на статую Свободы и полюбоваться небоскребами.

Миниатюрная блондиночка выбралась на палубу и подвалила ко мне. И если вы думаете, что несколько порций сухого мартини с маринованной луковкой заметно отразились на ее наружности, то сильно заблуждаетесь. Она выглядела здоровой и счастливой куколкой с ясными глазками и чистой гладкой кожей.

По палубе рыскал фоторепортер. Он уже отщелкал раз десять единственную важную персону на борту, дирижера оркестра, и теперь выискивал, чего бы еще снять такого любопытного для публики. В конце концов он подкатил к блондиночке и предложил попозировать для него. Она не стала кобениться, но упорно отказывалась сесть на планшир и приподнять край юбки. И мне подумалось, что настаивать на этом не стоило. С ногами у нее был полный порядок, так что причина заключалась в чем-то другом.

Солнце весело припекало. Мы уже миновали Бэттери и вползали в устье реки, а я все думал о том, что сейчас самое время позвонить Кремеру. Вдруг этот бабуин пожелает прислушаться к голосу разума? Уж очень обидно будет, если в последнюю минуту что-то испортит наши планы. Например, Зов решит, что у него в Нью-Йорке есть более приятная компания, чем мы.

Я уже решил спуститься в каюту и попытаться в последний раз уломать Вульфа, когда сзади послышался его голос. Я обернулся. Он выглядел спокойным и даже довольным. Посмотрев по сторонам, он кому-то кивнул. Я вытянул шею, взглянул поверх голов пассажиров, которые как сумасшедшие махали руками, и увидел Зова, стоявшего с тремя другими стюардами возле трапа.

– Приемлемо, – произнес Вульф.

– Угу, – кивнул я. – Пока.

И вдруг над палубой разнесся вопль:

– Ниро Вульф!

Я подскочил как ужаленный. Кричал фоторепортер, который уже проталкивался к нам, расплывшись до ушей и расталкивая пассажиров.

– Мистер Вульф! Одну секундочку, – заворковал он, наводя аппарат на моего босса.

Возможно, в том, что случилось дальше, виноват я. Если бы взгляд мой не был направлен на Зова, а рука не скользнула под полу пиджака, плосконосый, быть может, промедлил бы достаточно, чтобы Вульф успел укрыться за чем-нибудь.

А так Зов колебаться не стал. Он был скор. Проворней стрелка я не видывал. Не успел я нащупать рукоятку «марли», как он уже спустил курок. Вульф шагнул в его сторону и упал. Я выхватил револьвер, но стрелять не смог, потому что остальные стюарды всей гурьбой навалились на Зова.

Перепрыгнув через Вульфа, я устремился к ним на подмогу, но Зова уже надежно скрутили, а один из стюардов завладел его пистолетом. Я повернулся посмотреть на Вульфа и увидел, что он приподнялся, опираясь на локоть. Вокруг сгрудились зеваки, которые оживленно обсуждали случившееся.

– Лежите и не шевелитесь, – велел я Вульфу. – Куда вас ранило?

– В ногу. В левую ногу.

Я присел на корточки. В левой брючине, дюймах в десяти над коленом зияло отверстие. Даже не знаю, как мне удалось сдержать смех. Должно быть, я испугался присутствия фотографа.

– Возможно, задета кость, – объявил я. – Что я вам говорил?

– Его поймали?

– Да.

– А пистолет?

– В надежных руках.

– Это тот самый «люгер»?

– Да.

– Приемлемо. Весьма. Найди телефон и позвони мистеру Кремеру.

Вульф распростерся на спине и закрыл глаза. Чертов упрямец.


СОБАЧЬЯ СМЕРТЬ

Глава первая

Иногда мне случается гулять под дождем, хотя я больше люблю погоду солнечную и без особого ветра, чтоб пыль не клубилась. Однако в ту дождливую среду передо мной стояла задача: я хотел вернуть ему плащ, предварительно хорошенько его намочив. Так что я надел этот плащ, нахлобучил старую шляпу коричневого фетра, вышел из дому и направился в сторону Арбор-стрит, милях в двух к югу от Гринвич-Виллидж.

Где-то на полпути дождь прекратился, кровь жарко застучала в венах – так что я снял плащ, сложил его мокрой стороной внутрь, перекинул через руку и пошел дальше. Узкая Арбор-стрит, длиной всего в три квартала, состояла из двух рядов старых кирпичных домов, в основном четырехэтажных и не отличавшихся ни блеском, ни красотой. Номер двадцать девять ожидался в середине первого квартала.

Я дошел до него, но входить не стал. Посреди квартала было какое-то собрание: возле дома двадцать девять стояла полицейская машина, а у входа возвышался сержант в форме – в позе «власть беседует с народом». Подойдя ближе, я услышал вопрос: «Это чья собака?», – видимо относившийся к отиравшемуся возле него псу с черной мокрой шерстью. Никто собаку своей не признал, да я бы и не услышал ответа. Мое внимание уже было занято другим. Подъехала вторая полицейская машина и встала за первой. Из нее вышел мужчина, пробрался сквозь толпу, на ходу кивнул полицейскому и зашел в подъезд.

Дело в том, что я знал этого мужчину, и это еще мягко сказано. Я, конечно, не впадаю в дрожь при виде сержанта Пэрли Стеббинса из отдела убийств полиции западного Манхэттена, но его присутствие и манеры яснее ясного говорили о том, что в доме труп. И если бы я попросил разрешения войти в подъезд, чтоб получить обратно свой плащ, в котором случайно ушел один парень, мне бы это точно вышло боком. Мое внезапное появление на месте убийства могло пробудить в Пэрли худшие инстинкты, зародившиеся на почве предыдущих наших встреч, и тогда я не поспел бы домой к ужину – а на ужин были обещаны жареные голуби под тем коричневым соусом, который Фриц называет Venitienne, и это блюдо у него из лучших.

Пэрли скрылся в доме, не заметив меня. Полицейский был мне абсолютно незнаком. Когда я сбавил шаг, чтобы обойти его на узком тротуаре, он глянул на меня и спросил: «Ваша собака?» Пес ткнулся носом мне в колено, я остановился и потрепал его по мокрой черной голове. Потом сказал, что собака не моя, и пошел дальше. На следующем углу я свернул направо, в сторону дома. Пару кварталов я высматривал такси, но не нашел и решил идти и дальше пешком. С запада подул ветер, но все еще не просохло после дождя.

Я прошагал немало, когда заметил пса. Остановившись на светофоре у Девятой авеню в районе Двадцатых улиц, я заметил что-то возле коленки – и это опять был он. Рука машинально потянулась к его голове, но я удержался. Ситуация была затруднительная. Он явно назначил меня своим приятелем, и если просто пойти дальше, то он побежит следом – но ведь нельзя же для острастки кидаться в пса камнями прямо на Девятой авеню. Я мог бы оторваться, если б поймал такси на остаток дороги, но это выглядело грубовато после высокой оценки моей привлекательности с его стороны. На псе был ошейник с биркой, по которой легко установить владельца, а до полицейского участка – несколько домов, и проще, и дешевле всего было отвезти его туда. Я подошел к краю тротуара, чтобы взять такси до центра, как вдруг налетевший из-за угла порыв ветра сорвал с меня шляпу и унес на середину улицы.

Я не ринулся в гущу машин, но видели бы вы в тот момент пса! Он пролетел перед радиатором огромного грузовика, хвостом смахнув пыль с его левого переднего крыла, приземлился, пропустил машину, прыгнул снова, попал под другую – или мне так показалось – и возник на противоположном тротуаре. Он выхватил мою шляпу из-под ног пешехода, развернулся на пятачке и рванул назад. В этот раз переход дороги был менее зрелищным, хотя времени он даром не терял. Он подбежал и встал передо мной, задрав голову и виляя хвостом. Я взял шляпу. В ходе путешествия она хлебнула воды, но я подумал: если я ее не надену – пес расстроится, и надел шляпу. Естественно, после этого все было решено. Я поймал такси, подхватил собаку и назвал водителю адрес дома Вульфа.

Я собирался отвести эту шляпную ищейку к себе наверх, дать ей какой-нибудь закуски и позвонить в Общество защиты животных, чтобы пса забрали. Но глупо было упускать такой шанс подразнить Вульфа, и потому, зайдя в дом и оставив плащ и шляпу на вешалке в холле, я направился к двери в кабинет и вошел внутрь.

– Где тебя черти носят, – сварливо произнес Вульф. – На шесть наметили работать со списками, а теперь четверть седьмого.

Он сидел в своем безразмерном кресле за столом, на котором лежала книга, и не отвел глаз от страницы, чтобы взглянуть на меня. Я ответил: «Разбирался с проклятым плащом. Правда, так и не отдал его, потому что…»

– Это что такое? – рявкнул он. Он таращился на моего спутника.

– Собака.

– Сам вижу. Не потерплю цирка. Чтоб его здесь не было.

– Да, сэр, сейчас. Я могу большую часть времени держать его в комнате, но, конечно, придется спускаться по лестнице и проходить через холл, когда буду выводить его на прогулку. Это шляпная ищейка. Есть небольшая проблема. Пса зовут Ниро, что означает, как вы сами понимаете, «черный». Ну, имя я ему, конечно, поменяю. Можно звать его Блэки, Джет или Инки – от слова «чернила»…

– Чушь собачья!

– Нет, сэр. Мне бывает тут чертовски одиноко, особенно в течение тех четырех часов, которые вы ежедневно проводите в теплицах. У вас есть свои орхидеи, у Фрица – черепаха, Теодор держит в подсобке попугайчиков, так почему бы мне не завести собаку? Я согласен, надо сменить ему имя, хоть он и числится по паспорту как Ниро Чемпион Бантискутский Антрацит. Я бы предложил…

Я трепался дальше, потому что ничего другого не оставалось. Это был провал. Я ждал выброса энергии, может, даже чего-то экзотического, вроде того, что Вульф покинет кресло и собственноручно выставит псину за дверь, но он сидел и глядел на пса так, как никогда не смотрел ни на одного человека, включая меня. Я продолжал трепаться из последних сил.

Он положил этому конец:

– Это не ищейка. Лабрадор-ретривер.

Меня это не поразило. Я вообще никогда не удивляюсь, что субъект, читающий столько книг, сколько Вульф, проявляет какие-то познания.

– Да, сэр, – согласился я. – Я сказал «ищейка» просто потому, что для частного детектива иметь ищейку вполне естественно.

– У лабрадоров, – сказал он, – объем черепа больше, чем у других собак, потому что мозг больше. В детстве, когда я жил в Черногории, у меня была коричневая дворняжка с довольно узким черепом, но я тогда не считал это недостатком. Сегодня я бы придал этому больше значения. А ты подумал, прежде чем притаскивать в дом собаку, как это нарушит весь наш домашний уклад?

Ответный залп оказался силен. Мне открылось нечто новое в этой гениальной жирной глыбе: он был не прочь завести собаку при условии, что отвечать за нее буду я, а он сможет ворчать и жаловаться, когда ему заблагорассудится. Я же заведу собаку, а может и двух, только когда уйду с работы и стану жить в деревне, а не в городе.

Я дал задний ход.

– Боюсь, не подумал, – признался я. – Мне точно хочется завести свою живность, но какая к черту разница, можно попробовать канарейку или хамелеона. Ладно, я его ликвидирую. В конце концов, дом-то ваш.

– Не хочу, чтоб меня обвиняли, – сухо промолвил он, – в том, что ты лишен всего. Я скорее смирюсь с его присутствием, чем с твоими упреками.

– Забудьте, – махнул я рукой. – Я справлюсь. Обещаю не зацикливаться.

– И еще кое-что, – настаивал он. – Я отказываюсь отвечать по каким-либо из взятых тобой обязательств.

– Я не брал никаких обязательств.

– Тогда где ты взял его?

– Ладно, сейчас расскажу.

Я пошел к своему столу, сел и стал рассказывать. Ниро (с четырьмя ногами) пошел следом и лег у моей ноги, едва не касаясь носом ботинка. Я изложил все происшествие так подробно, как будто описывал ключевую сцену важнейшего судебного дела. Когда я закончил, Вульф, конечно, четко понял, что моя подача Ниро в качестве нового жильца нашего дома – полная ерунда. В обычной ситуации он дал бы недвусмысленный комментарий к моему выступлению, но тут пропустил, и было легко понять почему. Идея держать собаку, ответственность за которую буду нести я, захватила его и владела им неотступно.

Когда я дошел до конца и остановился, на мгновение повисла тишина, а потом он сказал:

– Джет – самое подходящее имя для этого пса.

– Ага, – я развернулся и протянул руку к телефону. – Позвоню-ка я в Общество защиты животных, пусть приедут.

– Нет, – сказал он с чувством.

– Это почему же?

– Потому что есть вариант лучше. Позвони кому-нибудь из Управления полиции – неважно кому. Дай им номер с ошейника собаки и попроси выяснить, кто хозяин. Тогда сможешь известить хозяина напрямую.

Он тянул время. Могло выясниться, что хозяин умер, или в тюрьме, или не хочет забирать собаку, и тогда Вульф встанет в позу и скажет, что это я привез собаку домой на такси и тем самым взял на себя ответственность и что уклоняться от нее – бесчестно. Я не хотел спорить, поэтому позвонил знакомому участковому, который охотно оказывает мне мелкие услуги. Он записал номер Ниро и сказал, что он, когда узнает, перезвонит, но в это время суток может получиться не очень быстро. Когда я вешал трубку, вошел Фриц и объявил ужин.

Голуби с этим самым соусом были вполне съедобны, как это с ними обычно и бывает, но остальное в последующую пару часов доставило мне меньше удовольствия. Разговор за столом развивался лишь в одном направлении и в основном был посвящен собакам. Вульф держался на высоте – ни капли сантиментов. Он сообщил, что бассенджи – древнейшая порода собак на Земле, появившаяся в Центральной Африке около пятого тысячелетия до нашей эры, тогда как следов афганской борзой до четвертого тысячелетия не обнаруживается. По мне, так это доказывало лишь то, что Вульф прочел книжку, которой я у него не видел.

Ниро ел на кухне вместе с Фрицем и произвел фурор. Вульф наказал Фрицу звать пса Джетом. Внеся салат, Фриц заявил, что Джет замечательно воспитан и очень сообразителен.

– И все же, скажи, – спросил Вульф, – ты не считаешь его невыносимой помехой для совместного проживания?

– Напротив, – заявил Фриц, – совместное с ним проживание весьма приветствуется.

После ужина я почувствовал, что новоявленному Обществу по канонизации собак надо дать передых, и впервые взял Ниро на прогулку, после чего проводил его на два пролета вверх, до своей комнаты, и оставил там. Вынужден признать, вел он себя отлично. Реши я завести собаку в городе, он бы вполне подошел. В комнате я приказал ему лечь, и он послушался, а когда я пошел к двери, его глаза, цветом похожие на карамель, явно говорили, что он бы с удовольствием пошел со мной, – но он не двинулся с места.

Внизу в кабинете мы с Вульфом занялись списками. Это были специальные предложения от разводчиков орхидей и коллекционеров со всего света, и было непросто пересмотреть тысячи наименований, чтобы выудить ту малость, которую Вульф готов был опробовать у себя. Я сидел по другую сторону его стола, среди ящиков с нашей картотекой. Около половины одиннадцатого мы дошли только до середины – и тут раздался звонок в дверь. Я вышел в холл, включил свет и увидел сквозь полупрозрачное стекло двери знакомую фигуру на крыльце – инспектора Кремера из отдела убийств. Я подошел к двери, открыл ее на шесть дюймов и вежливо спросил:

– Чего надо?

– Мне надо видеть Вульфа.

– Поздновато. На тему?

– О собаке.

Разумеется, никакие посетители и, главное, никакие стражи закона в дом не допускались без согласования с Вульфом, но тут попахивало исключением. Вульф славился тем, что зачастую отказывал в аудиенции людям повыше инспекторов, а если Кремер пришел к нему из-за собаки, то невозможно было представить, какая последует реакция.

Я раздумывал пару секунд, потом распахнул дверь пошире и гостеприимно сказал:

– Заходите.

Глава вторая

– Откровенно говоря, – заявил Кремер, как бы претендуя прежде всего на абсолютную честность и точность, – информация мне нужна от Гудвина.

Он сидел в кресле у дальнего конца стола Вульфа и почти заполнял его собой. Его широкое круглое лицо было не краснее, серые глаза – не холоднее, голос не мрачнее обычного. Все в пределах нормы.

Вульф набросился на меня:

– Тогда почему ты привел его сюда – вообще без спросу?

Кремер вмешался:

– Я спрашивал вас. Конечно, вас это тоже касается. Я хочу знать, где вы держите собаку. Где пес, Гудвин?

Заданный тон беседы опять же был в норме. После стольких лет знакомства он иногда зовет меня Арчи, но это скорее исключение. Я переспросил:

– Собаку?

Он поджал губы:

– Хорошо, говорю по буквам. Ты позвонил в участок, дал номер с ошейника собаки и попросил найти хозяина. Когда сержант выяснил, что хозяин – это человек по имени Филип Кампф, убитый сегодня днем в доме номер двадцать девять на Арбор-стрит, он поставил в известность отдел убийств. Стоявший на посту перед домом полицейский сказал нам, что собака ушла с мужчиной, до того говорившим, что пес не его. Когда мы узнали, что хозяина ищет Гудвин, полицейскому показали вашу фотографию, и он сказал, что ты и сманил собаку. Сам он на улице, в моей машине. Хочешь, приведу?

– Нет, спасибо. Я его не сманивал.

– Собака побежала за тобой.

Я скромно развел руками.

– За мной бегают девушки, за мной бегают собаки, даже вашим остолопам случается бегать за мной. Ну что я могу поделать…

– Брось ломать комедию. Собака принадлежала убитому, а ты забрал ее с места преступления. Где она?

Вульф вмешался.

– Вы упорствуете, – возразил он, – безосновательно приписывая Гудвину совершение противоправных действий. Он не забирал собаку. Советую лучше обосновывать позицию, если рассчитываете на наше внимание.

Тон был твердый, но не враждебный. Я искоса взглянул на него. Такая его терпимость, видимо, объяснялась известием о смерти хозяина Джета.

– Могу обосновать и по-другому, – заверил Кремер. – Некто Ричард Миган, живший в доме и бывший там во время убийства Кампфа, утверждает, что утром приходил к вам с целью поручить вам работу. По его словам, вы отказались. Это он так сказал.

Кремер выдвинул подбородок:

– И вот что получается. Свидетель с места преступления заявляет, что обращался к вам этим утром. Гудвин появляется на месте преступления через полчаса после того, как там случилось убийство, приманивает… ладно, делает так, что с ним уходит собака, принадлежавшая убитому, и приводит ее в этот дом. На что это похоже?

Подбородок вернулся на место.

– Вы прекрасно знаете, что меньше всего на свете я хочу встретить вас или Гудвина в радиусе двадцати миль от убийства, потому что по опыту знаю, чего мне ждать. Но если вы в деле, значит, вы в деле, и я хочу знать как, и что, и почему. И ей-богу, я это узнаю. Где собака?

Вульф вздохнул и помотал головой.

– В данный момент, – сказал почти дружелюбно он, – вы зря теряете время. Что касается мистера Мигана, то он позвонил утром, назначил встречу и пришел в одиннадцать часов. Наш разговор был коротким. Он хотел установить слежку за человеком, но не сообщил его имени или каких-либо подробностей, потому что с ходу заговорил о жене. Выглядел он возбужденным, и я предположил, что проблема в супружеских отношениях. Как вы знаете, я за такую работу не берусь и потому прервал его. Даже предложение заняться чем-то подобным оскорбляет мое самолюбие. Резкий ответ привел его в бешенство, и он вылетел из дома. По пути он схватил с вешалки в холле шляпу, а также плащ мистера Гудвина – вместо своего плаща. Арчи, продолжай.

Кремер перевел взгляд на меня, и я повиновался.

– Я обнаружил подмену плаща только днем. У него был плащ такого же цвета, как мой, но мой новее. Когда он звонил с утра и договаривался о встрече, он дал свое имя и адрес, и я хотел позвонить ему и попросить вернуть плащ, но не нашел его в телефонной книге. По справочной сказали, что у них нет его телефона, поэтому я решил зайти и забрать плащ. Я пошел пешком, надев мигановский плащ. Возле дома номер двадцать девять по Арбор-стрит я увидел полисмена, толпу и машину департамента полиции. Когда я подошел ближе, подъехала другая машина, из нее вышел Пэрли Стеббинс и отправился в дом. Я решил плюнуть на плащ, чтобы избежать лишних мучений. Там был пес, он меня обнюхал, я его погладил. Если для вас это принципиально, то я согласен: зря я его погладил. Полицейский спросил, не моя ли собака, я сказал, что нет, и пошел прочь, в сторону дома. Я был…

– Ты подозвал собаку, дал какой-то сигнал?

– Нет. Я дошел до угла Двадцать восьмой улицы и Девятой авеню, пока не обнаружил, что пес идет за мной. Я его не приманивал и не забирал. Если это не так, если у меня с собакой что-то нечисто, то с чего бы, скажите на милость, я стал звонить в участок и искать хозяина?

– Я не знаю. От вас с Вульфом можно ждать чего угодно. Где он?

Я выпалил ответ прежде, чем Вульф успел меня остановить.

– Наверху, в моей комнате.

– Приведи его сюда.

– Сейчас.

Я встал и собрался идти, но Вульф резко меня окликнул:

– Арчи!

Я повернулся:

– Да, сэр.

– Никакой безумной спешки нет.

Он обратился к Кремеру:

– Пес по виду неглуп, но вряд ли сможет отвечать на ваши вопросы. Я не хочу, чтоб он скакал у меня по кабинету.

– И я тоже.

– Тогда зачем его приводить?

– Я отвезу его назад. Хочу кое-что попробовать.

Вульф поджал губы:

– Не думаю, что это возможно. Сядь, Арчи. Мистер Гудвин взял на себя обязательства и должен их выполнять. Животное осталось без хозяина, а следовательно, и без дома. Мне придется смириться с его присутствием здесь, пока мистер Гудвин не убедится в том, что его дальнейшая судьба устроена благополучно. Арчи?

Будь мы наедине, я бы сформулировал свою позицию четче, но при Кремере выбора не было.

– Точно, – согласился я.

– Видите, – сказал он Кремеру. – К сожалению, мы не можем допустить, чтобы вы увели собаку.

– Глупости. Я ее заберу.

– Неужели? У вас есть предписание? Иск о возвращении личной собственности? Ордер на арест важного свидетеля?

Кремер открыл рот и снова захлопнул. Он поставил локти на ручки кресла, переплел пальцы и склонился вперед.

– Так. Ваши с Миганом версии совпадают: значит, либо все так и было, либо вы спелись, а кто кому подыгрывает – не знаю, увидим. Но я забираю собаку. Кампф, убитый, жил на Перри-стрит, в паре кварталов от Арбор-стрит. Он пришел в дом номер двадцать девять по Арбор-стрит с собакой на поводке сегодня около семнадцати двадцати. Швейцар дома, по имени Ольсен, живет в цокольном этаже. Он сидел у окна на улицу и видел, как Кампф пришел с собакой и свернул ко входу в дом. Примерно через десять минут он увидел, как собака вышла обратно, без поводка, и сразу за ней вышел человек. Это был Виктор Таленто, адвокат, живущий в квартире на первом этаже. Таленто сказал, что, выйдя из квартиры, он увидел в холле собаку, решил, что она бездомная, и выгнал ее, а больше он ничего не знает. Как бы то ни было, Ольсен сказал, что Таленто пошел прочь, а собака осталась сидеть на тротуаре.

Кремер расплел пальцы и откинулся назад.

– Примерно двадцать минут спустя, около семнадцати десяти, Ольсен услышал чьи-то крики. Он отошел от окна и поднялся на пролет выше, в холл первого этажа. Там были два человека – один живой и один покойник. Живой – Росс Чеффи, художник из студии на последнем, то есть четвертом этаже. Мертвым был тот, что пришел с собакой. Его задушили собачьим поводком, тело лежало у лестницы, ведущей на второй этаж. Чеффи говорит, что нашел его, когда спускался по своим делам, и больше ничего не знает. Он стоял там, пока Ольсен спускался и звонил в полицию. Полицейская машина прибыла в семнадцать пятьдесят восемь. Сержант Стеббинс – в восемнадцать десять. Гудвин тоже появился в восемнадцать десять. Как по расписанию.

Вульф только хмыкнул. Кремер продолжал:

– Все записано. Собачий поводок был у Кампфа в кармане плаща, а сам плащ – надет на нем. В лаборатории сказали, этот поводок был использован для удушения. Следственные действия еще не закончены. Я могу удовлетворить ваше любопытство, но в пределах разумного. Все четверо квартиросъемщиков в момент прихода Кампфа были дома: Виктор Таленто, адвокат, – на первом этаже, Ричард Миган, на которого вы отказались работать, – на втором, Джером Аланд, актер из ночного клуба, – на третьем, и художник Росс Чеффи – в студии. По словам Аланда, тот крепко спал, пока мы не постучали к нему и не повели осматривать тело. Миган говорит, что ничего не слышал и ничего не знает.

Кремер снова подался вперед.

– Значит, что произошло? Кампф пришел на встречу с одним из этой четверки и взял с собой собаку. Возможно, он снял с нее поводок в холле при входе и оставил собаку там, но я сомневаюсь. Вполне может быть, что он довел собаку до двери одной из квартир. Хозяин квартиры не впустил пса внутрь, потому что он был мокрый, и Кампф оставил его за дверью. Другой вариант – собака присутствовала при убийстве Кампфа. Мы сможем выяснить больше, когда увидим ее и поработаем с ней. Например, мы хотим отвезти собаку в дом и посмотреть, к какой двери она пойдет. Мы собираемся сделать это прямо сейчас. Там у меня в машине специалист по собакам.

Кремер встал.

Вульф покачал головой:

– Вы, кажется в трудном положении. Вы говорите, что мистер Кампф жил на Перри-стрит. С семьей?

– Один. Холостяк. Вроде писатель какой-то. Зарабатывать не было нужды: он имел средства.

– Значит, пес сирота. Он у тебя в комнате, Арчи?

– Да, сэр.

Я встал и направился к двери.

Вульф остановил меня:

– Минуточку. Поднимись, войди в комнату, запри дверь и сиди там до дальнейших указаний. Вперед!

Я пошел. Выбор был – либо наверх, либо немедленно уйти с работы, а увольняюсь я исключительно без свидетелей. К тому же, если есть реальная причина отказать полиции и не сдавать им пса, то просьба Вульфа оправдана. Кремеру не нужен ордер, чтобы войти в дом, потому что он и так внутри, и он не постеснялся бы пойти ко мне наверх, чтобы самому забрать пса, а оказывать ему физическое сопротивление – дело щекотливое. Совсем другое дело – когда ломятся в закрытую дверь.

Дверь я не стал запирать на ключ, потому что не запирал ее годами и не помнил, в каком ящике комода ключ. Пока я буду его искать, Кремер наверняка успеет подняться по лестнице. Поэтому я оставил дверь открытой и встал на пороге, прислушиваясь. Услышу, что он идет, захлопну дверь и подопру ногой. Ниро или Джет, смотря чью позицию вы разделяете, подошел ко мне, но я скомандовал: «На место!» – и он безропотно послушался. Снизу слышалась беседа, не так чтобы сердечная, но и не настолько громкая, чтобы я мог разобрать слова. Вскоре послышались тяжелые шаги Кремера в сторону выхода из кабинета, топот в коридоре, а затем клацанье входной двери.

Я крикнул вниз:

– Все чисто?

– Нет! – проревел он. – Погоди, я запру дверь на засов!

И через минуту:

– Все в порядке!

Я захлопнул дверь комнаты и спустился вниз. Вульф снова сидел в своем кресле за столом и держался прямо. Как только я вошел, он набросился:

– Ну, заварил кашу! Назло мне привел сюда собаку. Теперь что делать?

Я прошел наискосок к своему столу, сел и заговорил спокойным голосом:

– Проехали. Вы никогда не признаете, что сами напортачили, так что забудьте. Если спрашиваете, что теперь, то все просто. Я бы спустил собаку вниз и отвел в отдел убийств, но с этим тоже проехали. Вы не только выяснили, что пес, как вы выразились, сирота. Это звучит ужасно, и забрать его, скорее всего, будет просто. Но вы также вступили в конфликт с Кремером и, конечно же, не отступитесь. Если мы будем сидеть взаперти, то можно выводить пса на задний двор, но что, если завтра сюда заявится правосудие вместе с ордером?

Он откинулся и закрыл глаза. Я посмотрел на настенные часы: 11.02. Посмотрел на наручные часы: тоже 11.02. Обе пары часов показывали 11.06, когда Вульф открыл глаза.

– Судя по информации, полученной от мистера Кремера, – сказал он, – сомневаюсь, что дело заключает в себе какие-то необыкновенные сложности.

Я не стал комментировать.

– Если быстро его раскрыть, – продолжал он, – то выполняй свои обязанности перед собакой сколько душе угодно. Я полагал, что ты разделяешь мое нежелание потворствовать полицейскому, который вздумал врываться сюда и распоряжаться кем угодно и чем угодно.

– Да. В разумных пределах.

– Двусмысленная фраза, так что позволь мне трактовать ее по-своему, с наименьшей долей абсурда. Несомненно, самый простой способ решить проблему – это выяснить, кто убил мистера Кампфа. Вероятно, это не составит особого труда – в противном случае мы можем передумать. Надежней всего – немедленное расследование, благо у нас есть для него повод. Ты можешь отправиться туда, чтобы забрать назад свой плащ, взяв с собой плащ Мигана, и дальше действовать по обстоятельствам. Лучший вариант – привести его сюда, но, как тебе известно, я полностью полагаюсь на твою осторожность и предприимчивость в такой ситуации.

– Спасибо вам большое, – едко процедил я. – Значит, прямо сейчас.

– Да.

– Может, Миган еще в участке.

– Не думаю, что они продержат его всю ночь. Наверное, с утра вызовут снова.

– Сначала мне надо выгулять пса.

– Фриц выведет его на задний двор.

– Черт меня подери, – сказал я и встал, – ни заказчика, ни гонорара, вообще ничего – одна собака с большой черепной коробкой для мозга.

Я прошел наискосок к двери, повернулся и внятно сказал:

– Черт меня подери! – взял с вешалки свою шляпу и плащ Мигана и хлопнул дверью.

Глава третья

Дождь закончился, и ветер спал. Отпустив такси в конце Арбор-стрит, я дошел пешком до дома номер двадцать девять, плащ висел у меня на руке. Через занавески в окнах первого этажа виднелся свет, выше света не было, в цоколе тоже. Зайдя в вестибюль, я изучил таблички между кнопками звонков и щелями почтовых ящиков. Снизу вверх значились: Таленто, Миган, Аланд и Чеффи. Я нажал кнопку над фамилией Миган, взялся рукой за дверную ручку и стал ждать. Щелчка не последовало. Я попытался повернуть ручку – она не поддалась. После долгого звонка и еще более долгого ожидания я для разнообразия дал четыре коротких звонка. Никакой реакции.

Я вышел из вестибюля и увидел напротив дома две парочки, стоящие на тротуаре и глазеющие то ли на меня, то ли на вход. Они обменялись парой слов, решили не замечать моего ответного взгляда и пошли дальше. Я спросил себя, не нажать ли кнопку квартиры Виктора Таленто, адвоката с первого этажа, где виднелся свет. Но решил еще немного подождать Мигана, который казался перспективней, отошел на десять шагов и прислонился к пожарной колонке.

Я успел всего пару раз сменить позу, когда свет на первом этаже дома номер двадцать девять погас. Немного погодя дверь вестибюля открылась и вышел мужчина. Он повернулся, на ходу взглянул на меня и пошел дальше. Было маловероятно, что кому-нибудь из жильцов этого дома дадут свободно разгуливать ночью по городу. Я огляделся по сторонам – и точно: едва объект отошел шагов на тридцать, я увидел, как на другой стороне улицы из проема между домами возникла фигура и побрела вперед. Я покачал головой в знак неодобрения. Я бы подождал, пока тот отойдет шагов на десять подальше. Сол Пензер накинул бы еще десяток, а лучше Сола из живых филёров65 нет никого.

Пока я с сожалением наблюдал эту бездарную работу, меня озарила идея. Они могут продержать Мигана в участке еще часа два или всю ночь, а может, он вообще уже спит в своей кровати. А тут хотя бы шанс за что-то уцепиться. Я снялся с якоря и рванул за объектом, который был уже в квартале от меня. Я нагонял его быстрым шагом. Свернув за угол, я поравнялся со слугой порядка – тот сторожил противоположный тротуар, но мне он был ни к чему. Мне показалось, что объект слегка прибавил обороты, я тоже поднажал, и на следующем перекрестке оказался позади него. Он оглянулся через плечо, услышав мое приближение, но не сбавил ходу. Поравнявшись с ним, я заговорил:

– Виктор Таленто?

– Без комментариев, – сказал он и пошел дальше. Я сделал тоже самое.

– Благодарю за комплимент, – сказал я, – но я не репортер. Меня зовут Арчи Гудвин, я работаю на Ниро Вульфа. Если остановитесь на секунду, я покажу вам документы.

– Меня ваши документы не интересуют.

– Ладно. Если вы вышли просто воздухом подышать, мои слова вас тоже не заинтересуют. Если не просто – другое дело. Только не кричите и не вертите головой – у вас на хвосте парень из отдела убийств. Не оглядывайтесь, или он поймет, что я вас предупредил. Он сзади через дорогу, метрах в тридцати.

– Да, – согласился он, не сбавляя темпа, – факт интересный. Это что, дневная норма добрых дел?

– Нет. Я тут прощупываю почву для мистера Вульфа. Он расследует одно убийство, просто ради практики, а я ищу зацепки. Я подумал: если помогу вам, может, вы ответите тем же. Если вы просто гуляете, забудьте, и пардон за беспокойство. Если идете по делам, которые лучше не подвергать огласке, то, может, вам понадобится совет специалиста. В такое время ночи в такой части города есть только два верных способа избавиться от хвоста, и я буду рад оказать услугу.

Он обдумывал это еще полквартала. Я не отставал. Затем он заговорил:

– Вы упомянули про документы.

– Верно. Мы можем встать у фонаря. Парень будет держать дистанцию.

Мы остановились. Я вынул бумажник и показал ему документы – лицензию детектива и водительские права. Он, не торопясь, просмотрел их, как положено юристу. Я убрал бумажник на место.

– Конечно, – сказал он, – я подозревал, что за мной станут следить.

– Наверняка.

– Я рассчитывал принять меры. Но должно быть… думаю, это не так просто, как кажется. У меня нет опыта подобных маневров. Кто нанял Вульфа расследовать дело?

– Не знаю. Он говорит, ему надо практиковаться.

– Если у вас есть лицензия, то ладно.

Он стоял, оценивающе глядя на меня в свете уличного фонаря. Он был на пару сантиметров ниже и немного старше и уже начинал прибавлять вес в районе живота. У него была смуглая кожа, соответствующие его профессии глаза и нос, нацеленный вниз. Я не подгонял его. Мой пробный выстрел его зацепил – теперь пусть выпутывается. Он раздумывал.

– У меня назначена встреча, – сказал он.

Я ждал.

Он продолжил:

– Мне позвонила женщина, и я договорился увидеться с ней. Возможно, мой телефон прослушивался.

– Вряд ли. Они так быстро не работают.

– Наверно. Та женщина никак не связана с убийством, я тоже, но понятно, что всё, что я скажу, и все, кого я вижу, – под подозрением. Я не вправе подвергать ее риску, и я не уверен, что смогу избавиться от филёра.

Я ухмыльнулся:

– Да и от меня тоже.

– То есть вы и дальше будете за мной следить?

– Конечно, ради практики. И потом – интересно посмотреть на вашу реакцию.

Он не улыбнулся в ответ.

– Вижу, вы заслужили свою репутацию, Гудвин. Вы теряете время зря: эта женщина никак не связана с делом. Но вряд ли мне стоило назначать ей встречу. Я не пойду. Это всего в трех кварталах отсюда. Вас не затруднит сходить туда и передать, что я не приду и свяжусь с ней завтра? Договорились?

– Конечно, это же всего в трех кварталах. А вы отплатите мне тем, что позвоните Ниро Вульфу и немного с ним побеседуете.

Он задумался:

– Не сегодня.

– Сегодня удобней всего.

– Нет. Я без сил.

– Завтра утром в одиннадцать?

– Да, это можно.

– Идет, – я дал ему адрес. – Если забудете, Вульф есть в адресной книге. Теперь вводите в курс.

Он вынул из кармана внушительную пачку денег и вытянул из нее двадцатку.

– Раз вы на меня работаете, вам положена плата.

Я снова улыбнулся:

– Прекрасная идея, сразу видно, что вы – юрист. Но я на вас не работаю. Я добровольно оказываю вам услугу и жду, что вы ответите тем же. Где у вас встреча?

Он убрал пачку.

– Как знаете. Женщину зовут Джуэл Джоунс, она сейчас на юго-восточном углу Кристофер-стрит и Гроув-стрит или скоро придет. – Он посмотрел на запястье. – Встреча назначена в полночь. Она среднего роста, стройная, темные волосы и глаза, очень привлекательна. Объясните ей, почему я не пришел, и скажите, что завтра я с ней свяжусь.

– Понял. Вы лучше идите в другую сторону, чтобы у филёра было чем заняться, и не оборачивайтесь.

Он хотел пожать мне руку в знак благодарности, но это было не лучше, чем дать мне двадцатку, потому как Вульф – не пройдет и суток – может ненароком упечь его за убийство. Поэтому я притворился, что не заметил руки. Он пошел на восток, я – на запад, не останавливаясь и не оборачиваясь взглянуть на филёра. Надо было убедиться, что он ни о чем не догадается и не сменит объект слежки, но я оставил выяснение этого обстоятельства до Кристофер-стрит. Оказавшись на ней, я свернул за угол, прошел двадцать шагов до лестницы, ведущей к крыльцу, шмыгнул за нее и спрятался так, что наружу торчала одна голова, и медленно досчитал до ста. Показались прохожие, какая-то парочка и запыхавшийся парень, но сыщика не было. Я протопал еще квартал до Гроув-стрит, миновал перекресток, не увидел никакой бесхозной женщины, прошел дальше, развернулся и двинул обратно. Я шел на пятый круг и часы показывали двенадцать ноль восемь, когда на углу остановилось такси, из него вышла женщина, и такси укатило.

Я подошел ближе. Свет мог быть и поярче, но она вроде соответствовала параметрам. Я встал перед ней и спросил:

– Джоунс?

Она выпрямилась. Я добавил:

– От Виктора.

Она запрокинула голову, чтобы увидеть мое лицо.

– Вы кто?

Она как будто немного запыхалась.

– Меня прислал Виктор с сообщением, но мне, естественно, нужно убедиться, что оно дойдет по адресу. Я назвал половину вашего имени и половину – его, теперь ваша очередь.

– Вы кто?

Я покачал головой.

– Сначала скажите вы, или сообщения от Виктора не будет.

– Где он?

– Нет. Считаю до десяти и ухожу. Раз, два, три, четыре…

– Меня зовут Джуэл Джоунс. Его – Виктор Таленто.

– Вот молодец. Теперь скажу.

И я приступил. Поскольку ей желательно было ухватить всю ситуацию целиком, я начал с того момента, когда прислонился к колонке у дома номер двадцать девять по Арбор-стрит, и дальше изложил все как есть, упомянув свое имя и должность. К концу рассказа она здорово помрачнела.

– Проклятье, – сказала она с чувством. Она взяла меня за руку и тронулась с места.

– Пойдемте, вы посадите меня в такси.

Я стоял на месте.

– С удовольствием, и даже оплачу дорогу. Мы едем к Ниро Вульфу.

– Мы? – она забрала руку. – Вы свихнулись.

– Кто угодно скажет, что нет. Смотрите сами. Вы с Таленто условились встретиться на углу улицы, значит, у вас есть причина этой ночью не показываться вместе. Видимо, что-то здорово срочное. Допускаю, срочность может не иметь отношения к убийству Филипа Кампфа, а может и иметь, и это точно надо обсудить. Я не деспот: могу отвезти вас в отдел убийств к сержанту по фамилии Стеббинс, и вы с ним побеседуете, либо отвезу вас к мистеру Вульфу. По мне, так вам больше понравится мистер Вульф, но выбор за вами.

Мозги у нее работали что надо. Во время моей речи на какую-то секунду ее глаза сверкнули, как лезвие ножа, затем взгляд снова стал ласковым и зовущим. Она опять взялась за мою руку, на этот раз обеими руками.

– Мы с вами побеседуем, – сказала она голосом, которым на досуге могла бы разморозить холодильник. – Я не прочь. Давайте куда-нибудь сходим.

Я сказал: пошли, и мы двинулись в путь. Она продолжала держаться за меня, уютно взяв под руку. Мы не сильно продвинулись в сторону Седьмой авеню, когда показалось такси. Я махнул, и мы сели в машину. Я сказал шоферу: «Западная Тридцать пятая, дом девятьсот восемнадцать», – и он снялся с места.

– А что там? – спросила мисс Джоунс.

Я сказал ей, что там дом Ниро Вульфа. Бедняжка не знала, что делать. Назови она меня крысой, это бы ей никак не помогло. Начни она биться и кричать, я попросту дал бы шоферу другой адрес. Лучшим шансом было попытаться расположить меня к себе, и имей она время для полноценной операции, скажем, часа четыре или пять, она реально могла добиться успеха, данные у нее были. Она не стала упрашивать или спорить. Она просто сказала, что чувствует: я тот, кому можно сказать все-все-все, кто поверит ей и поймет ее, и потом она с радостью поедет куда угодно и сделает все, что я скажу, и что она уверена, что я не воспользуюсь…

Но времени у нас было маловато. Такси уже притормозило у тротуара, и я приготовил деньги для оплаты. Я вышел, подал мисс Джоунс руку, провел ее семь шагов до крыльца, радуясь, что она не сотрясает попусту воздух своими протестами. Дверь не открылась ключом, потому что изнутри была накинута цепочка, и я нажал кнопку звонка. Прошла секунда – и на крыльце зажегся свет, прошла другая – и дверь открылась. Я подтолкнул мисс Джоунс внутрь и сам вошел следом. При входе стоял Фриц.

– Мистер Вульф наверху? – спросил я.

– В кабинете, – и он посмотрел на мисс Джоунс тем взглядом, каким смотрит на редких особей женского пола, зашедших в этот дом. В его душе всегда есть место надежде – хотя и далеко запрятанной, – что одна из них вскружит Вульфу голову и он женится. Попросив Фрица проводить мисс Джоунс в гостиную и оставив шляпу и плащ на вешалке, я пересек холл и вошел в кабинет.

Вульф читал, сидя за столом, а посреди комнаты, на лучшем в доме ковре, подаренном в знак признательности одним армянским торговцем, нарвавшимся на неприятности, лежал, свернувшись калачиком, пес. Он приветствовал меня, подняв голову и застучав хвостом по ковру. Вульф приветствовал меня, оторвав взгляд от книги и что-то пробурчав.

– Я не один, – сказал я ему. – Прежде чем ее вам представить, надо…

– Ее? Все жильцы этого дома – мужчины! Надо было поставить меня в известность, что ты будешь таскать сюда женщин!

– Не хотите – могу выгнать. А нашел я ее вот как… – и я все рассказал ему, особо не растекаясь, но и не упустив ничего важного. И закончил: – Я мог бы отвезти ее в одно знакомое местечко и там получить все, что можно, самостоятельно, но это риск. Потому как за шестиминутную поездку в такси она уже вызвала во мне… эээ… братские чувства. Нужна она вам или нет?

– Проклятье.

Он опустил взгляд в книгу и смотрел туда достаточно долго, чтобы дочитать абзац. Потом загнул угол и отложил книгу в сторону.

– Прекрасно, веди ее.

Я прошел к двери, соединяющей кабинет с гостиной, открыл ее и сказал:

– Входите, пожалуйста, мисс Джоунс.

Она вошла, по пути одарив меня томной улыбкой, которая сразила бы меня наповал, если бы я не отвлекся на другое. При ее появлении пес внезапно бросился ей в ноги и стал вертеться и тявкать с несомненной радостью. Он встал перед ней, поднял голову так, чтобы ей нетрудно было дотянуться и погладить, и завилял хвостом так быстро, что тот слился в одно расплывчатое пятно.

– Все понятно, – сказал Вульф. – Как поживаете, мисс Джоунс? Я – Ниро Вульф. А как зовут собаку?

Признаюсь, она была хороша. Присутствие в доме Вульфа этой собаки стало для нее полной неожиданностью. Но она, ничуть не смутившись, протянула руку и потрепала пса по загривку, затем огляделась, приметила красное кожаное кресло, подошла к нему и села.

– Забавно для первого вопроса, – сказала она без всякой досады. – Спрашиваете меня, как зовут вашу собаку.

– Тьфу, – сказал Вульф с отвращением. – Не знаю, какую позицию вы избрали. Но, судя по рассказу мистера Гудвина, вы как будто заявляете, что цель вашей встречи с мистером Таленто никак не связана с мистером Кампфом или его смертью и что вы знали мистера Кампфа плохо, либо встречали изредка, либо не знали вообще. Реакция собаки доказывает обратное. Пес явно прекрасно вас знает, а принадлежал он мистеру Кампфу. Значит, вы прекрасно знали и мистера Кампфа. Если попробуете отрицать, то мистер Гудвин и другие обученные люди перероют все вокруг, ваше прошлое и настоящее, а это крайне неприятно, даже если вы неповинны в убийстве и прочих правонарушениях. Вам это не понравится. Как зовут собаку?

Она посмотрела на меня, и я не отвел взгляд. При хорошем освещении характеристика «очень привлекательна», данная ей Таленто, нуждалась в уточнении. Она была не дурнушка, но взгляды притягивала скорее личность, манера держаться, а не внешность. Но она не включала это при необходимости, нет. Это было в ней даже сейчас, когда ум ее вовсю занимался выбором тактики.

Ей хватило пары секунд на решение.

– Его зовут Бутса, – сказала она.

Пес, сидевший у нее в ногах, поднял голову и вильнул хвостом.

– Господи Боже, – проурчал Вульф. – Другого имени нет?

– Насколько я знаю – нет.

– Вас зовут Джуэл Джоунс?

– Да. Я пою в ночном клубе «Фламинго», но сейчас не работаю.

Она протянула к нему руки призывным жестом. Крепиться должен был Вульф, а не я.

– Поверьте, мистер Вульф, я вообще ничего не знаю про это убийство. А знала бы хоть что-то полезное – с удовольствием бы вам все рассказала, потому что верю, что вы такой человек, который поймет меня и не заставит страдать без причины.

Она повторила почти то же, что скормила мне чуть ранее. Ну, хоть не дословно.

– Я и пытаюсь понять, – сухо ответил Вульф. – Вы были близки с мистером Кампфом?

– Да, можно так сказать, – она заговорщицки улыбнулась ему. – Какое-то время были. Но не теперь, больше двух месяцев назад.

– Вы познакомились с его собакой у него дома на Перри-стрит?

– Все верно. Примерно год я бывала там довольно часто.

– Вы поссорились с мистером Кампфом?

– О нет, мы не ссорились. Я просто перестала с ним видеться. У меня появился… много работы.

– Когда вы встречались в последний раз?

– В смысле были близки?

– Нет, вообще.

– Недели две назад, в клубе. Он раз или два заходил в клуб, и мы там разговаривали.

– Но ссоры не было?

– Нет, не из-за чего было ссориться.

– У вас нет соображений, кто убил его и зачем?

– Ни малейших.

Вульф откинулся в кресле.

– Вы близки с мистером Таленто?

– Нет, если вы про… конечно, мы друзья. Я ведь жила там.

– С мистером Таленто?

– Я не жила с ним, – она была даже несколько шокирована. – Я с мужчинами никогда не живу. Я снимала квартиру на втором этаже.

– В доме номер двадцать девять по Арбор-стрит?

– Да.

– Как долго? Когда?

– Почти год. Я съехала оттуда… дайте подумать… около трех месяцев назад. Я снимаю небольшую квартиру на Восточной Сорок девятой улице.

– Значит, вы знаете и остальных? Мистера Мигана, мистера Чеффи и мистера Аланда?

– Я знаю Росса Чеффи и Джерри Аланда, а Мигана – нет. Кто это?

– Квартиросъемщик из дома номер двадцать девять на Арбор-стрит. Второй этаж.

Она кивнула:

– Ну конечно, ведь это был мой этаж, – она улыбнулась. – Надеюсь, они починили ему этот дурацкий стол. Это одна из причин, по которой я съехала. Ненавижу меблированные квартиры, а вы?

Вульф скривился:

– В принципе – тоже. Вероятно, теперь у вас имеется собственная мебель. Ее оплатил мистер Кампф?

Она засмеялась, нет, скорее даже усмехнулась про себя, и в глазах заплясали искры:

– Вижу, вы не знали Фила Кампфа.

– Значит, оплатил не он?

– Ни в коем случае.

– Мистер Чеффи? Или мистер Аланд?

– Нет и нет, – заговорила она очень серьезно. – Послушайте, мистер Вульф. Один мой друг по доброте своей помог мне с мебелью, и давайте не будем. Арчи сказал мне, что вас интересует убийство, и я верю, что вы не станете копаться во всем, просто чтобы помучить меня и моего друга, – так что забудем про мебель.

Вульф не настаивал. Он сменил тему:

– Вы встречались с мистером Таленто на углу улицы – для чего?

Она кивнула:

– Я раздумывала на эту тему. То есть думала, что сказать, когда вы спросите, потому что ужасно не хочется показаться вам дурой, а выглядит похоже. Я позвонила ему, услышав по радио про Фила и что он убит там, на Арбор-стрит. Я знала, что Вик по-прежнему там живет, и просто хотела все разузнать.

– Вы говорили с ним по телефону.

– Он не хотел говорить об этом по телефону.

– Но почему на углу, на улице?

Теперь это было похоже на смех.

– Ну, мистер Вульф, вы точно не дурак. Вы спрашивали про мебель, не так ли? Девушке с мебелью лучше не показываться на публике с мужчиной вроде Вика Таленто.

– Вроде Вика Таленто? А какой он?

Она махнула рукой:

– Хочет слишком много.

Вульф бился с ней до начала второго, и даже если пересказать вам все по порядку, вы продвинетесь в расследовании никак не больше, чем он. Ему не удалось запутать ее или загнать в угол. Она не возвращалась на Арбор-стрит уже два месяца. Она много недель не видела Чеффи, Аланда или Таленто, а Мигана, конечно же, не видела вообще и даже не подозревала о его существовании. Она даже представить себе не могла, не то что предположить, кто убил Кампфа. Единственное, что хоть как-то напоминало результат от потраченного на нее Вульфом целого часа времени, это ее заявление, что никто сильно не привязан к Бутсе и не притязает на обладание им. Если и есть у Кампфа наследники, она о них не знает. Когда она встала с кресла, чтобы уйти, пес тоже вскочил, она погладила его, и он пошел вместе с нами к двери. Я проводил ее до Десятой авеню, посадил в такси и вернулся назад.

На кухне я налил себе стакан молока и отнес в кабинет. Вульф пил пиво и не стал бросать на меня мрачные взгляды. Он вообще редко бывает мрачен, когда пьет пиво.

– Где Бутса? – поинтересовался я.

– Нет, – категорически заявил он.

– Ладно, – сдался я. – Где Джет?

– Внизу, в комнате Фрица. Он будет спать там. Ты его не любишь.

– Это неправда, но можете так считать. Я к тому, что я за него не отвечаю, и это как раз по мне.

Я отпил молока.

– И вообще проблемы нет: утром придут из отдела убийств с ордером и заберут его.

– Не придут.

– Ставлю двадцать к одному. Еще до полудня.

Он кивнул:

– Я грубо оценил вероятность этого примерно так же, поэтому, пока вас не было, позвонил мистеру Кремеру. Я предложил ему соглашение. И он должен сам прийти к выводу, что в случае несоблюдения оного собака перейдет в его юрисдикцию, хотя я прямо так не сказал. Но создал у него впечатление.

– Гм. Вы с этим поосторожнее.

– Итак, достигнуто следующее соглашение. Ты прибываешь к дому номер двадцать девять по Арбор-стрит, вместе с собакой, в девять часов утра. Ты присутствуешь при нелепом представлении, которое задумала полиция, и не спускаешь глаз с собаки. До полудня собака покидает указанное место вместе с тобой, и ты возвращаешь ее сюда. Полиция не принимает мер к отъему собаки в течение двадцати четырех часов. Проживая в этом доме, ты можешь сподобиться знакомству с чем-то или кем-то более вдохновляющим, чем эта профурсетка. Зайди ко мне с утра перед выходом, я предложу тебе ряд вариантов.

– Я возмущен, – сказал я отважно, – вы так ее назвали! Хоть бы улыбнулись.

Глава четвертая

Утро было отличное, солнечное. Плащ Мигана я с собой не брал, потому что особого повода для прогулки не требовалось, да и вряд ли в распорядок дня впишется реальная оказия обменять его плащ на свой.

Слуги закона стояли прямо перед домом и дожидались меня. Знаток собак был коренастым дядькой средних лет в простых очках без оправы. До того как тронуть собаку, он спросил ее кличку, и я ответил: «Бутса».

– Дрянь кличка, – заметил он, – и поводок у вас дрянь.

– Согласен. Настоящий поводок был на трупе, так что теперь он, наверно, где-то в лаборатории. – Я протянул ему свой конец толстой веревки. – Если покусает, я ни при чем.

– Не покусает. Да, Бутса? – он сел перед собакой на корточки и стал знакомиться.

Сержант Пэрли Стеббинс прорычал в футе от моего уха:

– Это тебя надо было кусать, когда ты его крал.

Я обернулся, Пэрли был на полдюйма выше меня и на два дюйма шире.

– Что-то ты перепутал, – сказал я ему. – Это женщины меня, бывало, покусывали. Я вот часто думаю – кто бы тебя покусал?

Мы продолжали обмениваться любезностями, а тем временем спец по собакам, которого звали Лофтус, приручал Бутсу. Долго ждать не пришлось: он объявил, что готов к работе. Выглядел он хмуро.

– Вообще-то, – сказал он, – лучше держать его на поводке, когда я войду, наверно, Кампф так и делал. Или нет? Может, вы как-то проинструктируете меня. Что нам вообще известно?

– Если начистоту, – ответил Пэрли, – то чертовски мало. Если сложить вместе все, что мы набрали из разных мест, то иначе и не скажешь. Мне нужно найти что-то еще. Когда Кампф зашел с собакой в дом, шел дождь, и собака была мокрой. Кампф оставил собаку в холле первого этажа. Он снял поводок и держал его в руке, когда подошел к двери одной из квартир. Съемщик квартиры впустил его, и они стали разговаривать. Съемщик набросился на него – скорее всего сзади, без предупреждения – и задушил с помощью поводка. Сунул поводок в карман плаща. Надо иметь хорошие нервы и мускулы, чтобы снести тело вниз по лестнице в холл нижнего этажа, но ему позарез надо было убрать его из своей квартиры и подальше от двери. Любой из четырех жильцов мог сделать это, если припрет, а тут сильно приперло. Собака, естественно, была уже на улице возле дома. Пока Кампфа убивали в одной из квартир, Таленто спустился в нижний холл, увидел собаку и выставил ее вон.

– Тогда, – возразил Лофтус, – Таленто чист.

– Нет, чистых нет. Если убил Таленто, то после этого он вышел в холл и выпустил собаку в вестибюль, потом вернулся к себе в квартиру, вынес тело и положил его внизу у лестницы. А потом уже вышел из дома и выгнал собаку. Вы знаток собак. Что, это в принципе невозможно?

– Исключить нельзя. Все зависит от собаки и от ее преданности Кампфу. Крови же не было.

– Ну, я за что купил за то и продаю. Желаете копнуть глубже, сидите хоть весь день и читайте заключения экспертов и показания жильцов.

– Как-нибудь в другой раз. Мне пока хватит. Сначала входите вы?

– Ага. Пошли, Гудвин.

Пэрли двинулся к двери, но я возразил:

– Я останусь с собакой.

– Да ради бога. Тогда держись за Лофтусом.

Но я передумал. Хотелось посмотреть эксперимент, а Лофтус все загораживал. Поэтому я пошел в вестибюль вместе с Пэрли. Внутреннюю дверь открыл его коллега из отдела убийств, мы перешагнули порог и двинулись к дальней стене небольшого холла, довольно опрятного, но ничем не украшенного. Коллега закрыл дверь и остался стоять. Через минуту он снова открыл дверь и впустил Лофтуса с собакой. Сделав два шага вперед, Лофтус остановился, собака тоже. Никто ничего не сказал. Поводок болтался свободно. Бутса посмотрел на Лофтуса. Лофтус нагнулся к собаке и отвязал веревку от ошейника, потом показал его Бутсе, чтоб тот понял, что свободен. Бутса пошел ко мне и встал рядом, подняв голову и виляя хвостом.

– Бессмыслица! – сказал Пэрли с отвращением. – Знаете, чего я ждал на самом деле? Я не думал, что он покажет место, куда его вчера привел Кампф. Но я ждал, что он пойдет к лестнице, где обнаружили тело, и потом может пойти туда, откуда вынесли тело, к двери Таленто или выше. Возьми его за ошейник, Гудвин, и отведи к основанию лестницы.

Я выполнил просьбу. Пес без возражений пошел со мной, но ничем не показывал, что это место его особо заинтересовало. Все мы стояли и следили за ним. Он раскрыл пасть пошире и зевнул.

– Отлично, – буркнул Пэрли. – Просто отлично. Можете продолжать с тем же успехом.

Лофтус подошел к собаке, прицепил поводок к ошейнику, повел Бутсу через холл к двери и постучал. Дверь тотчас открылась, и появился Виктор Таленто в забавном халате всех цветов радуги.

– Привет, Бутса, – сказал он и нагнулся погладить пса.

– Черт побери, – взревел Пэрли. – Я же сказал молчать!

Таленто разогнулся.

– Точно, – в голосе его слышалось раскаяние. – Виноват, забыл. Хотите, попробуем еще разок?

– Нет. Все кончено.

Таленто попятился и закрыл дверь.

– Вы должны понять, – сказал Лофтус Пэрли, – от лабрадора не стоит ждать, что он вцепится кому-то в горло. Не та порода. Максимум, что можно получить, это враждебная поза или рычание.

– Ну и получите их, – прорычал Пэрли. – Может, стоит поработать?

– Непременно. Идите первым.

Пэрли пошел на меня. Я пропустил его и пошел следом вверх по лестнице. Холл выше этажом был узковат и плохо освещен, одна дверь в конце, другая – ближе к середине. Мы отошли к стене напротив ближней двери, чтобы не мешать Лофтусу и Бутсе. Они подошли, Лофтус стукнул в дверь. Прошло секунд десять, потом раздались шаги. Дверь открылась, и показался тот самый экземпляр, что смылся от Вульфа днем раньше и прихватил мой плащ. Он был в рубашке без пиджака, и волосы явно не причесывал.

– Это сержант Лофтус, мистер Миган, – сказал Пэрли. – Взгляните на собаку. Вам доводилось видеть ее раньше? Погладьте ее.

– С какой стати, – буркнул Миган, – гладьте сами.

– Вы видели эту собаку раньше?

– Нет.

– Ладно, спасибо. Пошли, Лофтус.

Когда мы двинулись к следующему пролету лестницы, я услышал, как сзади хлопнула дверь, – резко и громко. Пэрли обернулся:

– Ну как?

– Миган ему не понравился, – донесся сзади голос Лофтуса. – Но есть куча людей, которые не нравятся собакам.

Холл на третьем этаже был точной копией нижнего. Опять мы с Пэрли заняли позицию напротив двери, а Лофтус подошел к ней вместе с Бутсой и постучал. Ничего не произошло. Он постучал снова, теперь громче, и почти сразу дверь приоткрылась на двухдюймовую щель. Послышался визгливый голос:

– Вы с собакой?

– Точно, – сказал Лофтус.

– А вы тут, сержант?

– Точно.

– Я же говорил, эта собака меня не любит. Как-то на вечеринке у Кампфа… Ну, я рассказывал. Я не нарочно сделал ему больно, ему так показалось. Вы что, стряпаете мне обвинение?

– Откройте дверь. Собака на поводке.

– Не открою. Я же сказал, не открою!

Пэрли пришел в движение. Его рука поднялась, пронеслась над плечом Лофтуса, достигла двери и на этом не остановилась. Дверь секунду подумала, а потом распахнулась настежь. За ней стоял, держась за край, костлявый тип в пижаме с красно-зелеными полосками. Собака глухо зарычала и подалась назад.

– Мы обходим квартиры, мистер Аланд, – сказал Пэрли, – и вы не исключение. Теперь можете вернуться в постель. А насчет того, что мы стряпаем вам обвинение…

Он замолк, потому что дверь захлопнулась.

– Вы не предупреждали, – недовольно сказал Лофтус, – что у собаки зафиксирована реакция на Аланда.

– Да. Я думал посмотреть, что выйдет. Еще один остался, – и он пошел к лестнице.

Холл верхнего этажа явно был предметом чьей-то особой заботы. Он был не больше остальных, но на полу лежала отличная светло-коричневая дорожка, стены были окрашены в те же тона и увешаны маленькими картинками. Пэрли прошел мимо первой двери к той, что подальше, и мы опять прижались к стене, пропуская вперед Лофтуса с Бутсой. Когда Лофтус постучал, в ответ почти мгновенно послышались шаги в сторону двери и та широко распахнулась. На пороге стоял художник Росс Чеффи, одетый в потертую рабочую блузу. Он-то уж точно был самым симпатичным из жильцов: высокий, стройный, с художественной гривой кудрей и лицом, на которое можно было с удовольствием смотреть в зеркало.

Мне тоже вполне хватило времени им налюбоваться, пока он стоял в дверях и улыбался нам легко и непринужденно, выполняя при этом приказ Пэрли молчать. Бутса тоже вел себя легко и непринужденно. Когда стало понятно, что кровь никто проливать не собирается, Пэрли спросил:

– Вы ведь знаете эту собаку, мистер Чеффи?

– Конечно. Красивый пес.

– Погладьте его.

– С удовольствием, – он изящно нагнулся. – Знаешь, Бутса, а хозяин твой ушел, – сказал он и почесал Бутсу за черным ухом. – Навсегда ушел, Бутса, и это очень-очень грустно.

Он выпрямился:

– Еще что-нибудь сделать? Я работаю. Люблю утренний свет.

– Это все, спасибо, – Пэрли развернулся на выход, а я пропустил Лофтуса и Бутсу, а потом пошел за ними. По дороге вниз никто за три пролета не произнес ни слова.

Когда мы достигли нижнего холла, открылась дверь Виктора Таленто и сам он возник на пороге.

– Звонили из офиса окружного прокурора, – сказал он. – У вас ко мне всё? Они просят меня приехать.

– У нас все, – рявкнул Пэрли. – Можем вас подвезти.

Таленто сказал, что это будет здорово и что он за минуту соберется. Пэрли велел Лофтусу отдать Бутсу мне, и тот протянул поводок.

– Я готов предоставить вам подробный анализ поведения собаки, – с готовностью предложил я. – Справлюсь примерно за неделю.

– Иди к дьяволу, – прорычал Пэрли, – и чертова пса забери с собой.

Я удалился. На улице утро по-прежнему было прекрасным. Наличие двух полицейских машин напротив места преступления вызвало небольшое столпотворение, и мы с Бутсой привлекли всеобщий интерес, когда возникли на пороге и вышли на улицу. Мы оба проигнорировали взгляды зевак. Легкой походкой, без спешки, мы профланировали мимо, там и сям притормаживая, чтобы дать Бутсе возможность осмотреть очередной интересный предмет. Во время четвертой-пятой остановки, пройдя чуть больше квартала, я увидел, что вся четверка покидает дом номер двадцать девять. Стеббинс и Таленто сели в одну машину, Лофтус с коллегой – в другую, и укатили.

Я взял Бутсу на короткий поводок и пошел с ним к западу, пока не показалось свободное такси. Тогда я остановил его, залез внутрь, вытащил пятидолларовую купюру из бумажника и протянул шоферу.

– Спасибо, – с чувством сказал он. – Это что, залог?

– Его, брат, еще придется отработать, – заверил я. – Есть тут где-то в квартале между Арбор и Корт-стрит место припарковаться? На срок где-то от получаса до трех часов.

– Три часа за пятерку – не пойдет.

– Разумеется, – я достал еще пять долларов и отдал ему, – только вряд ли понадобится столько времени.

– Недалеко отсюда есть парковка. На улице без пассажира меня все будут останавливать.

– Пассажир будет – собака. Лучше встать на улице. Пес симпатичный. Я вернусь в разумных пределах.

– Посмотрим, что можно найти.

Он включил первую, и мы тронулись. Мест для парковки в это время дня на Манхэттене совсем мало, и мы здорово поколесили, пока нашли местечко на Корт-стрит в паре кварталов от Арбор. Он припарковался, а я вышел, предварительно приоткрыв окно на три дюйма, свернул направо у второго угла и направился к югу.

У дома номер двадцать девять по Арбор-стрит полиции не было, не было и столпотворения. Это меня устраивало. Войдя в вестибюль, я нажал кнопку под фамилией Миган и положил руку на ручку двери. Никакого щелчка. Я позвонил еще дважды: по-прежнему никакого ответа. Попробовал нажать кнопку Аланда – получилось. После короткого ожидания раздался щелчок, я распахнул дверь, вошел, поднялся на два пролета, дошел до двери и решительно постучал.

– Кто здесь? – раздался визгливый голос.

– Гудвин. Я только что был здесь вместе со всеми. Собаки нет. Откройте.

Дверь медленно приоткрылась, потом щель стала пошире. Джером Аланд был все в той же крикливой пижаме.

– Ради бога! – заверещал он. – Теперь-то что вам надо? Дайте поспать!

Я не стал извиняться.

– Я тут хотел задать вам пару вопросов, – сказал я ему, – но собака помешала. Это недолго.

Раз ему не хватило воспитания подвинуться, пришлось слегка задеть его, несмотря на его худобу. Я вошел.

– Куда теперь?

Он обогнул меня, и я последовал за ним через комнату к стульям. Как раз из-за таких стульев Джуэл Джоунс и ненавидела меблированные комнаты, да и остальная обстановка не спасала. Он присел на край стула и спросил:

– Ну, что такое?

Ответить было непросто. Поскольку он полагал, что я состою на довольствии в отделе убийств, то мне полагалось знать ни слишком много, ни слишком мало. Упоминать Джуэл Джоунс было рискованно – полиция могла до нее еще не добраться.

– Проверяю кое-какие детали, – сказал я. – Давно Ричард Миган снимает квартиру под вами?

– Черт побери. Я вам десять раз говорил.

– Не мне. Я же сказал – проверяю. Давно?

– Девять дней. Въехал во вторник на прошлой неделе.

– А кто там жил раньше, сразу до него?

– Никто. Она пустовала.

– Пустовала все время, пока вы здесь?

– Нет. Я же говорил вам, там жила девушка, но она съехала месяца три назад. Зовут Джуэл Джоунс, прекрасная артистка, устроила меня в ночной клуб, где я сейчас работаю. – Его губы задрожали. – Я знаю, что вы делаете. Вы хотите все испоганить, все переиначить и поймать меня… Привели эту собаку, чтоб она на меня рычала. Что, я виноват, что собак не люблю?

Он вцепился себе в волосы пальцами обеих рук сразу. Когда волосы были как следует всклокочены, он стал делать всякие жесты – как артист в ночном клубе.

– Собачья смерть, – сказал он. – Вот что случилось с Филом! Умер, как собака. Бедняга Фил. Не хотел бы я снова увидеть такое.

– Вы говорили, – рискнул я, – что дружили с ним.

Он вскинул голову.

– Нет. Разве я это говорил?

– Ну, что-то в этом роде. Может, не совсем так. А что, не дружили?

– Нет. У меня вообще нет друзей.

– Вы только что сказали, что девушка, которая здесь раньше жила, устроила вас на работу. Обычно так поступают друзья. Или она была вам чем-то обязана?

– Да ни черта подобного. Ее-то вы чего сюда втягиваете?

– Это не я ее втягиваю, а вы. Я только спросил, кто раньше снимал квартиру под вами. А что, вы ее прикрываете?

– Незачем мне ее прикрывать. Она вообще ни при чем.

– Может, и ни при чем. Она знала Филипа Кампфа?

– Думаю, да. Конечно, знала.

– Насколько близко?

Он покачал головой:

– Это про личную жизнь, а я не такой человек, чтоб рассказывать. Был бы жив Фил, вы бы спросили у него, может, он бы вам и ответил. А я не знаю.

Я улыбнулся ему:

– Все это кажется мне любопытным, мистер Аланд. Кто-то в этом доме убил Кампфа. Поэтому мы задаем вам вопросы, а если какой-то вопрос вызывает у вас застенчивость, то естественно, хочется узнать ее причину. Не хотите говорить про Кампфа и эту девушку – сами подумайте, что это может означать. Либо она была вашей девушкой, а Кампф увел ее, и за это вы его убили, когда он вчера пришел домой. Либо…

– Не была она моей девушкой!

– Угу. Либо это может означать, что она не была вашей девушкой, но вы все равно чувствовали себя глубоко обязанным ей. А Кампф втянул ее в какую-то грязную историю или чем-то ей угрожал, и она хотела от него избавиться, и тогда вы ей помогли. Конечно, может быть и так, что Кампф сам имел что-то против вас.

Он так запрокинул голову, чтобы практически мог смотреть на меня сверху вниз.

– Вы ошиблись с профессией, – заявил он. – Вам надо сценарии писать – для телесериалов.

После этого я пробыл у него лишь несколько минут, поскольку добыл все, на что мог рассчитывать при данных обстоятельствах. Раз я не мешал ему считать себя на службе у государства, мне было не с руки просить его сходить со мной в офис к Вульфу. Кроме того, мне надо было повидать еще двоих, а кто знает, когда меня прервет телефонный звонок или посыльный из прокуратуры. Единственное, в чем я продвинулся с Джеромом Аландом, это узнал, что он не хочет выпутываться за счет очернения других жильцов. Он не знал и не предполагал, кто мог убить беднягу Фила. Когда я уходил, он встал, но не пошел меня провожать, и дверь я открыл себе сам. Я спустился пролетом ниже к двери Мигана, постучал и стал ждать. В тот момент, когда я поднял кулак, чтобы постучать сильнее и громче, внутри раздались шаги и дверь открылась. Миган по-прежнему был в рубашке и непричесан.

– Ну? – спросил он.

– Снова пришел, – ответил я твердо, но не грубо, – задать вам пару вопросов. Не возражаете?

– Черт, вы же знаете, что возражаю.

– Естественно. Мистера Таленто вызвали в офис окружного прокурора. Возможно, это избавит вас от поездки туда.

Он посторонился, и я прошел внутрь. Комната была такого же размера и формы, что и у Аланда этажом выше, мебель, хотя и другая, выглядела ничуть не соблазнительней. Вплотную к стене стоял кривоногий стол – возможно, тот самый, на ремонт которого надеялась Джуэл Джоунс. Я взял стоящий рядом стул, он взял другой и хмуро уселся напротив.

– Я ведь вас видел раньше? – поинтересовался он.

– А как же, мы заходили с собакой.

– Я имею в виду до того. Разве не вы были вчера в офисе у Ниро Вульфа?

– Совершенно верно.

– Как это?

Я поднял брови:

– Вы что-то напутали, мистер Миган. Я пришел спрашивать, а не отвечать. Я заходил в офис Вульфа по делу. Это случается часто. А теперь…

– Жирный самонадеянный болван!

– Возможно, вы правы. Он, конечно, самонадеян. Но я тут по делу, – я достал блокнот с карандашом. – Вы въехали девять дней назад. Пожалуйста, расскажите точно, как вы попали в эту квартиру.

Он сверкнул глазами:

– Я уже три раза рассказывал.

– Знаю. Обычно так и делается. Я не стараюсь поймать вас на расхождениях, но вы могли упустить какую-то важную деталь. Просто считайте, что я ничего не слышал.

– О боже, – он уронил голову и сжал губы.

Вообще-то он мог выглядеть неплохо: светлые волосы, серые глаза, продолговатое худое лицо, – но теперь, проведя ночь – или большую ее часть – в отделе убийств и окружной прокуратуре, выглядел как раз плохо, особенно из-за красных и опухших глаз.

Он поднял голову:

– Я работаю фотографом в Питсбурге. Два года назад женился на девушке по имени Маргарет Райан. Через семь месяцев она ушла. Я даже не знаю, одна она ушла или с кем-то. Просто исчезла. Из Питсбурга тоже исчезла, или, во всяком случае, я ее там не нашел, и родные с ней не виделись и ничего про нее не знали. Примерно через пять месяцев, где-то год назад, один мой знакомый, бизнесмен, на которого я работаю, вернулся после поездки в Нью-Йорк и сказал, что видел ее тут в театре с мужчиной. Он подошел и заговорил с ней. Но она стала его уверять, что он ошибся. Он сказал, что это точно была она. Я приехал в Нью-Йорк и неделю ходил повсюду, но не нашел ее. В полицию не обращался, потому что не хотел. Может, для вас это не причина, но я такой.

– Пропускаю это, – я все записывал в блокнот. – Пошли дальше.

– Две недели назад я зашел на один вернисаж в Питсбурге. Там висела работа – большая картина маслом. Название – «Три лошадки на выпасе». Она представляла собой интерьер, комнату с тремя женщинами. Одна из них сидит на диване, и две – на полу, на ковре. Все трое едят яблоки. Та, что на диване, была моя жена. Я с первого взгляда твердо знал: это она, и чем дольше стоял и смотрел на картину, тем тверже это знал. Никакого сомнения быть не могло.

– Мы и не сомневаемся, – заверил я его. – И что вы сделали?

– Подпись художника напоминала что-то вроде «Черри», но, конечно, из каталога можно было узнать наверняка. Его звали Росс Чеффи. Чтобы узнать про него, я пошел в канцелярию Академии художеств. Там думали, что он из в Нью-Йорка, но наверняка сказать не могли. У меня были не доделаны кое-какие дела, это заняло пару дней, и потом я поехал в Нью-Йорк. Росса Чеффи я нашел без труда, он был в телефонной книге. Я приехал к нему сюда, в мастерскую. Сначала сказал, что интересуюсь этим персонажем с картины. Я сказал, что, по-моему, эта девушка отличная модель для серии фотографий, которые я хочу сделать. Но он ответил, что при его отношении к выразительным средствам фотографии он и не вздумает искать для такого дела натурщиц, и хотел уже со мной распрощаться. Пришлось сказать ему все как есть. Тогда он заговорил по-другому. Чеффи посочувствовал мне и сказал, что с удовольствием помог бы. Но картину он писал больше года назад, и натурщиц у него перебывало столько, что он сам не помнит, что с кого писал.

Миган остановился, и я поднял глаза от блокнота. Он злобно сказал:

– Еще раз скажу: я решил, что он врет.

– Не останавливайтесь. Сказали и сказали.

– Говорю вам, это было вранье. Фотограф за год может нащелкать сотню моделей и забыть. Другое дело – художник, да еще пишущий такую картину. Дальше я повел себя немного резко, но потом извинился. Он сказал, что постарается как-нибудь освежить свою память, и попросил перезвонить назавтра. Вместо звонка назавтра я пришел снова, но он сказал, что вообще ничего не вспомнил и вряд ли когда вспомнит. Я никаких резкостей не допустил. По дороге в дом я заметил объявление, что там сдается квартира, и, выйдя от Чеффи, нашел привратника, оформил аренду, а потом съездил в отель за чемоданами и заселился. Я же знал наверняка, что моя жена позировала для этой картины, и верил, что смогу ее найти. Мне хотелось быть как можно ближе к Чеффи и к тем, кто к нему ходит.

И мне тоже кое-чего хотелось. Например, предположить, что при нем наверняка есть снимок жены и что мне неплохо бы взглянуть на него. Но я, конечно, не стал высовываться, потому что была вероятность, что он либо уже отдал этот снимок полиции, либо отказался, либо сказал, что его нет. И потому я просто спросил:

– И что удалось узнать?

– Немного. Я хотел сблизиться с Чеффи, но как-то не особо продвинулся. Познакомился с двумя другими съемщиками, Таленто и Аландом, но и это ничего не дало. В конце концов я решил, что лучше обратиться за помощью к специалисту, и пришел для этого к Ниро Вульфу. Вы при этом присутствовали и знаете, что получилось, – вот уж жирный пузырь.

– Да, самомнение у него иногда бывает раздуто. Что вы от него хотели?

– Я уже говорил.

– Скажите еще раз.

– Собирался попросить его прослушивать телефон Чеффи.

– Это незаконно, – строго сказал я.

– Ну, я ничего и не сделал.

Я перевернул страницу блокнота.

– Вернемся чуть назад. За эту неделю, помимо квартирантов, сколько вы узнали друзей и знакомых Чеффи?

– Только двух, я же говорил. В какой-то день я видел в его мастерской молодую женщину, натурщицу, имя не помню, а в другой день мужчину. Чеффи сказал, что покупает у него картины. Звали его Бронштейн.

– Вы не упомянули Филипа Кампфа.

Миган подался вперед и положил кулак на стол.

– И не собираюсь. Я его не видел и не слышал.

– А что вы ответите, если я скажу, что вас видели вместе?

– Отвечу, что вы – грязный лжец! – его красные глаза стали еще красней. – Мало мне своих неприятностей, вы вдобавок вешаете на меня убийство человека, которого я в глаза не видел! Привели собаку, чтоб я ее гладил, черт знает что!

Я кивнул:

– Тяжелая у вас доля, мистер Миган. Не вы первый, в чью жизнь вторгается смерть и располагается там без всякого приглашения.

Я закрыл блокнот и сунул его в карман.

– Только вы уж найдите способ решать свои проблемы, не прослушивая чужих телефонов. – Я встал. – Вам лучше не отлучаться. Может, все равно вызовут.

Он пошел открыть мне дверь. Мне, конечно, хотелось узнать кое-какие подробности о том, как он продвинулся с Россом Чеффи или как не продвинулся, а также про контакты с другими жильцами, но я решил, что важнее переговорить с Чеффи, пока никто не вмешался. Когда я поднялся на два пролета вверх до мансарды, часы на запястье показывали 10.28.

Глава пятая

– Я понимаю, обстоятельства складываются таким образом, – сказал Росс Чеффи, – что не имеет смысла жаловаться на то, что меня все время отвлекают от работы. – Свои эмоции он выражал очень изящно.

Верхний этаж сильно отличался от остальных. Не знаю, на что походила жилая часть квартиры, расположенная в начале площадки, но мастерская в дальнем конце была высокой, просторной и уж никак не захламленной. Повсюду стояли большие и маленькие скульптуры. Холсты разных размеров лежали стопкой или были прислонены к полке. Стены покрывала прочная серая драпировка без всяких рисунков. На двух мольбертах – один был намного больше другого – стояли подрамники с начатой работой. Виднелось несколько простых деревянных стульев, два мягких с обивкой и один громадный, почти квадратный диван. Я двинулся к тому стулу, что был с обивкой, а Чеффи, по-прежнему одетый в рабочую блузу, придвинул себе простой стул и сел напротив.

– Только не затягивайте разговор без необходимости, – попросил он.

Я пообещал.

– Есть пара деталей, которые нас немного озадачивают. Конечно, может, это просто так совпало, что Ричард Миган приехал в город в поисках жены, зашел к вам, а затем снял тут квартиру, и как раз за девять дней до убийства Кампфа. Но такое совпадение надо сильно подготовить. Вообще-то, мистер Чеффи, есть люди, и в том числе я, кому трудно поверить, что вы позабыли, кто вам позировал для создания такой важной фигуры на картине. Я знаю, вы так утверждаете, но все равно верится с трудом.

– Милостивый государь, – сказал с улыбкой Чеффи, – вы, кажется, предположили, что я лгу?

– Я этого не говорил.

– Но наверняка подумали, – он пожал плечами. – Но для чего? Что за тайные помыслы движут мной?

– Не знаю. Вы сказали, что хотели помочь Мигану найти жену?

– Не совсем хотел, но был готов. Он чудовищно мешал работать.

– Видимо, он сильно вас доставал.

– И продолжает это делать.

– Может, стоило как-то отделаться от него. Вы пытались?

– Я изложил все, что делал, в своих показаниях… и подписал их. Добавить мне нечего. Я пытался освежить память, но так и не вспомнил, кто мне позировал. Один из ваших коллег предположил, что мне стоит съездить в Питсбург взглянуть на картину. Я так понимаю, он шутил.

Тень досады, мелькнувшая в его темных глазах, таких ясных и чистых, как будто он добрых восемь часов проспал безмятежным сном, напомнила мне о том, что я должен был знать его показания. Если я вызову в нем подозрения, он может задать пару личных вопросов.

Я самым серьезным образом посмотрел на него:

– Послушайте, мистер Чеффи. Ситуация скверная для всех ее участников. И она будет ухудшаться, а не улучшаться, пока мы не выясним, кто убил Кампфа. Вы, то есть все, кто живет в этом доме, должны много чего знать друг про друга. И, наверное, про Кампфа – что-то, о чем вы не хотите рассказать. Я не жду, что такой человек как вы вдруг выльет на кого-то ведро помоев, просто так, за здорово живешь. Но любые помои, имеющие отношение к убийству, должны оказаться на поверхности. И если вы что-то такое знаете и держите про себя, то вы здорово глупее, чем кажетесь.

– Вот это речь, – он снова улыбался.

– Спасибо. Ваш черед выступать.

– Я не обладаю вашим красноречием, – сказал он и покачал головой. – Нет, боюсь, что я не смогу вам чем-либо помочь. Нельзя сказать, что помои мне совершенно незнакомы. Утверждать так – пустое бахвальство. Но того, что вы ищете, у меня нет. Вы знаете мое мнение о Кампфе, которого я знал довольно неплохо. Некоторые его качества были достойны восхищения, но при этом он располагал целым рядом недостатков. Примерно то же могу сказать о Таленто. С Аландом я встречался от случая к случаю и близко его не знал. О Мигане знаю не больше вашего. Не имею ни малейшего понятия, отчего кто-либо из них мог захотеть убить Филипа Кампфа. Если вы ожидаете…

Зазвонил телефон. Чеффи прошел к столику возле дивана и снял трубку. Он сказал в нее пару раз «да», после еще пару слов и потом:

– Но ведь один из ваших сотрудников сейчас у меня… Имени не знаю, я не спросил… Не знаю, может он… Хорошо, на Леонард-стрит, сто пятьдесят пять. Да, выхожу через пять минут.

Он повесил трубку и повернулся ко мне. Я уже встал и заговорил первым:

– Значит, вас вызывают в окружную прокуратуру. Этих моих слов им не передавайте, но скорее это убийство пролежит у них под сукном, пока адское пекло не замерзнет, чем они вышлют бригаду его раскрыть. Если им нужно мое имя, они знают, где спросить.

Я пошел к двери, открыл ее и был таков.

На улице перед домом по-прежнему не было полицейских машин. Повернув налево на Корт-стрит и пройдя два квартала, я с облегчением обнаружил такси на том же месте. Пассажир торчал над сиденьем и разглядывал городской пейзаж. Если бы таксист увез его и продал или если бы явился Стеббинс и выкрал собаку, то домой бы мне лучше вообще не возвращаться. Пес вроде был рад меня видеть – еще бы ему не радоваться. Всю дорогу до Тридцать пятой улицы он подпирал меня задом, как настоящий контрфорс. Счетчик настучал всего лишь шесть с мелочью, но я не спросил сдачу. Если Вульф поставил меня распутывать убийство только потому, что ему, видите ли, приглянулась собака, то пусть расплачивается.

Когда мы вошли в кабинет, я отметил, что Джет пошел к Вульфу, сидевшему на обычном месте за столом, без тени робости или колебания. Значит, накануне вечером, в мое отсутствие, Вульф как-то налаживал с ним отношения, наверняка чем-нибудь кормил, а может даже и погладил. Мне приходили в голову разные замечания, но я их придержал. Очень скоро меня могли выдернуть из дому, и дальше я бы долго доказывал, что совсем не нарочно выдавал себя за сотрудника полиции. Или – что я не виноват, что подозреваемые в убийстве так обознались.

Вульф опустил пустой бокал из-под пива и поинтересовался:

– Ну и?

Я доложил. Ситуация требовала полного и подробного отчета, и я его выдал, пока Вульф сидел, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза. Когда я подошел к концу, он не стал задавать вопросов. Вместо этого он открыл глаза, выпрямился и начал:

– Позвони…

Я прервал его:

– Погодите-ка. После тяжелого трудового утра я, в качестве поощрения, имею право и сам предложить. Я все давно придумал. Как эта контора называется в Питсбурге, где картины выставляют?

– Ага. Будем палить наугад.

– Знаю, но цена вопроса – бакс, а я только что истратил десять на такси.

– Питсбургская художественная академия.

Я развернулся к стоящему у меня на столе телефону, соединился с оператором и заказал разговор. За пару секунд меня соединили с академией, но потом четверть часа ушло на переключения от одного к другому, и так три раза, пока я не получил, что хотел.

Я повесил трубку и повернулся к Вульфу:

– Выставка закрылась неделю назад. Слава богу, не придется ехать в Питсбург. Картину дал на вернисаж Герман Бронштейн, из Нью-Йорка, он владелец. Ему выслали ее четыре дня назад с нарочным. Адрес Бронштейна не дали.

– Телефонная книга.

Я взял ее и стал листать.

– Ну вот. Герман Бронштейн только один. Адрес работы – Брод-стрит. Проживание на Парк-авеню.

– Звони.

– Думаю, не стоит. Вдруг он полный тормоз и дело займет весь день. Может, мне съездить к нему без звонка? Картина, наверно, там, а если у меня ничего не выйдет, можете увольнять. Я и сам подумываю об отставке.

У Вульфа были сомнения, поскольку идея исходила от меня, но в конце концов он вошел в долю. Слегка поразмыслив, я подошел к шкафчику под книжными полками, достал камеру «Веблекс» с аксессуарами и закинул лямку футляра на плечо. Я сказал Вульфу, что не вернусь, пока не увижу картину, где бы она ни была, и хлопнул дверью. Перед уходом я набрал номер Таленто – сказать ему, чтобы он не беспокоился о той встрече, но никто не ответил. Либо он все еще сидел в окружной прокуратуре, либо шел к нам на Тридцать пятую улицу. Если он придет в мое отсутствие, то ничего страшного: Джет не даст Вульфа в обиду.

Такси подвезло меня к портику роскошного дома на Парк-авеню в районе Семидесятых улиц. Я сделал попытку, не глядя, просочиться мимо швейцара, но тот остановил меня. Тогда я на ходу сказал строгим профессиональным голосом:

– Съемка у Бронштейна. Опаздываю, – и с тем ушел.

Пройдя сквозь шикарный холл к лифту, на мое счастье стоявшему на этаже с открытой дверью, я вошел и сказал: «К Бронштейну, пожалуйста». Лифтер закрыл дверь и нажал кнопку этажа. Мы остановились на двенадцатом, и я вышел из кабины. Одна дверь была справа, другая – слева. Я, не спрашивая, наудачу свернул вправо, прислушиваясь, не будет ли подсказки со стороны лифтера, оставшегося стоять с открытой дверью.

Это была одна из простейших операций за всю мою карьеру. На звонок дверь открыл средних лет волкодав женского рода в форменном платье и передничке, и, когда я сказал, что пришел снимать картину, впустил меня, попросил подождать и исчез. Через пару минут из арки вышла достойнейшая седоволосая дама и спросила, что мне надо. Я извинился за доставленное ей беспокойство и сказал, что буду глубоко признателен, если она позволит мне сфотографировать полотно, которое мистер Бронштейн посылал на выставку в Питсбург. Называется «Три лошадки на выпасе». Мой питсбургский заказчик так им восхищен, что хотел вернуться и сфотографировать на память, но картину вернули владельцу до того, как он все это провернул.

Ей нужны были данные: мое имя, адрес, фамилия питсбургского заказчика, – что я ей радостно сообщил без всякой подготовки, и тогда она провела меня через арку в комнату – чуть меньше площади спорткомплекса «Мэдисон-сквер-гарден». Было бы здорово, а заодно и полезно поразглядывать разные ковры, мебель и прочее собрание предметов, особенно дюжину или даже больше картин на стенах, но с этим пришлось повременить. Дама прошла мимо всего этого к картине, висевшей в глубине комнаты, сказала: «Вот она» – и опустилась на стул.

Отличная была картинка. Я наполовину ждал, что лошадки будут без всего, но они оказались одетыми с головы до ног. Заметив вслух, что не удивительно со стороны моего клиента захотеть фотографию этой картины, я стал возиться с оборудованием и вспышками. Она сидела и смотрела. Я снял картину под разными углами, действуя и выглядя, по-моему, очень профессионально, потом сложил барахло в сумку, горячо поблагодарил ее от имени заказчика, пообещал прислать снимки и ушел. Всего и дел-то.

Выйдя на улицу, я пошел на запад к Мэдисон, повернул к центру, отыскал аптеку, зашел в телефонную будку и набрал номер.

– Да, – раздался голос Вульфа. – Кого нужно?

Я сто раз ему говорил, что нечего так отвечать по телефону, но он был упрям, как чертов осел.

– Вас мне нужно, – ответил я. – Я видел картину. Вот уж не думал, что жеребец способен на такое. Она вся сверкает красками и жизнью, как будто кровь трепещет под теплой кожей. Тени прозрачны, сочетания цветов гармоничны…

– Заткнись! Да или нет?

– Да. Вы встречались с миссис Миган. Хотите увидеть ее еще раз?

– Хочу. Привози.

Мне не нужно было искать ее адрес в справочнике, потому что я его уже нашел. Я вышел из аптеки и махнул такси.

На Восточной Сорок девятой улице никаких проблем со швейцаром не возникло. Это был старый кирпичный дом, выкрашенный в ярко-желтый цвет и радикально обновленный путем добавки автоматического лифта. Попасть в дом оказалось не так легко. Нажать в вестибюле кнопку с надписью «Джуэл Джоунс» было просто, а также снять наушник переговорного устройства и поднести его к уху, одновременно приблизив губы к решетке, но дальше возникли сложности.

В динамике затрещало:

– Да?

– Мисс Джоунс?

– Да. Кто это?

– Арчи Гудвин. Хочу вас увидеть. Без сообщения от мистера Таленто.

– Что вам нужно?

– Впустите меня, тогда я скажу.

– Нет. А в чем дело?

– Дело очень личное. Если не хотите услышать все от меня, я приведу мистера Мигана. Может, ему расскажете.

Я услышал, как она ахнула. Могла бы знать, что эти домофоны очень чувствительны.

После паузы она произнесла:

– Зачем вы так говорите? Я же сказала, не знаю никакого Мигана.

– Отстали от жизни. Я только что видел картину «Три лошадки на выпасе». Впускайте.

Еще одна пауза, и связь отключилась. Я повесил трубку на рычаг, повернулся и положил ладонь на дверную ручку. Раздался щелчок, и я толкнул дверь. Я пересек небольшой холл, дошел до лифта, скользнул в него, нажал кнопку «пять» и стал подниматься. Когда лифт остановился, я вышел из него и оказался в узкой передней. Дверь была открыта, и на пороге стояла мисс Джоунс в голубом неглиже. Она начала что-то говорить, но я ее грубо проигнорировал.

– Слушайте, – сказал я. – Тянуть нет смысла. Вчера я дал вам выбор между мистером Вульфом и сержантом Стеббинсом. А теперь – либо мистер Вульф, либо Миган. Думаю, мистер Вульф вам предпочтительней: он человек, который может понять, вы сами сказали. Я подожду здесь, пока вы оденетесь. Только никому не звоните, потому что до разговора с мистером Вульфом неизвестно, на каком вы свете, да и телефоны у всех наверняка на прослушке. Красного не надевайте. Мистер Вульф красное не любит. Он любит желтое.

Она сделала шаг вперед и коснулась ладонью моей руки:

– Арчи, где вы видели картину?

– Расскажу по дороге. Поехали.

Она ласково потянула меня к себе:

– Не обязательно ждать здесь. Зайдите, присядьте. – И еще протянула, так же ласково: – Ну же.

Я погладил ее пальцы, не желая показаться неучтивым.

– Простите, – сказал я, – побаиваюсь лошадок. Меня уже как-то лягнули.

Она повернулась и исчезла в квартире, дверь осталась открытой.

Глава шестая

– Не называйте меня миссис Миган! – крикнула Джуэл Джоунс.

Вульф был рассержен не меньше ее. Конечно, ее прочно загнали в угол и оружия никакого не оставили, но ему пришлось сказать Фрицу отложить обед до новых указаний.

– Я лишь подчеркиваю тот факт, – сухо сказал он, – что личность ваша более не является предметом обсуждения. По закону вы – миссис Ричард Миган. Если вы это уяснили, то я буду звать вас, как скажете. Мисс Джоунс?

– Да, – она была в красном кожаном кресле, но не сидела. Так, присела на самый краешек, как будто сейчас вскочит и даст деру.

– Прекрасно, – сказал Вульф, глядя на нее. – Вы сознаете, сударыня, что все, сказанное вами, будет подвергнуто сомнению? Вы опытная лгунья. Ваше спонтанное отрицание знакомства с мистером Миганом вчера вечером было разыграно мастерски. Далее. Когда Чеффи сообщил вам, что ваш муж приехал и разыскивает вас?

– Я не говорила, что мне сообщил мистер Чеффи.

– Кто-то другой. Кто и когда?

Она уперлась:

– Откуда вы знаете, что мне сообщили?

Вульф погрозил ей пальцем:

– Хочу, чтоб вы поняли, мисс Джоунс, в каком вы оказались переплете. Никто не поверит, что мистер Чеффи не в состоянии вспомнить имя модели, позировавшей ему для этой картины. Полиция не верит, а они еще не знают, что там изображены вы, что вы целый год прожили в этом доме и до сих пор периодически видитесь с мистером Чеффи. После того как явился ваш муж и спросил у художника имя натурщицы, а потом снял квартиру там же, ясно обозначив свое намерение не отступать, абсурдно полагать, что Чеффи вас не предупредил. Я вам не позавидую, когда полиция узнает про вас и станет вас потрошить.

– Но ведь необязательно, чтобы они узнали обо мне, правда?

– Тьфу ты. Удивительно, как они еще не добрались до вас, хотя прошло лишь восемнадцать часов. Скоро доберутся, даже и без моей помощи. Я знаю, беседовать вам тут со мной – веселье небольшое, но в сравнении с полицией покажется большим.

Она размышляла. Брови нахмурились, глаза неотрывно смотрели на Вульфа.

– А знаете, – спросила она, – как лучше всего поступить, по-моему? Удивительно, как я раньше до этого не додумалась. Вы – сыщик, вы помогаете людям, попавшим в затруднительное положение, а я, несомненно, в таком положении нахожусь. Я оплачу вашу помощь. Небольшую сумму я могу дать прямо сейчас.

– Не сейчас и не потом, – отрезал Вульф. – Когда мистер Чеффи сказал вам, что вас разыскивает муж?

– Вы даже не слушаете, – жалобно сказала она.

– Говорите толково – буду слушать. Когда?

Она сдвинулась и села на дюйм глубже.

– Вы не знаете мужа. Он ревновал меня, еще когда мы не поженились, а потом стало только хуже. Все шло так плохо, просто невыносимо – вот почему я ушла от него. Если бы я осталась в Питсбурге, он бы точно нашел меня и убил, поэтому я уехала в Нью-Йорк. Сюда приехал один мой друг, то есть просто друг. Я нашла работу в модельном агентстве, достаточно зарабатывала и встретила много разных людей. Среди них был Росс Чеффи. Он хотел, чтобы я позировала ему для картины, и я согласилась. Конечно, он платил мне, но это не главное. Вскоре я познакомилась с Филом Кампфом. Он устроил мне пробу в ночной клуб, и меня взяли. Хотя все-таки я боялась. В театре меня увидел один человек из Питсбурга, подошел и стал разговаривать. Но я сказала, что он ошибся и что я в Питсбурге вообще никогда не была.

– Это случилось год назад, – пробормотал Вульф.

– Да. Я побаивалась работать в клубе – все-таки там много зрителей, но шли месяцы, и никто меня не узнавал. И вдруг позвонил Росс Чеффи и сказал, что явился муж и стал расспрашивать про картину. Я просила Росса ради бога не говорить мужу, кто там изображен, и он обещал молчать. Вы просто не знаете моего мужа. Он точно ищет меня, чтобы убить.

– Вы уже два раза это говорили. Он что, кого-нибудь убивал?

– Я не сказала – убить кого-нибудь, я сказала – убить меня. Может, я как-то так действую на мужчин, – она для ясности махнула рукой, – они от меня сразу теряют голову. И Дик… ну, я просто знаю его, и все… Я ушла от него полтора года назад, а он меня все ищет… он такой. Когда Росс сказал мне, что он здесь, я просто оцепенела от ужаса. Уволилась из клуба, потому что он мог прийти и увидеть меня. Я вообще почти не выходила из квартиры до прошлой ночи…

Вульф кивнул головой:

– Когда вышли встретиться с мистером Таленто. Зачем?

– Я уже говорила вам.

– Да, но тогда вы были только мисс Джоунс. Теперь вы еще и миссис Миган. Так зачем?

– Разницы никакой. Я услышала по радио, что Фила убили, и захотела узнать. Я звонила Россу Чеффи и Джерому Аланду, но не дозвонилась и позвонила Вику Таленто. Он не хотел говорить по телефону, но согласился встретиться.

– Мистер Аланд и мистер Таленто знали, что вы позировали для картины?

– Конечно знали.

– А то, что мистер Миган увидел ее, узнал вас и теперь ищет?

– Да, они все это знали. Россу пришлось рассказать им, потому что он подумал, вдруг Дик спросит у них, кто позировал для картины, и предупредил, чтобы они не говорили. Они пообещали… и сдержали слово. Все они – настоящие друзья.

Она ненадолго прервалась, открыла лежавшую на коленях черную кожаную сумку, достала кошелек и стала в нем копаться. Потом подняла глаза на Вульфа:

– Я могу заплатить вам сорок долларов сейчас, для начала. Я не просто в трудном положении, под угрозой моя жизнь, правда. Не понимаю, как вы можете отказываться… Да вы даже не слушаете!

Он явно не слушал. Поджав губы, он разглядывал свой указательный палец, чертивший кружочки на столе. В ответ на ее упрек он не бросил это занятие, но через минуту перевел взгляд на меня и отрывисто приказал:

– Звони мистеру Чеффи.

– Нет! – закричала она, – я не хочу, чтоб он знал…

– Глупости, – рявкнул Вульф. – Все и так всё узнают, так чего тянуть? Звони ему, Арчи. Я поговорю.

Я пошел к телефону и набрал номер. Я думал, он еще не вернулся из окружной прокуратуры, но он был дома. Его голос можно было легко узнать по одному этому «алло». Я заговорил нарочно басом, чтобы он не узнал меня и не вздумал дискутировать, представлялся я полицейским или не представлялся, а просто сказал, что с ним хочет говорить Ниро Вульф.

Вульф снял трубку у себя на столе:

– Мистер Чеффи? Это Ниро Вульф. Я заинтересовался убийством Филипа Кампфа и провел определенное расследование. Минуточку, подождите, пожалуйста, не отключайтесь!.. Здесь у меня в кабинете сидит миссис Ричард Миган, она же мисс Джуэл Джоунс… Пожалуйста, дайте договорить! Естественно, мне полагается задержать ее и сообщить в полицию, ибо она им понадобится как важный свидетель в деле об убийстве. Но прежде я хотел бы поговорить о деле с вами и остальными квартирантами. Вы сможете привезти их сюда как можно скорее?.. Нет, по телефону больше ничего не скажу, мне нужно, чтоб все были здесь. Если мистер Миган заупрямится, можете заодно сказать ему, что здесь его жена. Я полагаю…

Она скакнула к нему с резвостью, которой могла позавидовать любая лошадка, выхватила телефон и завизжала:

– Только не говори ему, Росс! Только не привози его. Только не…

Мой бросок и вираж вокруг стола в целом тоже были неплохи. Я обхватил ее за плечи и дернул назад с таким воодушевлением, что сам приземлился в красное кожаное кресло с ней на коленях. Поскольку утихать она отнюдь не собиралась, я зафиксировал ей руки по швам, на что она стала пинать меня каблуками по лодыжкам. Пинала она меня, пока Вульф не договорил с Чеффи. Как только он повесил трубку, она вдруг обмякла и сдалась, и я почувствовал, какая она горячая и как крепко ко мне прижалась.

Вульф хмуро глянул на нас.

– Эффектное зрелище, – сказал он и осклабился.

Глава седьмая

Ситуация имела ряд аспектов. С одной стороны – обед. Для Вульфа было немыслимо не накормить того, кто пришел в обеденное время к нему в дом. Но он категорически не сел бы за стол с особой, которая только что на него прыгала и царапалась. Эта проблема решалась просто. Нам с ней накрыли в гостиной, а Вульф отобедал на кухне с Фрицем. Еду подали, но съела она немного. Она все прислушивалась и поглядывала в сторону прихожей, хотя я заверил ее, что приму все меры к тому, чтобы муж не убил ее в самом начале.

Второй аспект – как наши гости отнесутся к тому, кем я являюсь на самом деле. Тут я взял дело в свои руки. Когда в четверть третьего раздался звонок, я впустил их в дом и сказал, что при желании могу обсудить раздвоение моей личности с каждым из них по отдельности и со всеми вместе, но только позже: пусть потерпят, пока Вульф управится. Виктору Таленто не терпелось обсудить другое горящее дело – как я обставил его с ночным посланием для Джуэл Джоунс. Он пытался было скандалить на эту тему и требовал приватного разговора с Вульфом, но я сказал ему не зарываться.

Мне пришлось взять на себя и третий аспект, у которого было две стороны. Одна – это теория мисс Джоунс, что муж убьет ее, как только увидит. Эта теория могла подтвердиться или не подтвердиться. Но, с другой стороны, кто-то же из них убил Кампфа и мог пойти на крайность при большой нужде. Для этого я принял три меры предосторожности: показал им свой револьвер тридцать восьмого калибра, сунул его в карман и сказал, что он заряжен. Я настоял на том, чтобы прощупать их от плеч до коленок, и держал мисс Джоунс в гостиной, пока не рассадил остальных вокруг стола в кабинете и пока Вульф не вышел из кухни. Когда он уселся в кресло за своим столом, я вышел через прихожую и привел мисс Джоунс.

Миган вскочил и двинулся на нас. Я успешно перехватил его. Мисс Джоунс спряталась за меня. Таленто и Аланд вскочили со стульев – видимо, чтобы тоже помочь в охране лошадки. Миган что-то говорил, и они тоже. Я вместе с мисс Джоунс обошел их сзади и усадил ее в конце своего стола. Когда я уселся сам, получилось идеальное место, чтобы перехватить любого, кто к ней полезет. Таленто и Аланд усадили Мигана на стул между собой. Он сел и уставился на нее.

– Когда закончится кутерьма, – сказал Вульф, – я хотел бы проверить правильность ваших фамилий. – Он обвел их взглядом слева направо. – Таленто, Миган, Аланд, Чеффи. Верно?

– Да, – ответил я.

– Тогда я продолжу, – он взглянул на стенные часы. – Филип Кампф был убит двадцать часов назад в доме, где все вы проживаете, джентльмены. Обстоятельства указывают на то, что убийца – один из вас. Но я не буду пережевывать разнообразные детали, которые вы уже вдоль и поперек обсудили в полиции. Они вам прекрасно знакомы. Меня не приглашали заняться этим делом, и единственный мой заказчик – собака, которая попала сюда по недосмотру. И тем не менее…

Раздался звонок. Я спросил себя, накинул ли я на дверь цепочку, и решил, что накинул. Через открытую дверь в прихожую я увидел, как Фриц пошел отвечать. Вульф заговорил дальше, но ему мешали доносившиеся из прихожей голоса – Фрица и кого-то другого, и он остановился. Голоса не умолкали. Вульф закрыл глаза и поджал губы. Присутствующие сидели и смотрели на него.

Тут на пороге появился Фриц и объявил:

– Инспектор Кремер, сэр.

Вульф открыл глаза:

– Что ему надо?

– Я сказал ему, что вы заняты. Он ответил, что знает это, потому что слежка за четырьмя джентльменами привела к вашему дому. Он сказал, что ожидал, что вы устроите какой-то фокус с собакой, и что вы сейчас, по его мнению, как раз этим занимаетесь, и потому он намерен войти и посмотреть, что там за фокус. С ним сержант Стеббинс.

– Арчи, скажи… – пробурчал он. – Нет, лучше сиди, где сидишь. Фриц, скажи ему, что он может смотреть и слушать все, что я делаю и говорю, если тридцать минут не будет перебивать меня и задавать вопросы. Если согласен – веди их.

– Стойте, – вскочил Росс Чеффи. – Вы дали слово обсудить это с нами прежде, чем станете общаться с полицией.

– Я с ними не общаюсь. Они пришли сами.

– Вы их позвали!

– Не звал. Я предпочел бы сначала говорить только с вами и потом позвать их, но они уже пришли и с тем же успехом могут к нам присоединиться. Веди их, Фриц, при том же условии.

– Хорошо, сэр.

Фриц вышел. Чеффи подумал, не добавить ли что-то еще, но решил, что нечего, и сел. Таленто что-то сказал ему, и он покачал головой. Джерри Аланд, выглядевший гораздо презентабельней в одежде и после причесывания, не сводил глаз с Вульфа. Для Мигана в комнате явно не было никого, кроме него и жены.

Кремер и Стеббинс вошли, остановились в трех шагах от двери и стали ориентироваться на местности.

– Садитесь, – предложил им Вульф. – По счастью, ваше любимое кресло не занято, мистер Кремер.

– Где собака? – рявкнул Кремер.

– На кухне. Вам лучше на время отложить предубеждения. Ведь условлено, что в течение тридцати минут вы будете всего лишь наблюдателем.

– Да, я дал слово.

– Тогда садитесь. Но мне нужно вас проинформировать. Вы знаете джентльменов, это понятно, но не знаете даму. Ее зовут мисс Джуэл Джоунс. По документам – мисс Ричард Миган.

– Миган? – изумился Кремер. – И она у Чеффи на картине? Жена Мигана?

– Совершенно верно. Пожалуйста, сядьте.

– Откуда вы ее взяли?

– С этим потом. Не прерывать и не задавать вопросов. Черт побери, сядьте!

Кремер подошел и устроился в красном кожаном кресле. Стеббинс взял желтое и поставил его во второй ряд, за спинами Чеффи и Аланда.

Вульф осмотрел весь квартет:

– Я собирался сказать вам, каким образом собака указала мне на убийцу. Но прежде…

– Каким? – рявкнул Кремер.

– Вы всё это знаете, – холодно ответил Вульф. – Мистер Гудвин изложил вам в точности все происшедшее. Если вы еще раз меня прервете, то, ей-богу, заберете их всех в участок, за исключением пса, и будете мурыжить самостоятельно.

Он вернулся к четверке:

– Но прежде чем перейти к делу, я скажу вам пару слов. Я оставляю без комментариев вашу вину перед мистером Миганом. Вы все общались с мисс Джоунс и пребывали с ней в отношениях разной степени близости, но отказались выдать ее мужу, которого она бросила и, по ее собственному утверждению, боялась. Готов допустить, что ваше поведение имело оттенок галантности. Но когда убили мистера Кампфа и вокруг стала копошиться полиция, глупо было пытаться ее уберечь. Они бы точно до нее добрались. Я вышел на нее первым только благодаря поразительной предприимчивости мистера Гудвина и сопутствующей ему удаче.

Он качнул головой в их сторону:

– Еще одной глупостью с вашей стороны было принять мистера Гудвина за полицейского, впускать его в дом и отвечать на вопросы просто потому, что он присутствовал во время неудавшегося эксперимента с собакой. Вам нужно было просто спросить у него документы. Никто из вас понятия не имел, кто он на самом деле. Даже мистер Миган, который видел его утром у меня в офисе, и тот был сбит с толку. Я упомянул об этом, чтобы упредить возможные жалобы в официальные инстанции на то, что мистер Гудвин выдавал себя за полицейского. Вы знаете, что не выдавал, – он просто умело использовал ваши беспочвенные домыслы.

Вульф провернулся вместе с креслом.

– И еще. Вчера утром мистер Миган пришел сюда на назначенную встречу, чтобы поручить мне работу. С первых слов я догадался, что дело как-то связано с его женой. Но я такими делами не занимаюсь и был с ним резок. Это его оскорбило. Он выскочил в гневе, схватил шляпу и плащ с вешалки в прихожей, но вместо своего плаща взял плащ мистера Гудвина. Позднее днем мистер Гудвин пошел на Арбор-стрит и взял с собой плащ, что был оставлен по ошибке, чтобы обменять его на свой. Он увидел, что перед домом номер двадцать девять припаркованы две машины полиции, дежурит полисмен, стоят люди и собака. Он решил повременить с обменом и прошел мимо, на секунду остановившись погладить собаку. Он направился домой, но мили через две обнаружил, что собака идет за ним. Остаток пути они с собакой проделали на такси и попали в этот дом и в эту комнату.

Он хлопнул ладонью по столу:

– Итак. Почему собака пошла за мистером Гудвином сквозь городскую сутолоку? Предположение мистера Кремера о том, что собаку подманили, – вздор. Мистер Гудвин, как многие мужчины, склонен считать себя неотразимым как для женщин, так и для собак. Видимо, тщеславие подавило его интеллект, иначе он пришел бы к тому же выводу, что и я. Собака шла не за ним, собака шла за плащом. Подобно мне, вы спросите, как объяснить, что собака мистера Кампфа шла за плащом мистера Мигана. Я не смог это объяснить. И это необъяснимо. Значит, если мы, несомненно, имеем собаку мистера Кампфа, то плащ не мог принадлежать Мигану. Это больше, чем предположение, это практически уверенность: плащ принадлежал мистеру Кампфу.

Он пристально смотрел на Мигана.

– Мистер Миган, всего два часа назад я узнал от мистера Гудвина, что вы утверждаете, что никогда не видели Филипа Кампфа и не слышали о нем. Этого вполне хватило бы, но прежде чем послать за вами, мне требовалось проверить свое предположение о том, что модель, позировавшая для мистера Чеффи, – ваша жена. Хочется услышать это непосредственно от вас. Вам доводилось встречать мистера Кампфа при жизни?

Миган не отвел глаза:

– Нет.

– Тогда где вы взяли его плащ?

Ответа не было. У Мигана дрогнул подбородок. Он заговорил:

– Я не брал его плащ или взял его нечаянно.

– Так не пойдет. Предупреждаю: вы в смертельной опасности. Плащ, который вы принесли сюда и оставили в прихожей, сейчас висит на вешалке. Легко установить, что он принадлежал мистеру Кампфу и тот его носил. Где вы его взяли?

Подбородок Мигана задрожал сильнее.

– Его никогда не было у меня, если это плащ Кампфа. Это грязные домыслы. Вы не докажете, что я забыл именно тот плащ.

Голос Вульфа стал резче.

– Еще один шанс. Вы можете объяснить, каким образом плащ Кампфа попал к вам?

– Нет, и незачем мне объяснять.

Может, он и не полный идиот. Если он не заметил, что вернулся в чужом плаще, а это весьма вероятно в его тогдашнем состоянии, то теперь это свалилось на него просто как гром с ясного неба, и он не успевал обдумать ситуацию.

– Тогда с вами все, – сказал Вульф. – Ваш собственный плащ должен где-то найтись, и я даже знаю где. В полицейской лаборатории. Когда вы убили мистера Кампфа и стащили тело вниз по лестнице, на нем был ваш плащ. Вот почему утром, во время эксперимента, собака никак не отреагировала на место, где было обнаружено тело. Кампф был одет в плащ, но не в свой, а в ваш. Это тоже можно установить. Если не желаете объяснять, откуда у вас плащ мистера Кампфа, объясните, как вышло, что его нашли в вашем. Или это тоже домыслы?

Вульф наставил на него палец:

– Я вижу блеск в ваших глазах и, кажется, могу его интерпретировать. Но ваша мысль запоздала. Если после убийства вы сняли с него свой плащ и одели его в тот, что приписывали ему, то и это вас не спасет. Потому что в таком случае плащ, обнаруженный на теле, окажется плащом мистера Гудвина, что легко установить, – и как вы это объясните? На вид дело безнадежное, и…

Миган вскочил, но прежде чем он успел что-то сделать, ручищи Пэрли обхватили его за плечи и оттащили назад и вниз. И тут раздался новый голос:

– Я говорила, он может убить меня! Я знала, что может! Он убил Фила!

Джуэл Джоунс глядела не на мужа – муж был под присмотром, – а на Вульфа.

Тот вскинулся:

– Откуда вы знаете?

Судя по глазам и по охватившей ее дрожи, она через пару минут готова была забиться в истерике. Видимо, она сама это чувствовала, поэтому стала вываливать все:

– Потому что Фил сказал… Он сказал, что знает, что Дик приехал и ищет меня, и знает, как я его боюсь. И еще сказал, что если я не вернусь и не буду опять с ним жить, то он скажет Дику, где я. Я не думала, что Фил так поступит, что он способен на такую подлость, поэтому ничего ему не обещала. Но он позвонил вчера утром и сказал, что видел Дика и сказал ему, что он, кажется, знает, кто позировал для картины. Фил сказал, что хочет снова встретиться с ним днем и скажет про меня, если я не дам слово, что вернусь. И я пообещала – я думала, что у меня будет время что-то придумать. Но Фил все равно пошел на новую встречу с Диком.

– Где они встречались утром?

– Он сказал, что в квартире Фила. И еще сказал, что Дик ушел в его плаще. Фил еще смеялся и говорил, что пусть у Дика будет хоть плащ, если ему самому достается жена. – Теперь она тряслась сильнее. – Бьюсь об заклад, он сказал Дику, что я возвращаюсь к нему и что неплохой получится обмен – плащ на жену! Очень в духе Фила! Вы же не…

Она хихикнула. Началось с хихиканья, а потом все клапаны открылись, и ее прорвало. Когда в этом кабинете по какой-то причине женщину сносит с катушек – а такие случаи нередки, – то обычно разбираться приходится мне. Но тут к ней устремились три других парня под предводительством Росса Чеффи, и я с радостью переложил это дело на них. Вульф же просто смылся. Если есть в мире что-то, с чем он никогда не останется в одной комнате, так это женщина на стадии извержения. Он встал и вышел вон. А Мигана держали Пэрли и Кремер.

Потом они увели Мигана, но собаку оставили. Может быть, вы разделяете распространенное мнение, что если псу сменить кличку, то у него будет чуть ли не нервный срыв? Тогда я поясняю, что на кличку Джет он отзывается так, словно родная мать звала его этим именем, когда он еще был в утробе.

А насчет блеска в глазах у Мигана Вульф был прав. Кампф был в плаще Мигана в момент убийства. Это никуда не годилось, и потому Миган снял с тела плащ и надел на него тот, что считал плащом Кампфа. Только он был мой. В рамках следственных действий прокуратуры я сходил в участок и опознал его. В суде это помогло присяжным обвинить Мигана по максимуму. Когда все кончилось, я мог бы потребовать плащ назад, но эта мысль меня как-то не вдохновляла. Теперь у меня новый плащ – другого цвета.


СЛЕДУЮЩИЙ СВИДЕТЕЛЬ

Глава первая

Я и раньше встречал помощника окружного прокурора Ирвина Мандельбаума, но никогда не видел его в деле – во время судебного заседания. В то утро, глядя, как он уговаривает жюри присяжных повесить убийство Мэри Виллис на Леонарда Эша, я подумал, что он, пожалуй, даже неплох и был бы совсем хорош, будь он чуть-чуть побойчее. Внешность его не поражала воображение: он был полноват, невысок ростом, имел залысину спереди и большие уши, но держался деловито и уверенно, без всякой заносчивости, к тому же использовал один ловкий прием – внезапно замолкал и смотрел на присяжных так, словно ждал от них помощи и подсказки. Делал он это нечасто, но неизменно повернувшись спиной к судье и защитнику, чтоб те не видели его лица. Зато мне из зала его было видно прекрасно.

Дело слушалось третий день, и Мандельбаум вызвал пятого свидетеля обвинения, куцего человечка с приплюснутым носом, который назвал свое имя – Клайд Бэгби, дал присягу и с видом полного отчаяния вперил в Мандельбаума испуганные карие глаза.

Голос Мандельбаума звучал ободряюще:

– Чем занимаетесь, мистер Бэгби?

Свидетель сглотнул:

– Возглавляю АО «Бэгби на линии».

– АО – это «акционерное общество»?

– Да, сэр.

– Фирма принадлежит вам?

– Я держу половину акций, вторая принадлежит жене.

– Как долго существует ваш бизнес?

– Пять лет, почти пять с половиной.

– И в чем он заключается? Пожалуйста, расскажите присяжным.

Бэгби нервно глянул влево, на присяжных, и тут же снова перевел глаза на обвинителя.

– Отвечаем на телефонные звонки, вот и всё. Вы же понимаете.

– Да, но, возможно, кто-то из присяжных не знаком с такой работой. Пожалуйста, опишите ее.

Свидетель облизнул губы.

– Ну, например, вы частное лицо, или предприятие, или организация, и у вас есть телефонный номер. Но вы не всегда бываете на месте и хотите знать, кто звонил в ваше отсутствие. Тогда вы обращаетесь в какое-нибудь агентство, отвечающее на телефонные звонки. В Нью-Йорке их несколько дюжин. Местные отделения расположены повсюду, у них большой объем операций. Наш объем операций не так велик, потому что мы специализируемся на обслуживании частных клиентов, то есть квартирных и домовых телефонов, а не фирм и организаций. У нас четыре отделения в ключевых районах города: Грэмерси, Плаза, Трафальгар и Райнлендер. Из одного центрального офиса работать невозможно, потому что…

– Простите, мистер Бэгби, не будем вдаваться в технические аспекты. Один из ваших офисов расположен на Манхэттене, по адресу: Восточная Шестьдесят девятая улица, дом номер шестьсот восемнадцать?

– Да, сэр.

– Расскажите о работе этого отделения.

– Ну, этот офис самый новый, открыт всего год назад и самый маленький. Он располагается не в офисном здании, а в обычной квартире, – это из-за трудового кодекса. Женщины могут работать в офисе только до двух часов ночи, если это не государственная служба. Ну, а мне нужно обеспечить сервис для клиентов до самого утра. Поэтому в отделении на Шестьдесят девятой улице на трех коммутаторах работают четыре телефонистки, и все они живут в той же квартире. Так что одна дежурит с восьми вечера до двух ночи, вторая – с двух часов и так далее. После девяти утра работают три телефонистки, каждая на своем коммутаторе, до конца рабочего дня.

– Коммутаторы установлены в одной из комнат квартиры?

– Да, сэр.

– Расскажите присяжным, что такое коммутатор и как он работает.

Бэгби снова нервно глянул на присяжных и повернулся к прокурору:

– По сути, он ничем не отличается от телефонной подстанции любого крупного учреждения: ряды гнезд для штекеров. Естественно, коммутатор установлен телефонной компанией и подключен к линиям наших клиентов. Один коммутатор рассчитан на шестьдесят номеров. У каждого клиента своя сигнальная лампочка, свое гнездо и этикетка с фамилией. Если кто-то набрал номер клиента, у нас загорается его лампочка и слышен зуммер, который синхронизирован со звонком телефонного аппарата. Сколько гудков пропускать, прежде чем вставить вилку в гнездо, – особо оговаривается с клиентом. Одни просят, чтобы телефонистка подключалась после трех гудков, другие – чтобы она ждала дольше. Один клиент вообще просил отсчитать пятнадцать гудков! То есть мы даем клиентам индивидуальный сервис. Большая структура со многими тысячами абонентов на такое не пойдет. Там всё на потоке. А у меня каждый клиент – особый, и всё строится на доверии.

– Благодарю вас, мистер Бэгби.

Мандельбаум обратился в сторону присяжных, мило улыбнулся и вернулся в исходное положение.

– Что-то я не очень разобрался в вашем бизнесе. На щите загорается лампочка клиента, телефонистка отсчитывает положенное число гудков, вставляет вилку в гнездо и подключается к линии, верно?

Легкомысленный тон Мандельбаума показался мне слегка неуместным в ситуации, когда речь идет о жизни человека. Я повернулся посмотреть, как воспринимает эту сцену Ниро Вульф, но с одного взгляда было ясно: тот прочно вошел в роль угрюмого страдальца и не намерен воспринимать никого и ничего.

Этого следовало ожидать. В соответствии с заведенным раз и навсегда распорядком в этот утренний час Вульфу полагалось быть в теплице, устроенной на крыше старинного здания из песчаника на Западной Тридцать пятой улице, и руководить Теодором, трудясь во славу своей знаменитой коллекции орхидей, – вплоть до собственноручного прикосновения к грязной земле. Ровно в одиннадцать, вымыв руки, он спустился бы на лифте в свой кабинет на первом этаже, втиснул исполинское тело в не менее исполинское кресло позади письменного стола, позвонил бы Фрицу, чтобы тот принес пиво, и начал бы руководить Арчи Гудвином, то бишь мной. Стал бы давать мне разные поручения, по его мнению срочные и важные (вроде печатания писем или слежки за каким-нибудь типом), а также способные увеличить доходы Вульфа и упрочить его репутацию как лучшего частного сыщика к востоку от Сан-Франциско. А он бы тем временем обсуждал с Фрицем меню обеда.

Всему этому не суждено было сбыться, поскольку штат Нью-Йорк обязал Вульфа явиться в суд и дать показания по делу Леонарда Эша. Вульф вообще терпеть не мог выходить из дому, а уж тем более для того, чтобы предстать перед судом как свидетель. Будучи частным детективом, он допускал, что превратности судьбы могут принять форму повестки в суд, которую надо принять, чтобы и дальше получать гонорары от своих клиентов, но в данном случае и это не могло позолотить пилюлю. Этот Леонард Эш заходил в нашу контору где-то пару месяцев назад, чтобы нанять Вульфа, но тот его развернул. Так что в перспективе не было ни денег, ни славы. Меня тоже вызвали в суд повесткой, но только для подстраховки: на случай, если Мандельбаум решит, что показания Вульфа нуждаются в подтверждении, что вообще-то маловероятно.

Вид мрачной физиономии Вульфа радости не доставлял, поэтому я снова стал смотреть на главных героев. Отвечал Бэгби:

– Да, сэр, она вставляет штекер и отвечает: «Дом мистера Смита», или: «Квартира мистера Джонса», или то, что просил говорить клиент. Потом сообщает, что мистер Смит вышел и спрашивает, не надо ли ему что передать, и так далее, по обстоятельствам. Иногда клиент звонит и просит передать кому-то что-то конкретное. – Бэгби неопределенно махнул рукой. – Что угодно. У нас индивидуальный подход.

Мандельбаум кивнул:

– Я думаю, у всех сложилось ясное представление о вашей работе. А теперь, мистер Бэгби, взгляните на джентльмена в темно-синем костюме, сидящего рядом с полицейским. В данном процессе он выступает в качестве ответчика. Знаком ли он вам?

– Да, сэр. Это мистер Леонард Эш.

– Когда и где вы познакомились?

– В июле он пришел ко мне в офис на Сорок седьмой улице. Сначала позвонил, потом пришел.

– Можете указать точную дату?

– Двенадцатого июля. В понедельник.

– Что он сказал?

– Спросил, как работает служба ответов на телефонные звонки. Я рассказал. Он хотел подключить к нам свой домашний телефон – в квартире на Восточной Семьдесят третьей улице. Заплатил наличными за месяц вперед. Ему нужно было круглосуточное дежурство.

– Он просил о каких-то особых услугах?

– Меня – нет, но через пару дней позвонил Мэри Виллис и предложил пятьсот долларов, если она…

Свидетеля остановили сразу с двух сторон. Защитник подсудимого – рекордсмен Джимми Донован, чье имя уже десять лет возглавляло список адвокатов, участвующих в самых громких криминальных процессах Нью-Йорка – вскочил со стула и открыл рот, чтобы возразить. Мандельбаум предупреждающе поднял руку:

– Минуточку, мистер Бэгби. Отвечайте только на мои вопросы. Вы взялись обслуживать мистера Леонарда Эша?

– Конечно. Не было причин отказывать.

– Какой номер его домашнего телефона?

– Райнлендер два-три-восемь-три-восемь.

– И вы поместили его фамилию и номер телефона на одном из коммутаторов?

– Да, сэр, на одном из трех, установленных в офисе на Восточной Шестьдесят девятой улице. Это район Райнлендер.

– Кто из телефонисток обслуживал коммутатор с номером Леонарда Эша?

– Мэри Виллис.

Легкое волнение и шепот прошли по битком набитому залу. Судья Корбетт обернулся и грозно нахмурил брови, после чего снова уткнулся в свои бумаги.

Бэгби продолжал:

– Конечно, ночью на трех пультах работает только одна телефонистка, – они дежурят по очереди, – но днем каждая сидит за своим коммутатором как минимум пять дней в неделю, а если получается – шесть. Чтобы лучше запомнить клиентов.

– И номер Леонарда Эша был на пульте у Мэри Виллис?

– Да, сэр.

– После того как были выполнены обычные процедуры и Леонард Эш окончательно стал вашим клиентом, что-то привлекало ваше внимание – в нем самом или в номере его телефона?

– Да, сэр.

– Что и когда? Сначала ответьте когда.

Бэгби на секунду запнулся, проверяя, все ли так: а вдруг заставят клясться под присягой.

– Дело было в четверг, через три дня после того, как Эш заказал прослушивание. Пятнадцатого июля. Мэри позвонила мне в офис и сказала, что хочет поговорить со мной лично об одном важном деле. Я спросил, нельзя ли подождать до шести, когда она сменится с коммутатора, и она согласилась. Вскоре после шести я приехал на Шестьдесят девятую улицу и зашел к ней в комнату. Она рассказала, что накануне ей позвонил Эш и попросил встретиться где угодно, чтобы обсудить какие-то детали, связанные с обслуживанием его номера. Она ответила, что такие вещи надо обсуждать со мной, но он продолжал настаивать…

Баритон Джимми Донована ласково, но твердо прервал его:

– Позволю заметить: свидетель не может давать показания о том, что сказали друг другу мистер Эш и Мэри Виллис, поскольку сам он при этом не присутствовал.

– Безусловно, – сразу же согласился Мандельбаум. – Он передаст только то, что сказала о содержании беседы Мэри Виллис.

Судья Корбетт кивнул:

– Несомненно. Вы поняли, мистер Бэгби?

– Да, сэр… – Бэгби запнулся. – То есть ваша честь.

– Тогда продолжайте. Что сказала вам Мэри Виллис и что ей ответили вы?

– Ну, она сказала, что согласилась с ним встретиться, потому что Эш – театральный продюсер, а она всю жизнь мечтала стать актрисой. Тогда я не знал об этой ее тяге к сцене, теперь знаю. Она отправилась в его офис на Сорок пятой улице, как только закончила дежурство на коммутаторе. После недолгого разговора о том о сем он попросил ее – это она так мне сказала – прослушивать все разговоры по его домашнему телефону в течение дня. Иными словами, включался зуммер и загоралась лампочка, а потом зуммер выключался и лампочка гасла, то есть кто-то в доме снимал трубку. И тогда каждый раз Мэри должна была подключаться и слушать разговор. Ну а вечером звонить ему и докладывать. Она сказала, что Эш попросил ее именно об этом. Сказала, что он отсчитал пять стодолларовых бумажек, протянул ей и пообещал добавить еще тысячу, если она согласится.

Бэгби остановился перевести дух, но Мандельбаум не отставал:

– Она сказала что-нибудь еще?

– Да, сэр. Сказала, что знает, что надо было сразу ему отказать. Но Мэри не хотела портить с ним отношения и потому обещала подумать день-другой. Утро вечера мудренее! Она сказала, что сразу догадалась: Эша интересовало, кто звонит его жене. Мэри ни за что не согласилась бы за той шпионить, потому что жена у Эша – Робина Кин, которая пару лет тому назад отказалась от артистической карьеры и вышла за него замуж. Для Мэри она была просто кумиром. Это мне Мэри так сказала.

Она сказала, что решила сделать три вещи. Рассказать обо всем мне, потому что Эш мой клиент, а она на меня работает. Предупредить Робину Кин, потому что Эш, скорее всего, поручит шпионить за женой кому-то еще. Мне кажется, настоящей причиной ее желания рассказать все Робине Кин была надежда…

Мандельбаум прервал его:

– То, что вам кажется, – несущественно, мистер Бэгби. Сказала вам Мэри, в чем заключалось ее третье намерение?

– Да, сэр. Сказать Эшу, что она собирается все сообщить его жене. Она считала, что обязана так поступить, потому что в начале разговора с Эшем обещала хранить все в тайне. Она хотела предупредить его, что берет свои слова обратно.

– Она сказала, когда именно собиралась выполнить эти три решения?

Свидетель кивнул:

– Одно она уже выполнила: рассказала все мне. Еще она сказала, что звонила Эшу и обещала приехать к нему в офис в семь часов. Получалась страшная спешка, потому что в тот день Мэри работала в вечернюю смену и должна была вернуться на работу около восьми. В спешке и у меня не хватило времени отговорить ее. Я доехал с ней на такси до Сорок пятой улицы, где находилась контора Эша. По дороге я изо всех сил старался ее переубедить, но не смог.

– Что вы ей говорили?

– Уговаривал отказаться от своих намерений. Хотя, если бы она выполнила свою программу, возможно, это и не повредило бы моему бизнесу. Я убеждал ее дать мне самому сходить к Эшу и сказать, что я знаю о его предложении и не хочу больше на него работать, а потом плюнуть да и забыть обо всем. Но Мэри вбила себе в голову предупредить Робину Кин, а для этого надо было взять обратно данное Эшу слово. Я не отставал от нее до самого лифта, но не смог ее поколебать.

– Вы поднялись вместе с ней?

– Нет, это бы не помогло. Она уперлась намертво, что я мог поделать.

Вот, значит, какой оборот, подумал я про себя. На мой взгляд, оборот хуже некуда, и я посмотрел на Вульфа, но тот сидел, прикрыв глаза. Тогда я развернулся в сторону джентльмена в темно-синем костюме, сидящего рядом с полицейским: как-то он воспринимает происходящее? Видимо, Леонарду Эшу оборот тоже показался хуже некуда. Глубокие морщины от носа до углов широких полных губ, мрачное лицо, запавшие темные глаза – он был просто идеальный кандидат на электрический стул, находка для художников, печатающих в бульварной прессе зарисовки из зала суда. За три предыдущих дня они наваляли их немало. Смотреть на Эша удовольствия не доставляло, поэтому я перевел взгляд налево, где в первом ряду публики сидела его жена.

Я никогда не считал Робину Кин своим кумиром, но в паре шоу она сыграла здорово. Сейчас, впервые столкнувшись с ролью участницы суда, она держалась довольно прилично: то ли действительно была предана мужу, то ли умело притворялась. Она была одета просто и держалась скромно, но не пыталась казаться менее молодой и красивой. Как она уживалась со своим немолодым и некрасивым мужем, можно было только гадать, – вот все и гадали. Одни считали, что Робина боготворит мужа и глупо даже подозревать, что она что-то крутит на стороне. Другие, напротив, утверждали, что мисс Кин оставила сцену только для того, чтобы иметь больше времени для романтических похождений, а Эш, тупица, не догадался об этом раньше. Были и промежуточные мнения. Я бы сам не поручился. Посмотреть на нее – так она вроде как ангел. Посмотреть на него – вроде как обидно жить с таким жалким уродом, хотя, конечно два месяца под стражей по обвинению в убийстве мало кого красят.

Мандельбаум хотел убедиться, что до присяжных все дошло.

– Так, значит, вы не заходили в офис Эша вместе с Мэри Виллис?

– Нет, сэр.

– А позже заходили, после того, как она туда поднялась?

– Нет, сэр.

– А вообще вы видели Эша в тот вечер?

– Нет, сэр.

– Говорили ли с ним по телефону?

– Нет, сэр.

Глядя на Бэгби – а мне случалось видеть людей под перекрестным огнем, – я думал, что он либо говорит все как есть, либо мастерски врет, но на мастера он не тянул.

Мандельбаум продолжал:

– Чем вы занимались в тот вечер после того, как Мэри Виллис вошла в лифт, чтобы подняться в офис Эша?

– Мне надо было ехать на ужин с приятелем в ресторан «Хорнби» на Пятьдесят второй улице. Потом, примерно в полдевятого, я отправился в трафальгарский офис на углу Восемьдесят шестой улицы и Бродвея. У нас там шесть коммутаторов, и в ту ночь работала новенькая телефонистка. Так что я немного посидел с ней, а потом взял такси и поехал через парк домой, на Восточную Семнадцатую улицу. Вскоре после моего возвращения раздался звонок из полиции и сообщили, что в райнлендерском офисе нашли убитую Мэри Виллис. Я как можно скорее отправился туда. Перед домом стояла толпа. Полицейский провел меня наверх.

Бэгби остановился, сглотнул слюну и выдвинул подбородок немного вперед:

– Они ее не трогали. Только сняли с шеи провод от штекера, но не передвигали, она так и лежала ничком на панели коммутатора… Они хотели, чтобы я ее опознал, и я…

Свидетеля никто не прерывал, зато меня кто-то толкнул в бок и прошептал прямо в ухо:

– Вставай, уходим.

Ниро Вульф встал, задев пару коленей, протиснулся вдоль по проходу и направился в конец зала. Несмотря на вес, он двигался быстрее и легче, чем можно было ожидать, и когда я отправился вслед за ним к двери и дальше, в коридор, никто не обратил на нас внимания. Я полагал, что им движет какое-нибудь дело жизненной важности – например, приспичило позвонить Теодору и сказать ему что-то насчет орхидей, но он прошел мимо телефонных кабин к лифту и нажал кнопку вниз. Вокруг стояли люди, и я не стал задавать вопросов. Мы вышли на первом этаже и направились к Центр-стрит.

Оказавшись на улице, он прислонился к гранитной стене здания суда и сказал:

– Мне нужно такси, но сначала я хочу сказать тебе пару слов.

– Нет, сэр, – твердо ответил я, – сначала скажу я. Мандельбаум с минуты на минуту закончит работать со свидетелем. Перекрестный допрос долго не продлится, Донован вообще может от него отказаться, а вам сказали, что следующий за Бэгби – вы. Раз вам нужно такси, значит, вы едете домой, а это…

– Нет, домой ехать нельзя.

– Правильно. Иначе вас приведут назад силой и вдобавок влепят штраф за неуважение к суду. Не говоря обо мне. Меня тоже вызвали повесткой. Так что я пошел обратно в суд. Куда вы собрались?

– Восточная Шестьдесят девятая, дом шестьсот восемнадцать.

Я уставился на него:

– Этого я и боялся! Прямо так срочно?

– Да. По дороге объясню.

– Я пошел обратно в суд.

– Нет, ты мне нужен.

Как и всякому человеку, мне приятно быть кому-то нужным. Поэтому я развернулся, пересек тротуар, помахал такси, чтобы оно припарковалось, и открыл дверцу. Вульф подошел и влез в машину, я за ним. После того как он пристегнулся, дабы оградить себя от рисков, сопутствующих передвижению на колесах, я дал водителю адрес и мы поехали.

– Выкладывайте, – сказал я. – Я кучу раз слушал ваши доводы, так что на этот раз давайте поубедительней.

– Ни в какие ворота не лезет! – заявил Вульф.

– Это точно. Поехали назад.

– Я про установку мистера Мандельбаума. Я готов допустить, что мистер Эш способен убить девушку. Я готов допустить, что его отношение к жене могло превратиться в манию и мотив, выдвинутый этим Бэгби, мог послужить побуждением к действию. Но он не идиот. При данных обстоятельствах, – а мистера Бэгби вряд ли можно опровергнуть, – я отказываюсь верить, что Эш туп настолько, чтобы пойти в такое место в такое время и убить ее. Ты же присутствовал в тот день, когда он пришел меня нанимать. Ты можешь в это поверить?

Я покачал головой:

– Я пас. Доводы – это по вашей части. Хотя я тоже читаю прессу и даже перемолвился об этом деле с Лоном Коэном из «Газетт». Эш не обязательно поехал туда с целью убить ее. По версии Эша, ему кто-то позвонил – голоса он не узнал – и спросил, не встретится ли тот с ним в офисе Бэгби на Шестьдесят девятой улице, чтобы вместе попытаться переубедить Мэри. Эш тут же примчался. Дверь офиса была настежь открыта, он вошел и увидел ее – мертвую, с петлей из телефонного провода на шее. Тогда он открыл окно и стал звать полицию. Конечно, если вы считаете, что Бэгби только что лгал, сказав, что это не он звонил Эшу, и что Бэгби такой классный бизнесмен, что готов скорее убить сотрудницу, чем упустить клиента…

– Тьфу. Главное – не что меня устраивает, а что не устраивает. Помимо прочего, меня не устраивает сидеть на деревянной скамейке рядом с сильно надушенной дамой. Вскоре меня должны были вызвать как свидетеля, а мои показания, как ты понимаешь, – убедительное подтверждение сказанного мистером Бэгби. Этого допустить было нельзя. По-моему, если Эша осудят за убийство на основании версии, которую выдвинул Мандельбаум, это будет судебной ошибкой, и я не хочу в этом участвовать. Встать и уйти было непросто, потому что мне нельзя вернуться домой. Иначе они придут и снова затащат меня в отсек для свидетелей.

Я смотрел на него во все глаза.

– Проверим, так ли я все понял. Вам противно участвовать в осуждении Эша, так как вы сомневаетесь, что он убийца. И потому вы решили пуститься в бега. Верно?

Шофер повернул к нам голову и заявил через плечо:

– Он точно убийца.

Мы проигнорировали это замечание.

– Почти что верно, – сказал Вульф.

– Но если вы думаете, что я заодно с вами ударюсь в бега, чтобы железно нарваться на штраф за неявку в суд, – а вам его влепят, – то не морочьте мне голову. Допустим, у нас есть сомнения в том, что Эш виновен, и уверенность, что его осудят, потому что Мандельбаум не выйдет на процесс, не подготовив дело как следует. Допустим также, что наш банковский счет нуждается в свежем впрыскивании, что истинная правда. И потому мы решаем найти что-нибудь этакое, чтобы ткнуть туда носом Мандельбаума, полагая, что против увесистой благодарности мистера Эша какой-то пустяшный штраф будет ничто. Далее вы станете действовать так: выдумаете мне кучу разъездов и поручений, а сами отправитесь домой, почитаете книжку и вкусно пообедаете. Да только не выйдет: они вас тут же заберут! Поэтому разъезжать по поручениям будем вместе.

Если дело принимает такой оборот, то все прекрасно, и я согласен, что она передушилась. Хотя у меня отличный нюх, и я думаю, духи у нее – «Пассифлора» от Тиссо, по восемьдесят долларов за унцию… А что мы будем делать на Шестьдесят девятой улице?

– Не знаю.

– Отлично. Я тоже.

Глава вторая

Это была невзрачная старая желтая пятиэтажка без лифта, выстроенная из кирпича примерно тогда же, когда я поступил к Ниро Вульфу. В вестибюле я нажал кнопку с надписью «АО „Бэгби на линии“», дождался щелчка, открыл дверь, двинулся по обшарпанной площадке к лестнице и поднялся на этаж выше. На арендной плате Бэгби не разорялся. Прямо через площадку виднелась распахнутая дверь. Когда мы подошли к ней, я отступил в сторону и дал Вульфу пройти первым, потому что не знал, кем мы будем на этот раз – водопроводчиками или же торговать щетками вразнос.

Вульф заговорил с девушкой, сидевшей в холле за столом, а я тем временем быстро сориентировался на местности. Здесь разыгралось убийство. Фронтальная стена помещения тремя окнами выходила на улицу. У противоположной стены стояли в ряд три коммутатора, за ними сидели три особи женского пола с наушниками на голове. Они повернули головы и уставились на нашу компанию.

Перед девушкой, сидевшей за столом возле крайнего окна, стоял обычный телефонный аппарат плюс пишущая машинка и прочая канцелярщина.

Вульф заговорил с ней:

– Моя фамилия Вульф, я только что из зала суда, где разбирается дело Леонарда Эша. – Он кивнул в мою сторону: – Это мой ассистент, мистер Гудвин. Мы ведем проверку по факту получения повесток в суд в качестве свидетелей обвинения и защиты. Вы получали повестку?

У него был такой вид, такой вес и такой тон, что лишь одна женщина из сотни могла его осадить – и явно не та, что сидела перед нами. Она подняла к нему продолговатое худое лицо и покачала головой:

– Нет, не получала.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Перл Флеминг.

– Значит, вы не работали здесь пятнадцатого июля.

– Нет, я работала в другом отделении. Раньше здесь не было ресепшена, и на звонки отвечала одна из телефонисток.

– Понял.

В его тоне слышалось: ей чертовски повезло, что он ее понял.

– А мисс Харт, мисс Веларди и мисс Вельц на месте?

Брови у меня чуть было не поползли вверх, но я их вернул на место. Вообще-то ничего поразительного не случилось. Конечно, прошло уже несколько недель с тех пор, как эти фамилии были упомянуты в прессе, но Вульф не пропускает ни слова из того, что относится к убийству, и в мозгу у него все разложено по полочкам даже лучше, чем у Сола Пензера.

Перл Флеминг указала на коммутаторы.

– В дальнем конце мисс Харт, рядом с ней – мисс Веларди, третья – мисс Йеркис. Она пришла после… заменила мисс Виллис. Мисс Вельц нет на месте, сегодня у нее выходной… Они получили повестки, но…

Она умолкла и повернула голову. Женщина на дальнем коммутаторе сняла наушники, встала с места и двинулась к нам. Она была примерно моего возраста: колючие карие глазки, худые щеки и подбородок, способный при надобности пробить лед, будь она моржом.

– Вы детектив Ниро Вульф? – спросила она.

– Да, – подтвердил он. – А вы Элис Харт?

Она пропустила это мимо ушей.

– Что вам нужно?

Вульф отступил назад. Он не любил, когда к нему подходили близко, особенно женщины.

– Мне нужна информация. Мне нужно, чтоб вы, Белла Веларди и Элен Вельц ответили на несколько вопросов.

– Мы ничего не знаем.

– Тогда и я ничего не узнаю, но попытаюсь.

– Как вы сюда попали?

– Автокинез. Расхожее мнение ошибочно допускает, что Мэри Виллис убил Леонард Эш, а я не люблю расхожих мнений. Дело показалось мне любопытным, а от любопытства у меня одно лекарство – истина, и я намерен ее установить. Успею спасти жизнь мистеру Эшу – тем лучше, но в любом случае я начал работать, и меня не остановить. Если вы и все прочие откажетесь помогать мне сегодня, найдется другой день и другие аргументы.

Судя по лицу Элис Харт, она была в замешательстве. Подбородок у нее угрожающе выдвинулся вперед, и, казалось, она готова был послать Вульфа проспаться. Но затем она глянула на меня и сдалась. Элис Харт обернулась к девушке за столом и сказала:

– Ты не сядешь за мой пульт, Перл? Я ненадолго. Пойдемте ко мне, – бросила она Вульфу. – Вот сюда. – Она развернулась и пошла.

– Минуточку, мисс Харт. – Вульф сдвинулся с места. – Одна деталь, не упомянутая в газетных публикациях. – Он остановился у коммутаторов за спиной у Беллы Веларди, возле среднего пульта. – Тело Мэри Виллис было обнаружено лежащим ничком на панели коммутатора. Предположительно в момент прихода убийцы она сидела за пультом. Но ведь вы и другие девушки здесь живете?

– Да.

– Тогда, если убийца мистер Эш, откуда ему было знать, что она одна в помещении?

– Не знаю. Может, она сама ему сказала? Или это ошибка расхожего мнения?

– Господи, нет. Вполне правдоподобно, что она ему это сказала. Они стали беседовать, и он дождался, пока зуммер и лампочка заставили ее повернуться к пульту, спиной к нему. Деталь, конечно, незначительная, но я ищу того, кто с большей вероятностью мог знать о том, что она здесь одна. И поскольку она была маленькой и хрупкой, в числе подозреваемых можете оказаться даже вы, – он назидательно поднял палец, – или остальные девушки. Хотя я не готов прямо сейчас обвинить вас в убийстве.

– Надеюсь, – бросила она через плечо.

Она повела нас к двери в противоположном конце помещения и дальше, в узкий коридор. Идя следом за Вульфом, я думал о том, что реакция на наше появление была несколько ненатуральной. Для мисс Веларди и мисс Йеркес было бы естественней в данных обстоятельствах развернуться и глядеть на нас во все глаза. А они сидели как истуканы, уставившись в свои пульты. Что касается Элис Харт, то либо в ее голосе послышалось облегчение, когда она спросила Вульфа про ошибку, либо я сам ошибся с профессией.

Ее комната стала для нас сюрпризом. Во-первых, просторная, гораздо больше предыдущей комнаты с пультами. Во-вторых, пусть я и не Бернард Беренсон, но все же заметил разные штуки там и сям, а висевшая над камином картина с красно-сине-желтыми пятнами была не просто настоящий Ван Гог, а штука побольше и получше, чем та, что у Лили Роуэн. Я видел, что Вульф глянул на нее, когда укладывался в кресло, кстати оказавшееся ему впору, и я придвинул себе второе, чтоб мы сгруппировались напротив мисс Харт, пристроившейся на кушетке. Сев, она заговорила:

– Так в чем ошибка?

Он покачал головой:

– Инквизитор тут я, мисс Харт, а не вы.

Он показал пальцем на Ван Гога и спросил:

– Откуда у вас эта картина?

Она посмотрела на картину, потом снова на Вульфа:

– Это вас не касается.

– Конечно. Но вот какая ситуация. Вас наверняка расспрашивала полиция и представители следствия, но они действовали в рамках гипотезы, что убийца – Леонард Эш. Поскольку я данную гипотезу отвергаю, то должен найти вместо Эша другого человека и могу позволить себе любую вольность по отношению к вам и прочим лицам, которые могут быть причастны к случившемуся. Возьмем, к примеру, вас и эту картину. Если вы не скажете, где ее взяли, или ваш ответ меня не устроит, я дам задание вполне компетентному человеку, и он все выяснит. Вас все равно выведут на чистую воду. Вопрос в том, что лучше: сделать это здесь и сейчас – мне или же путем долгих и нудных расспросов ваших друзей и сослуживцев, которые будут вести крайне назойливые люди. Если вам предпочтительней второй вариант, не будем терять время, я пойду расспрашивать других.

Элис Харт снова заколебалась. Она так смотрела на Вульфа, что ему не повредил бы личный телохранитель. Но потом она сбавила обороты.

– Какая разница, где я взяла эту картину?

– Скорее всего – никакой. Возможно, вы вообще не представляете интереса. Но эта картина – сокровище, и тут для него довольно странное место. Картина принадлежит вам?

– Да, я ее купила.

– Когда?

– Примерно год назад. Через маклера.

– И обстановка этой комнаты ваша?

– Да. Я люблю вещи, которые… Такая у меня причуда, других нет.

– Давно вы работаете в этой фирме?

– Пять лет.

– Какова ваша зарплата?

Она напряглась, словно натянула поводья.

– Восемьдесят долларов в неделю.

– Для причуд маловато. Наследство? Алименты? Иные доходы?

– Я никогда не была замужем. У меня есть сбережения, и мне захотелось… иметь эти вещи. Если вы пятнадцать лет экономите, то имеете право.

– Конечно имеете… Где вы были в тот вечер, когда погибла Мэри Виллис?

– Ездила в Джерси на машине с приятельницей, Беллой Веларди. Захотелось прохлады, вечер был душным. Вернулись за полночь.

– На вашей машине?

– Нет, Элен Вельц дала нам свой «ягуар».

Брови у меня взлетели, и я заговорил.

– «Ягуар», – сказал я Вульфу, – ничего себе машина. С размахом. С налогами и накладными расходами тянет на четыре тысячи с гаком.

Вульф глянул на меня и снова стал смотреть на нее.

– Разумеется, полиция спрашивала вас, знаете ли вы, у кого был мотив убивать Мэри Виллис. Так вы знаете?

– Не знаю. – Она чуть отпустила поводья.

– Вы с ней были в дружеских отношениях?

– Да.

– Просил вас кто-нибудь из клиентов прослушивать его телефон?

– Конечно нет!

– Знали вы, что мисс Виллис хотела стать актрисой?

– Да, мы все знали.

– А мистер Бэгби говорит, что не знал.

Ее подбородок чуть отвис.

– Он ее начальник. Не думаю, что он был в курсе. Когда вы говорили с мистером Бэгби?

– Никогда. Я слушал его показания в суде. Вы знали, как мисс Виллис относится к Робине Кин?

– Да, это тоже все знали. Мэри копировала Робину Кин в разных ролях.

– Когда она вам сказала, что предупредит Робину Кин о том, что муж собрался ее прослушивать?

Мисс Харт нахмурилась:

– Я не говорила, что она мне об этом рассказывала.

– Но она рассказывала?

– Нет.

– А другим?

– Мисс Веларди. Мэри сказала ей. Можете спросить у нее.

– Спрошу. Вы знаете Гая Унгера?

Вульф вел игру, за которой я видел его неоднократно, – бросал мячи наугад и смотрел, как их отбивают. Хороший способ что-то нащупать, если у тебя ничего нет, но этим можно заниматься целый день, а у нас его не было. Если одной из дамочек в комнате напротив вздумалось доложить о нас в полицию или прокурорским, то гости будут с минуты на минуту. Что до Гая Унгера, то он тоже фигурировал в газетных репортажах. Любовник Мэри Виллис или вроде того – тут точки зрения журналистов разошлись. Мисс Харт сказала, что Гаю Унгеру и Мэри было приятно проводить время вместе, но не более того. То есть по ее мнению. Она не слыхала о каком-либо кризисе в их отношениях, способном побудить Гая Унгера завершить эту дружбу с помощью шнура.

Еще минут пять Вульф продолжал вести ту же игру, кидая разные мячи под разными углами, затем резко встал.

– Прекрасно, – сказал он. – Теперь прощупаем мисс Веларди.

– Я пришлю ее. – Элис Харт вскочила, горя желанием помочь. – Ее комната рядом. – Она тронулась с места. – Вот здесь.

Ей явно не хотелось оставлять нас наедине с Ван Гогом. У ее рабочего столика был замок, с которым я справился бы секунд за двадцать, и очень хотелось приложить к нему руку. Но Вульф пошел за ней из комнаты, и я следом – направо, через холл, к другой открытой двери.

Комната мисс Веларди выглядела по-другому, была поменьше, без Ван Гога и с обыкновенной мебелью. Постель была не убрана, и Вульф с минуту грозно смотрел на нее, затем плавно опустился на стул с потертой обивкой, который был ему маловат, и коротко сказал:

– Осмотрись.

Я посмотрел. У Беллы Веларди все было наперекосяк. Дверь шкафа и большинство ящиков туалета и двух комодов являли щели разной ширины. Одна из причин, по которой я до сих пор не решаюсь жениться, – это риск нарваться на такую вот любительницу щелей. Я встал и распахнул дверь шкафа, но за неимением мачете, чтобы прорубиться сквозь дебри наваленных шмоток, прикрыл дверь до прежней щели и перешел к собранию книг. Стопка бульварных романов лежала на столике, обложка верхнего из них сообщала, что «Одной ошибки много», а на картинке фигурировала крупнокалиберная красотка, застывшая в ужасе перед гориллообразным качком. Была также стопка свежих выпусков «Конного бюллетеня» и газеты «Трек навсегда».

– Благотворительница, – сообщил я Вульфу. – Жертвует деньги на коневодство.

– То есть?

– Играет на скачках.

– Много проигрывает?

– Случается. Сумма зависит от того, на что ставит. Видно, в целом проигрывает не так много, раз выписывает два журнала сразу.

Вульф хмыкнул:

– Выдвини ящики. Пусть, когда она войдет, один будет вытащен до конца. Мне интересно, до какой степени наглости можно дойти с этими созданиями.

Я повиновался. Шесть ящиков б́ольшего комода сплошь заполняла одежда, и я не стал в ней копаться. Хороший осмотр мог, конечно, вскрыть какой-нибудь тайник под кучей нейлона, но времени на него не было. Я задвинул ящики до конца, чтобы продемонстрировать ей свое отношение к щелям. Ящики туалетного столика тоже интереса не представляли. Во втором ящике меньшего комода среди прочего нашлась пачка фотографий, в основном любительских. Без особой надежды просматривая их, я остановился на одном снимке и присмотрелся внимательней. Белла Веларди с подружкой, между ними – какой-то мужчина; все трое стоят в купальных нарядах на фоне океана. Я подошел и протянул снимок Вульфу.

– Кто этот мужчина? – спросил я. – Я тоже читаю газеты и смотрю картинки, но прошло два месяца, можно и ошибиться.

Вульф повернул снимок к окну, чтоб лучше падал свет, и кивнул:

– Гай Унгер. – Он сунул фото в карман. – Найди еще.

– Если найдется, – сказал я и вернулся к коллекции фотографий. – Учтите, с ней может вообще не выйти. Прошло добрых четыре минуты. Либо Элис Харт провела с ней подробный инструктаж, либо они вызвали подмогу, и тогда…

Раздался стук высоких каблуков по голому паркету холла. Я задвинул второй ящик комода и открыл третий, так что, когда Белла Веларди вошла в комнату, я как раз исследовал его содержимое. Неторопливо задвинув ящик, я повернулся к Белле Веларди и приготовился встретить вопль возмущения, но этого не случилось. Судя по бойкому взгляду черных глаз и нахальной физиономии, она вполне могла завопить, но была взволнована чем-то другим. Она решила прикинуться, что не застукала меня над раскрытым ящиком, – что было глупо. В сочетании с другими деталями такая покладистость наводила на мысль: телефонные барышни что-то мутят.

Голос у Беллы Веларди звучал резковато:

– Мисс Харт сказала, вы хотите что-то спросить? – Она подошла и села на край неубранной постели, сплетая пальцы рук.

Вульф смотрел на нее из-под опущенных век.

– Вам известно, что такое гипотетический вопрос, мисс Веларди?

– Конечно.

– Тогда я задам его вам. Если я поручу трем опытным сыщикам выяснить, какую примерно сумму вы проиграли на скачках за этот год, то сколько, по-вашему, времени у них на это уйдет?

– А разве я… – Она захлопала длинными ресницами. – Я не знаю.

– А я знаю. Если повезет, пять часов. Не повезет – пять дней. Вам проще все рассказать. Сколько вы проиграли?

Она снова заморгала:

– Как вы узнали, что я вообще проигрываю?

– Я – никак. Но мистер Гудвин, тоже опытный сыщик, на основании данных печатных изданий пришел к выводу, что вы – заядлый игрок на скачках. В этом случае велик шанс того, что вы ведете запись выигрышей и потерь. – Он повернулся ко мне. – Арчи, твой обыск был прерван. Заканчивай. Попытайся найти записи. – И снова к мисс Веларди: – Встаньте сбоку, если хотите. Мелкая кража исключена.

Я подошел к маленькому комоду. Вульф торопился ковать удачу. Если она проглотит и это, не вызвав копов, значит, даже если она не убийца, то явно имеет уязвимое место и не хочет, чтоб мы до него дотянулись.

Впрочем, она не просто села и смирилась. Когда я взялся за ручку ящика, чтоб потянуть его на себя, Веларди раскрыла рот:

– Слушайте, мистер Вульф. Я вполне готова рассказать вам все, что вы хотите знать. Вполне. – Она наклонилась в его сторону, по-прежнему ломая пальцы. – Мисс Харт сказала не удивляться вашим вопросам, но я все же удивилась и потому занервничала. Не секрет, что я люблю делать ставки, другое дело – их размер… Видите ли, у меня есть друзья, которые, ну, что ли, не хотят, чтобы кто-то знал, что они ставят на лошадей. И они дают мне деньги, чтоб я ставила за них. Выходит долларов сто в неделю, иногда побольше, до двухсот.

Делай она ставки даже не на лошадей, а на каких-нибудь букашек, десять к одному, что она бесстыдно врет. Видимо, расклад у Вульфа был примерно такой же, поэтому он даже не поинтересовался, как зовут ее друзей.

Он едва кивнул:

– Ваше жалованье?

– Всего шестьдесят пять долларов, так что сама я, конечно, не могу ставить много.

– Конечно. Теперь об окнах в первой комнате. Летом, когда одна из вас дежурит в ночное время, они открыты?

Она собралась с мыслями.

– Когда жарко – да. Обычно среднее окно. Если очень жарко, могут открыть все три.

– И шторы подняты?

– Да.

– Пятнадцатого июля было очень жарко. Окна были открыты?

– Не знаю. Меня здесь не было.

– Где вы были?

– Ездила в Джерси на машине с приятельницей, Элис Харт. Захотелось прохлады. Вернулись за полночь.

Поразительно, подумал я. Все совпадает. Одна женщина может лгать убедительно, но две – никогда.

Вульф смотрел на нее в упор.

– Если вечером пятнадцатого июля окна были раскрыты, а шторы подняты, а так оно было почти наверняка, стали бы вы в здравом уме убивать Мэри Виллис – буквально на виду у всех? Как вы считаете?

Она не отреагировала на местоимение.

– Пожалуй, нет. Тогда бы… думаю, нет.

– Значит, эта женщина – или мужчина – предварительно должны были закрыть окно и опустить шторы. Как мог Леонард Эш при данных обстоятельствах проделать все это, не возбудив подозрений у мисс Виллис?

– Не знаю. Наверное, он… Нет, не знаю.

– Наверное, он – что?

– Ничего. Не знаю.

– Вы хорошо знаете Гая Унгера?

– Довольно хорошо.

Ее отлично проинструктировали. Она ждала этого вопроса.

– Вы часто его видели в последние два месяца?

– Нет, очень редко.

Вульф сунул руку в карман, достал фото и протянул ей.

– Когда сделан снимок?

Она встала с кровати и хотела взять карточку, но он не отпустил. Взглянув, она сказала:

– Ах, это! – и снова села. Внезапно ее прорвало, возмущение все-таки вышло на поверхность. – Вы залезли в мой ящик! Что еще вы оттуда взяли? – Она вскочила, дрожа всем телом: – Убирайтесь! Убирайтесь вон отсюда и не смейте приходить!

Вульф положил снимок назад в карман, встал, сказал:

– Пошли, Арчи! Всему же есть предел, – и направился к двери.

Я пошел следом.

Он был на пороге, когда она проскочила мимо меня, вцепилась в его руку и потащила назад.

– Погодите! Я вовсе не хотела. Я такая вспыльчивая. Просто я… Да плевать мне на этот чертов снимок!

Вульф высвободился и довел дистанцию до ярда.

– Когда сделан снимок?

– Недели две назад, в позапрошлое воскресенье.

– Кто вторая женщина?

– Элен Вельц.

– Кто снимал?

– Мужчина, который был с нами.

– Его имя?

– Ральф Инголлс.

– Гай Унгер сопровождал вас или мисс Вельц?

– Ну, мы просто были вместе.

– Глупости. Двое мужчин и две женщины не бывают «просто вместе». Как вы разбивались по парам?

– Ну, Гай с Элен, а Ральф со мной.

Вульф взглянул на оставленное кресло и, видимо, решил, что оно не стоит усилий по передвижению назад.

– Значит, мистер Унгер после гибели мисс Виллис переключился на мисс Вельц?

– Не знаю, насколько он переключился… Кажется, они симпатизируют друг другу.

– Как давно вы здесь работаете?

– В этом офисе – с тех пор, как он открылся, год назад. До этого два года проработала в Трафальгаре.

– Когда именно мисс Виллис сообщила вам о намерении сказать Робине Кин о предложении ее мужа?

Этого вопроса она тоже ожидала.

– В то утро. В четверг, пятнадцатого июля.

– Вы ее поддержали?

– Нет. Я думала, ей просто надо было ему отказать и забыть. Я говорила, что она сама нарывается на неприятности, и они точно будут. Но она так носилась с этой Робиной Кин…

Белла пожала плечами:

– Не хотите присесть?

– Нет, спасибо. Где мисс Вельц?

– Она сегодня выходная.

– Я знаю. Где я могу найти ее?

Она открыла рот и закрыла его. Затем снова открыла:

– Я не уверена… Погодите минутку… – сказала она и зацокала в рабочую комнату. Минуты через две она процокала назад и доложила: – Мисс Харт считает, что она в домике, который снимает на лето в Уэстчестере. Хотите, я позвоню и все выясню.

– Да уж пожалуйста.

Она пошла к выходу, мы за ней. В первой комнате все три девицы сидели за пультами. Пока Белла Веларди говорила мисс Харт, что нужно сделать, пока мисс Харт шла к телефону на письменном столе и набирала номер, Вульф стоял и мрачно смотрел на окна, на коммутаторы, на телефонисток и даже на меня. Когда мисс Харт сказала ему, что Элен Вельц на линии, он подошел к столу и взял трубку.

– Мисс Вельц? Говорит Ниро Вульф. Как вам сказала мисс Харт, я расследую обстоятельства, связанные с убийством Мэри Виллис, и хотел бы повидать вас. У меня есть другие встречи, но я могу их перенести… За сколько времени вы сможете добраться до города? Не сможете?.. Боюсь, до завтра я ждать не смогу… Нет, исключено… Понятно… Вы будете там весь день?.. Прекрасно, так и сделаем.

Он повесил трубку и попросил мисс Харт объяснить мне, как добраться до домика в Уэстчестере. Она пустилась в объяснения, и после Катоны пошли такие сложности, что пришлось достать блокнот. Заодно я записал и номер телефона. Вульф без всяких церемоний пошел прочь. Я вежливо поблагодарил мисс Харт и нагнал его уже на полпути вниз. Выйдя на тротуар, я поинтересовался:

– Такси в Катону?

– Нет, – сказал он ледяным тоном. – В гараж за машиной.

И мы отправились на запад.

Глава третья

Мы стояли у гаража на Тридцать шестой улице возле пересечения с Десятой авеню и ждали, пока Пит выгонит машину. И тут Вульф выдал то, чего я давно ждал.

– Отсюда домой, – сказал он, – идти четыре минуты.

Я хмыкнул.

– Да, сэр, я понял это, еще когда вы говорили по телефону. До Катоны надо ехать, а чтоб ехать, надо иметь машину, а за машиной надо в гараж, а гараж рядом с домом, так что запросто можно для начала пообедать. Придя домой, можно запереть дверь на засов, не подходить к телефону и тогда уж как следует обдумать эту тему с поездкой в Уэстчестер. И потому вы сказали, что поедете в Катону.

– Нет, меня осенило только в такси.

– Я не могу доказать обратное. Зато у меня есть предложение. – Я кивнул на дверь в гараж. – Там внутри телефон. Позвоните сначала Фрицу.

– Думаю, да, – буркнул он, вошел в гараж, сел за стол и набрал номер. Через мгновение он излагал Фрицу, кто он и где он, задавал вопросы и получал ответы, которые его не радовали. Повелев Фрицу отвечать по телефону, что он про нас слыхом не слыхивал и, где мы, понятия не имеет, а также наказав ему не ждать нас домой, пока мы там не окажемся, он повесил трубку. Посмотрел на телефон, а потом на меня.

– Звонили четыре раза: судебный пристав, офис окружного прокурора и два раза – от инспектора Кремера.

– Ну дела, – поморщился я. – Суд и прокуратура – это ладно, лишь бы не Кремер. Стоит вам оказаться в миле от его «личного» трупа, как он прочешет вас с ног до головы. Можно только гадать, какие подозрения породил в нем ваш побег из-под повестки. Давайте вернемся домой. Любопытно, сколько остолопов он поставил напротив дома – одного или двух-трех. Конечно, он может при этом вас захомутать, и тогда вообще никакого обеда не будет, ну да черт с ним.

– Заткнись.

– Да, сэр. А вот и машина.

Как только мы вышли из гаража, коричневый седан подкатил и встал перед нами. Пит вышел из машины и открыл заднюю дверь для Вульфа, который никогда не садится вперед, чтобы при аварии не порезаться осколками ветрового стекла. Я сел за руль, снялся с ручника, включил скорость и нажал на газ.

В это время дня Вестсайдское шоссе не слишком загружено, и к северу от моста Генри Гудзона до шоссе Ривер Соумилл тоже было пусто. Ум, не занятый заботами о дороге, мог отяготиться чем-нибудь другим, знать бы только чем. Я был вовсе не прочь заработать толику благодарности, выудив Леонарда Эша из ямы, но как? Что за ребячество! Сидя в удобном кресле в собственном кабинете, Вульф еще мог как-то держать в узде свою гениальность, но на жесткой скамье судебного зала, бок о бок с надушенной дамой, сознавая, что нельзя встать и уйти домой, он пошел вразнос, и теперь его заклинило. А все переиграть, пойти назад в суд и извиниться он не мог, потому что был чертовски упертый. И домой нельзя. Есть шанс, что, гоняясь за журавлем в небе, он не доедет и до Катоны. Я заметил в зеркале заднего вида быстро нагоняющий нас дорожный патруль и сжал челюсти, и только когда он обогнал нас и умчался вперед, сумел расслабиться и перевести дух. Конечно, осуществлять план «Перехват» ради отлучки какого-то свидетеля – это крайность, но с учетом слабости, которую инспектор Кремер питал к Вульфу, я бы не стал считать это фантастикой.

Я снизил скорость на Хоторнской развязке и сказал Вульфу, что теперь без четверти два и не знаю как он, а я голоден. В ответ на это я получил указание остановиться, раздобыть сыра, крекера и пива и, немного проехав, выполнил его. Вульф съел крекер и выпил пива, но сыр отверг после первой же пробы. Я был так голоден, что в тонкости вкуса не вдавался.

Часы на приборной доске показывали 2.38, когда, следуя указаниям Элис Харт, я свернул с грунтовки в узкий и ухабистый проезд, с двух сторон зажатый кустами, и, выехав на открытое пространство, едва успел затормозить перед ярко-желтым «ягуаром». Влево через подзапущенный газон шла тропинка из гравия. Она упиралась в боковую дверь белого домика с синими ставнями. Когда я вышел из машины, из-за угла дома появились двое. У молодой особы, что шла впереди, рост и фигура были что надо, плюс голубые глаза и копна волос под цвет «ягуара», утянутая желтой резинкой назад.

Она подошла:

– Вы Арчи Гудвин? Я Элен Вельц. Мистер Вульф? Рада познакомиться. Это Гай Унгер. Прошу сюда. Сядем в тени под старой яблоней.

На газетных изображениях двухмесячной давности да и на снимке из ящика Беллы Веларди Гай Унгер совершенно не походил на убийцу – и тем более не тянул на него живьем. Какой-то он был слишком серый. Серые глазки на широком лице, серый костюм, умело подогнанный по фигуре кем-то, кто знал, как можно скрасть покатые плечи, одно из которых было ниже другого. Открой он рот на полную ширину, в него бы влезло не больше пальца.

Яблоня росла здесь, наверное, со времен первых переселенцев, и ее урожай устилал землю далеко вокруг. Вульф покосился на стулья с деревянными спинками, год назад выкрашенными в белое. Выбор был – либо на стуле, либо на корточках, и он пристроился на стул. Элен Вельц спросила, что мы хотим выпить, и предложила четыре варианта, но Вульф отказался – холодно, но вежливо. Это ее как будто не обескуражило. Она уселась на стул напротив, широко и по-дружески улыбнулась ему, а также мне, глянув на меня живыми голубыми глазами.

– Вы не дали мне сказать по телефону, – проговорила она без всякого сожаления. – Мне вовсе не хотелось гонять вас понапрасну. Мне нечего сказать об этой кошмарной истории, о том, что случилось с Мэри. Правда нечего, потому что я ничего не знаю. Я ездила в Саунд кататься на катере. Вам рассказывали?

Вульф хмыкнул:

– Это не то, что меня интересует, мисс Вельц. Такая рутина, как проверка алиби, наверняка уже должным образом проделана полицией, в рамках ее расследования. Я сам заинтересовался делом позднее – надеюсь, не слишком поздно, – и мой напор кому-то может показаться эксцентричным. Кстати, когда сюда приехал мистер Унгер?

– Да он только…

– Одну минуточку!

Унгер взял со стола стоявший перед ним недопитый бокал и держал его двумя руками. Голос у него был не писклявый, как можно было предположить, а густой баритон.

– Забудьте про меня. Я только наблюдатель. Не могу сказать, что равнодушный наблюдатель – потому что я неравнодушен к мисс Вельц, если только она не возражает.

Вульф не удостоил его взгляда.

– Я поясню вам, мисс Вельц, почему я спрашиваю, с какого времени здесь мистер Унгер. Когда я пришел в офис на Шестьдесят девятой улице и стал разговаривать с мисс Харт и мисс Веларди, я вел себя недопустимо – как по форме, так и по существу. Им полагалось осадить меня и указать мне на дверь, они же этого не сделали. Видимо, побоялись, – и я намерен выяснить чего. Я полагаю, вы знаете чего. Я полагаю, после моего ухода мисс Харт позвонила вам еще раз, описала ситуацию и обсудила, как лучше мной манипулировать. Я предполагаю, что мисс Харт или, может быть, вы звонили мистеру Унгеру и он заинтересовался мной настолько, что приехал сюда даже раньше меня. Естественно, все это мне показалось немаловажным. А усилило мои подозрения…

– Все не так, – перебил его Унгер. – Я узнал о том, что вы едете, только десять минут назад, когда приехал сюда. Мисс Вельц пригласила меня провести с ней вечер еще вчера. До Катоны я добрался поездом, оттуда на такси.

Вульф взглянул на него:

– Спорить не буду, мистер Унгер. Но это не смягчает моих подозрений. Наоборот. Думаю, беседа с мисс Вельц пройдет быстрее, если вы удалитесь. Скажем, минут на двадцать?

– Пожалуй, я останусь.

– Тогда не мешайте своими замечаниями.

– Держи себя в руках, Гай, – прикрикнула на него Элен. И улыбнулась Вульфу: – Знаете, что я думаю? Я думаю, он хочет показать вам, какой он умный. Слышали бы вы его, когда я сказала, что сюда едет Ниро Вульф! Он заявил, что вы, конечно, знаменитый мудрец, а он – нет, только он хочет сам в этом убедиться. Что-то в этом духе. Я на ум не претендую. Я просто испугалась.

– Испугались чего, мисс Вельц?

– Вас, мистер Вульф. Я уверена, любой бы испугался, зная, что вы едете его допрашивать.

Она пыталась его разжалобить.

– Не настолько, чтоб звать на помощь! – Вульф на чувства не поддавался. – Наверняка у ваших коллег была возможность осадить меня, как и у вас. Почему вы не воспользуетесь ею? Почему готовы все стерпеть?

– Вот это главный вопрос! – засмеялась она. – Сейчас покажу…

Она поднялась, сделала шаг и дотронулась рукой до его плеча и головы:

– Не хочу упустить шанс прикоснуться к великому Ниро Вульфу. – Снова засмеявшись, она подошла к столу, налила себе здоровую порцию виски, села на стул и залпом осушила добрую половину. Потом встряхнулась и сказала: – Бррр… Вот почему…

Унгер хмуро посмотрел на нее. Не надо было ни мудрости Ниро Вульфа, ни даже ума Гая Унгера, чтобы сообразить, что мисс Вельц находится на грани нервного срыва.

– Но, – сухо сказал Вульф, – ведь и прикоснувшись ко мне, вы продолжаете все сносить. Конечно, мисс Харт сообщила вам, что я возражаю против версии обвинения, согласно которой мисс Виллис убил Леонард Эш, и собираюсь ее опровергнуть. Теперь уже поздно выполнять обычные следственные действия, к тому же они полностью и компетентно проведены полицией и окружной прокуратурой с одной стороны, и защитником мистера Эша – с другой. Поскольку я не могу доказать невиновность Эша, единственное, на что я надеюсь, – это посеять обоснованные сомнения в его вине. Можете вы мне помочь?

– Нет, конечно! Да и каким образом?

– Способ убийства не важен, поскольку шнур всегда под рукой. Но вы можете сообщить о ком-то, имевшем мотив и возможность совершить преступление. Вы ведь можете?

Мисс Вельц хихикнула было, но осеклась, видимо устыдившись: речь идет об убийстве, а ей смешно.

– Виновата, – извинилась она. – Но вы тоже смешной. Как уж на нас давили из прокуратуры, просто проходу не давали, спрашивали все про Мэри и всех ее знакомых и, конечно, расспрашивали, нет ли кого, кто хотел убить ее, кроме этого Эша. Теперь они судят за убийство Эша – они б его не судили, если б не могли доказать его вины! А тут являетесь вы и думаете все узнать от меня за двадцать минут. Такой сыщик, как вы! Ну не смешно ли? Мне лично смешно.

Она взяла стакан, осушила до дна, поморщилась, встала и снова пошла к столу. Гай Унгер опередил ее и забрал бутылку.

– Тебе довольно, Элен, – отрывисто сказал он. – Не налегай.

Она секунду смотрела на него сверху вниз, потом уронила пустой стакан и вернулась к стулу. Вульф смотрел на нее.

– Нет, мисс Вельц, – сказал он, – я не надеюсь за двадцать минут вытащить из вас разгадку преступления. Больше всего я рассчитывал укрепить свою уверенность в том, что вы от меня что-то скрываете, и вы эту уверенность укрепили. Теперь я берусь за работу и, признаюсь, не слишком верю в успех. Может статься, что, истратив все ресурсы, время, мысли и деньги, а также услуги полдюжины опытных сыщиков, я выясню, что предмет, из-за которого все вы так дергаетесь, не имеет никакого отношения к убийству Мэри Виллис и, значит, никаким боком меня не касается. Но я не могу этого знать, пока не выясню, в чем дело. И я это выясню. Если вы считаете, что мое расследование доставит какие-то неудобства вам или остальным, или хуже того, – я предлагаю вам сказать мне сразу. Тогда я…

– Мне нечего вам сказать!

– Ерунда! Вы на грани истерики.

– Ничего подобного.

– Полегче, Элен. – Гай Унгер уставился своими глазками на Ниро Вульфа. – Послушайте, не могу взять в толк… Как я понимаю, вам нужно что-то, чтоб вывести Леонарда Эша из-под обвинения в убийстве. Правильно?

– Да.

– И все?

– Да.

– А вы не скажете, вас нанял адвокат Эша?

– Нет.

– А кто?

– Никто. Отвращение к роли свидетеля обвинения и параллельно – сомнение в вине мистера Эша.

– Почему вы усомнились в его вине?

Плечи Вульфа чуток поднялись и сразу опустились.

– Интуиция. Противоречивость.

– Понятно… – Унгер сжал свой ротик, который и сжимать-то не надо было. – Стреляете наудачу… – Он подался вперед и добавил: – Поймите, я не спорю, это ваше право. Конечно, у вас нет никакого статуса, вы же сами сказали: вас никто не нанимал, но если мисс Вельц пошлет вас к черту, вы от нее все равно не отвяжетесь, раз решили поехать сюда. Она ответит на все, что имеет какое-то отношение к убийству, и я тоже. Мы все сказали полиции и окружной прокуратуре, почему б не сказать вам? Вы и меня рассматриваете в качестве подозреваемого?

– Да.

– Ладно. – Он откинулся назад. – Я познакомился с Мэри Виллис год назад, чуть больше. Несколько раз водил ее в разные места, сначала раз в месяц, потом, может, чуть чаще – в ресторан или на шоу. Мы не были помолвлены, не собирались пожениться, ничего такого. В последнюю неделю июня, ровно за две недели до смерти, у нее были отгулы, и мы вчетвером решили поплавать на моем катере – вверх по Гудзону и по озеру Шамплейн. Двое остальных – мои друзья, мужчина и женщина, назвать вам имена?

– Нет.

– Так я оказался на снимке, фигурировавшем в деле об убийстве, – из-за недельной поездки на моем катере, которую она совершила незадолго до того… На самом деле, что такого, мы просто съездили вместе отдохнуть. Но когда ее убили, полиция прикинула, что я – неплохой кандидат. В моих отношениях с Мэри не было ровно ничего, что могло бы заставить меня желать ее смерти. Есть вопросы?

– Нет.

– Если бы они и откопали мотив, все равно бы далеко не продвинулись, потому что я точно не убивал ее вечером пятнадцатого июля. Это был четверг. В пять часов дня я плыл на своем катере по реке Гарлем, потом вошел в канал и в десять часов вечера спал в том же катере на якорной стоянке возле Нью-Хейвена. Со мной был мой приятель Ральф Инголлс, его жена и мисс Элен Вельц. Конечно, полиция все это проверила, но, может, вам не нравится, как они проверяют алиби. Ради бога, проверяйте сами, если хотите. Есть вопросы?

– Один-два. – Вульф поерзал на твердых досках стула. – Чем вы занимаетесь?

– Господи! Вы что, газет не читаете?

– Читаю. Но они писали об этом несколько недель назад и, насколько я помню, как-то туманно. Брокер, кажется. Биржевой маклер?

– Независимый предприниматель. Практически любые посреднические операции.

– У вас есть офис?

– Он мне не нужен.

– Вы выступали посредником при каких-либо операциях, связанных с АО «Бэгби на линии»? При каких-либо сделках?

Унгер вскинул голову:

– Что за странный вопрос! Почему вы спрашиваете?

– Потому что подозреваю, что ответ – да.

– Почему? Просто из любопытства.

– Так, мистер Унгер… – Вульф поднял ладонь. – Раз уж вам довелось про меня слышать, вы, наверное, знаете, что я не люблю ездить на машине, даже когда за рулем сидит мистер Гудвин. Неужели вы думаете, что я отправился сюда на экскурсию просто наобум? Если вопрос вызывает у вас затруднение, можете не отвечать.

– Затруднений не вызывает. – Унгер повернулся к столу, налил себе в стакан на палец виски, добавил на два пальца воды из сифона, поболтал, сделал глоток, за ним второй, потом наконец поставил бокал и вернулся к Вульфу.

– Я скажу вам, – заговорил он другим тоном. – Вся эта история чертовски глупа. Мне кажется, вы вбили себе в голову какую-то дичь, бог знает что, и я хочу поговорить с вами с глазу на глаз. – Он встал. – Давайте пройдемся.

Вульф покачал головой:

– Не люблю разговаривать на ходу. Если вам надо что-то сказать без свидетелей, то мисс Вельц и мистер Гудвин могут нас покинуть. Арчи?

Я встал. Элен Вельц посмотрела снизу вверх на Унгера, затем на меня и медленно встала со стула.

– Пойдемте нарвем цветов, – предложил я. – Мистер Унгер хочет, чтобы я был на виду, но вне зоны слышимости.

Она тронулась с места. Мы пошли по яблоневым паданцам и по паданцам еще каких-то деревьев и оказались на поляне, где трава и прочая растительность доходили до колена. Она шла впереди.

– Ну, лютики я знаю, – сказал я ей в спину, – а эти синие как называются?

Ответа не последовало. Через сотню ярдов я повторил попытку:

– Мы далеко, – разве что он станет кричать в рупор.

Она шагала дальше.

– Последний звонок! – сказал я. – Согласен: только маньяк способен броситься на мистера Вульфа в подобных обстоятельствах, но вдруг он и есть маньяк? Я давно понял: люди, причастные к делу об убийстве, способны на все.

Она с ходу развернулась:

– Он не причастен к делу об убийстве!

– Пока мистер Вульф не определится – причастен.

Она рухнула в траву, скрестила ноги, уткнула лицо в ладони и затряслась. Я стоял и смотрел вниз, ожидая соответствующего звукового сопровождения, но его не последовало. Она просто лежала и тряслась, что выглядело довольно нелепо. Прождав с полминуты, я присел возле нее на корточки, прочно зафиксировал ее голую лодыжку и веско произнес:

– Так ничего не выйдет. Откройте клапан и выпустите пар. Растянитесь на земле, брыкайтесь, вопите. Если Унгер решит, что дело во мне и прибежит на помощь, – у меня будет повод ему врезать.

Она что-то пробормотала. Ладони приглушали звук, но слышалось что-то вроде:

– Господи, помоги мне!

Тряска перешла в дрожь, дрожь постепенно стихала. Когда она снова заговорила, звучало уже понятней:

– Больно ноге! – сказала она, и я ослабил хватку, а там и вовсе убрал руку с лодыжки. Она отняла ладони от лица и подняла голову.

Щеки ее пылали, но глаза оставались сухими.

– Господи, – сказала она, – как было бы чудесно, если бы вы крепко обняли меня, прижали к себе и сказали: «Все в порядке, милая, я справлюсь со всеми проблемами, – просто положись на меня». Как было бы замечательно!

– Можно попробовать, – согласился я, – вы только вкратце объясните, с чем справляться. Крепко обнять – вообще не проблема. Так как?

Она пропустила мои слова мимо ушей.

– Господи, – горько сказала она, – что я за дура. Вы видели мою машину? Мой «ягуар»?

– Да, видел. Классная машина.

– Я сожгу ее. Как поджигают машину?

– Облейте бензином, и внутри тоже, поднесите спичку и быстро отпрыгните назад. И хорошенько подумайте, что скажете страховой компании, а то окажетесь в тюрьме.

Она снова пропустила все мимо ушей.

– Не в машине дело, у меня есть куча других вещей. Мне просто необходимо было их иметь. Почему я не завела мужа? Хоть дюжину можно было выбрать – так нет. Хотела быть самостоятельной. Надо было, чтоб «ягуар» был мой собственный. А теперь вот я, а вот вы, человек, которого я никогда прежде не видела, и какое бы было счастье, если б я могла на вас положиться. Говорю вам, дело дрянь.

– Ну что ж. – Я ей сочувствовал, но головы не терял. – Зря вы считаете себя таким уж плохим товаром. А каковы условия сделки?

Она повернулась и посмотрела за поляну, в сторону дома. Вульф и Унгер сидели на стульях под яблоней, явно понизив голоса до шепота, потому что до нас не долетало ни звука, а слух у меня хороший.

Она снова повернулась ко мне:

– Это блеф? Он пытается что-то из нас выжать страхом?

– Не совсем. Если ему удастся что-то выжать страхом, отлично. Если нет, выжмет более жестко. Если есть, что узнать, – он узнает. Так что если вы сидите на крышке и не хотите, чтоб ее открыли, то мой вам совет – слезайте, или будет больно.

– Мне уже больно.

– Будет больнее.

– Могу себе представить.

Она дотянулась до одного из голубых цветочков и сорвала его вообще без стебля.

– Вы спрашивали, что это за цветы. Это васильки, – у меня глаза такого же цвета.

Она смяла цветок и отбросила его в сторону.

– Я уже решила, что делать. Потому-то я и пришла сюда с вами. Который час?

Я взглянул на запястье:

– Четверть четвертого.

– Погодите. Четыре… Пять часов… Где можно увидеть Ниро Вульфа в городе около девяти?

По давней привычке я чуть было не сказал: «В офисе», но припомнил, что это запретная территория.

– Его адрес и номер телефона есть в справочнике, но сегодня вечером его может не быть на месте. Позвоните и спросите Фрица, скажите, что вы – Дама червей, и он вам ответит, где мистер Вульф. Если не представитесь Дамой червей, он вам ничего не скажет, потому что мистер Вульф терпеть не может, когда его отвлекают вне дома. Но почему бы не сэкономить время и хлопоты? Вы явно решили что-то ему сказать, и он здесь. Ну же, скажите ему прямо сейчас.

Она покачала головой:

– Не могу. Духу не хватает.

– Из-за Унгера?

– Да.

– Если он просил мистера Вульфа поговорить с ним с глазу на глаз, почему бы вам не сделать так же?

– Говорю вам: духу не хватает.

– Мы уедем и вернемся, как только Унгер исчезнет.

– Он не торопится уезжать. Он вернется в город вместе со мной.

– Тогда наговорите все на пленку, а вместо магнитофона используйте меня. Положитесь на мою память. Обещаю, что все передам мистеру Вульфу слово в слово. К вечеру, когда вы позвоните, он успеет…

– Элен! Элен! – Унгер уже звал ее.

Она забарахталась, я вскочил и подал ей руку. Мы двинулись по лужайке, и она сказала почти шепотом:

– Если вы ему скажете, я буду все отрицать. Вы ему скажете?

– Вульфу – да, Унгеру – нет.

– Если скажете, я буду все отрицать.

– Тогда не скажу.

Когда мы подошли, они поднялись со стульев. Выражение лиц свидетельствовало о том, что пакт о взаимном ненападении не подписан, но следов сражения не было. Вульф сказал:

– Арчи, здесь все дела сделаны, – и пошел прочь.

Никто ничего не добавил, выглядело все несколько натянуто. Идя следом за Вульфом вокруг дома к лужайке, я увидел, что придется сильно маневрировать, чтобы не зацепить «ягуар». Поэтому пришлось выезжать задом сквозь кусты до проселочной дороги, где я смог развернуться.

Когда мы проехали с полмили, я обратился к сидящему сзади пассажиру:

– Есть кое-что для вас.

– Остановись где-нибудь, – приказал Вульф громче, чем это было необходимо, – я не могу разговаривать в такой обстановке.

Чуть дальше оказался съезд с дороги и место под деревом, я свернул и припарковался. Повернувшись к Вульфу, я сказал:

– Рыбка клюнула, – и передал слова Элен Вельц.

Он поднял бровь, а когда я закончил, нахмурился еще больше.

– Дьявол! – прорычал он. – Она же в панике, ее вот-вот прорвет.

– Не исключено, – согласился я. – И что? Вернуться и попробовать еще разок? Только напишите мне сценарий.

– Тьфу ты! Я не сказал, что у меня вышло бы лучше. Это ты спец по хорошеньким дамочкам. Она убийца и в панике ищет выход? Или что она такое?

Я покачал головой:

– Я пас. Она пытается выкарабкаться, это точно, но из чего конкретно – догадаюсь только с шестой попытки…. А чего хотел Унгер этим своим «с глазу на глаз»? Тоже выкарабкивался?

– Да. Предлагал деньги – пять тысяч долларов, потом десять.

– За что?

– Четко не сформулировал. Разовая оплата следственных действий. Грубовато для человека с мозгами.

– Черт меня подери, – усмехнулся я, – мне часто приходит в голову, что вам неплохо бы почаще выбираться из дому. Вы только пять часов назад в поисках справедливости покинули трибунал, а уже отвергли предложение прибрать десять кусков. Конечно, может, это никак не связано с убийством. И что вы ему ответили?

– Что с гневом отвергаю попытку подкупить меня.

Мои брови поползли вверх:

– Он же был в панике, его бы вот-вот прорвало. Что ж вы его не дожали?

– Не хватило времени. Я сказал, что собираюсь завтра утром явиться в суд.

– Завтра? – Я вытаращил глаза: – Но с чем, бога ради?

– Как минимум с попыткой ввести следствие в заблуждение. А если паника мисс Вельц не рассосется, то, возможно, и с чем-то получше. Хотя я не знал об этом в момент разговора с Унгером.

Я взвесил сказанное.

– Угу, – сказал я в итоге, – день был тяжелый, скоро наступит темнота и время ужина, а раз вы решили завтра явиться в суд, значит, можно вернуться домой. Ладно, я вас доставлю туда к пяти.

Я повернулся и протянул руку к ключу зажигания. Но едва я коснулся его, как меня остановил голос Вульфа:

– Домой не едем. Мистер Кремер поставит у дома человека на всю ночь, может, даже с ордером на арест. Не хочу рисковать. Я думал об отеле, но и это небезопасно, а теперь, когда мисс Вельц хочет меня видеть, об отеле не может быть речи. Квартира Сола удобно расположена?

– Удобно, только там всего одна кровать. А вот у Лили Роуэн в пентхаусе места сколько угодно, и она встретит нас с распростертыми объятиями. Особенно вас. Помните, как она опрыскала вас французскими духами?

– Помню, – сказал он холодно. – Как-нибудь устроимся у Сола. Кстати, он может пригодиться нам для разных поручений. Сначала, конечно, надо ему позвонить. Вперед. Едем в город.

Он взялся за ремень. Я завел мотор.

Глава четвертая

Много лет – куда больше, чем у меня пальцев, – инспектор Кремер из отдела убийств мечтал посадить Вульфа в кутузку хотя бы на одну ночь, и тут он был, как никогда, близок к цели. И даже достиг бы ее, если б я не рискнул лишней монеткой. Позвонив Солу Пензеру, а также Фрицу из аптеки в Вашингтон-Хайтс, я набрал редакцию «Газетт» и позвал к телефону Лона Коэна.

Услыхав мой голос, он сказал:

– Ага. Откуда звонишь – из тюремной камеры?

– Если сказать откуда – ты станешь соучастником. Наше отсутствие не прошло незамеченным?

– Точно, город волнуется. Ревущая толпа разнесла здание суда. Мы тиснули в номер неплохой портрет Ниро Вульфа, а вот твоего свежего портрета нету. Не зайдешь в студию на пять минут?

– А как же. С радостью. Я-то звоню, потому что поставил на спор. Выдан на нас ордер или нет?

– Ты чертовски прав – выдан. Судья Корбетт после обеда первым делом подписал его. А давай, Арчи, я пришлю к тебе человека…

Я поблагодарил за такую честь и повесил трубку. Если бы я не потратил лишней монетки и не узнал про ордер, мы б не приняли особых мер предосторожности, подъезжая к дому Сола на Восточной Тридцать восьмой улице, и тут же угодили бы в лапы сержанта Пэрли Стеббинса. Тогда вопрос, где ночевать, решился б сам собой.

Было почти восемь. Мы с Вульфом съели по три порции мяса в остром соусе в небольшой забегаловке на Сто семидесятой, где некто Дикси недурно умеет его готовить, и я сделал не менее дюжины звонков, разыскивая Джимми Донована, адвоката Леонарда Эша. Дело можно было решить проще, если б я передал адвокату, что Ниро Вульф имеет к нему срочное дело, и дал бы местный номер телефона. Но это было неразумно, поскольку любой адвокат обязан служить закону, а Донован знал, что на Вульфа выдан ордер, не говоря обо мне. В итоге я так и не дозвонился, и, пока мы тащились в пробке по Тридцать восьмой улице, хмурая физиономия Вульфа в зеркале заднего вида не слишком оживляла мизансцену.

Я планировал высадить его возле дома Сола где-то между Лексингтон и Третьей авеню, найти место для парковки и потом прийти туда же. Но едва я свернул и собрался притормозить, как заметил на тротуаре знакомую широкоплечую фигуру и перенес ногу с тормоза на газ. К счастью, в потоке машин появился просвет, и светофор на Третьей авеню переключился на зеленый, так что я проскочил перекресток, нашел место для парковки, не вызвав дорожного коллапса, и повернулся к Вульфу:

– Я проехал, потому что как-то раздумал идти к Солу.

– Раздумал! – вид у Вульфа был грозный. – Что за дребедень…

– Не дребедень. Сержант Пэрли Стеббинс крутится как раз у входа. Слава богу, темно, а то б он нас заметил… Куда едем?

– У входа в дом Сола?

– Да.

Короткое молчание.

– А ты и рад, – сказал Вульф с обидой.

– До чертиков!.. Скрываюсь от правосудия. Так-то я собирался посидеть на стадионе «Поло Граундс», посмотреть матч. Теперь куда?

– Черт, а ты сказал Солу насчет мисс Вельц?

– Да, сэр. Я сказал Фрицу, что если позвонит Дама червей, то ей надо перезвонить Солу, а Солу объяснил, что вы охотней проведете час наедине с мисс Вельц, чем с голубой орхидеей. Вы же знаете Сола!

Снова молчание. Прервал его Вульф:

– Ты знаешь адрес мистера Донована?

– Наверняка. Восточная Семьдесят восьмая улица.

– Сколько туда ехать?

– Десять минут.

– Вперед.

– Да, сэр. Сидите и расслабляйтесь, – сказал я и врубил газ.

В это вечернее время дорога заняла всего девять минут, и я даже сумел припарковаться в том же квартале, между Мэдисон и Парк-авеню. Когда мы подходили к дому, постовой посмотрел на нас дважды, но габариты и походка Вульфа оправдывали это внимание без всякого добавочного стимула. Просто нервы у меня шалили. Дом был с тентами от солнца, с привратником, и холл весь в коврах. Я небрежно сказал привратнику:

– К Доновану. Нас ждут.

Но тот стоял на пути.

– Да, сэр. Только мне даны указания… Ваше имя, простите?

– Судья Вульф, – сказал ему Вульф.

– Простите, один момент.

И он скрылся за дверью.

Моментов прошло штук пять, пока он вернулся с кучей вопросов на лице, но не задал их, а повел нас к лифту.

– Этаж двенадцать, квартира Б, – сказал он.

На двенадцатом этаже нам не пришлось разыскивать квартиру Б, потому что дверь в конце площадки была распахнута настежь и на пороге стоял Джимми Донован собственной персоной. В нарукавниках, без галстука, он больше походил на вахтера, нежели на чемпиона адвокатуры, да и голос его звучал соответственно, когда он пробормотал:

– Так это вы……э? Что это за шутки? Судья Вульф?

– Никаких шуток. – Вульф был учтив, но лаконичен. – Хотелось избежать вульгарного любопытства. Мне нужно было вас видеть.

– Вам нельзя меня видеть. Это в высшей степени некорректно. Вы свидетель обвинения, и, кроме того, на вас выдан ордер. Я обязан доложить.

Он был совершенно прав. Все, что ему полагалось сделать, – это захлопнуть дверь у нас перед носом, пойти к телефону и позвонить в прокуратуру. Единственное мое предположение, почему он не сделал этого, – это то, что он готов был отдать последнюю рубашку и завязаться двойным узлом, лишь бы узнать, что задумал Вульф. Дверь он не захлопнул.

– Я здесь не в качестве свидетеля обвинения, – сказал Вульф, – Не собираюсь обсуждать с вами свои показания. Вы знаете, что ваш клиент, Леонард Эш, приходил ко мне в июле и пытался нанять на работу, но я отказался. Я выяснил кое-какие факты в связи с тем, о чем он меня тогда просил, – ему следует знать их, и я намерен их ему сообщить. Сказать вам больше было бы некорректно, но еще некорректней утаивать их от него. Ведь он обвиняется в преднамеренном убийстве!

Я просто видел, как за глазами Донована шевелятся мозги.

– Это нереально! Вы же, черт возьми, знаете, что его нельзя увидеть.

– Можно, если вы это устроите. Ради этого я и приехал. Вы – его адвокат. Удобней всего завтра рано утром, до заседания суда. Вы, разумеется, если хотите, можете присутствовать, но полагаю, вы решите воздержаться. Двадцати минут общения хватит вполне.

Донован кусал губы:

– Я не могу спросить вас, что именно вы намерены сообщить моему подзащитному?

– Естественно. До завтрашнего утра я не появлюсь на свидетельском месте, где вы имеете право подвергнуть меня перекрестному допросу.

– Нет, не будет этого, – прищурился адвокат. – Я не могу устроить для вас свидание, об этом не может быть и речи. Зря я стал с вами разговаривать. Я выполню свой долг и утром доложу все судье Корбетту. До свидания, джентльмены.

Он попятился назад и закрыл дверь, но не хлопнул ею, что было очень любезно с его стороны. Мы вызвали лифт, спустились, вышли на улицу и вернулись в машину.

– Ты звонишь Солу, – сказал Вульф.

– Да, сэр. Слова о том, что он утром доложит судье, означают, что он не станет звонить в прокуратуру прямо сейчас, – но вдруг передумает? Я бы сначала отъехал на пару кварталов, а потом позвонил.

– Прекрасно. Ты знаешь адрес миссис Эш?

– Да, Семьдесят третья улица.

– Поезжай в том направлении. Мне надо увидеть ее, так что позвони и назначь встречу.

– То есть сейчас.

– Да.

– Плевое дело… Она небось как раз сидит дожидается, не заглянет ли пара чокнутых сыщиков. Мне быть кем – судьей Гудвином?

– Нет, мы – это мы.

Удаляясь от центра по Парк-авеню, потом на восток по Семьдесят четвертой и далее через квартал на запад по Семьдесят третьей, я обдумывал подходы к Робине Кин. Не дав конкретных указаний, Вульф поручил это мне, так что выпутываться следовало самостоятельно. Я прикинул парочку комбинаций, но к тому времени машину удалось втиснуть в единственно свободное место на отрезке от Лексингтон до Мэдисон-авеню, и я решил, что лучше не мудрить. Спросив у Вульфа, нет ли каких пожеланий, и получив отрицательный ответ, я прошел по Лексингтон-авеню до аптеки, где имелся телефон.

Сначала я позвонил Солу Пензеру. О Даме червей не было ни слуху ни духу, но ведь она говорила о девяти, а сейчас было только без четверти. Сержант Стеббинс заходил и ушел. Он сказал, что полиция обеспокоена исчезновением Ниро Вульфа, потому что он важный свидетель в деле об убийстве и они боятся, как бы с ним чего не случилось, тем более, Арчи Гудвин тоже исчез. И умолчал о том, что инспектор Кремер подозревает Вульфа в бегстве из трибунала с коварным намерением поломать все дело и потому хочет поскорее наложить на него лапу. (А не звонил ли вам Вульф? Не знаете ли вы, Сол, где тот находится? Ведь и на Вульфа, и на Гудвина – на обоих выдан ордер!) Сол, естественно, ничего не знал, после чего Пэрли изрек еще пару мудрых истин и отвалил.

Я набрал другой номер и, когда мне ответил женский голос, сказал, что хотел бы поговорить с миссис Эш. Там возразили, что миссис Эш отдыхает и не может подойти к телефону. Я сказал, что звоню от Ниро Вульфа, что дело срочное и чрезвычайно важное. Мне повторили, что миссис Эш абсолютно не в состоянии подойти. Я спросил, слыхали ли там про Ниро Вульфа, и мне ответили: «Конечно». «Прекрасно, – сказал я, – передайте миссис Эш, что ему надо видеть ее немедленно, он может прийти через пять минут. Больше по телефону ничего говорить не буду, – сказал я, – разве что добавлю, что в случае отказа от встречи она будет жалеть об этом до конца своих дней». Голос попросил не вешать трубку и исчез так надолго, что я стал жалеть, что не выбрал другую комбинацию. Но как только я потянулся к двери – впустить в будку порцию воздуха, как голос вернулся и сообщил, что миссис Эш примет мистера Вульфа. Я попросил дать соответствующие указания швейцарам на входе, повесил трубку, вышел, вернулся в машину и сказал Вульфу:

– Порядок. Только вы не подкачайте, а то я ей такого наговорил. От Элен Вельц ни слова. Стеббинс тупо задал пару вопросов и получил на них заслуженный ответ.

Он выбрался из машины, и мы пошли к дому. Этот дом был меньше и еще элегантней – даже ковролина не было. Швейцар был вылитый Лоуренс Оливье, а лифтер – его старший брат. Держались они строго, но ничего личного. Высадив нас на шестом этаже, лифтер еще постоял с открытой дверью, пока мы не звонили, дверь в квартиру не открылась и нас не пригласили войти.

Впустившая нас женщина была не вылитая актриса Филлис Джей, а просто она самая. Не раз выкладывая по четыре сорок, а то и по пять с половиной долларов, чтобы посмотреть на нее из партера, я при иных обстоятельствах высоко оценил бы бесплатный просмотр с близкого расстояния, но тут мысли были заняты другим. Да и у нее тоже. Разумеется, она работала на публику – актрисы иначе не могут, но без гламура, поскольку по роли он не полагался. Она играла верного друга, опору в беде – и, не выходя из образа, приняла у Вульфа шляпу и трость, проводила нас до большой гостиной, миновала ее и ввела нас через арочный проем в комнату поменьше.

Робина Кин сидела на кушетке и поправляла прическу. Вульф остановился в трех шагах и кивнул. Она взглянула на него, мотнула головой, как будто отгоняла муху, провела пальцами по глазам и снова посмотрела на Вульфа.

– Я буду в студии, Робби, – сказала Филлис Джей, точно выдержав паузу для просьбы остаться и не услышав ее, после чего развернулась и вышла.

Миссис Эш пригласила нас сесть, и я, пододвинув стул для Вульфа, уселся неподалеку.

– Я смертельно устала, – сказала она. – Вокруг пустота, полная пустота. Кажется, никогда еще… Но в чем дело? Конечно, это как-то связано с мужем?

Либо знаменитые переливы ее голоса были врожденными, либо она использовала их так давно и так часто, что не могла говорить по-другому. Судя по виду, ей здорово досталось, а голос звучал с переливами.

– Постараюсь быть предельно кратким, – сказал ей Вульф. – Вы знаете, что я встречался с вашим мужем? Что он заезжал ко мне как-то в июле?

– Да, знаю. Теперь мне об этом известно все.

– Для дачи показаний о нашем тогдашнем разговоре я был вызван в суд прокуратурой штата. Сегодня в зале, когда я ждал своей очереди, мне пришла в голову одна мысль, которая, по-моему, достойна проверки, а поскольку она может послужить на пользу вашему супругу, проверка не терпела отлагательств. Поэтому я покинул суд вместе со своим помощником мистером Гудвином и посвятил этой мысли весь день.

– Что это за мысль? – Она сжала руки в кулаки и уперлась в кушетку.

– Об этом позже. Мы продвинулись вперед и, возможно, вечером добьемся дальнейших успехов. Но независимо от этого я уже располагаю информацией, весьма ценной для вашего супруга. Она если и не снимет с него вину полностью, то, по крайней мере, посеет в умах присяжных достаточно сомнений, чтобы они его оправдали. Проблема – как довести информацию до присяжных. Чтобы она приобрела форму четкого доказательства, понадобится сложное и длительное расследование, но я придумал путь короче. Для этого мне нужно поговорить с вашим мужем.

– Но ведь он…. Как же можно?

– Нужно. Я только что заезжал с просьбой организовать эту встречу к его адвокату, мистеру Доновану. Я знал, что тот не возьмется, и сделал это, скорее упреждая ваши действия. Я знал, что, если обращусь к вам, вы предложите прежде посоветоваться с ним, а тут, как видите, рассчитывать на него бессмысленно. Я уклонился от суда, и на меня выдан ордер. Кроме того, в соответствии с повесткой, я обязан явиться в суд как свидетель обвинения, и для защитника некорректно даже общаться со мной, не то что устраивать беседу с подзащитным. Вам же, супруге человека, чья жизнь зависит от решения суда, это не запрещается. У вас широкий круг знакомств и огромное личное обаяние. Получить разрешение на свидание с мужем – завтра утром до начала суда – задача для вас не слишком сложная и наверняка реализуемая, и вы сможете взять меня с собой. Двадцати минут более чем достаточно, хватит десяти. При просьбе о свидании обо мне не упоминайте, это важно, просто возьмите меня с собой, и дальше – по обстоятельствам. Если не получится, пойдем другим путем… Вы мне поможете?

Она нахмурилась:

– Не понимаю… Вы просто хотите с ним поговорить?

– Да.

– Что вы хотите ему сказать?

– Вы услышите это завтра утром одновременно с ним. Конструкция сложная и довольно непрочная… Рассказать вам сейчас – значит поставить под удар мой план донести все до сведения присяжных, а я не хочу рисковать.

– Но скажите хотя бы, о чем речь. Обо мне?

Вульф расправил плечи, набрал побольше воздуха и с шумом выдохнул.

– Вы только что сказали, что смертельно устали, сударыня. Я тоже. Вы интересовали бы меня только в том случае, если бы я считал вас причастной к убийству Мэри Виллис, а это не так. В значительной степени рискуя своей репутацией, самоуважением и, возможно, личной свободой, я предпринимаю шаги, которые могут помочь вашему мужу, и прошу вас о содействии, – но эта просьба не связана для вас с каким-либо риском. Вам терять нечего, а вот мне – есть что. Конечно, я исхожу из предположения, которое может оказаться и ложным. Оно в том, что, независимо от того, искренне вы преданы мужу или нет, вы не хотите, чтоб его осудили за убийство. Я не гарантирую, что нашел ключ, который откроет ему дверь на свободу, однако я в таких делах не новичок.

Она сжала челюсти.

– Напрасно вы так… – Переливы из голоса исчезли. – Искренне ли я предана мужу… Мой муж нормальный человек, но действовал как безумец. Я нежно люблю его и хочу… – Она сжала челюсти крепче. – Я очень его люблю. Да, я не хочу, чтобы его осудили за убийство. Вы правы, мне терять нечего, теперь мне нечего терять. Но, если я это сделаю, надо сообщить мистеру Доновану.

– Нет. Не говорите. Он не только наложит запрет, он донесет. Информация только для вас.

Она разжала кулаки и расправила плечи.

– Мне казалось, я слишком устала от жизни, – голос снова звенел и переливался, – и кажется до сих пор, но когда есть дело – все-таки легче.

Она поднялась с кушетки и теперь стояла перед нами.

– Я сделаю все. Вы сами сказали, у меня широкий круг знакомых. Все получится. А вы идите и добивайтесь дальнейших успехов, – об этом не беспокойтесь. Как я могу с вами связаться?

Вульф повернулся ко мне:

– Арчи, телефон Сола.

Я записал телефон на листке блокнота, подошел и отдал ей. Вульф поднялся:

– Я пробуду там всю ночь, миссис Эш, до девяти утра, но, надеюсь, все случится раньше.

Не уверен, что она его слышала. Ее мозг так обрадовался полученному заданию, что она полностью позабыла про нас. Она, конечно, проводила нас до площадки, но сама при этом как бы и не присутствовала. И захлопнула дверь, едва я вышел за порог.

Мы вернулись к машине и направились по Парк-авеню назад к центру. Вряд ли Пэрли Стеббинсу вздумалось нанести Солу второй визит, но я все же остановился за пару кварталов, чтоб позвонить по телефону, и Сол ответил, что он один. Маловероятно, чтобы Стеббинс оставил человека дежурить снаружи, но я все же притормозил за двадцать ярдов до дома и не торопясь осмотрелся. Чуть далее нашелся просвет между машинами, припаркованными у тротуара. Я пристроил туда автомобиль и снова хорошенько осмотрелся, прежде чем распахнуть дверцу и выпустить Вульфа. Мы пересекли улицу, вошли в вестибюль и нажали кнопку.

Когда мы вышли из лифта на пятом этаже, Сол уже стоял и встречал нас. Думаю, кому-то Сол Пензер покажется просто носатым коротышкой, который опять забыл побриться, но зато кому-то другому, включая меня и Вульфа, известно, что он лучший оперативник широкого профиля. До этого Вульф не бывал в его квартире, но мне за эти годы не раз доводилось сиживать здесь субботними вечерами: нас собиралось человек пять, и мы по-дружески резались в покер.

Войдя, Вульф остановился и посмотрел вокруг. Комната была большая, из освещения – два торшера и пара настольных ламп. По одной стене – окна, стена напротив – сплошь книжные стеллажи, а между ними стены с картинами и полками, забитыми всякой всячиной – от каменных глыб до моржовых клыков. В дальнем углу виднелся рояль.

– Хорошая комната, – сказал Вульф. – Подходит. Поздравляю. – И пошел к стулу, который наиболее соответствовал идее как следует усесться, вертевшейся у него в мозгу весь день.

– Который теперь час?

– Без двадцати десять.

– Та женщина звонила?

– Нет, сэр. Выпьете пива?

– Естественно. Давайте.

В последующие три часа он оприходовал семь бутылок. Он также справился со своей долей печеночного паштета, селедки, осетрины, маринованных грибов, тунисской дыни и трех сортов сыра. Сол как хозяин здорово раскошелился, хотя по натуре был не мот. Конечно, Вульф в первый раз ел под его крышей, а может, и в последний, и тот, понятное дело, решил не скупиться на жратву, но три сорта сыра, думаю, дались ему нелегко. К субботе они точно выйдут ему боком.

Насчет спанья особо похвастаться было нечем. Но раз хозяин – Сол, то это его проблема, и он решил ее так: Вульфа в спальню, меня на диван в гостиной, а сам лег на пол, – я счел это вполне разумным.

Однако без четверти час мы еще не ложились. Нельзя сказать, чтоб время тянулось томительно долго, но, несмотря на еду, питье и три сыгранные ими зажигательные партии в шашки – все вничью, нас одолевала зевота. Мы не ложились, потому что ждали вестей от Элен Вельц, слабая надежда еще оставалась. Все прочее было улажено. Робина Кин отзвонилась сразу после полуночи и сообщила Вульфу, что свидание разрешили. Они с ним встретятся в полдевятого на Центр-стрит, 100, комната номер 917. Вульф спросил меня, что это за комната номер 917, но я не знал. Он откинулся на спинку стула и посидел немного с закрытыми глазами, после чего выпрямился и сказал Солу, что готов к третьей партии в шашки.

Без четверти час он встал со стула, зевнул, потянулся и объявил:

– Паника прошла. Я иду спать.

– Боюсь, – извиняющимся тоном произнес Сол, – что у меня нет для вас подходящей пижамы, но есть…

Зазвонил телефон. Я оказался ближе всех и снял трубку:

– Джексон четыре-три-один-ноль-девять.

– Позовите… Это Дама червей.

– Точно. Я узнал ваш голос. Я Арчи Гудвин. Вы где?

– В телефонной будке на Центральном вокзале. Все не могла от него отделаться, а потом… но теперь это неважно. Где вы находитесь?

– Мы с мистером Вульфом в одной квартире на Тридцать восьмой улице. Он ждет вас. Это рукой подать. Я вас встречу через пять минут у справочного киоска на втором этаже. Будете там?

– Да.

– Точно?

– Конечно буду!

Я повесил трубку, повернулся и гордо сказал:

– Уж если поперло, будет переть до конца. Не сваришь кофейку, Сол? Она попросит либо кофе, либо виски. А может, и сыр.

С этим я удалился.

Глава пятая

В 10.06 в зале трибунала помощник окружного прокурора Мандельбаум встал со своего места в конце стола и обратился к судье Корбетту. Зал был набит под завязку. Присяжные сидели в своем отсеке. Адвокат обвиняемого Джимми Донован уже совершенно не походил на вахтера и перелистывал какие-то бумаги, поданные ассистентом.

– Ваша честь, – сказал Мандельбаум, – я вызываю свидетеля, который должен был выступить вчера, но не явился. Только несколько минут назад я узнал, что он здесь. Помните, вы по моему запросу выписывали ордер на арест мистера Ниро Вульфа?

– Да, выписывал. – Судья прочистил горло. – Он в зале?

– В зале. – Мандельбаум обернулся и позвал: – Ниро Вульф!

Мы пришли без минуты десять и вряд ли смогли бы попасть в зал, если б не протолкались к полицейскому на входе и не сказали, кто мы и что нас все ищут. Тот вытаращился на Вульфа, но в конце концов опознал его и впустил внутрь, а дежурный служитель даже расчистил нам место на скамье – как раз к моменту, когда вошел судья Корбетт. Мандельбаум вызвал Вульфа, тот встал и сделал шаг вперед, и я наконец смог нормально усесться.

Он прошел между рядами стульев, миновал загородку, встал на помост, повернулся лицом к судье и замер.

– У меня будет к вам несколько вопросов, мистер Вульф, – сказал судья, – но сначала примите присягу.

Служитель протянул Библию, Вульф прочитал текст клятвы и сел. Кресло свидетеля вообще-то рассчитано на любой размер, но тут едва выдержало.

Судья заговорил:

– Вам известно, что вы должны были выступать вчера. Сначала вы были в зале, потом ушли, и вас не могли найти. На вас выдан ордер. Вы пришли в сопровождении адвоката?

– Нет, сэр.

– Почему вы ушли? Отвечаете под присягой.

– Меня вынудило уйти одно дело, – на мой взгляд, не терпящее отлагательств. Естественно, если вы прикажете, я изложу его, но я почтительно прошу вас повременить. Я сознаю, что если причина, по которой я ушел, не удовлетворит вас, то мой поступок будет признан оскорблением суда и мне придется отвечать по закону. Но я спрошу вас, ваша честь: какая разница, когда меня осудят за оскорбление суда – сейчас или потом, после дачи свидетельских показаний? Потому что причина моего вчерашнего ухода тесно связана с показаниями. В связи с этим я попросил бы, с позволения суда, рассмотреть тему оскорбления позже. Я не уйду.

– Еще бы. Вы арестованы.

– Нет, сэр.

– Вас не привели силой?

– Нет, сэр, я явился добровольно.

– Тогда вы арестованы теперь.

Судья повернулся к полицейскому:

– Сержант, этот человек арестован! – Потом он снова обратился к Вульфу: – За оскорбление суда ответите позже. Продолжайте, мистер Мандельбаум.

Мандельбаум придвинул стул ближе.

– Пожалуйста, сообщите присяжным ваше имя, род занятий и адрес.

Вульф повернулся к присяжным:

– Меня зовут Ниро Вульф, я лицензированный частный детектив, мой офис расположен по месту жительства: Западная Тридцать пятая улица, номер девятьсот восемнадцать, Манхэттен, Нью-Йорк.

– Вы знакомы с обвиняемым по данному делу? – Мандельбаум указал рукой: – С этим джентльменом?

– Да, сэр. Это мистер Леонард Эш.

– Когда и при каких обстоятельствах вы познакомились?

– Он пришел ко мне в офис по предварительной договоренности во вторник, тринадцатого июля этого года, в одиннадцать часов утра.

– Что он вам сказал?

– Что обращается ко мне как к специалисту. Что накануне договорился с бюро телефонного обслуживания о том, что они будут отвечать на звонки в его нью-йоркскую квартиру на Семьдесят третьей улице. Что, справившись, узнал, что за его номером закрепят одну из телефонисток и она будет обслуживать его пять-шесть дней в неделю. Что он хочет нанять меня для выяснения личности этой телефонистки, чтобы предложить ей прослушивать телефонные разговоры по этому номеру в течение всего дня, а затем докладывать о них – то ли ему, то ли мне, – не могу сказать с уверенностью, кому именно, он нечетко выразился.

– Он сказал, с какой целью все это предпринимается?

– Нет, до этого он не дошел.

Донован вскочил:

– Возражаю, ваша честь. Домыслы свидетеля о намерениях подзащитного.

– Вычеркните, – любезно сказал Мандельбаум, – вычеркните из ответа все, кроме слова «нет». Вы отвечаете «нет», мистер Вульф?

– Да, сэр.

– Обвиняемый собирался предложить какое-либо поощрение телефонистке в случае, если она согласится прослушивать разговоры?

– Он не назвал сумму, но намекнул…

– Намеки нас не интересуют. Что он сказал?

Я даже ухмыльнулся. Вульф, всегда требовавший точности, обожавший гнобить всех, и особенно меня, за расплывчатые формулировки и сам наверняка знавший правила дачи показаний, – дважды попался. Я дал себе слово потом, при случае, это откомментировать.

Но сбить его с толку было невозможно.

– Он сказал, что со временем вознаградит ее, то есть телефонистку, но не указал сумму.

– Что еще он сказал?

– Это почти все. В целом разговор занял лишь несколько минут. Как только я получил четкое представление о том, для чего он меня нанимает, я отказался.

– Вы назвали причину отказа?

– Да, сэр.

– Что вы сказали ему?

– Что, конечно, работа детектива – совать нос в чужие дела, но я исключаю из поля деятельности все, что связано с проблемами брака, и потому не возьмусь за дело.

– Он сказал вам, что поручает шпионить за женой?

– Нет, сэр.

– Тогда почему вы упомянули проблемы брака?

– Потому что пришел к выводу, что они – причина его озабоченности.

– Что еще вы ему сказали?

Вульф поудобней уселся на стуле.

– Я хотел бы уточнить, правильно ли я понимаю ваш вопрос. Вы спрашиваете о том, что я сказал ему в тот день или в какой-то другой раз?

– В тот день. Ведь другого раза не было?

– Был, сэр.

– Вы хотите сказать, что еще раз встречались с обвиняемым, в другой день?

– Да, сэр.

Мандельбаум взял паузу. Он стоял ко мне спиной, так что я не видел, как он удивился, но и так было понятно. У него в деле лежали подписанные Ниро Вульфом показания, что он не видел Леонарда Эша ни до тринадцатого июля, ни после. Его голос стал на градус выше.

– Где и когда состоялась эта встреча?

– Вскоре после девяти утра, сегодня, в этом здании.

– Вы встречались и говорили с обвиняемым сегодня в этом здании?

– Да, сэр.

– При каких обстоятельствах?

– Его жена получила разрешение увидеть его и переговорить, и она позволила мне прийти с ней.

– Как получила? От кого?

– Я не знаю.

– При этом присутствовал адвокат, мистер Донован?

– Нет, сэр.

– А кто присутствовал?

– Миссис Эш, мистер Эш, я и двое вооруженных охранников – один у дверей, второй в глубине комнаты.

– Что это была за комната?

– Не знаю. На двери не было номера. Думаю, я смогу вам ее показать.

Мандельбаум развернулся и посмотрел на Робину Кин, сидевшую в первом ряду. Я не юрист, поэтому не скажу, мог ли он вызвать ее для дачи показаний или нет. Конечно, нельзя принуждать жену свидетельствовать против мужа, но я не знал, распространяется ли это на данный случай. Так или иначе, но Мандельбаум либо упустил возможность, либо отложил ее на потом. Он попросил у судьи минутную паузу и отошел к столу, чтобы вполголоса посоветоваться с коллегой. Я огляделся. Гая Унгера я заприметил еще раньше, он сидел в середине зала слева. Белла Веларди и Элис Харт сидели около прохода на другой стороне. Расположенный на Шестьдесят девятой улице офис АО «Бэгби на линии» явно пришлось укомплектовать на весь день девицами из других бюро. Начальник, Клайд Бэгби, сидел на пару рядов ближе Унгера. Дама червей – Элен Вельц, которую я семь часов назад отвез из квартиры Сола в отель, – сидела сзади, неподалеку от меня.

Коллега встал и спешно покинул зал. Мандельбаум вернулся к Вульфу.

– А вы знаете, – спросил он, – что вы, свидетель гособвинения, нарушили закон, общаясь с подозреваемым в тяжком преступлении?

– Нет, сэр, не нарушил. Насколько я понимаю, все зависит от содержания беседы. Я не обсуждал с мистером Эшем своих показаний.

– А что вы обсуждали?

– Некоторые темы, способные, по моему мнению, его заинтересовать.

– Какие темы? Что именно вы ему сказали?

Я набрал побольше воздуха, выдохнул, разжал стиснутые пальцы и успокоился. Этот толстый жучила добился своего! Мандельбаум задал вопрос, и ничто теперь не помешает присяжным услышать ответ, если только Джимми Донован не последний дурак, а это вряд ли.

Вульф давал показания:

– Я сказал, что вчера, когда я сидел в этом зале и ждал вашего вызова, у меня возникло подозрение, что некоторые факты, связанные с убийством Мэри Виллис, недостаточно изучены и расследованы, и потому моя роль свидетеля обвинения перестала меня удовлетворять. Я сказал ему, что решил сам разобраться в некоторых пунктах, хотя знал, что, самовольно покидая зал, рискую подвергнуться преследованиям за неуважение к суду, но полнота отправления правосудия для меня важнее личного спокойствия, и что я верю: судья Корбетт…

– Простите, мистер Вульф. Сейчас не время защищаться от обвинения в оскорблении суда.

– Да, сэр. Вы же спросили, что я сказал мистеру Эшу. Он спросил, что за подозрения у меня возникли, и я сказал ему, что подозрение носило двойственный характер. Во-первых, как человек с большим опытом расследования преступлений и общения с преступниками, я в значительной степени сомневаюсь в его вине. Во-вторых, что полиция увлеклась обстоятельствами, указывавшими на мистера Эша (наличие у него явного мотива, обнаружение им трупа), и что внимание к другим версиям несколько притупилось. К примеру, опытный следователь всегда особенно зорок и чуток к тем, кто имеет к жертве привилегированный доступ. К таким группам лиц относятся врачи, адвокаты, доверенные слуги, давние друзья и, разумеется, близкие родственники. Если среди таких людей оказывается мерзавец, он имеет уникальную возможность для реализации своих подлых планов. Мне пришло в голову…

– И все это вы говорили мистеру Эшу?

– Да, сэр. Мне пришло в голову, что телефонная служба сродни тем группам привилегированного доступа, о которых я только что говорил, и случилось это, когда я вчера сидел в этом зале и слушал, как мистер Бэгби рассказывает о работе телефонной подстанции. Прослушивая разговоры, беспринципный оператор получает доступ к разного рода информации, которую можно выгодно пустить в ход, – такой, как, например, биржевые новости, финансовые и профессиональные планы, множество других вещей. Возможности использования безграничны. Особенно большую выгоду сулит обнаружение тайн личной жизни. Большинство людей опасается обсуждать или раскрывать жизненно важные секреты по телефону, но так поступают далеко не все, и в случае кризиса в отношениях об осторожности часто забывают. Я осознал, что для получения такой информации, столь полезной и прибыльной для шантажиста, телефонная служба представляет собой потенциал, сравнимый с потенциалом врача, или адвоката, или доверенного слуги… Любой оператор на телефонной подстанции может просто…

– Досужие размышления, мистер Вульф. Вы все это говорили обвиняемому?

– Да, сэр.

– Сколько времени вы с ним провели?

– Примерно полчаса. За полчаса я могу сказать очень многое.

– Не сомневаюсь. Но время суда и присяжных нельзя тратить на то, что не относится к делу.

Мандельбаум опять по-особому проникновенно посмотрел на присяжных и снова обратился к Вульфу:

– Вы не обсуждали с обвиняемым своих показаний?

– Нет, сэр.

– Вы давали ему советы по ведению защиты?

– Нет, сэр. Я не давал ему советов никакого рода.

– Вы предлагали ему провести какое-либо расследование, которое помогло бы его защите?

– Нет, сэр.

– Тогда чего ради вы добивались с ним свидания?

– Минуточку! – вскочил Донован. – Насколько я понимаю, ваша честь, перед нами свидетель обвинения и ведется отнюдь не прямой допрос. Это настоящий перекрестный допрос! Я возражаю.

Судья Корбетт кивнул:

– Возражение принято. Мистер Мандельбаум, вы знаете правила допроса.

– Но я столкнулся с непредвиденными обстоятельствами.

– Все равно он остается вашим свидетелем. Относитесь к его показаниям с доверием.

– Но, ваша честь, он оскорбил суд.

– Это еще не доказано. Рассмотрение вопроса впереди. Продолжайте.

Мандельбаум посмотрел на Вульфа, глянул на присяжных, подошел к столу, постоял с минуту, уставившись на него, поднял голову, сказал:

– Вопросов больше нет, – и сел.

Джимми Донован встал и вышел вперед, но обратился к президиуму, а не к свидетельскому помосту:

– Ваша честь, хочу заявить, что я ничего не знал о сегодняшней встрече свидетеля с моим подзащитным – ни до, ни после того, как она состоялась. И узнал о ней только здесь и сейчас. Если желаете, я могу выйти к помосту и ответить на вопросы под присягой.

Судья Корбетт покачал головой:

– Не желаю, мистер Донован. Разве что в дальнейшем возникнет необходимость.

– Конечно, когда угодно. – Донован повернулся к свидетелю. – Мистер Вульф, почему вы добивались свидания с мистером Эшем сегодня утром?

Вид у Вульфа был спокойный, но не особенно довольный.

– Потому что получил информацию, вызвавшую значительные сомнения в его вине, и я хотел незамедлительно довести ее до суда и присяжных. Как свидетель обвинения, на арест которого выдан ордер, я был в трудном положении. Мне пришло в голову, что если я увижусь с мистером Эшем и поговорю с ним, то мистер Мандельбаум, вероятнее всего, вскроет этот факт в ходе допроса, и в таком случае он наверняка спросит меня, что было сказано. Поэтому я хотел как можно подробнее изложить мистеру Эшу свои догадки и то, что удалось обнаружить. Ведь если мистер Мандельбаум разрешит мне повторить все, что я сказал мистеру Эшу, то дело сделано. Если он удалит меня прежде, чем я закончу, то вполне вероятно, что перекрестный допрос адвоката даст мне шанс продвинуться дальше. – Он поднял ладонь: – И потому я добился встречи с мистером Эшем.

Судья нахмурился. Один из присяжных хмыкнул, все остальные посмотрели на него. В зале зашевелились, послышались смешки. Я подумал, что у Вульфа стальные нервы. Правда, он не нарушил ни одного из известных мне законов, и Донован задал ему ясный вопрос и получил ясный ответ. Я б дал толстую пачку писчей бумаги, лишь бы увидеть лицо Донована. Если оно как-то отреагировало на упомянутые догадки, то голос – никак.

– Вы сказали мистеру Эшу что-то помимо того, что уже звучало в ваших показаниях?

– Да, сэр.

– Пожалуйста, изложите то, что вы ему сказали, присяжным.

– Сказал, что ушел из этого зала вчера утром, чтобы проверить свои догадки, добровольно подвергнув себя осуждению за неуважение к суду. Сказал, что в сопровождении помощника – Арчи Гудвина – направился в расположенный на Шестьдесят девятой улице офис компании «Бэгби на линии», где была убита Мэри Виллис. Сказал, что после осмотра коммутаторов пришел к выводу, что ни один оператор не смог бы…

Мандельбаум вскочил:

– Возражаю, ваша честь. Умозаключения свидетеля не принимаются.

– Он же просто-напросто излагает то, – вставил реплику Донован, – что сказал мистеру Эшу. По просьбе заместителя прокурора.

– Возражение отклоняется, – сухо сказал судья Корбетт.

Вульф закончил фразу:

– Я сказал, что пришел к выводу: ни один телефонный оператор не мог систематически прослушивать закрепленные за ним линии незаметно для других, и если такое практиковалось, то коллективно. Я сказал, что имел продолжительные беседы с двумя операторами-телефонистками, Элис Харт и Беллой Веларди, работавшими там и проживавшими совместно с Мэри Виллис, и оба раза мои догадки подкрепились. Во-первых, они были явно встревожены моим упорным намерением провести относительно их полное и неукоснительное расследование и беспричинно терпели мои нападки, и, во-вторых, их собственные расходы явно и значительно превышали жалованье. Я сказал… Можно спросить, сэр, есть ли необходимость мне и далее повторять слова: «я сказал»?

– Думаю, нет, – ответил Донован, – если вы будете строго придерживаться сказанного утром мистеру Эшу.

– Буду придерживаться. Расточительность в личных покупках характеризовала и мисс Элен Вельц – третьего оператора, работавшего и проживавшего совместно с Мэри Виллис. У нее был выходной, и мы с мистером Гудвином поехали в ее загородный дом в округе Уэстчестер, недалеко от Катоны. Эта телефонистка встревожилась даже больше двух других, она была практически в истерике. Вместе с ней находился некто Гай Унгер, и он тоже был встревожен. Когда я заявил о своем намерении расследовать все, что связано с фирмой «Бэгби на линии», он захотел поговорить со мной без свидетелей и предложил десять тысяч долларов за услуги, которые точно не определил. Я догадался, что это подкуп с целью удалить меня от данного дела, и отклонил предложение.

– Все это вы сказали мистеру Эшу?

– Да, сэр. Тем временем Элен Вельц без свидетелей беседовала с мистером Гудвином и сказала ему, что хочет поговорить со мной, но сначала должна отделаться от мистера Унгера. Она обещала позже позвонить ко мне в офис. Вернувшись в город, я не решился пойти домой, поскольку мог быть подвергнут задержанию и заключению под стражу, и мы с мистером Гудвином поехали в дом одного друга. Туда же вскоре после полуночи прибыла мисс Вельц. Мой натиск окончательно сломил ее, она смертельно испугалась. Она призналась, что на протяжении ряда лет дело строилось именно так, как я предполагал. В прослушивании разговоров участвовали все телефонистки, включая Мэри Виллис. Старший оператор Элис Харт собирала информацию…

Тут возникла заминка. Элис Харт, сидевшая рядом с Беллой Веларди у прохода, встала и направилась к двери, Белла последовала за ней. Со всех сторон на них направились взгляды присутствующих, в том числе и судьи Корбетта, но слов и действий не последовало. Когда они оказались в пяти шагах от выхода, я крикнул охраннику:

– Перед тобой Элис Харт!

Он преградил им путь.

Судья Корбетт скомандовал:

– Полиция! Никому не покидать зал.

Публика зашевелилась и стала шептаться, кто-то привстал. Судья стукнул молотком и призвал ее к порядку, но утихомирить зал удалось не сразу. Мисс Харт и мисс Веларди сдались и вернулись на свои места.

Когда зал снова притих, судья сказал Вульфу:

– Продолжайте.

И тот пошел дальше.

– Элис Харт собирала у них информацию и время от времени вручала суммы наличными сверх жалованья. Гай Унгер и Клайд Бэгби тоже периодически давали им наличные. Наибольшее единовременное вознаграждение, когда-либо полученное Элен Вельц, составило полторы тысячи долларов, – оно было выдано ей около года назад Гаем Унгером. Итого за три года она получила около пятнадцати тысяч долларов, не считая зарплаты. Она не знает, как использовались данные, которые она сообщала Элис Харт. Она отрицает, что знала о каком-либо их использовании для шантажа, но признает, что некоторые данные такое использование допускали.

– Вы знаете, – спросил его судья Корбетт, – где сейчас Элен Вельц?

– Да, сэр. Она присутствует в зале. Я сказал ей, что если она решится дать показания, то окружной прокурор сумеет оценить ее вклад.

– Вы можете добавить еще что-либо из сказанного утром мистеру Эшу?

– Да, ваша честь. Вы хотите, чтоб я провел четкое разграничение между тем, что сказала мисс Вельц, и моей интерпретацией?

– Нет. Неважно. Все сказанное мистеру Эшу.

– Я сказал ему, что попытка нанять меня для выяснения личности оператора, которого Бэгби назначил обслуживать его линию, и договориться о прослушивании телефона стала одной из причин, вызвавших у меня сомнение в его вине. Мне не верилось, что человек, не способный самостоятельно справиться с таким пустяком, мог задушить женщину, а потом открыть окно и позвать полицию. Я спросил у него также о том, кто звонил ему по телефону с предложением встретиться в офисе Бэгби на Шестьдесят девятой улице и попробовать отговорить мисс Виллис. Я спросил, мог ли голос этого человека принадлежать Бэгби, и мистер Эш сказал, что это вполне возможно, хотя в таком случае голос был нарочно изменен.

– У вас есть доказательства, что звонок совершил мистер Бэгби?

– Нет, ваша честь. Помимо опоры на известные факты и личные наблюдения, я располагал лишь тем, что сказала мне мисс Вельц. По ее словам, Мэри Виллис стала неминуемой угрозой для всех сообщников. Она получила приказ и от Унгера, и от Бэгби принять предложение Эша и прослушивать его телефон – втайне от миссис Эш, которую мисс Виллис боготворила, но та отказалась и заявила, что увольняется. Естественно, возникла недопустимая степень риска для каждого из участников. Успех и надежность сговора опирались на то, что жертвам не приходило в голову заподозрить агентство Бэгби в свалившемся на них несчастье. Информацию добывал Бэгби, а использовал ее Унгер, и попавшая в тиски жертва никак не могла понять, откуда ее мучитель взял орудия пыток. Так что бунт мисс Виллис и ее решение уволиться, вкупе с предполагаемой угрозой разоблачения всей системы, как сказала мисс Вельц, стали для всех и каждого смертельной опасностью, с лихвой оправдывавшей убийство той, что рискнула пойти на такую крайность. Я сказал мистеру Эшу, что все это явно дает достаточные основания усомниться в его вине, и, более того, я вкратце выдвинул предположение о вероятной кандидатуре на место убийцы. Хотите услышать и это?

Судья был весь внимание.

– Да. Продолжайте.

– Я сказал мистеру Эшу, что для меня мистер Бэгби является фигурой в высшей степени предпочтительной. Взаимное алиби мисс Харт и мисс Веларди можно сколько угодно оспаривать, но оно у них есть, и, кроме того, я видел обеих и разговаривал с ними: они не произвели впечатления убийц. Я исключаю также мисс Вельц, потому что, приехав ко мне вчера ночью, она под влиянием страха была предельно откровенна, или я – безмозглый баклан. Исключается также и мистер Унгер. Миссис Вельц подтверждает сведения о том, что в течение всего вечера убийства он находился в Саунде на борту своего катера. А вот мистер Бэгби был ближе и рисковал больше всех. Он признает, что примерно во время убийства поехал к себе домой, а квартира его находится на Семнадцатой улице, неподалеку от места, где произошло убийство. Расчет времени и схему передвижения оставляю полиции – схемы они умеют чертить прекрасно. Да и голос в телефоне, по словам мистера Эша, также мог принадлежать ему.

Вульф сжал губы.

– Думаю, это всё… Нет, еще я сказал мистеру Эшу, что сегодня утром направил своего человека, Сола Пензера, присмотреть за офисом мистера Бэгби на Сорок седьмой улице и сделать так, чтобы никакие записи не были изъяты или уничтожены. Кажется, я пересказал разговор в полной мере, ваша честь. А теперь я хотел бы оправдаться по обвинению в оскорблении суда – как от своего имени, так и от имени мистера Гудвина. Если позволите…

– Нет, – отрезал судья Корбетт. – Вы прекрасно знаете, что созданная вами ситуация делает это обвинение беспочвенным. Обвинение снято. Вы закончили со свидетелем, мистер Донован?

– Да, ваша честь. Вопросов больше нет.

– А вы, мистер Мандельбаум?

Помощник окружного прокурора встал и подошел к президиуму.

– Ваша честь, примите во внимание, что я в крайне затруднительном положении. – Судя по голосу, его кто-то сильно обидел. – Мне кажется, я вправе просить вас прервать заседание до вечера, чтобы обдумать ситуацию и посовещаться с коллегами. Если просьба моя будет удовлетворена, я также прошу – до объявления перерыва – дать мне время оформить задержание в качестве важных свидетелей пяти человек, присутствующих в этом зале: Элис Харт, Беллы Веларди, Элен Вельц, Гая Унгера и Клайда Бэгби.

– Прекрасно. – Судья поднял глаза и громко сказал: – Названные пять человек выходят вперед. Остальным оставаться на местах и сохранять спокойствие.

Все подчинились, кроме двоих. Ниро Вульф встал со скамьи для свидетелей и шагнул в зал, и то же время Робина Кин выскочила из первого ряда, подбежала к Вульфу, обвила его шею руками и прижалась к нему щекой. Я уже говорил, что актрисы играют всю жизнь, но тут все было так не отрепетировано, что, может быть, шло и от души. Во всяком случае, я дал этой сцене высокую оценку: все указывало на то, что семья Эш проявит соответствующую благодарность, а это, в конечном итоге, главное.

Глава шестая

Вам может прийти в голову, что все очень мило и Эш, несомненно, пришлет Вульфу симпатичный чек. Но ведь, по сути, единственной причиной ухода Вульфа из суда было то, что он не стерпел близкого соседства с надушенной дамой, сидя на деревянной скамье в ожидании вызова для дачи свидетельских показаний. А тут ему предстояло вытерпеть все это еще раз, когда прокурор подготовит процесс – на этот раз по делу настоящего убийцы! Некоторое время казалось, что это ему реально грозит, но за неделю до процесса Вульфу сообщили, что он не понадобится, – он и не понадобился. И без него хватило данных, чтобы присяжные вынесли приговор о виновности Клайда Бэгби.

НЕ ПОЗДНЕЕ ПОЛУНОЧИ

Глава первая

Не берусь утверждать, что тот дурацкий разговор, случайно возникший у нас с Вульфом одним апрельским вечером, сыграл знаменательную роль в истории, которую я собираюсь вам рассказать. Просто он послужит нам вроде предисловия и поможет потом кое-что прояснить.

В тот вторник на ужин в столовой старого особняка из бурого песчаника, что располагается на Западной Тридцать пятой улице, был подан один из кулинарных шедевров Фрица: голуби с сосисками и кислой капустой. После трапезы я вышел вслед за Вульфом в прихожую и направился в кабинет. Подождав, пока он прихватит по пути со столика, примостившегося под огромных размеров глобусом, пару журналов и направится к своему излюбленному креслу за письменным столом, я поинтересовался, нет ли для меня каких поручений. Вообще-то я уже заранее уведомил его, что в четверг после обеда намерен взять отгул по случаю открытия бейсбольного сезона на стадионе «Поло граундс». Но решил на всякий случай подстраховаться. Уж очень не хотелось потом, когда наступит этот самый четверг, выслушивать его нытье, будто из-за меня у нас вечно скапливаются кучи дел.

Вульф ответил, что никаких поручений нет, разместил в кресле – единственном в мире, которое удостоилось его высочайшего одобрения, – свою необъятную тушу и раскрыл журнал. Каждую неделю он минут двадцать уделял просмотру всякой рекламы. Я направился к своему столу и уже было потянулся к телефону, но передумал и решил не суетиться: береженого Бог бережет.

Увидев боковым зрением, что Вульф мрачно уставился в раскрытый журнал, я встал и начал прохаживаться по кабинету, стараясь подойти поближе к нему и разглядеть, что там привлекло его внимание. Как ни странно, это была черно-белая, на целый разворот, реклама, которую я, как и многие миллионы моих соотечественников, уже давно знал наизусть. Да и в любом случае она вряд ли стоила столь пристального изучения, ибо состояла, если не считать многочисленных повторов названия продукции, всего из шести слов. В центре верхнего края страницы был изображен изысканный флакончик с причудливой надписью «Pour amour»: сверху «pour», под ним «amour». Ниже, прямо под первым, было изображено еще два точно таких же флакончика, еще ниже – три, под ними – четыре и так далее, вплоть до нижнего края страницы. Аккуратно расположившиеся в ряд вдоль края страницы семь флакончиков составляли основание пирамиды из двадцати восьми штук. Свободное пространство слева от этого странного сооружения занимали слова:

«POUR AMOUR»

ЗНАЧИТ ДЛЯ ЛЮБВИ

А в левом углу красовалось:

«POUR AMOUR»

СЛУЖИТ ДЛЯ ЛЮБВИ

– Что касается этой рекламы, то здесь напрашивается по меньшей мере два замечания, – произнес я.

Вульф промычал в ответ что-то нечленораздельное и перевернул страницу.

– Во-первых, – невозмутимо продолжил я, – само это название. Готов держать пари, что, едва увидев его, как минимум шестьдесят четыре и семь десятых процента женщин сразу же заподозрят, что здесь речь идет о каких-то амурных делишках. Причем процент мог бы быть еще выше, просто не все сразу разберутся… Нет-нет, у меня и в мыслях нет огульно охаивать все женское население Америки, ведь среди них числится несколько моих самых близких друзей. И, уверяю вас, очень немногие из них горят желанием завести любовную интрижку… Так что вообще-то со стороны производителя было довольно рискованно называть так свои духи. Хотя с другой стороны… Предположим, женщина видит эту рекламу и думает про себя: «Ха-ха!.. Посмотрите на этих наглецов! Они воображают, что их дурацкие вонючие духи заставят меня опуститься до какой-то любовной интрижки! Ну что ж, посмотрим, чья возьмет. В конце концов, чем я рискую: всего десять долларов за пол-унции». Теперь перейдем ко второму соображению…

– Может, ограничимся первым? – буркнул Вульф.

– Хорошо, сэр. Так вот, во-вторых, слишком уж здесь много этих самых флакончиков. Это против всяких правил. Ведь в рекламе духов главное – показать всего один флакончик и намекнуть: мол, товар редкий, поторопитесь, а то не достанется. А тут все наоборот. Они как бы говорят: «А ну подходите все, здесь полно этого товара, хватит на всех. У нас свободная страна, и каждая женщина имеет право на амурные дела. А если вам неохота воспользоваться этим правом – докажите свою моральную стойкость». Это совершенно новый, стопроцентно американский подход к рекламе, и, похоже, он дает неплохие результаты – с конкурсом в придачу.

Вообще-то к этому моменту я уже рассчитывал достигнуть желаемых результатов, но Вульф продолжал невозмутимо листать журнал. Я перевел дух.

– Вы ведь время от времени заглядываете в рекламу, так что вам должно быть известно, что гвоздь программы – именно этот самый конкурс. Призы – миллион долларов наличными. Вот уже почти пять месяцев, как они еженедельно публикуют стихотворное описание какой-нибудь женщины. Вы столько лет муштровали мою память, что могу процитировать дословно: «Описание женщины, запечатленной в исторических документах, со всеми биографическими подробностями, включая такие факты, как, например, пользовалась ли она косметикой». Двадцать недель – двадцать женщин. Вот вам, например, описание Женщины номер один:


Сам Цезарь над людьми меня вознес,

Свела с Антонием любви слепая сила.

Но пробил час – без ропота и слез

Змею себе на сердце пригласила.


Ну, тут дело ясное – Клеопатра. Номер два тоже не представляет сложности:


Мудрено жену владыки Арагона

Красотой чужих земель смутить,

Но отдам в залог сокровища короны,

Чтоб корабль Колумбу снарядить.


Правда, не припомню, встречал ли я где-нибудь упоминание о том, пользовалась ли королева Изабелла парфюмерией, но, похоже, у нее просто не было другого выхода – ведь в пятнадцатом веке ванн вроде бы еще не принимали… Могу привести вам также описание Женщин номер три, четыре и пять. Потом описания эти постепенно стали усложняться, и где-то к десятой я даже перестал затруднять себя чтением их примет. Так что одному Богу известно, во что все это вылилось к двадцатому номеру… Но чтобы у вас было полное представление, прочту еще одно стихотворение, седьмое или восьмое, не припомню точно:


Сын мой – герцог. Но про имя свое

Умолчу. Одна из причин –

Каждый скажет: любил меня

Мистера Брауна сын.


Это, по-моему, уже вообще какая-то ахинея… Если учесть, сколько сыновей за исторический период произвели на свет бесчисленные мистеры Брауны и сколько из их сыновей…

– Ха… – Вульф перевернул страницу. – Это Нелл Гуин, английская актриса.

Я обалдело уставился на Вульфа.

– Хм… Скажите пожалуйста, а ведь я и вправду что-то такое припоминаю. Кажется, одного из ее дружков действительно звали не то Браун, не то Браунсон… Только он-то здесь при чем? Ее ведь должен был прославить какой-то король?

– Карл Второй. – Вульф явно был горд собой. – Сыну от нее он пожаловал титул герцога. А отец его, Карл Первый, путешествуя в молодости инкогнито но Испании, называл себя мистером Брауном. Ну и, само собой, Нелл Гуин была любовницей Карла Второго.

– Я вообще-то предпочитаю слово «возлюбленная»… Ладно, сдаюсь, ваша взяла. Вы же у нас эрудит, сколько тысяч книг проглотили… А вот отгадайте-ка тогда еще одну загадку, кажется девятую:


Закон, что он издал до нашей встречи,

Женой его мне зваться запретил.

Запрету своему смиренно повинуясь,

До дней последних он меня любил.


– Ну что? – Я щелкнул пальцами. – Кто эта дама?

– Арчи, – он повернул голову в мою сторону, – ты, кажется, собирался куда-то идти?

– Ну что вы, сэр, вовсе нет. Сегодня, во всяком случае, никуда. Правда, Лили Роуэн заказала столик во «Фламинго» и предлагала заскочить потанцевать, но я ответил, что могу вам понадобиться, а уж ей ли не знать, как я незаменим…

– Хм… – Он начал было выходить из себя, но потом передумал, решив, видимо, что дело того не стоит. – Ты хотел уйти и своей назойливостью пытался заставить меня выгнать тебя, свалив таким образом на меня ответственность за свое отсутствие. Ну так ты своего добился. Я настаиваю, чтобы ты наконец удалился и оставил меня в покое.

Вообще-то у меня в запасе было что ему ответить, но он вздохнул и снова углубился в журнал, и я решил приберечь свои каламбуры для другого раза. Когда я уже направлялся в прихожую, из кабинета донеслось:

– Ты перед ужином побрился и сменил костюм.

Вот какие неудобства приходится испытывать, когда живешь и работаешь с великим детективом.

Глава вторая

Накануне я вернулся поздно и, поскольку никаких срочных дел с утра не предвиделось, спустился на кухню только в десятом часу, с удовольствием предвкушая завтрак, который состоял из грейпфрута, овсянки, блинов, ветчины, черносмородинового джема и кофе.

Вульф, как обычно, уже позавтракал у себя в комнате и поднялся в оранжерею для утреннего священнодействия со своими любимыми орхидеями.

– Как приятно видеть, Арчи, – заметил Фриц, выливая на сковородку очередную порцию своего фирменного теста для моего четвертого блина, – что тебе наконец-то некуда спешить и ты можешь насладиться отдыхом.

Я закончил читать заметку в «Таймс», которая была разложена передо мной на специальной подставке, дожевал блин, сделал небольшой глоток кофе и только потом заговорил:

– Хочу признаться тебе, Фриц, что на свете нет больше ни единого существа, которое я мог бы терпеть рядом, когда завтракаю и читаю утреннюю газету. Ты – совсем другое дело. Когда ты ко мне обращаешься, я знаю, что не только не обязан непременно что-либо ответить, но могу даже не прислушиваться, будучи уверенным, что ты всегда меня правильно поймешь. Однако на сей раз я считаю своим долгом довести до твоего сведения, что прекрасно понял, что ты имеешь в виду. В частности, своей репликой ты выразил опасение, не означает ли мой безмятежный отдых отсутствия в данный момент у нас клиентов и срочных дел, и тебя беспокоит, как бы это не отразилось на нашем банковском счете и не привело к снижению уровня комфортности нашей жизни. Я ведь правильно тебя понял?

– В общем да. – Он ловко сбросил мне на тарелку пышный, поджаренный до золотистой корочки блин. – Хотя ты напрасно думаешь, будто меня это тревожит, вовсе нет. В этом доме никогда не приходится об этом волноваться. С такими людьми, как мистер Вульф и ты…

Раздался телефонный звонок. Я поднял трубку на кухне и услышал глубокий баритон, сообщивший мне, что его обладателя зовут Рудольф Хансен и что он желает говорить с Ниро Вульфом. Я ответил, что до одиннадцати часов сам Вульф недосягаем, но если имеется что-нибудь срочное, то я могу передать. Хансен заявил, что должен немедленно с ним увидеться и будет у нас через четверть часа. Я довел до его сведения, что до одиннадцати об этом не может быть и речи, если он не попытается мне объяснить, с чего вдруг такая спешка. В ответ он сообщил мне, что через пятнадцать минут прибудет, и повесил трубку.

Фриц тем временем убрал с моей тарелки остывший, по его мнению, блин и приступил к изготовлению следующего.

Обычно перед встречей с новым для нас человеком я навожу о нем некоторые справки, но вряд ли я мог бы сильно в этом продвинуться за оставшиеся пятнадцать минут, и к тому же меня ждали горячий блин и еще одна чашка кофе. Едва я успел со всем этим покончить, а также дойти вместе с «Таймс» до кабинета и положить газету на свой письменный стол, как в дверь позвонили. Выйдя в прихожую и заглянув в глазок, я обнаружил на крыльце не одного, а сразу четырех незнакомцев: троих среднего возраста и одного, для которого этот возраст уже остался далеко позади. Все были хорошо одеты, двое даже в шляпах.

Я приоткрыл дверь на пару дюймов – ровно настолько, насколько позволяла длина дверной цепочки, – и проговорил в образовавшуюся щель:

– Попрошу вас представиться, господа.

– Меня зовут Рудольф Хансен, – отозвался один. – Я вам звонил.

– А остальные?

– Послушайте, это, наконец, смешно. Откройте же дверь.

– Уверяю вас, мистер Хансен, что это кажется смешным только на первый взгляд. В радиусе ста миль от этого дома, куда, между прочим, входит и тюрьма Синг-Синг, найдется не меньше сотни людей, которые сгорают от желания сообщить мистеру Вульфу, что они о нем думают, а при случае и доказать это на деле. Согласен, что вы не производите впечатления хулиганов, но вас четверо – так что будьте любезны представиться.

– Я адвокат, – заявил Хансен. – Это мои клиенты: мистер Оливер Бафф, мистер Патрик О’Гарро, мистер Вернон Асса.

Конечно, их имена мне ничего не говорили, но у меня, по крайней мере, появилась возможность к ним присмотреться, и, если учесть мои познания в физиогномике, они определенно явились не создавать проблемы нам, а как-то выпутываться из своих. Так что я их впустил, помог им разместить на огромной ореховой вешалке пальто и шляпы, провел в кабинет, усадил в кресла, сам сел за свой письменный стол и обратился к ним со следующими словами:

– Весьма сожалею, джентльмены, но ничего не поделаешь. Раньше одиннадцати мистер Вульф никогда в кабинете не появляется. Конечно, исключения в принципе возможны, но для этого необходимы чрезвычайные обстоятельства. Единственное, что вы можете сейчас сделать, – это изложить все мне и попытаться убедить меня в необходимости немедленно обратиться к Вульфу. Если вам это удастся, я перескажу все ему и попытаюсь, в свою очередь, убедить его. Впрочем, даже если вам это удастся, вся процедура займет никак не меньше двадцати пяти минут, а сейчас уже без двадцати пяти одиннадцать, так что рекомендую вам просто подождать.

– Вы – Гудвин, – констатировал Хансен. Баритон его звучал не так глубоко, как по телефону. Я предоставил ему красное кожаное кресло в торце стола Вульфа и теперь пожалел об этом, ибо он в нем явно не смотрелся. Длинная тощая шея, землистый цвет лица и огромные уши – простой деревянный стул с прямой спинкой подошел бы ему куда больше.

– Мистер Гудвин, – проговорил он, – речь идет о конфиденциальном деле чрезвычайной срочности. Я настаиваю, чтобы вы сейчас же сообщили Вульфу о необходимости немедленной встречи с нами.

– Да, мы все на этом настаиваем, – подтвердил один из клиентов тоном большого босса.

Второй, не успев толком усесться, катапультировался из кресла и теперь мерил комнату шагами. Третий, пытаясь прикурить, тщетно старался удержать в дрожащих руках спичку. Чувствуя, что меня втягивают в бессмысленные пререкания, я любезно проговорил:

– Хорошо, попытаюсь что-нибудь для вас сделать, – встал и вышел из комнаты.

Когда я вошел в кухню и направился к столику с телефоном, Фриц убирал остатки завтрака. Ему бы никогда и в голову не пришло вслух спросить меня о чем-либо, что могло хоть отдаленно касаться наших дел, но этот вопрос был у него в глазах. Я ответил ему взглядом строгим и многозначительным, снял трубку внутреннего телефона и набрал номер оранжереи.

Через минуту мне в ухо прорычал голос Вульфа:

– Ну что там еще?!

– Звоню из кухни, – сообщил я. – В кабинете сидят четверо в рубашках от «Салка», в ботинках от «Шермана», и все в панике. Говорят, что должны срочно увидеться с вами.

– К черту!

– Понимаю, сэр. Просто счел своим долгом предупредить, что у нас гости. Пообещал что-нибудь для них сделать и теперь вижу, что напрасно.

Я положил трубку, не дожидаясь, пока это сделает Вульф, взял трубку городского телефона и набрал номер.

Адвоката Натаниэля Паркера, к которому в случае крайней необходимости всегда обращался Вульф, на месте не оказалось, но его служащий Сол Эрлих сказал, что слышал о Рудольфе Хансене. Все, что он знал, сводилось к тому, что Хансен, старший партнер одной из крупных адвокатских контор города, имеет весьма солидную практику и пользуется репутацией человека, умеющего улаживать крайне сложные и щекотливые дела. Повесив трубку, я сообщил Фрицу, что вижу весьма соблазнительную перспективу, сулящую нам гонорары и безбедное житье на многие месяцы, если, конечно, он с помощью одной-двух чашек кофе будет постоянно поддерживать во мне бодрость духа.

Когда ровно в одиннадцать часов послышался звук спускающегося лифта Вульфа, я вышел в прихожую, приветствовал его появление, сообщил про Хансена и последовал за ним в кабинет. Как обычно, я подождал с официальными представлениями, пока он не доберется до своего кресла за письменным столом, поскольку босс терпеть не мог здороваться за руку с незнакомыми людьми, но меня неожиданно опередил Хансен. Он вскочил, положил на стол Вульфа свою визитную карточку и снова сел.

– Я адвокат Рудольф Хансен, – сообщил он. – Эти джентльмены являются моими клиентами, вернее моим клиентом является их фирма. Мистер Оливер Бафф. Мистер Патрик О’Гарро. Мистер Вернон Асса. Ожидая вас, мы потеряли уйму драгоценного времени. Нам необходимо переговорить с вами наедине, без посторонних.

Вульф заметно помрачнел. Он всегда очень остро переживал первые минуты общения с потенциальными клиентами. Ведь не исключено, что не удастся найти пристойного повода им отказать, и тогда придется приступать к работе.

Он покачал головой:

– Но мы и так одни, я не вижу здесь посторонних. А, вы смотрите на мистера Гудвина. Не берусь утверждать, что его присутствие здесь необходимо, но оно, увы, абсолютно неизбежно.

– Мы предпочли бы говорить с вами наедине.

– Что ж, весьма сожалею, господа, но в таком случае вы действительно зря потеряли время.

Он окинул взглядом клиентов, я тоже. У Оливера Баффа было круглое красное лицо, еще более оттенявшее белизну седых волос, которые, в свою очередь, подчеркивали красноту лица. Патрик О’Гарро был с ног до головы весь какой-то коричневый, начиная от глаз и волос и заканчивая костюмом, галстуком, носками и ботинками. Исключение, разумеется, составляла рубашка, она была белоснежной. Глаза у него были ясные, умные и живые. Вернон Асса был мал ростом и слегка тучен, с жирком в плечах, и либо он только что провел месяц во Флориде, либо ему вообще незачем туда ездить. К его смуглому лицу, конечно, больше подошло бы что-нибудь коричневое, но он был во всем сером и в черных туфлях.

– Что за чертовщина… – пробормотал он.

– Продолжайте, – обратился к Хансену Бафф.

Адвокат повернулся к Вульфу:

– Надо полагать, мистер Гудвин находится у вас на службе?

– Да.

– Значит, он присутствует при этом разговоре в качестве вашего доверенного лица?

– Доверенного лица? Ну что ж, хорошо, пусть будет доверенное лицо.

– Ладно. Тогда для начала я хотел бы предложить вам свои услуги в качестве юрисконсульта и в случае вашего согласия уплатить мне гонорар в размере одного доллара.

Я обалдело уставился на него. Парень, видно, был с большим приветом. С такими гонорарами они долго не продержатся.

– Нельзя сказать, чтобы это было весьма заманчивое предложение, – сухо заметил Вульф. – Но, полагаю, у вас есть на то особые причины?

– Разумеется. Как вам известно, беседа между юрисконсультом и его клиентом подпадает под категорию конфиденциального сообщения, и по закону никто не вправе принудить человека к его разглашению. Я хочу, чтобы между нами были установлены конфиденциальные отношения юриста и клиента, а затем изложу вам некоторые обстоятельства, заставившие этих джентльменов обратиться к вашей помощи. Само собой разумеется, это не обеспечивает никакой защиты на случай добровольного разглашения вами этой тайны, ведь в вашей воле в любой момент прекратить наши доверительные отношения, зато это дает вам возможность, не опасаясь наказания, отклонять соответствующие требования со стороны властей, от кого бы они ни исходили. Таким образом, мы с моими клиентами оказываемся в полной зависимости от вас, но ваша личная и профессиональная репутация позволяет нам полностью полагаться на ваши порядочность и благоразумие. Предлагаю нанять меня с конкретной целью: проконсультировать вас по поводу желательности взять на себя дело, которое собирается доверить вам фирма «Липперт, Бафф и Асса».

– Что это за фирма?

– Не может быть, чтобы вы о ней ничего не слышали. Это рекламное агентство.

Губы Вульфа двинулись слева направо и вернулись в исходное положение. Так он улыбался.

– Что ж, весьма изобретательно. Примите мои поздравления. Но, как вы справедливо заметили, вы оказываетесь в полной зависимости от меня. Я волен прекратить наши отношения в любой момент, не связывая себя никакими обязательствами.

– Одну минуту, – вмешался О’Гарро, стремительно переводя блестящие умные глаза с Вульфа на Хансена. – Что, неужели и вправду нет другого выхода?

– Увы, Пэт, это единственная возможность, – ответил адвокат. – Если уж вы его нанимаете, то вам не остается ничего другого. Вы либо доверяете ему во всем, либо не доверяете вообще.

– Хм… Вообще-то мне это совсем не нравится, но раз другого выхода нет…

– Именно так. Что скажете вы, Оливер?

Бафф сказал, что согласен.

– Ваше мнение, Верн?

Асса кивнул.

– Ну так что, мистер Вульф, – произнес адвокат, – вы согласны меня нанять на тех условиях, которые я предложил?

– Ладно. Арчи, дай мистеру Хансену доллар.

Я вытащил из бумажника купюру, с трудом проглотив при этом едкое замечание, которого эта сделка, безусловно, заслуживала, и протянул адвокату его гонорар.

– Вручаю вам это, – официально проговорил я, – в качестве доверенного лица мистера Вульфа.

Глава третья

– Это долгая история, – начал Хансен, – но я постараюсь изложить ее как можно короче. Эти джентльмены получили повестки явиться в прокуратуру округа. Напоминаю, что говорю с вами в качестве вашего юрисконсульта по вопросам, связанным с делом, которое вам собираются поручить и по поводу которого вам потребовалась моя консультация. Вы слышали что-нибудь об убийстве Луиса Далманна?

– Нет.

– Но ведь об этом сообщали по радио.

– По утрам я не слушаю радио. И мистер Гудвин тоже.

– К черту радио! – раздраженно вставил Асса. – Ближе к делу, Рудольф.

– Хорошо. Одним из самых крупных заказчиков «ЛБА» (так мы сокращенно именуем фирму «Липперт, Бафф и Асса») является компания «Хири продактс». Среди товаров этой компании – косметическая линия, которую они назвали на французский манер «POUR AMOUR». Они начали выпускать ее несколько лет назад, и дело шло весьма успешно. Прошлой весной Луису Далманну, сотруднику «ЛБА», пришла в голову идея, как создать для продажи этой линии максимально благоприятные условия. После некоторых проволочек ему в конце концов удалось добиться определенной поддержки этой идеи со стороны «ЛБА», что позволило ему напрямую связаться уже с людьми из «Хири». Тем его план очень понравился, и они приняли решение приступить к его реализации с двадцать седьмого сентября. Речь шла о проведении конкурса, грандиознейшего по масштабам: первый приз пятьсот тысяч долларов наличными, второй – двести пятьдесят тысяч, третий – сто тысяч и вдобавок еще пятьдесят семь наград поскромнее. Тут надо кое-что пояснить. Дело в том, что еженедельно в течение двадцати недель в газетах и журналах публиковались стихотворения, вернее четверостишия, из которых…

– Могу сэкономить вам время, – изрек Вульф. – Опустите подробности. Я в курсе.

– Вы что, участвовали в этом конкурсе? – изумленно спросил О’Гарро.

– Я? В конкурсе? Боже упаси, конечно нет!

– Ближе к делу, – снова раздраженно вставил Асса.

Хансен подчинился.

– Так вот, крайний срок завершения конкурса был назначен на четырнадцатое февраля. Почтовый штемпель на конвертах с ответами должен был датироваться не позднее чем полуночью четырнадцатого. В конкурсе приняло участие более двух миллионов человек, и Далманн специально нанял двести служащих для проверки и сортировки ответов. Когда они закончили свою работу, то оказалось, что правильно угадали все двадцать имен женщин семьдесят два участника. У Далманна уже были готовы новые стихи, и двадцать восьмого марта он выслал этим семидесяти двум конкурсантам еще по пять четверостиший – тем, кто жил далеко, авиапочтой. Почтовый штемпель на ответах должен был быть датирован не позднее чем полуночью четвертого апреля.

Победителей оказалось пятеро. Они правильно разгадали все пять четверостиший и вышли в финал. Далманн обзвонил их всех по телефону и вызвал в Нью-Йорк. Это были претенденты на три первых, самых крупных приза и на два более мелких, по десять тысяч долларов каждый. Ну вот, они прибыли, и вчера вечером он пригласил их всех на ужин в отдельный кабинет гостиницы «Черчилль». Там были и Толбот Хири из «Хири продактс», и Вернон Асса, и Патрик О’Гарро тоже. Далманн собирался дать финалистам еще пять четверостиший на неделю, но одна из женщин, она живет в Лос-Анджелесе, была против, она предпочитала работать над стихами у себя дома, и ей бы пришлось часть отведенного срока потратить на дорогу, поэтому было решено установить крайнюю дату отметки на почтовом штемпеле для каждого в отдельности, в зависимости от того, сколько времени заняла бы у него дорога домой. Ужин закончился незадолго до одиннадцати, и все разошлись кто куда. Четверым из них, тем, кто жил не в Нью-Йорке, были тут же, прямо в «Черчилле», заказаны номера. А некая молодая женщина по имени Сьюзен Тешер, та, что живет в Нью-Йорке, предположительно, отправилась к себе домой.

– Да не тяните же, черт побери, ближе к делу, – снова раздраженно вставил Асса.

– Я и так стараюсь говорить как можно короче, Верн. Предположительно, Далманн тоже поехал к себе. Он был холостяком и жил один в квартирке на Перри-стрит. Каждое утро одна женщина приходила к нему в семь часов, чтобы приготовить завтрак. Так вот, когда она пришла сегодня утром, то нашла его на полу в гостиной мертвым. Он был убит выстрелом в спину, пуля попала прямо в сердце; чтобы заглушить звук выстрела, воспользовались диванной подушкой. Домработница тут же кинулась к управляющему; вызвали полицию, те явились и сразу принялись за дело. Если вам понадобятся какие-то дополнительные сведения об убийстве, они будут несколько позже – ведь тело нашли всего четыре часа назад. Но сомневаюсь, чтобы они вам особенно понадобились, потому что к вам мы обратились по другому поводу. У нас есть куда более срочное дело, чем убийство.

Я расплел скрещенные под столом ноги. Для дела важнее убийства их требовалось держать в полной боевой готовности.

Хансен наклонился вперед, обхватив руками колени.

– Ситуация следующая. Ответов на вопросы конкурса не знал никто, кроме Далманна. Все стихи писал он сам – первые двадцать, потом пять для полуфинала, в котором участвовали семьдесят два конкурсанта, и, наконец, пять последних стихов для финала. Конечно, ответы на первые двадцать стихов пришлось сообщить группе, которая занималась обработкой и сверкой результатов, и он это сделал, когда миновал крайний срок отправки писем и уже надо было приступать к работе. Но семьдесят два ответа, присланные на полуфинал, проверял он сам. А когда появилась третья группа, пятерка вышедших в финал, то сами стихи он охранял почти так же тщательно, как и ответы. Он сам лично отпечатал их на машинке, сделав только семь экземпляров. Один был помещен в банковский сейф, второй он хранил сам, я даже не знаю точно, где именно, остальные пять он вчера поздно вечером лично раздал пятерым конкурсантам.

– Он хранил их в своем бумажнике, – вставил О’Гарро.

Хансен оставил эту реплику без внимания.

– Так или иначе, все это не имеет особого значения, ведь дело не в стихах, а в ответах. Я имею в виду ответы на последние пять стихов, остальные сейчас уже не имеют никакого значения. Разумеется, это всего лишь имена пяти женщин с объяснениями, доказывающими, что стихи относятся именно к ним. Насколько известно, ответы существовали в одном-единственном экземпляре. Они были отпечатаны лично Далманном на фирменном бланке «ЛБА», он подписал их сам, затем, закрыв ответы так, чтобы никто не смог их прочитать, дал подписать Баффу, О’Гарро и Ассе и в присутствии пяти человек поместил в запечатанном конверте в банковский сейф. Так что, как я уже сказал, правильных ответов не знал никто, кроме Далманна.

– Насколько нам известно, – вставил Оливер Бафф.

– Разумеется, – согласился адвокат. – Судя по той информации, которой мы располагаем.

– Бог мой, переходите, наконец, к делу! – выкрикнул Асса. – Сколько можно тянуть?

– Хорошо, перехожу. Но вчера вечером на этой встрече Далманн позволил себе одну чрезвычайно неосторожную выходку. Когда он…

– Вы называете ее неосторожной?! – произнес Бафф. – Скажите лучше, безответственную, даже преступную!

– Ну это, пожалуй, слишком сильно сказано, но, безусловно, с его стороны это было в высшей степени неблагоразумно. Когда Далманн собирался приступить к раздаче новых стихов, он полез во внутренний карман и вынул оттуда несколько конвертов, вместе с ними оказались еще какие-то листки и бумажник. Он раздал конверты, а потом… Нет, расскажите лучше вы, Пэт, ведь вы там были.

О’Гарро повиновался.

– Раздав конверты, он начал засовывать в карман все остальное, потом, минуту поколебавшись, с улыбкой открыл бумажник, вынул оттуда сложенный листок, показал его присутствующим и сказал, что он просто…

– Не могли бы вы припомнить дословно? – попросил Вульф.

– Он сказал: «Я просто хотел убедиться, что не оставил это здесь на столе. Это имена пяти женщин, тех, про которых я только что раздал вам стихи». Потом он сунул листок обратно в бумажник и убрал его в карман.

– Просто преступник! – выпалил Бафф.

– Как скоро после этого закончилась встреча? – поинтересовался Вульф.

– Да почти сразу же. Им так не терпелось поскорее заглянуть в стихи, что нам при всем желании не удалось бы их удержать. Впрочем, мы и не пытались. – Хансен наклонился к Вульфу. – Теперь самое главное. Когда нашли тело Далманна, он был полностью одет, в том же самом костюме. В карманах все было на месте, в том числе и пачка денег, несколько сотен долларов. За исключением одной вещи. Не было только бумажника. Так вот, мы, вернее «Липперт, Бафф и Асса», хотим, чтобы вы выяснили, кто из этих пятерых взял бумажник, и по возможности сегодня. Все они сейчас в Нью-Йорке. Четверо из них собирались сегодня утром улететь домой, но мы их задержали, сказав, что они могут понадобиться полиции. – Он посмотрел на часы. – Нам скоро уже надо быть в прокуратуре округа, но ничего, подождут. Что вам нужно, чтобы приступить к делу немедленно?

– Сущий пустяк, – вздохнул Вульф. – Так что я могу считать, что нанят фирмой, принадлежащей мистерам Липперту, Баффу и Ассе? Правильно ли я вас понял?

Хансен обернулся к своим клиентам:

– Что скажете, Оливер?

– Да, – ответил Бафф, – правильно.

– Имейте в виду, я беру весьма солидные гонорары, – предупредил Вульф. – Могу ли я считать, что его сумма остается открытой?

– Да, можете.

– Черт с ним, с гонораром, – заявил Асса, и должен признаться, что столь щедрая позиция вызвала у меня самое искреннее одобрение.

– А где же мистер Липперт? – спросил Вульф.

– Липперта давно уже нет. Умер десять лет назад.

– Понятно. Выходит, для него все парфюмерные конкурсы остались позади… Значит, вы, мистер Хансен, хотите, чтобы я выяснил, кто из этих пятерых взял бумажник Далманна. Но мне эта формулировка не подходит. Она слишком узка. А что, если никто из них не брал?

– Бог мой! – с удивлением уставился на него Хансен. – А кто же еще?

– Ну, это мне неизвестно. Судя по тому, что вы мне рассказали, в высшей степени вероятно, что кто-то из них. Но я не стану связывать себя такими жесткими обязательствами. Ведь о том, что у Далманна в бумажнике был листок с ответами, знали еще по меньшей мере три человека. Это мистер Хири, мистер О’Гарро и мистер Асса.

Асса нетерпеливо фыркнул. О’Гарро заметил:

– Вы совершенно правы. Я из «Черчилля», прямо из кабинета, сразу же позвонил Хансену и Баффу и сказал им об этом. Хансен сказал, что теперь уже все равно ничего не поделаешь. А Бафф посоветовал немедленно встретиться с Далманном и уговорить его уничтожить эту бумагу, но мне удалось его разубедить.

– Ладно, – примирительно заметил Хансен, – что теперь об этом говорить? Хорошо, давайте сформулируем вашу задачу иначе: скажем, выяснить, кто взял бумажник и у кого находятся ответы. Это вас устраивает?

– Да, устраивает, – согласился Вульф. – Насколько я вас понял, поиски убийцы в мою задачу не входят.

– Нет. То есть да, я хочу сказать, именно так: не входят. Это дело полиции, и в этом у нас должна быть полная ясность. Полиции мы ничего не сказали о том, что Далманн вчера вечером показал всем этот листок из бумажника, и не собираемся делать этого впредь, никто из нас, включая мистера Хири. Эта бумага не упоминалась и упоминаться не будет. Конечно, в полиции обязательно допросят пятерых конкурсантов, если уже не допросили, и не исключено, что кто-то из них проболтается про бумажник, но лично я думаю, что это маловероятно. А вы, Пэт, как считаете?

О’Гарро кивнул.

– Могу только сказать, что, судя по вчерашнему вечеру, они вовсе не производят впечатления идиотов. Все что угодно, только не идиоты… Ведь речь идет о сумме в полмиллиона долларов, не говоря уже о второй премии в четверть миллиона. Так что я думаю, что никто из них не проговорится. А вы, Верн, что об этом скажете?

– То же самое, – согласился Асса. – Разве что только эта старая кошка Фрейзи… Одному Богу известно, что она может наболтать.

– Но, – обратился Хансен к Вульфу, – даже если они что-нибудь об этом и скажут и полиция спросит нас, почему мы не упомянули об этом факте, мы ответим, что не придали ему никакого значения, ведь нам было совершенно ясно, что Далманн просто пошутил. Во всяком случае, у нас это сомнений не вызывало, и мы предполагали, что так же думают и другие. Но даже если полиция не примет такого объяснения, мы все равно будем категорически отрицать версию, будто на этом листке из бумажника Далманна действительно были ответы на пять последних стихотворных загадок и именно это послужило причиной его смерти. Конечно, полиции положено уметь хранить тайну, и часто это им действительно удается, но подобные вещи все равно рано или поздно выплывают наружу.

Адвокат уже совсем сполз на край своего красного кожаного кресла, и я даже забеспокоился, как бы он с него не соскользнул. Он продолжил:

– Не знаю, полностью ли вы отдаете себе отчет, в каком ужасном положении мы оказались. Ведь этот конкурс – самое грандиозное рекламное мероприятие века. Только представьте: миллион долларов на одни только призы, два миллиона участников, вся страна с нетерпением ждет победителей. Естественно, мы уже подумывали, не аннулировать ли эти пять злосчастных стихов и не заменить ли их новыми… Но это было бы весьма рискованно, ибо было бы равносильно признанию, будто мы подозреваем одного из конкурсантов в том, что он получил правильные ответы, убив Далманна, что, в свою очередь, подтверждает тот факт, что ответы действительно находились у Далманна в бумажнике… Кроме того, любой из финалистов или даже все пятеро могут отказаться от замены, мотивируя это тем, что у них и в мыслях не было ничего дурного. И тогда может разразиться чудовищный скандал. А если «ЛБА» откажется продолжать конкурс, как было оговорено заранее, то они могут подать на компанию в суд и почти наверняка выиграют процесс.

Хансен достал из кармана листок бумаги и развернул его.

– Вот график отправки ответов, аналогичный экземпляр есть у всех участников конкурса.

Он начал читать:

– «Сьюзен Тешер, город Нью-Йорк – не позднее полудня девятнадцатого апреля.

Кэрол Уилок, город Ричмонд, штат Виргиния – не позднее полуночи девятнадцатого апреля.

Филипп Янгер, город Чикаго, штат Иллинойс – не позднее полуночи девятнадцатого апреля.

Гарольд Роллинс, город Берлингтон, штат Айова – не позднее полуночи девятнадцатого апреля.

Гертруда Фрейзи, город Лос-Анджелес, штат Калифорния – не позднее полуночи двадцатого апреля».

Адвокат снова убрал листок в карман и откинулся на спинку кресла. Я облегченно вздохнул.

– Это крайние даты, которые должны быть проставлены на почтовых штемпелях ответов; из каких соображений их определяли, я вам уже сказал. Это устраивало мисс Фрейзи, она ведь собиралась лететь домой, хотя теперь это все равно откладывается. Вообще-то, раз им все равно пришлось задержаться в Нью-Йорке, они, возможно, и согласились бы на продление сроков. Но что, если против этого возразит мисс Тешер, ведь она-то живет в Нью-Йорке? Вдруг она будет продолжать работать и вышлет свои ответы, не дожидаясь крайнего срока? В каком мы тогда окажемся положении?

Вульф пробормотал:

– Да уж, в пиковом!..

– Увы, именно так. И у нас есть только один выход – выяснить, кто взял бумагу с ответами, по возможности сегодня или завтра, но никак не позднее полуночи двадцатого апреля, это самый крайний срок. Если у нас будут доказательства, тогда все они в наших руках. Мы с полным правом сможем им сказать, что один из них – и мы назовем имя – украл ответы, поэтому необходимо заменить стихи, установив новые сроки подачи ответов, и на этом основании уже присуждать призы. И им придется с этим согласиться, хотят они или не хотят. В этой ситуации у них просто не будет другого выхода. Разве не так?

– Пожалуй, действительно не будет, – согласился Вульф. – Только у того, кто будет уличен в краже ответов, будет не так уж много шансов продолжить свои изыскания, ибо его посадят в тюрьму по подозрению в убийстве.

– Ну, это уж его проблема.

– Верно. Но ведь тогда раскроется и ваш обман. Полиция поймет, что вы ей лгали, уверяя, будто верите, что выходка Далманна с этой бумагой вчера вечером была всего лишь шуткой.

– Ну, тут ничего не поделаешь. Зато они получат убийцу.

– И это тоже верно. И все-таки, – упорствовал Вульф, – вы идете на огромный риск, делая ставку на то, что в течение недели я непременно найду вам вора. А если мне не удастся? Ведь в этом случае ваше положение окажется не затруднительным, а просто безнадежным. Не позднее полуночи двадцатого апреля… Учтите, в моем распоряжении только вот это, – он постучал себя пальцем по лбу, – мистер Гудвин да еще несколько людей, на которых я могу положиться. У полиции же тысячная армия, огромные возможности и связи. Так что считаю своим долгом дать вам совет: подумайте как следует, не обратиться ли вам вместо меня к помощи полиции?

– Мы уже это обсуждали, – ответил Хансен. – В таком случае мы не просто рискуем – мы обречены. Уже к завтрашнему утру всем станет известно, что конкурсные ответы украдены, сразу же разразится грандиозный скандал на всю страну, и «ЛБА» получит такой удар, от которого вряд ли когда-либо оправится.

Но Вульф был упрям:

– Я должен быть уверен, что вы все взвесили. Подумайте, ведь даже если мне удастся до крайнего срока обнаружить виновного, все равно сведения о том, что ответы были похищены, скорее всего, выплывут наружу.

– Пусть так, но тогда мы будем знать, кто вор, и сможем уладить вопрос с конкурсом так, чтобы это устраивало всех, чьи интересы оказались затронуты. Это совсем другая ситуация. Все будут восхищены «ЛБА» и тем, как умело, гибко и мудро она смогла выйти из столь затруднительного положения.

– Возможно, все, но только не полиция.

– Полиция, может, и нет, зато на нашей стороне будет весь рекламный и деловой мир, пресса, наконец, весь американский народ.

– Что ж, возможно, вы и правы. – Вульф повернул голову. – Я хотел бы удостовериться, насколько твердо ваше решение пойти на обман полиции. Вы согласны, мистер Бафф?

Крупное красное лицо Баффа еще больше покраснело, на бровях повисли капельки пота.

– Да, – ответил он, – мне больше ничего не остается.

– Мистер О’Гарро?

– Да. Мы приняли это решение еще прежде, чем прийти сюда.

– Мистер Асса?

– Да. Мы попусту теряем время.

– Отнюдь нет. Ведь речь идет не просто о том, чтобы найти убийцу. Здесь все сложнее, и мне нужна полная ясность. – Вульф поднял руку ладонью вверх, будто что-то взвешивая. – Например, мне было бы легче, будь я уверен, что тот, кто похитил бумажник, действительно получил ответы. А если нет? Что, если Далманн показал всем какую-то другую бумагу и это было не более чем мистификацией, а вор остался ни с чем? Ведь такая возможность существенно затрудняет мою работу и требует совершенно иного подхода.

– На этот счет можете не волноваться, – заверил его О’Гарро. – Это были те самые ответы, и ничто другое. Я там был и видел все собственными глазами. А вы, Вернон, что скажете?

– Я бы сказал, двадцать к одному… – заявил Асса. – Луис мог выкинуть номер и показать им ответы даже с риском для себя. Но блефовать – нет, это совсем не в его стиле. Что вы об этом думаете, Оливер?

– Вы прекрасно знаете, что я обо всем этом думаю, – мрачно проговорил Бафф. – Он был в своем репертуаре. Типично его штучки. Слов нет, это была золотая голова. В свои тридцать два года Луис Далманн достиг действительно выдающихся успехов, это был гений. Лет через десять он стал бы, наверное, первой фигурой в американском рекламном бизнесе. Именно так мы все и думали, не правда ли? Но у него всегда была патологическая склонность к эксцентричным выходкам… Конечно, это был листок с ответами, в этом нет ни малейших сомнений. Вчера вечером, Пэт, после вашего звонка мне надо было немедленно пойти к нему. Но, с другой стороны, что бы это дало? Может, он и согласился бы порвать эту бумагу, просто чтобы меня успокоить, но стоило бы мне уйти – он мог сесть и преспокойно написать другую точно такую же; скорее всего, так бы он и поступил. Но сейчас я думаю, что мне все равно надо было пойти к нему. Я уже тридцать восемь лет в «ЛБА», и еще ни разу за все это время компании не угрожала такая опасность. И все из-за него! Честное слово, будь он сейчас среди нас, живой, мне было бы трудно удержаться, чтобы… – Он крепко сжал зубы, углы его рта опустились.

Вульф обратился к адвокату:

– А вы, мистер Хансен, тоже уверены, что это не было мистификацией?

– Да, уверен.

– Что ж, тогда в своих действиях я буду руководствоваться именно этой версией, во всяком случае до тех пор, пока она не будет опровергнута. Для начала мне необходимо встретиться с конкурсантами, предпочтительнее поодиночке, хотя мы и очень ограничены во времени. – Он бросил взгляд на часы. – Не исключено, что ими сейчас как раз занимается полиция, но все равно надо попробовать. Кто-нибудь из вас должен позвонить и договориться, чтобы один из конкурсантов явился сюда в половине первого, следующий в три, следующий в шесть, затем…

– Почему именно в шесть? – перебил Асса. – Господи, неужели вам на это понадобится целых три часа?

– Надеюсь, что нет. Думаю, часа будет вполне достаточно. Просто с четырех до шести я буду занят другими делами и…

– Какими еще делами?! Что за чушь!

– Ваша фирма, мистер Асса, – Вульф смерил его ледяным взглядом, – меня наняла, а не купила, прошу не путать. И мой распорядок дня вашей регламентации не подлежит. Я намерен работать, как привык. Значит, второй в три, потом в шесть, следующий в семь, и последний в восемь. Можете им сказать, что я представляю вашу фирму и должен обсудить с ними некоторые проблемы в связи с организацией конкурса, возникшие вследствие их непредвиденной задержки в Нью-Йорке. Разумеется, ни слова о бумаге, которую показал им вчера Далманн. Я ужинаю в девять, так что в любое время после половины одиннадцатого можете наведаться и узнать первые результаты.

– Я тоже хотел бы присутствовать на встречах, – заявил Хансен, – но в половине первого я занят.

– Это ничего не изменит, сэр. Беседы и без вас обещают быть нелегкими, так что спокойно занимайтесь своими делами. Не исключено, что мне придется обойтись даже без мистера Гудвина. Впрочем, он все равно будет в это время занят. Где находится сейф, в котором хранятся ответы?

– В банке «Континентал траст компани», на Сорок седьмой улице.

– Попрошу кого-нибудь из вас встретить там в половине третьего мистера Гудвина, достать из сейфа конверты с финальными стихами и ответами, дать ему с ними ознакомиться и привезти копии сюда. Оригиналы вернете в сейф.

– Это совершенно невозможно, – уверенно возразил О’Гарро. – Эти конверты вскрытию не подлежат.

– Чушь. – Когда Вульфу приходится приводить в действие содержимое своей черепной коробки, он всегда почему-то становится раздражительным. – Это еще почему? Эти стихи и ответы все равно уже свое отыграли. Что бы ни случилось, они никогда уже не смогут сыграть роль в присуждении призов. Они еще могли бы пригодиться, если бы у вас были неопровержимые доказательства, что в бумажнике у Далманна никаких ответов не было, но у вас таких доказательств нет. Хорошо, пусть кто-нибудь попробует описать мне возможную ситуацию, при которой можно было бы использовать эти стихи и ответы. Ну, попробуйте.

Они обменялись взглядами. Вульф ждал.

– Да, вы правы, – признал Бафф.

– Какой же тогда вред в том, что они окажутся у меня? Разумеется, при условии, что мы с мистером Гудвином сохраним все в тайне. Кстати, у меня уже есть на этот счет неплохая идея, которую стоит попробовать. Так что же, встретит Гудвина кто-нибудь из вас в половине третьего или нет?

– Хорошо, – согласился Бафф. – Есть вероятность, что нас будет двое. К этим конвертам пока еще никто не прикасался, мы должны поставить об этом в известность мистера Хири. Возможно, он тоже захочет присутствовать.

– Это как вам будет угодно. Кстати, поскольку интересы его фирмы затронуты не меньше, чем интересы вашей, как насчет него? Он в курсе, что вы решили обратиться ко мне? И согласен ли он с вашей стратегией?

– Да, целиком и полностью.

– Тогда у меня пока все. Можете воспользоваться телефоном мистера Гудвина. Хотите, чтобы он вас соединил?

Но они не захотели, и это было самым неопровержимым доказательством глубины их отчаяния. Ведь они были птицами самого высокого полета – шутка ли, главные фигуры одного из трех крупнейших рекламных агентств страны: необъятных размеров личные кабинеты, шестизначные суммы доходов и все такое прочее. Ясно, что они уже сто лет не прикасались собственноручно к телефонным дискам. Но стоило мне освободить стул, как тут же подошел О’Гарро, уселся, спросил у меня номер телефона гостиницы «Черчилль» и стал так лихо накручивать диск, будто это было его обычным повседневным занятием. Да, подумал я, человек с такими умными глазами способен делать все, что угодно.

Переговоры слегка затянулись, и несколько минут мы все сидели в ожидании. Наконец он повесил трубку и сообщил:

– Двоих не оказалось на месте. Мистер Роллинс только что отправился в криминальную полицию Нью-Йорка. Мисс Фрейзи будет здесь в половине первого.

Поднявшись с кресла, Хансен сказал:

– Нам пора идти, мы и так уже на полчаса опаздываем. Попытаемся найти их попозже.

Но Вульф опять задержал их, на сей раз потребовав сведения о пятерых участниках финального тура. Этих сведений едва хватило, чтобы заполнить одну страничку в моей записной книжке, – прямо скажем, негусто для начала.

Я вышел с ними в прихожую, проследил, чтобы кто-нибудь по ошибке не прихватил мое пальто, выпустил их и вернулся в кабинет. Вульф сидел закрыв глаза и положив руки на стол ладонями вниз. Я прошел к своему столу, придвинул к себе столик на колесиках, на котором стояла моя пишущая машинка, заправил лист бумаги и уже совсем было приготовился заняться перепечаткой скудного досье на наших подозреваемых, но, услышав звук шагов, повернулся и увидел в дверях Фрица с подносом в руках. На подносе было пиво.

– Исключено, – сказал я твердо. – Унеси это назад, Фриц.

– Но ведь должна прийти женщина!.. – простонал Вульф.

– Все это просто предлог. Настоящая же причина заключается в том, что вы терпеть не можете срочной работы, особенно если шансов на успех не больше одного из тысячи. Понимаю, что до полуночи двадцатого апреля вам предстоит жуткая жизнь, но позволю себе напомнить, что не далее как девятнадцатого января сего года в три часа двадцать семь минут пополудни вы изволили сделать заявление, что, если вам когда-нибудь вздумается заказать пиво до обеда, я вправе отменить это, невзирая на ваши протесты, если таковые последуют. Нет, я вас нисколько не осуждаю, есть от чего потерять голову, ведь ясно, что в этой истории нам, скорее всего, предстоит остаться с носом. Но пиво здесь совершенно ни при чем, и пить вы его будете только после обеда. Так что не следует злоупотреблять терпением мистера Бреннера.

Я вышел из-за стола, взял из рук Фрица поднос и отнес его на кухню.

Глава четвертая

Скорее всего, у меня не хватило бы духу лишить Вульфа этой последней радости, знай я заранее, какое испытание уготовила ему судьба в лице основательницы и бессменного президента лиги «За естественную женщину», жительницы Лос-Анджелеса мисс Гертруды Фрейзи. Да и сам Вульф, если бы он с самого начала мог предвидеть такое, наверняка сразу отказался бы от этого дела и послал ко всем чертям фирму «ЛБА» вместе с ее конкурсантами.

Не берусь описать наряд мисс Фрейзи, – вероятнее всего, она просто стащила его из какого-нибудь музея. Что же касается внешности, то было трудно поверить, что таковая вообще возможна. Внутренние уголки ее глаз так и норовили встретиться над переносицей, там, где начинался длинный узкий нос, и временами это им почти удавалось. В верхней части лица можно было различить лишь небольшой кусочек лба, все остальное скрывали беспорядочные седые космы. Левая половина ее рта безудержно стремилась вверх, правая же с не меньшим упорством рвалась вниз, что создавало впечатление, будто подбородок у нее перекошен: впрочем, не исключено, что так оно и было на самом деле. Она была примерно моего роста и шагала широко и размашисто.

Высокая, прямая как палка, она утвердилась точно посредине между спинкой и краем красного кресла, водрузила себе на колени сумочку, свесила поверх нее руки и заговорила:

– Никак не пойму, какое вообще отношение смерть этого человека имеет к конкурсу. Ну хорошо, пусть убийство. Но ведь в условиях не оговаривалось, что кому-то вдруг вздумается умереть.

Когда она говорила, губы ее старались двигаться перпендикулярно перекошенной линии рта, челюсти же предпочитали простые движения вверх-вниз. Уму непостижимо, что за столько лет – уж никак не меньше шестидесяти – они так и не смогли между собой договориться.

Вульф сделал попытку добиться ее расположения:

– Вы совершенно правы, мадам, в условиях конкурса возможность внезапной насильственной смерти действительно никак не предусмотрена. Но конкурс затрагивает не сама эта смерть, а действия полицейских, которые попросили участников не покидать город, пока…

– Ничего себе просьба! – возмутилась мисс Фрейзи. – Да они мне просто приказали! Они сказали, что, если я уеду, меня найдут и арестуют как убийцу!

Я покачал головой. Ясно, что это за штучка. Ни один полицейский шпик, ни один сотрудник прокуратуры ни при каких условиях не мог сказать ей ничего подобного.

– Не стоит обращать внимания, – примирительно проговорил Вульф, – иногда они слишком усердствуют. Впрочем, я хотел поговорить с вами не только о конкурсе, но и о вас лично. Ведь как только будут присуждены призы, сразу же возникнет спрос на информацию о победителях конкурса, и мои клиенты должны заранее к этому подготовиться. Ваша вынужденная задержка как раз дает нам для этого удобный случай. Мой помощник, мистер Гудвин, будет вести запись. Вы, как я понимаю, замужем никогда не были?

– Ну уж нет! Этого мне еще не хватало. – Она покосилась на мою записную книжку. – Только я хочу знать заранее, что они будут печатать обо мне.

– Хорошо, у вас будет такая возможность. Вы уже когда-нибудь выигрывали в подобных конкурсах?

– В жизни никогда в них не участвовала. Ненавижу все эти конкурсы.

– Понятно. Но ведь в этом-то участвовали?

– Конечно, участвовала! Что за идиотский вопрос?

– Да, вы правы. – Вульф был просто сама любезность. – Но согласитесь, это все-таки странно – так ненавидеть конкурсы и участвовать в одном из них. Должно быть, у вас были для этого достаточно веские причины?

– Никак не пойму, почему всем нужно совать нос в мои дела! Причины, конечно, были, и у меня нет оснований их стыдиться. Десять лет назад я основала американскую лигу «За естественную женщину». Сейчас в ней уже много тысяч членов, даже невозможно сосчитать сколько. Что вы думаете о женщинах, которые мажутся жиром, разрисовывают себя сажей и обливаются всякой вонючей мерзостью, которую делают из дегтя, сгнивших растений и наростов, появляющихся у самцов оленя?!

– Не знаю, мадам, как-то никогда об этом не задумывался.

– Еще бы вам задумываться! Ведь вы же самец! – Взгляд ее вонзился в меня. – Ну а вы, молодой человек?

– Даже не знаю… Вообще-то по-разному, – ответил я, – хотя согласен, что «нарост» звучит не слишком-то эстетично.

– Это и пахнет отвратительно! И они пользуются этой гадостью вот уже почти тридцать веков. Что делала Ева в Эдемском саду, когда у нее пачкалось лицо? Она умывала его свежей чистой водой. А как поступают в этих случаях нынешние женщины? Они втирают в него жир! Вы только взгляните на их губы, на пальцы рук и ног, на ресницы и прочие места! Лига «За естественную женщину» – друг и защитник природных человеческих качеств. Ева была естественной женщиной, такой ее создал Господь. Единственная настоящая красота – это красота природная. Уж мне ли этого не знать, ведь меня-то Господь обделил этим чудесным даром. Я даже не дурнушка, я просто урод. И те, кому повезло больше, не имеют никакого права марать свою природную красоту. Я это знаю!

На мгновение ее плечи слегка ссутулились, но она тут же снова их распрямила.

– Мне рано открылась эта истина, и с тех пор она служит мне жезлом и знаменем. Хлеб насущный я всегда добывала в поте лица своего, но все-таки смогла скопить немного денег, и десять лет назад я использовала часть из них, чтобы основать лигу. Сейчас нас уже много, больше трех тысяч, но взносы ничтожны, и мы жутко стеснены в средствах. Прошлой осенью, в сентябре, я увидела в газете объявление об этом конкурсе и подумала – уже в который раз подумала, – как безнадежно наше дело, слишком много денег работает против нас, много-много миллионов… Так я сидела, смотрела на эту рекламу и думала, думала – и тут мне в голову пришла одна идея. А почему бы нам не использовать их деньги для наших целей? Чем больше я думала, тем больше мне нравилась моя идея. Большинство членов нашей лиги живет в Лос-Анджелесе или в его окрестностях, в основном это женщины образованные и культурные. Я кое-кого обзвонила сама, те связались с другими, все с большим энтузиазмом встретили мою идею и изъявили готовность всячески мне помочь. Я сама все организовала; ведь, чтобы уметь это, не обязательно родиться красивой. Через две недели на нас работало уже триста человек. С первыми двадцатью стихами, с теми, что были опубликованы, у нас никаких проблем не возникло, они все дались нам довольно легко, кроме разве что восемнадцатого. Со вторым туром, полуфинальным, когда нам надо было меньше чем за неделю разгадать пять стихов, оказалось несколько сложней, и это было очень несправедливо, ведь их отправили из Нью-Йорка всем одновременно, стало быть, ко мне они пришли позднее, чем к другим, к тому же эти стихи оказались труднее, намного труднее, но мы все равно их одолели, и я отправила ответы даже на десять часов раньше крайнего срока. Мы и с этим справимся. – Она похлопала по сумке у себя на коленях. – Я в этом нисколько не сомневаюсь. Нисколько не сомневаюсь. Мы их разгадаем, какими бы они ни были трудными. Полмиллиона долларов. Для нашей лиги.

Вульф рассматривал мисс Фрейзи, стараясь сохранять любезное выражение лица, и это ему почти удавалось.

– Но почему же обязательно полмиллиона? Ведь у вас же четверо соперников.

– Да нет же, – сказала она доверчиво, – мы возьмем именно первый приз. Полмиллиона. – Она вдруг подалась вперед. – Скажите, у вас когда-нибудь бывают озарения?

Вульф на миг перестал следить за выражением лица, и оно сразу же помрачнело.

– Озарения? Это в каком смысле?

– Ну, обычные озарения, когда тебе вдруг открывается будущее. У меня было, два раза, один раз еще в молодости, потом долго не повторялось, до того дня, когда я впервые прочитала объявление о конкурсе. Оно снизошло на меня, вошло внутрь так внезапно, что я даже толком ничего и не почувствовала, только уверенность, что эти деньги будут наши. Ах, это такое приятное, такое удивительно прекрасное ощущение – быть в чем-то совершенно уверенной, а в тот день оно заполонило меня всю целиком, с головы до пят, так что я даже подошла к зеркалу, думала, может, что-то увижу. Я, правда, так ничего и не увидела, но с тех пор эта уверенность не покидала меня ни на минуту. Так что можете мне поверить, первый приз наш. Бюджетная комиссия уже прикидывает, как лучше всего потратить эти деньги.

– Да-да, конечно. – Сумрачное выражение уже не сходило с лица Вульфа. – А те пять стихов, что Далманн дал вам вчера вечером, как вы передали их своим коллегам? По телефону, телеграфом или авиапочтой?

– Ха! – ответила она, и, по всей видимости, это было все, что она желала сообщить по этому поводу.

– Разумеется, вы их как-то передали, – констатировал Вульф без тени сомнения, – чтобы они, не теряя времени, смогли приступить к работе. Разве не так?

Мисс Фрейзи снова выпрямилась:

– Никак не могу понять, какое кому до этого дело. Ведь условиями конкурса не запрещается, чтобы вам кто-нибудь помогал. И вчера об этом ничего не говорили. Сегодня утром я действительно звонила миссис Чарлз Дрейпер, она мой заместитель, вице-президент нашей лиги, я же обязана была сообщить ей, что не смогу вернуться сегодня и вообще неизвестно, когда смогу. Это был сугубо приватный разговор.

Было совершенно ясно, что он так и останется приватным. Вульф решил, что настаивать бесполезно, и сменил тему.

– Другая причина, по которой я хотел с вами встретиться, мисс Фрейзи, – это необходимость извиниться перед вами от имени моих клиентов, фирмы «Липперт, Бафф и Асса», за нелепую шутку, которую позволил себе вчера вечером мистер Далманн, показав вам какой-то листок и заявив, будто это ответы на конкурсные четверостишия, которые он только что вам раздал. Я считаю, что эта шутка была не просто глупой, но и весьма дурного тона. Так что примите от меня извинения от лица его коллег.

– Ах, вот оно что, – проговорила мисс Фрейзи. – Собственно, нечто в этом духе я и подозревала. Вообще-то я и пришла сюда, чтобы выяснить, в чем тут дело. – Она вздернула подбородок, ее голос стал тверже. – Но этот номер у них не пройдет. Можете так им и передать. Теперь я узнала все, что хотела. – Она поднялась. – Думаете, если уж я уродина, то у меня и мозгов не может быть? Ну, они еще пожалеют! Уж об этом-то я позабочусь.

– Присядьте, мадам. Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Ха! А ведь вам-то вроде тоже полагалось бы иметь мозги. Они прекрасно знают, что один из них пришел, убил его и взял эту бумагу, а теперь они хотят…

– Прошу вас, будьте поаккуратнее с местоимениями, – предупредил Вульф. – Вы что, хотите сказать, что бумагу взял один из моих клиентов?

– Конечно нет! Это сделал кто-то из конкурсантов. Но они все из-за этого оказались в такой дыре, что им ни за что из нее не выбраться, если не удастся доказать, кто именно ее взял. Вот они и придумали всю эту историю, будто это была только шутка и никакой бумаги вообще не было, и когда мы пришлем им ответы, они вручат нам призы и думают, что таким образом все уладится, если, конечно, полиция не поймает убийцу, а она его, может, вообще никогда не найдет. Но этот номер у них не пройдет. Ведь у убийцы будут правильные ответы, все пять, но ему придется доказать, где он их нашел, а он не сможет. Судя по всему, эти стихи ужасно трудные, и за пару часов в библиотеке их не разгадать.

– Да, пожалуй. Но ведь и вы, мадам, тоже вряд ли сможете это объяснить. Ведь там, дома, ваши коллеги уже над ними работают. Вы уже уходите?

Она было направилась к двери, но обернулась:

– Я возвращаюсь в гостиницу, у меня там встреча с полицейскими. С ними я тоже работаю мозгами, к тому же я знаю свои права. Я сказала им, что вовсе не обязана ходить к ним сама, пусть они ко мне приходят, если, конечно, они меня не арестуют, но не думаю, чтобы они посмели это сделать. Я не позволю им обыскивать свою комнату или рыться в моих вещах. Я уже рассказала им все, что видела и слышала, и больше они от меня ничего не добьются. Ах, они, видите ли, еще хотят знать, что я думаю! Видите ли, им хочется узнать, считаю ли я, что на бумаге, которую нам показал тот человек, действительно были ответы! Но я, признаться, никак не пойму, почему это я должна говорить им, что я думаю. А вам я, конечно, скажу, и вы можете передать своим клиентам…

Мисс Фрейзи вернулась к креслу и уже начала снова присаживаться, так что я потянулся к записной книжке, но едва ее зад коснулся кожаного сиденья, как она тут же резко произнесла:

– Нет-нет, у меня назначена встреча, – выпрямилась и промаршировала к двери.

Когда я подоспел к вешалке, она уже была в пальто, и мне пришлось поторопиться, чтобы успеть, опередив ее, схватиться за ручку двери и выпустить ее на улицу.

Когда я вернулся в кабинет, Вульф сидел ссутулившись, с шумом вдыхая носом и выдыхая ртом. Он был в полной прострации. Я засунул руки в карманы и взирал на него сверху вниз.

– Значит, она все-таки сказала полиции про Далманна и бумагу, – произнес я. – Что ж, это даже к лучшему. До обеда осталось двадцать минут. Может, пива? Сейчас я готов сделать исключение.

Он состроил гримасу.

– Может, – предложил я, – попробовать раскопать через лос-анджелесскую справочную службу эту миссис Чарлз Дрейпер и поинтересоваться, как у них идут дела со стихами?

– Бесполезно, – проворчал Вульф. – Даже если мисс Фрейзи убила Далманна и у нее есть ответы, она в любом случае позвонила бы и сообщила своим друзьям стихи. Она ведь сказала, что у нее есть мозги. Да будь у меня ответы, я мог бы… нет, это, пожалуй, было бы преждевременно. Ты не забыл, что у тебя в половине третьего свидание?

– Нет, не забыл. Раз уж фирма с затратами не считается, может, имеет смысл позвать Сола, Фреда, Орри и Джонни и прицепить «хвосты» конкурсантам? Все равно не вам платить. Правда, четверо из фигурантов живут в «Черчилле», так что это будет та еще работенка…

– Бессмысленно. Все, что можно узнать таким образом, полиция все равно выяснит намного раньше нас. Они могут…

Зазвонил телефон. Я ответил, услышал давно знакомый низкий, хриплый голос и, попросив его владельца не вешать трубку, сообщил Вульфу, что с ним желает говорить сержант Пэрли Стеббинс. Босс потянулся к своему телефону, а я, как обычно, если не поступало специальных указаний, продолжал слушать по своему.

– Да, мистер Стеббинс. Ниро Вульф у телефона. Как поживаете?

– Да так себе. Что, если я загляну к вам, скажем, часа в три?

– Сожалею, но в это время я занят.

– В полчетвертого?

– Я все еще буду занят.

– Ладно… думаю, дело потерпит до шести. Тогда, значит, в шесть?

Пэрли прекрасно знал распорядок дня Вульфа и вполне отдавал себе отчет, что оранжерейное священнодействие с четырех до шести может нарушить разве что водородная бомба.

– Весьма сожалею, мистер Стеббинс, но, боюсь, сегодня у меня уже не останется времени ни днем, ни вечером. Может быть, вы попробуете рассказать мне…

– Конечно. Просто хотел немного поболтать с вами, чисто по-дружески. Было бы интересно узнать ваши соображения об одном убийстве.

– У меня нет никаких соображений ни о каких убийствах.

– Так-таки и нет? Интересно, тогда какого же черта вы… – Стеббинс взял себя в руки и продолжил уже другим тоном: – Послушайте, ведь мы с вами давно знаем друг друга. Вам прекрасно известно, что я совсем не страдаю галлюцинациями. В половине первого к вам в дом вошла некая женщина по имени Гертруда Фрейзи, и, по моим сведениям, она все еще находится у вас. Ну как, вы по-прежнему будете утверждать, что у вас нет никаких соображений по поводу убийства некоего человека по имени Луис Далманн? Расскажите это Гудвину. Да не бойтесь вы, я вовсе не собираюсь отнимать у вас кусок вашей добычи. Просто зайду и задам пару вопросов. Так, значит, в шесть?

– Послушайте, мистер Стеббинс, – Вульф изо всех сил старался держать себя в руках. – Я ведь уже сказал вам, что в данный момент ни убийства Луиса Далманна, ни какого другого убийства никто расследовать мне не поручал. Вы лично, а также ваши сотрудники уже не раз в прошлом недвусмысленно давали мне понять, чтобы я не вздумал соваться в дела, связанные с расследованием убийств. Вы мне немало попортили крови, и уверен, что при первом же удобном случае с удовольствием займетесь этим снова. Но на сей раз я не вторгаюсь на вашу территорию, так что, ради всего святого, оставьте меня в покое.

Он положил трубку, я одновременно с ним сделал то же самое и заговорил:

– Это, конечно, тонкий ход, и глупо было упускать такой шанс. Но не спешите радоваться, ведь он сейчас все выложит Кремеру.

– Знаю! – Его голос звучал уже получше. – Дверь на цепочке?

Я отправился в прихожую, чтобы проверить, а потом зашел на кухню сообщить Фрицу, что мы на осадном положении.

Глава пятая

Я, конечно, мог бы просто ограничиться сообщением, что не пропустил назначенной на половину третьего встречи в банке и получил стихи и ответы, но, думаю, пора уже доставить вам удовольствие и познакомить с мистером Толботом Хири. Не знаю почему, но он как-то сразу меня удивил, может, потому, что у меня в голове уже сложился некий образ парфюмерного магната, а он ничуточки на него не походил. Помимо всего прочего, он совершенно ничем не благоухал. Он был выше среднего роста, пошире меня в плечах и лет на десять постарше. Туго натянутая кожа его лица была такой нежной и гладкой, что, казалось, не нуждалась даже в бритве. Не говоря уже о каких-либо следах жира, сажи, краски и прочей мерзости, ненавистной мисс Фрейзи. Одним словом, он вполне мог бы стать членом лиги «За естественного мужчину».

С ним были Бафф и О’Гарро, Ассы на сей раз не было. После того как они дали необходимые пояснения, я был допущен в подвальное помещение.

Мы с Баффом и Хири вошли в какую-то маленькую комнатку, и вскоре там появился О’Гарро в сопровождении служащего банка с сейфом в руках. Судя по небольшим размерам сейфа, он был арендован специально для этих целей.

Когда служащий удалился, О’Гарро отпер сейф и вынул оттуда несколько конвертов, их оказалось шесть. С них свешивались шнурки с внушительными сургучными печатями. Четыре из них тут же были срезаны. Потом он спросил меня:

– Вам нужно только пять последних?

Я сказал, что да, и он протянул мне два конверта. На одном из них была надпись: «Стихи, вторая группа по пять четверостиший, конкурс „POUR AMOUR“», а на втором: «Ответы, вторая группа по пять четверостиший, конкурс „POUR AMOUR“». Я уже было вынул нож, собираясь их вскрыть, но О’Гарро сказал, что не хотел бы видеть содержимое, и отошел к дальней стене. Остальные последовали его примеру. С такого расстояния они уже не могли различить машинописный текст, но вполне могли наблюдать за мной, что они и делали.

На столе были приготовлены карандаши и бумага, но я решил воспользоваться своими ручкой и записной книжкой, сел и приступил к работе. Все пять четверостиший уместились на одной страничке, на другой оказались ответы – имена пяти женщин с краткими пояснениями, почему стихи относятся именно к ним.

Все это не отняло у меня слишком много времени. Когда я уже складывал листки и возвращал их в конверты, Бафф заговорил:

– Вас ведь зовут Арчи Гудвин?

– Совершенно верно.

– В таком случае попрошу вас написать на каждом конверте: «Вскрыто и скопировано Арчи Гудвином в присутствии Толбота Хири, Оливера Баффа и Патрика О’Гарро тринадцатого апреля тысяча девятьсот пятьдесят пятого года» – и расписаться.

Я немного поразмыслил, потом сказал:

– Нет, я не согласен. Что-то у меня нет никакого желания ставить свою подпись на документе, от которого сильно пахнет миллионом долларов. А что, если сделать по-другому? Скажем, я напишу так: «Вскрыто и скопировано тринадцатого апреля тысяча девятьсот пятьдесят пятого года Арчи Гудвином с нашего согласия и в нашем присутствии», а вы, джентльмены, поставите под этим свои подписи.

Они согласились, я написал, они подписались, О’Гарро положил конверты в сейф, запер его и вышел. Потом он вернулся, мы вчетвером поднялись на один пролет вверх по широкой мраморной лестнице и вышли на улицу. Хири спросил коллег, куда они собираются идти, они ответили, что к себе в офис, прямо тут же за углом. Потом он обратился ко мне:

– А вы, Гудвин?

Я ответил, что на Западную Тридцать пятую улицу. Он сказал, что направляется в центр, и предложил меня подвезти. Мы сели в такси, и я назвал шоферу адрес: угол Тридцать пятой и Девятой авеню. Было уже без десяти три, и я хотел успеть к приходу второго посетителя.

Когда мы, двигаясь на запад по Сорок седьмой улице, остановились у светофора на Пятой авеню, Хири сказал:

– У меня сейчас как раз есть немного свободного времени, пожалуй, заскочу-ка я поговорить с Ниро Вульфом.

– Прямо сейчас ничего не получится, – ответил я, – он очень занят.

– Но у меня есть время именно сейчас.

– Очень жаль, но он освободится позже, намного позже. У него уже назначены встречи вплоть до позднего вечера, до половины одиннадцатого или одиннадцати.

– Я хочу увидеться с ним немедленно.

– Весьма сожалею. Я передам ему ваше пожелание и уверен, что он тоже будет очень огорчен. Если хотите, можете дать мне свой номер телефона, я позвоню и сообщу вам, когда мистер Вульф сможет вас принять.

Хири вынул из кармана бумажник и вытащил оттуда хрустящую двадцатидолларовую купюру.

– Вот, это вам, – сказал он. – Мне ведь ненадолго. Возможно, хватит и десяти минут.

Я был польщен. Биржу явно лихорадило. В таких случаях за глаза хватило бы и десятки.

– Глубоко тронут, – с чувством изрек я, – но, видимо, вы ошиблись адресом, я не швейцар и не привратник. Мистер Вульф для разных целей держит разных людей, и я отвечаю только за изъятие стихов из банковских сейфов. Этим мои функции ограничиваются.

Аккуратно засовывая деньги обратно в бумажник, он все тем же ровным, невозмутимым голосом произнес:

– Как-нибудь в более подходящем месте я вышибу твои дурацкие мозги.

Теперь вы поняли, почему мне так не терпелось вас с ним познакомить?

На этом наш разговор закончился. Пока мы пробирались в плотном потоке машин, я от нечего делать перебрал в уме пару-тройку ответов, но, во-первых, за такси все-таки платил он, а, во-вторых, что ни говори, с его стороны было чертовски мило оценить мои услуги в целую двадцатку. Так что, когда машина наконец остановилась на Тридцать пятой улице, я ограничился тем, что сказал ему: «До встречи в более подходящем месте», – и вышел из такси.

На углу улицы я зашел в аптеку, набрал в телефонной будке наш номер, позвал Вульфа и узнал от него, что гости еще не прибыли. Не так уж важно, конечно, прицепило ли Управление по расследованию убийств «хвосты» всем пятерым, или этой чести была удостоена одна мисс Фрейзи, но ясность никогда не повредит, так что я прошел лишний один квартал до дома, где жил доктор Волмер, это совсем недалеко от особняка Вульфа, и спустился на площадку ниже уровня тротуара, откуда как на ладони просматривался наш подъезд. Мои часы показывали десять минут четвертого. Я, конечно, ждал такси и не обращал особого внимания на пешеходов, но когда я случайно глянул в сторону восточной части улицы, то сразу же приметил приближавшуюся ко мне фигуру, которую я мог назвать по имени. Я, словно флюгер, резко повернул голову в западном направлении и увидел, что по ступеням нашего дома поднимается особа женского пола. Тогда я вышел из своего укрытия на тротуар и оказался прямо на пути приближавшегося ко мне Арта Уиппла из Управления по расследованию убийств западной части города.

От неожиданности он затормозил, секунду постоял на пятках, открыл рот, потом закрыл его.

– Я ей ничего не скажу, – успокоил я его, – если, конечно, вы сами не попросите что-нибудь ей передать.

– Пошел бы ты лучше… бабочек ловить, – предложил он.

– Как-нибудь в более подходящем месте непременно этим займусь, – пообещал я. – Кстати, она пробудет у нас около часа, так что можешь пока посидеть в баре «У Тони», это прямо здесь, за углом. Я позвоню, как только она освободится. Желаю удачи.

Я направился к нашему подъезду и, уже поднимаясь по ступенькам, увидел, что дверь слегка приоткрылась. Из образовавшейся щели донесся голос Фрица:

– Прошу вас представиться, мадам.

Я сказал ему, что все в порядке, он снял цепочку, и я пригласил гостью в дом. Пока Фриц возился, снова запирая дверь, я предложил ей снять пальто, какую-то странную бурую хламиду, которую не мешало бы слегка освежить, но она не захотела с ней расставаться и сообщила, что ее фамилия Уилок.

Я провел ее в кабинет и представил Вульфу:

– Миссис Джеймс Р. Уилок из Ричмонда, штат Виргиния.

Потом прошел к сейфу, открыл его, вырвал из своей записной книжки четыре недавно исписанные страницы, положил их во внутреннее отделение, закрыл дверцу, набрал на ручке комбинацию цифр и захлопнул сейф. К тому времени, когда я добрался до своего стола, Кэрол Уилок уже восседала в красном кресле, а со спинки свешивалась ее хламида.

Если верить сведениям, что она была домашней хозяйкой, то ее дому очень скоро суждено было остаться без хозяйки. У нее был такой вид, будто она не ела неделю и не спала месяц. Если бы ее слегка подкормить и нарастить хотя бы еще десяток к ее сорока пяти килограммам, не исключено, что она могла бы представлять собой весьма недурное зрелище и стать вполне приличной женой для человека, который попался бы на эту удочку и решил обзавестись супругой. Но сейчас все это требовало незаурядного воображения.

Единственное, что в ней действительно привлекало внимание, – это глаза. Темные, глубоко посаженные, они горели каким-то скрытым огнем.

– Считаю своим долгом сказать вам, – сообщила она низким ровным голосом, – что я вовсе не хотела сюда приходить, но мистер О’Гарро заявил, что это совершенно необходимо. Я приняла твердое решение, что никому ничего не скажу. Но если у вас есть что-нибудь мне сообщить, то я слушаю.

Вульф смотрел на нее, глаза его пылали гневом. Мне хотелось объяснить гостье, что это не имеет никакого отношения к ней лично, просто ему всегда больно видеть голодное человеческое существо и совсем уж непереносимо, если оно недоедает месяцами. Наконец он заговорил:

– Как вы понимаете, миссис Уилок, я представляю интересы фирмы «Липперт, Бафф и Асса», которая проводит конкурс для компании «Хири продактс».

– Да, мистер О’Гарро уже говорил мне об этом.

– Я действительно собираюсь вам кое-что сообщить, правда не слишком много. Во-первых, я имел беседу с одной из конкурсанток, мисс Гертрудой Фрейзи. Возможно, вам известно, что она является основательницей и президентом лиги «За естественную женщину». Она сообщила мне, что в работе над конкурсом ей помогают двести или триста членов ее лиги, что, должен заметить, не противоречит правилам. Она, правда, не сказала мне, что уже передала им по телефону стихи, которые вам раздали вчера вечером, и что над ними уже работают, но было бы вполне логично предположить, что именно так все и происходит. Не хотите ли вы что-нибудь сказать по этому поводу?

– Триста человек?! – изумилась она.

Вульф кивнул.

– Но ведь это же нечестно. Это… так ведь нельзя! Вы не должны позволять ей так поступать!

– Мы здесь совершенно бессильны. Что мы можем сделать, если это не нарушает ни первоначальных правил конкурса, ни того, что было оговорено вчера вечером? Вот вам одна из сторон той странной ситуации, которая возникла в связи с убийством Луиса Далманна.

– Я должна встретиться с остальными. – Мерцавший в глубине зрачков огонь начал выплескиваться наружу. – Мы этого не допустим. Мы откажемся работать с этими стихами. Мы настоим, чтобы нам раздали другие, когда нам разрешат вернуться домой!

– Это как нельзя лучше устроило бы мисс Фрейзи. Она вышлет ответы раньше оговоренного срока и потребует себе первый приз, а если она его не получит, то подаст в суд и, скорее всего, выиграет дело. Если вы хотите ее обойти, у вас есть более подходящий путь. Попробуйте победить соперницу, используя ее же собственное оружие. Ведь у вас, наверное, тоже есть помощники: ваш муж, ваши друзья; пусть они тоже приступят к работе.

– У меня нет помощников.

Она вся задрожала: сначала руки, потом плечи, – и я уже, честно говоря, подумал, что наш разговор закончен, но тут она выкинула такое, чего я сроду не видывал. В этом кабинете случались истерики с женщинами всех возрастов, типов и комплекций. Одних мне удавалось привести в чувство с помощью глотка бренди, другим требовалась хорошая пощечина или какое-нибудь другое физическое воздействие, третьих приходилось просто выволакивать вон из кабинета Вульфа, поскольку он не переносил подобных сцен. Так что я уже встал со стула и направился к ней, размышляя, какой из методов сработает на сей раз. Но она вдруг взяла и показала мне язык. То есть я только подумал, что она показала мне язык, на самом же деле она просто зажала его между зубов, пытаясь унять таким образом дрожь. Кончик языка у нее распух, напрягся, побагровел, но она все продолжала изо всех сил давить на него зубами. Это, конечно, было не слишком эстетично, но достаточно эффективно. Она перестала дрожать, разжала кулаки, расслабила и снова стиснула пальцы, расправила и распрямила плечи. Только потом она вернула язык в нормальное положение. Прежде чем возвратиться на свое место, я хотел наградить ее аплодисментами за этот безукоризненно сыгранный спектакль, но потом рассудил, что женщина, которая способна за каких-нибудь десять секунд справиться с такой истерикой, возможно, и не нуждается ни в каких аплодисментах.

– Прошу меня извинить, – проговорила она.

– Бренди, – приказал Вульф.

– Нет-нет, – поспешно сказала она, – все уже в порядке. Я не пью бренди. Наверное, это оттого, что вы упомянули о помощниках. Дело в том, что мне никто не помогал. Первые недели все было ничего, потом стало труднее, потом стало действительно тяжело… я просто не знаю, как все это выдержала. Я сказала вам, что не хочу ничего говорить, но после того, что вы сообщили мне про мисс Фрейзи… что ей помогают целых триста женщин… Нет, я все-таки скажу. Мне тридцать два года, у меня двое детей, мой муж бухгалтер, получает пятьдесят долларов в неделю. До замужества я была школьной учительницей. Я много лет терпела, просто выживала день за днем, пока не увидела объявления об этом конкурсе. И я решила, что должна выиграть. У меня будет красивый дом и автомобиль, даже два, у меня и у мужа, я куплю себе немного одежды и отправлю мужа учиться, он сможет получить высшее образование, если, конечно, у него окажутся способности, и получит повышение… В тот день, когда я узнала об этом конкурсе, я приняла твердое решение. С тех пор я живу только этим. Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Да-да, – пробормотал Вульф.

– Так что, когда мне стало трудно, мне не к кому было обратиться за помощью, да даже если бы и было, мне пришлось бы поделиться частью выигрыша. Последние семь недель первого тура я почти не ела и не спала, но самое ужасное началось, когда нам дали пять стихов и всего неделю срока, это был полуфинал. Помню, я все боялась, что неправильно ответила, и не решалась отправить, а потом, уже в полночь, побежала на почту и потребовала, чтобы они при мне поставили штемпель. И вы думаете, что после всего этого я позволю кому-нибудь победить нечестным путем?! Когда на кого-то работают триста человек, а тебя даже не пускают домой?..

После того как я наблюдал номер с истерикой, я уже нисколько не сомневался, что если уж она на что-то нацелилась, то никому не позволит себя обойти, вне зависимости от того, честными или нечестными приемами собирается воспользоваться ее соперник.

– Конечно, это несправедливо, – согласился Вульф, – но все-таки нечестным, во всяком случае с юридической точки зрения, это назвать нельзя. И потом, если уж говорить о нечестных методах, то нельзя забывать, что кому-то в голову пришла еще более дерзкая идея, чем та, что осуществила мисс Фрейзи. Я имею в виду того, кто убил мистера Далманна, чтобы получить у него готовые ответы.

– На эту тему я ничего говорить не буду, – заявила Кэрол. – Я так решила.

– В полиции, конечно, этот вопрос с вами уже обсуждали?

– Да. Разумеется, обсуждали. Несколько часов подряд.

– Понятно. Они спрашивали у вас, что вы подумали вчера вечером, когда мистер Далманн показал вам какую-то бумагу и сказал, что в ней содержатся ответы. Что же вы им на это ответили?

– Я не хочу говорить на эту тему.

– Именно так вы ответили и в полиции? Что не намерены обсуждать эту тему?

– Нет. Тогда еще я так не решила. Я приняла это решение позже.

– После того, как с кем-то проконсультировались?

Она помотала головой:

– С кем же мне консультироваться?

– Ну, не знаю… Может быть, с адвокатом или с мужем по телефону.

– У меня нет адвоката. И я не стала бы звонить мужу, я и так знаю, что бы он мне сказал. Он считает, что я сошла с ума. В любом случае я бы не смогла заплатить адвокату, ведь у меня совсем нет денег. Нам оплачивают проезд и проживание в гостинице, но ничего не дают на карманные расходы. Я опоздала на встречу с вами, потому что села не на тот автобус.

Нет, я ни с кем не консультировалась. Я приняла это решение самостоятельно.

– Значит, полиции вы сказали, что именно подумали, когда мистер Далманн показал вам эту бумагу?

– Да, сказала.

– Почему же тогда не сказать это и мне? Уверяю вас, мадам, что у меня нет иных интересов в связи с этим делом, кроме как постараться от имени моих клиентов обеспечить честное и справедливое присуждение призов. А этого, согласитесь, будет весьма трудно добиться, если один из конкурсантов взял у мистера Далманна бумагу, в которой действительно были ответы. Вы согласны?

– Да.

– Правда, мои клиенты считают – более того, с полной уверенностью утверждают, – что никаких ответов в этой бумаге не было и Далманн просто блефовал. Отсюда следует, что тайна ответов по-прежнему не раскрыта. Оспариваете ли вы это утверждение?

– Нет.

– Вы с ними согласны?

– Да.

– В таком случае вы, должно быть, сказали в полиции, что, когда мистер Далманн показал вам бумагу, вы восприняли это просто как шутку, и отсюда следует совершенно очевидный вывод: было бы абсурдным подозревать вас в том, что вы отправились к нему на квартиру и убили его, чтобы завладеть этой самой бумагой. Таким образом, разумно было бы предположить, что вы находитесь вне подозрений… Арчи, помнишь, ты звонил мне из будки на углу? Ты кого-нибудь заметил?

– Да, сэр. Арта Уиппла. Помните, он еще был здесь в связи с делом Геллера.

– Расскажи об этом миссис Уилок.

Я встретился с ней взглядом.

– Когда вы пришли, я прогуливался по улице и заметил, что за вами следил сыщик из криминальной полиции. Я даже перебросился с ним парой слов. На случай, если вам захочется посмотреть на него на обратном пути, сообщаю приметы: примерно моей комплекции, слегка волочит ноги при ходьбе, одет в темно-серый костюм и серую шляпу с загнутыми полями.

– Он следил за мной?

– Совершенно верно.

Миссис Уилок перевела взгляд с меня на Вульфа:

– Это что, правда? Копы действительно следят именно за мной?

Левая рука у нее задрожала, она поймала ее правой и крепко сжала. Вульф на всякий случай закрыл глаза, возможно опасаясь повторной экзекуции с языком. Но женщина вдруг резко встала и спросила:

– Можно мне воспользоваться вашей… ванной?

Я ответил утвердительно, встал и открыл ей дверь в ванную, отгороженную в дальнем углу комнаты, слева от моего стола. Она прошла мимо меня и закрыла за собой дверь.

Миссис Уилок пробыла там не меньше пятнадцати минут, и за все это время оттуда не доносилось ни единого звука. Как и все внутренние стены первого этажа, стены ванной были звуконепроницаемыми, и хотя у меня очень тонкий слух, даже я не расслышал ни малейшего звука. Помню, я сказал что-то Вульфу, но тот в ответ только нахмурился. Через некоторое время он поднял голову и посмотрел на настенные часы: они показывали без двадцати четыре. Затем босс повторял это каждые две минуты, ведь ровно в четыре он должен был отбыть в оранжерею.

До его ухода оставалось всего девять минут, когда дверь из ванной открылась и миссис Уилок снова вернулась к нам. Она вошла и остановилась у стола Вульфа, прямо напротив него.

– Прошу меня извинить, – проговорила она своим низким ровным голосом. – Мне надо было принять таблетки. В гостинице кормят вполне сносно, но я просто не в состоянии ничего съесть. Я уже давно почти ничего не ем. Вы хотите сказать мне что-нибудь еще?

– Могу предложить вам молочные гренки, – мрачно произнес Вульф. – Мой повар, Фриц Бреннер, делает их просто потрясающе. Присядьте, мадам.

– Я не в состоянии проглотить ни кусочка. Правда.

– Хорошо, тогда горячий бульон. Домашний, по особому рецепту. Он будет готов через восемь минут. Мне придется вас покинуть, но мистер Гудвин…

– Я действительно не могу. Я хочу вернуться в гостиницу и увидеться с остальными, поговорить с ними насчет мисс Фрейзи… думаю, мне нужно это сделать… я еще обдумаю все как следует в автобусе. Все-таки это нечестно.

И мисс Уилок потянулась, чтобы снять со спинки кресла свое пальто. Я подошел и помог ей одеться.

Зная, какая в этот час давка в автобусах, я решил, что «ЛБА» не разорится, если я дам нашей посетительнице доллар на такси, но она ни за что не соглашалась взять деньги, пока мне не удалось убедить ее, что это за счет фирмы. Когда я, уже выпустив гостью и заперев на цепочку дверь, обернулся, то заметил в прихожей Вульфа, открывавшего дверь своего лифта.

– Ответы ты положил в сейф, – констатировал он.

– Да, сэр, во внутреннее отделение. Я уже говорил вам по телефону, что там были Бафф, О’Гарро и Толбот Хири, но не успел сообщить, что последний подвез меня на такси и воспользовался этим, чтобы предложить мне двадцать долларов за возможность немедленно с вами увидеться. Я сказал ему…

– Дословно, пожалуйста.

Я пересказал наш разговор дословно, что было сущей ерундой по сравнению с тем, что мне еще предстояло: ведь теперь Вульф попросит меня один к одному пересказать ему все послеполуденные беседы с пятью или шестью людьми и не успокоится, пока не получит исчерпывающую информацию. В конце я добавил:

– В качестве примечания хочу заметить, что Хири нипочем не выбить из меня мозги, если, конечно, он не найдет кого-нибудь, кто бы меня подержал. Кстати, не пора ли выжать из этого фрукта немного сока?

– Нет, – ответил Вульф, – с Хири можно подождать.

Он вошел в лифт и закрыл за собой дверь, а я вернулся в кабинет. Меня ждали кое-какие мелкие повседневные делишки, к тому же надо было еще отпечатать протоколы бесед с мисс Фрейзи и миссис Уилок. Хотя, честно говоря, у меня не сложилось впечатления, что в них содержатся какие-нибудь ценные факты. Я ясно понимал, что Вульф только еще готовит удочки и для начала баламутит воду, надеясь поднять со дна рыбку покрупней; в прошлом этот ход не единожды уже приводил к потрясающим результатам, но на сей раз, прикинул я, наш гений может и оскандалиться. Ведь фигурантов пятеро, и вся эта процедура потребует уйму времени, а именно его-то нам и не хватает. Все надо закончить не позднее полуночи двадцатого апреля.

Я уже наполовину покончил с записью беседы с мисс Фрейзи, когда меня прервал телефонный звонок. Когда я сказал: «Кабинет Ниро Вульфа, у телефона Арчи Гудвин», мужской голос ответил: «Мне нужно поговорить с мистером Вульфом. Это Патрик О’Гарро».

Эти люди явно нарушали все каноны. По правилам мистеру О’Гарро полагалось дать соответствующее распоряжение своей секретарше, чтобы та связалась со мной и потратила минут пять, пытаясь уломать меня позвать к телефону Вульфа. Единственное разумное объяснение, с моей точки зрения, заключалось в следующем: дело приняло настолько серьезный оборот, что они пытаются скрыть даже от персонала, что обратились к услугам Ниро Вульфа.

– Он сейчас занят, – ответил я, – и если я оторву его ради телефонного разговора, то из этого ничего хорошего не получится. Если желаете, я могу сыграть роль передаточного механизма.

– Я хотел спросить у него, есть ли какие-нибудь результаты.

– Если и есть, то только у него в голове. Он же сказал вам, что будет докладывать о результатах сегодня поздно вечером. Он уже встретился с мисс Фрейзи и миссис Уилок. Как там насчет остальных?

– Да-да, я как раз поэтому и звоню. Сьюзен Тешер будет у вас в шесть, Гарольд Роллинс – в семь, а Янгер прийти не сможет. Он сейчас лежит в постели, в гостинице, у него что-то с сердцем. Его отправили на «скорой помощи» прямо из районной прокуратуры. В больницу он не захотел. Его смотрел мой врач, сказал, что ничего серьезного, но он полежит до завтра, пока его снова не посмотрит врач.

Я пообещал передать все Вульфу и спросил, в каком номере остановился Янгер. Повесив трубку, я взял внутренний телефон и набрал номер оранжереи.

Через минуту раздался голос Вульфа:

– Ну что еще?

– Только что звонил О’Гарро. Одна придет в шесть, другой – в семь, а у Филиппа Янгера прямо в кабинете следователя начались перебои с сердцем, так что он сейчас в гостинице, лежит в постели. Не посидеть ли мне у его изголовья?

– К шести часам ты должен быть здесь.

Я пообещал вернуться к этому времени, и связь прервалась.

Прежде чем уйти, мне предстояло решить для себя небольшую проблему. Дело в том, что вот уже много лет, как я после одного пикантного инцидента дал себе слово никогда не ходить без оружия ни на какие экскурсии, связанные с расследованием дел об убийствах. Строго говоря, если следовать букве нашего соглашения, это не было делом об убийстве. Наша работа состояла в том, чтобы найти вора. В конце концов я решил не быть буквоедом, вынул кобуру из ящика, надел ее, взял свой «марли» тридцать второго калибра, зарядил его и сунул в кобуру. Потом вышел в прихожую и крикнул Фрицу, чтобы он закрыл за мной дверь на цепочку.

Глава шестая

У меня были все основания подозревать, что дежурная восемнадцатого этажа гостиницы «Черчилль» слегка заупрямится: ведь ясно, что журналисты уже давно выследили наш славный квинтет и не оставляют его своим вниманием. Предвидя ее реакцию, я начал с того, что разыскал Тома Эвартса – первого помощника уполномоченного по безопасности в гостинице, точнее – местного сыщика; по нашим прошлым делам за ним числился небольшой должок. Он тут же любезно согласился позвонить дежурной, предварительно взяв с меня обещание не устраивать в гостинице пожаров и не обнаруживать там трупов. Дежурная с двух сторон внимательно изучила мою визитную карточку, бросила беглый взгляд на меня и жестом показала, что я могу идти.

Комната 18–26 оказалась почти посредине длинного коридора. Вокруг, кроме горничной с полотенцами, никого видно не было, из чего я заключил, что саму гостиницу сотрудники городских служб пока еще не наводнили. После первого же стука в дверь я получил приглашение войти, правда не совсем внятное, переступил порог и сразу же понял, что фирма «ЛБА» весьма недурно относится к своим гостям. Это был, судя по размерам, пятнадцатидолларовый номер с двумя кроватями, расположенными изголовьями к левой стене. На одной из кроватей я увидел всклокоченную швабру седых волос и больные глаза хозяина. Он был как две капли воды похож на журнальные фотографии страдающего с похмелья старины Кинга Коула.

Я подошел ближе.

– Меня зовут Арчи Гудвин, – сообщил я ему. – Я от Ниро Вульфа, по поручению фирмы «Липперт, Бафф и Асса». – Тут я приметил стул и сел. – Нам необходимо уточнить кое-какие детали в связи с конкурсом.

– Дерьмо, – проговорил Янгер.

– Так дело не пойдет. Это не ответ. Тут одним словом не обойтись. Тем более что непонятно, к чему это слово относится. Вы хотите сказать, что конкурс дерьмо, или я, или еще что-нибудь?

– Я болен. – Янгер закрыл глаза, потом открыл их. – Завтра поправлюсь.

– Вы что, настолько плохо себя чувствуете, что вам даже трудно говорить? Я вовсе не хочу причинять вред вашему здоровью. Я ведь даже не в курсе, насколько это серьезно – перебои с сердцем.

– Да нет у меня никаких перебоев. Так, обычный приступ тахикардии. Что тут может быть серьезного? Давно бы уже был на ногах, если бы не одна вещь. Слишком много болтается вокруг всяких дураков, вот в чем дело. Плохое самочувствие, вызванное тахикардией, усиленное страхом, тревогой, нервным напряжением и мрачными опасениями, – и все из-за этих дураков.

Янгер приподнялся на локте, дотянулся до придвинутого к изголовью кровати столика, взял оттуда стакан с водой, отпил не более столовой ложки и поставил стакан на место. Потом поворочался, устроился на боку и уставился на меня.

– Каких дураков вы имеете в виду? – осведомился я учтиво.

– Да вот вас, к примеру. Вы ведь тоже пришли сюда разузнать, где я достал пистолет, из которого убил этого Далманна, разве нет?

– Нет, сэр. Нас, я имею в виду Ниро Вульфа, совершенно не интересует смерть Далманна как таковая. Она имеет для нас значение лишь постольку, поскольку затрагивает конкурс и вызывает проблемы, которые необходимо урегулировать.

Он фыркнул:

– Ну вот, я же говорил! Дерьмо. Ну скажите, какое отношение это вообще имеет к конкурсу? Так случилось, что вчера ночью кто-то пришел и застрелил его – может, ревнивая женщина, или кто-то его ненавидел, а может, просто боялся или захотел свести с ним счеты, мало ли что, – и только потому, что это случилось именно вчера ночью, они решили, что это обязательно связано с конкурсом. Они даже вообразили, что это сделал кто-то из нас. Ну скажите, разве не дураки, а? Ну, допустим, я поверил этому типу, когда он показал нам эту бумажку и сказал, что там ответы, допустим даже, что после этого я решил его убить. Узнать, где он живет, не так уж трудно, хотя бы по телефонной книге. Значит, допустим, я пришел к нему домой. Добиться, чтобы он меня впустил в квартиру, тоже несложно: я мог сказать ему, что хотел бы кое-что изменить в условиях конкурса и предварительно обсудить это с ним. Исхитриться и застрелить его могло оказаться потруднее, это уж как повезет, ведь он мог заподозрить, что я пришел попытаться получить эту бумагу, но и с этим можно было бы справиться. Значит, допустили: я убил его, взял бумагу и вернулся с ней в гостиницу, к себе в номер. Ну, и что дальше?

Я покачал головой:

– Да, действительно. Интересно, что же дальше?

– Дальше? Дальше выходит, что я сам вырыл себе могилу и сам же в нее прыгнул. Если они захотят продолжить конкурс с теми же стихами и ответами, то я таким образом лишаю себя шансов выиграть, потому что по закону они имеют право запретить нам уехать, а если бы я даже успел уехать в Чикаго прежде, чем обнаружат труп, то все равно они могут заставить меня вернуться, и я обязан буду подчиниться. А если бы я даже, не дожидаясь крайнего срока, послал им правильные ответы, то как я объясню, откуда я их взял? А если решат не продолжать конкурс со старыми ответами, аннулируют их и дадут нам новые стихи, тогда единственное, что я могу получить за убийство устроителя конкурса, – это перспективу сесть на электрический стул. Теперь докажите мне, что они не дураки, если подозревают кого-то из нас. Дерьмо.

– Но ведь есть же и альтернатива, – возразил я. – А что, если дурак вы сам? Согласен, ваш анализ звучит вполне логично, но что, если при виде этой бумаги и при мысли о полумиллионе долларов вы совсем потеряли голову, пошли и проделали все то, о чем сейчас говорили, и лишь потом проанализировали сложившуюся ситуацию? И вот когда вы действительно ее проанализировали и оценили все последствия – скажем, это произошло в кабинете у следователя, – вы, я думаю, и почувствовали перебои в работе сердца, не важно, как вы называете свою болезнь. Во всяком случае, мое сердце уж точно не выдержало бы.

Янгер перевернулся на спину и закрыл глаза. Я сидел и смотрел на него, но, кроме несколько учащенного дыхания и легкого биения жилки на шее, никаких признаков сердечного приступа не обнаружил. Не мог же я запугать его до смерти. Вообще-то я поклялся Тому Эвартсу не обнаруживать трупов, но ведь при этом я не обещал ему, что не приложу руку к появлению новых.

Янгер снова повернулся на бок.

– Не знаю почему, – проговорил он, – но по каким-то причинам мне вдруг захотелось предложить вам выпить. Может, это потому, что вы немного похожи на моего зятя? Там у меня в чемодане бутылка шотландского виски, это он мне подарил. Наливайте себе сами. Я не хочу.

– Спасибо, но я, пожалуй, воздержусь. Как-нибудь в другой раз.

– Ну, как хотите. Насчет того, что я могу свалять дурака, так это точно, один раз так оно и было: еще двадцать шесть лет назад, в двадцать девятом году. Я тогда сколотил пару миллионов долларов, и все они уплыли. Правда, тогда вместе со мной в дураках оказалось еще пятьдесят миллионов человек, но от этого никому легче не стало. Вот тогда я и решил, что все, с меня хватит, нанялся на работу, занимался продажей арифмометров, но на биржу с тех пор ни ногой. А несколько лет назад зять вообще заставил меня уйти с работы. Он архитектор, дела у него пошли очень хорошо, все было в порядке, я ни в чем не нуждался, но мне все время хотелось найти себе какое-нибудь занятие. И вот однажды я увидел объявление об этом конкурсе и сразу же понял, что увяз по уши. Я решил, что сделаю дочке и зятю какой-нибудь очень шикарный подарок.

Янгер откашлялся, закрыл глаза, немного отдышался и продолжил:

– Все дело в том, что двадцать шесть лет назад я уже свалял дурака, и, если бы вы и все прочие дураки понимали, что это за штука, вы бы знали, что одного раза вполне достаточно. Из всего, что вы могли бы мне рассказать, меня интересует только одно, а именно: что они собираются дальше делать с этим конкурсом? Сейчас, похоже, дело идет к тому, что тайна ответов вроде бы все равно раскрыта и призы присуждать не будут. Но я буду бороться. Эта молодая женщина, Сьюзен Тешер, она живет здесь, в Нью-Йорке, и работает репортером в журнале «Часы», она ведь и сейчас продолжает биться над стихами. Ну и я тоже буду бороться.

– Бороться? Но как?

– А-а-а… В этом весь вопрос. – Янгер провел пальцами сначала по правой щеке, потом по левой. – Я сегодня не брился. Вообще-то не вижу причины, почему бы мне не поделиться с вами одной идейкой.

– Я тоже не вижу.

Он не спускал с меня глаз, и они уже выглядели не такими больными.

– Знаете, вы производите на меня впечатление удивительно разумного молодого человека.

– Я такой и есть.

– А эта мисс Тешер, ведь не исключено, что и она тоже вполне разумная молодая женщина. Если она попытается пробиваться, придерживаясь того, о чем мы договорились вчера вечером, то после того, что произошло, она, вполне возможно, проклянет тот день, когда впервые услышала об этом чертовом конкурсе. Так вот, мне кажется, что мы, все остальные, могли бы с ней договориться и разделить призы на пять равных частей. Пять первых призов – это восемьсот семьдесят тысяч долларов, получается по сто семьдесят четыре тысячи на брата. По-моему, это могло бы всех устроить. И не вижу, почему бы и вам возражать против этого, а? Ведь судя по всему… Кто-то стучится в дверь?

– Очень похоже.

– Я ведь им уже говорил, что не хочу. Ох, ну ладно уж, войдите!

Дверь медленно открылась, и на пороге появилась Кэрол Уилок, без пальто и шляпы. Когда я поднялся со стула, она замерла и явно вознамерилась удрать, но тут я заговорил:

– Эй, привет. Да входите же!

– Только дверь не закрывайте, – встрепенулся Янгер. – Оставьте ее открытой.

– Но ведь я же здесь, – успокоил я его.

– Я знаю, что вы здесь. Но когда у меня в номере женщина, дверь всегда остается открытой.

– Мне не надо было сюда приходить, – проговорила Кэрол. – Мне надо было сперва позвонить, но они тут все время подслушивают…

– Все в порядке. – Я придвинул ей второй стул. – Мистер Янгер отдыхает, потому что у него был приступ, но ничего особенно серьезного.

– Дерьмо, – смирился Янгер. – Ладно уж, садитесь. Я все равно собирался с вами поговорить.

Миссис Уилок еще некоторое время колебалась, потом вошла и села. Если она за последнее время что-нибудь и съела, то никаких результатов заметно не было. Она взглянула на меня:

– Он уже знает про мисс Фрейзи?

Я помотал головой:

– Нет, я еще до этого не дошел.

Она взглянула на Янгера:

– Мне не удалось найти мисс Тешер, а с вами я хотела поговорить раньше, чем с мистером Роллинсом. Вам ведь известно, что мисс Фрейзи является главой лиги «За естественную женщину»? Помните, об этом упоминали вчера вечером, мистер Далманн еще острил по этому поводу. Он говорил, что будет забавно, если именно она получит приз, – а она его, конечно, получит, во всяком случае один из пяти.

– Я не нашел в этом ничего остроумного, – заявил Янгер.

Миссис Уилок не настаивала.

– Хорошо, во всяком случае ему так показалось. Впрочем, это не имеет значения. Я хотела вам рассказать совсем о другом. Вы знаете, что вместе с мисс Фрейзи над разгадкой бьются еще триста женщин, члены ее лиги? Она уже сообщила им по междугородному телефону стихи, которые нам раздали вчера вечером, и они уже вовсю над ними работают… целых триста человек.

– Одну минуту, – вмешался я. – Как вам уже сказал мистер Вульф, мисс Фрейзи призналась, что они ей помогали, но она ничего не говорила ему относительно новых стихов. Это всего лишь предположение. Хотя, согласен, вполне логичное.

Янгер приподнялся на локте, из распахнувшейся пижамы показалась волосатая грудь.

– Триста человек? – не поверил он.

– Именно так. Так что сомневаюсь, чтобы мисс Фрейзи соблазнилась вашим планом. Придется вам придумать…

– Уходите отсюда! – распорядился он. Это относилось не ко мне, а к миссис Уилок. – Кому говорю, уходите! Я хочу встать, а я совсем без штанов… Нет, погодите минутку. Вы будете в своей комнате? Сидите у себя, пока я вам не позвоню. Я разыщу Роллинса, и мы будем бороться втроем. Мы им такое устроим, что они костей не соберут. Сидите у себя в номере!

Он пинком сбросил одеяло, продемонстрировав, что отнюдь не шутил насчет штанов, и миссис Уилок тут же исчезла. Я посмотрел на часы и снял со спинки стула свою шляпу.

– Мне пора, у меня назначена встреча, – сказал я Янгеру. – Да и вам, похоже, предстоит куча дел.

Глава седьмая

В расположенной над крышей оранжерее было время цветения орхидей рода каттлея – Cattleya mossiae. В холодной комнате, первой, куда вы попадали сразу же из вестибюля, простирали свои ветви кусты одонтоглоссума, в средней, тропической комнате расположились на двух скамьях, загородив весь проход своими гигантскими корнями, самые нежные и прихотливые фаленопсисы. Но главное шоу во время цветения Cattleya mossiae ждало вас в третьей комнате. Из четырнадцати различных сортов этого рода орхидей, имевшихся в коллекции Вульфа, моей любимицей была reineckiana, вся в переливах белого, желтого, лилового и фиолетового. Но в тот день, проходя мимо, я едва взглянул на цветы.

Вульф был в питомнике, он мыл в раковине руки и одновременно обсуждал что-то с Теодором. Увидев меня, он помрачнел и недовольно пробурчал:

– Неужели нельзя подождать?

– Чисто риторический вопрос, – ответил я. – Сейчас без десяти шесть, и к тому времени, когда вы спуститесь, возможно, уже появится мисс Тешер. Я подумал, вдруг у вас возникнет желание прослушать мой отчет о встрече с Янгером прежде, чем вы увидитесь с ней. Если нет, я пойду полюбуюсь орхидеями.

– Ладно, давай. Раз уж ты все равно здесь.

Я представил Вульфу дословный пересказ, который не вызвал у него ни вопросов, ни комментариев. К тому времени, как я закончил, он уже успел отмыть руки, почистить ногти и теперь перешел к рабочей скамейке, чтобы повздыхать над горшком, где росло довольно жалкое, все какое-то словно перепачканное растение.

– Нет, вы только посмотрите на этот экземпляр, – жалобно проворчал он. – Где это видано – сухая гниль в апреле месяце! Такого у нас еще не было, и это просто невозможно объяснить. Теодор уверен, что…

Жужжание внутреннего телефона помешало мне узнать, что же думает по этому поводу Теодор, зато я смог выяснить обстоятельства, огорчившие внизу Фрица.

– Арчи, ты сказал мне, чтобы я впустил одну только мисс Сьюзен Тешер. Так вот, она пришла, но с ней еще трое мужчин. Что делать?

– Они уже в доме?

– Ну что ты, Арчи, конечно нет! Они на пороге, за дверью, а там начался дождь.

Я пообещал ему немедленно спуститься, сообщил Вульфу, что появилась мисс Тешер в сопровождении незнакомцев, и сразу же поспешил вниз. Я вообще редко пользуюсь лифтом и уж никогда не втискиваюсь туда вместе с телесами Вульфа.

Быстро преодолев три пролета, отделявшие меня от прихожей, я прильнул к глазку и убедился, что подсчет Фрица оказался совершенно точен. Женщина и трое мужчин смотрели в сторону двери и терпеливо мокли под апрельским дождиком. Мужчины были мне незнакомы, но это явно были не шпики – если, конечно, в полиции, не предупредив меня, не сменили фабричное клеймо. Так что, судя по всему, не было никакой необходимости и дальше выдерживать их под дождем. Поэтому я снял цепочку, распахнул дверь настежь, и они наконец смогли войти. Мужчины молча раздевались; они даже обошлись без приличествующих случаю глубокомысленных замечаний о высокой влажности воздуха. Женщина же чистым, звонким голосом сообщила:

– Я – Сьюзен Тешер.

Я тоже представился и принял ее пальто. Она оказалась довольно высокого роста, стройной, но отнюдь не тощей и вообще была весьма недурно сложена. На первый взгляд – а я всегда стараюсь получать от него максимум информации – можно было сказать, что все в ней было довольно изящно, кроме, пожалуй, огромных, величиной с большую монету, эмалевых серег, имитирующих часовой циферблат. У нее были серые глаза, волосы цвета меди, отличная кожа и шикарная помада.

Когда мы уже направлялись к кабинету, дверь лифта открылась, и оттуда выплыл Вульф. Он остановился, разглядывая гостью.

– Я – Сьюзен Тешер, – представилась она.

Он поклонился:

– Меня зовут Ниро Вульф. А кто эти джентльмены?

Она представила своих спутников:

– Мистер Хиббард, сотрудник юридического отдела журнала «Часы». – Мистер Хиббард был высок и тощ. – Мистер Шульц, редактор журнала «Часы». – Мистер Шульц был высок и плотен. – Мистер Кнудсен, главный редактор журнала «Часы». – Мистер Кнудсен был высок и костист.

Я опередил процессию, чтобы успеть без суеты усадить даму в красное кресло, которое всегда отводилось главной жертве Вульфа. Никаких проблем не возникло. Мужчины безропотно удовольствовались тремя креслами меньших размеров, которые я поставил для них справа от себя, так, чтобы они лицами оказались повернуты к Вульфу. Все трое закинули ногу на ногу, откинулись на спинки кресел и сцепили руки на животах. Когда я вынул свою записную книжку, Шульц сделал знак Хиббарду, а Хиббард сделал знак Кнудсену, но никаких комментариев не последовало.

– Не потрудитесь ли объяснить, – попросил Вульф, – в каком качестве присутствуют здесь эти джентльмены?

Он смотрел на мужчин, но ответила за них мисс Тешер:

– Надеюсь, вам известно, что я исполняю обязанности ассистента директора «Часов» по научным изысканиям?

– Во всяком случае, теперь мне это известно.

– Та широкая огласка, которую приобрел конкурс в связи с событиями вчерашнего вечера и сегодняшнего утра, а также то обстоятельство, что во всем этом оказалась замешана лично я, обсуждались сегодня днем на специальном совещании. Между нами говоря, в нем принимал участие сам мистер Тэй. Я боялась, что меня уволят, но мистер Тэй – очень справедливый человек, и он всегда лоялен по отношению к своим подчиненным. Всю работу в связи с конкурсом я делала исключительно в свободное от работы время – само собой разумеется, я очень квалифицированный научный работник, и у меня в таких делах большой опыт. В общем, было решено, что со мной сюда пойдут мистер Хиббард, мистер Кнудсен и мистер Шульц. Они высказали желание сопровождать меня на случай, если мне понадобится совет.

– Мистер Хиббард является юрисконсультом?

– Да.

– Он ваш адвокат?

– Что? Я не… – Мисс Тешер посмотрела на Хиббарда, тот повернул голову влево и снова вернул ее в исходное положение. – Нет, – ответила она, – не адвокат. – Она вскинула голову. – Я хочу сделать заявление.

– Прошу вас.

– Я пришла сюда, только чтобы оказать любезность фирме «Липперт, Бафф и Асса», потому что меня попросил об этом мистер Асса. Условия проведения финальной части конкурса были в присутствии всех нас оговорены вчера вечером, их можно изменить, лишь изменив это соглашение, а оно пока остается прежним. Так что я не вижу предмета для обсуждения. Вот как я понимаю сложившуюся ситуацию и хочу, чтобы вы приняли это во внимание.

Вульф нахмурился. А мисс Тешер продолжила:

– Это, разумеется, не значит, что я имею что-нибудь против вас, я имею в виду – лично против вас. Так случилось, что я много о вас знаю, два года назад я специально занималась вами, тогда в плане «Часов» как раз стояла большая статья о знаменитом детективе с вашим портретом на обложке. Только не спрашивайте меня, почему потом от этого отказались, ибо мне об этом ничего не известно. Вы ведь знаете, как бывает, всегда планируются десятки разных тем, мы же не можем все это публиковать в…

Кнудсен кашлянул довольно громко, и она посмотрела на него. Больше никаких сигналов не последовало, но, по всей видимости, наша гостья в них и не нуждалась. Оставив эту тему, она обратилась к Вульфу:

– Так что, как видите, я ничего не имею против вас лично, просто нам с вами не о чем говорить.

– Возможно, с вашей точки зрения, – согласился Вульф, – так оно и есть. И вполне естественно, что для вас, в силу особенностей человеческого «я», именно ваша точка зрения имеет определяющее значение. Но наше собственное «я», увы, часто приходит в противоречие с «я» других людей, и попытки справиться с подобными ситуациями, делая вид, будто их попросту не существует, поверьте, весьма редко приводят к успеху. В таких случаях часто желательно, а иногда и просто необходимо идти на известные уступки. Предположим, я попрошу вас поделиться со мной какой-то информацией, которая отнюдь не является вашей привилегией, ибо ею наряду с вами располагают и другие. Ну, скажем, я задам вам вопрос: когда вчера вечером мистер Далманн показал вам какую-то бумагу и сказал, что на ней написаны ответы, какие замечания сделал по этому поводу каждый из присутствовавших конкурсантов? Что сказали об этом вы сами и какие реплики слышали от остальных?

– Вы предполагаете или спрашиваете?

– Я спрашиваю.

Она посмотрела на Кнудсена. Тот покачал головой. На Шульца. То же движение. На Хиббарда. Он тоже качнул головой.

– Когда мистер Асса попросил меня прийти к вам, он сказал, что речь пойдет о конкурсе, а это не имеет к нему никакого отношения, – произнесла мисс Тешер.

– Значит, вы отклоняете этот вопрос? – уточнил Вульф.

– Да, пожалуй, так будет лучше.

– Полагаю, что полиция уже задавала вам подобный вопрос. Там вы тоже его отклонили?

– Не думаю, что обязана рассказывать вам что бы то ни было из того, о чем меня спрашивали в полиции и что именно я им отвечала.

– Но ведь это же, очевидно, не относится к тому, что говорили по этому поводу остальные конкурсанты и что говорили им вы.

– Мои контакты с остальными были весьма ограниченны. Только эта встреча прошлым вечером.

Вульф несколько раз провел пальцами вдоль носа. Он набирался терпения.

– Должен сказать вам, мисс Тешер, что мои контакты с остальными конкурсантами, мои и мистера Гудвина, оказались несколько шире, – произнес он. – Мы обсудили с ними несколько различных вариантов. Один из них заключается в том, что все пятеро согласятся поделить между собой поровну пять первых призов, и тогда каждый из вас получит в качестве своей доли одну пятую часть этой суммы. Это предложение исходило не от нас и не от наших клиентов. Вот я и хочу спросить вас, просто так, без всякой задней мысли: стали бы вы рассматривать подобное предложение?

На сей раз ей не потребовалось никаких консультаций.

– Конечно нет. С чего бы мне его рассматривать?

– Значит, вы не считаете, что смерть мистера Далманна и все связанные с нею обстоятельства являются достаточным основанием для какого бы то ни было пересмотра условий проведения конкурса?

Мисс Тешер вдруг резко вздернула голову. Этот жест показался мне очень знакомым, но я не смог вспомнить, чем именно. Потом она проговорила, медленно, четко и решительно:

– Имейте в виду, мистер Вульф, я ничего не собираюсь уступать.

Она снова втянула голову в плечи, и тут я вспомнил. То же самое движение я видел в зоопарке, когда смотрел на ястреба. Конечно, кроме этого движения, никакого сходства не было: тот, в отличие от мисс Тешер, не отличался особым изяществом, к тому же был без помады, без сережек и без волос на голове.

– И все-таки, – настаивал Вульф, – согласитесь, ведь существуют же еще и другие «я», и у них могут быть совершенно иные точки зрения. Я готов признать правомерность вашей позиции, однако нельзя так просто отмахнуться и от других. Ведь каждый из вас вложил в этот конкурс огромное количество времени, энергии и изобретательности. Кстати, вы лично сколько времени потратили на это, я имею в виду с самого начала конкурса?

– Даже не знаю. Наверное, сотни часов.

– Условия не запрещают помощи со стороны. Вам кто-нибудь помогал?

– Нет, никто. Одна подруга, у нее большая библиотека, разрешила мне пользоваться ею по ночам и рано утром, до работы, но она мне не помогала. У меня ведь у самой очень большой опыт в проведении исследовательской работы. Когда нам дали пять стихотворений и неделю срока, – это было двадцать восьмого марта, на этапе полуфинала, – я взяла недельный отпуск за свой счет.

Вульф кивнул.

– Но ведь и другим было не легче, им тоже приходилось приносить не меньшие жертвы, и они тоже находились в не менее напряженной ситуации. И смотрите, в каком эти люди теперь оказались положении. Они против собственной воли вынуждены оставаться здесь, вдали от привычных условий работы, и в этом нет их вины – возможно, кроме одного из них, но и это пока весьма спорно. Вы же находитесь у себя дома и можете спокойно продолжать работу над заданиями конкурса. Совершенно случайно у вас появились перед остальными огромные преимущества. Неужели вы сможете ими воспользоваться, не испытывая при этом никаких угрызений совести? Неужели вы сможете найти себе какие-нибудь оправдания?

– Я не нуждаюсь ни в каких оправданиях. Существует соглашение, и я просто его соблюдаю. Кстати, ведь и я тоже лишена возможности спокойно работать – в противном случае я была бы сейчас не здесь, а в библиотеке. Я взяла за свой счет еще одну неделю, и сегодняшний день я была вынуждена провести сперва в полиции, потом у себя в редакции на совещании, а теперь вот тут с вами. Я, конечно, попробую наверстать время ночью, но ведь неизвестно, что будет завтра.

– Согласились бы вы встретиться с остальными, чтобы обсудить с ними новые условия проведения конкурса?

– Нет. Нам нечего обсуждать.

– Вы просто восхитительно эгоцентричны, мисс Тешер. – Вульф откинулся на спинку кресла, оперся локтями на подлокотники и сцепил пальцы перед собой. – Считаю своим долгом рассказать вам кое-что о мисс Фрейзи. Ее ситуация в чем-то сходна с вашей. Она живет в Лос-Анджелесе, где в течение всего конкурса вместе с ней работали триста друзей. Она является президентом одной лиги, а это все были члены этой организации. Есть предположение, хоть и ничем пока не подтвержденное, что мисс Фрейзи уже сообщила им по телефону новые загадки, которые раздали вам вчера вечером, и они уже занимаются ими. Не правда ли, ситуация, сходная с вашей, хоть и не совсем идентичная. Есть ли у вас по этому поводу какие-нибудь комментарии?

Наша гостья уставилась на него, лишившись дара речи.

– Дело в том, – невозмутимо продолжал Вульф, – что, хотя, возможно, здесь и не нарушены ни первоначальные условия, ни ваше вчерашнее соглашение, тем не менее есть основания считать это преимущество не вполне справедливым, даже по отношению к вам. Вы вот уже потеряли целый день, и неизвестно, как часто вас будут отвлекать от работы в последующие дни недели, а друзья мисс Фрейзи могут беспрепятственно продолжать свою деятельность. Вам не кажется, что здесь есть о чем поговорить?

Судя по выражению ее лица, больше всего на свете она хотела бы сейчас поговорить об этом с самой мисс Фрейзи, причем желательно, чтобы при этом ее зубы и ногти были в непосредственной близости от лица собеседницы.

Прежде чем бедняжка обрела дар речи, Кнудсен поднялся с кресла, сделал знак мужчинам и Сьюзен идти за ним и направился к двери.

Все встали и последовали его примеру. Вульф задумчиво созерцал спины отступающих противников. Не сразу уловив, откладывают ли они нашу встречу до лучших времен или просто берут небольшой тайм-аут, я некоторое время сохранял занятую позицию, но потом, увидев, как Шульц, выходивший последним, плотно закрывает за собой дверь в прихожую, решил, что небольшая разведка не повредит. Я отложил записную книжку, подошел к двери, распахнул ее и ступил за порог. Четверка тесно сгрудилась под нашей большой ореховой вешалкой.

– Не нужна ли вам какая-нибудь помощь? – спросил я вежливо.

– Нет, – ответила Сьюзен, – мы совещаемся.

Я вернулся в кабинет, закрыл за собой дверь и доложил Вульфу:

– У них там совещание. Если пойти в соседнюю комнату и приложить ухо к замочной скважине, то, пожалуй, можно будет кое-что уловить. В конце концов, ведь это же ваш дом.

– Фу, – брезгливо произнес Вульф и закрыл глаза.

Я позволил себе широко зевнуть, потом потянулся и посмотрел на часы. Было без двадцати семь.

За сегодняшний день это было уже второе долгое ожидание. Без пятнадцати семь я включил радио, чтобы узнать, как «Гиганты» сыграли с «Филлисами», но и тут не услышал ничего утешительного. Хорошо было бы, конечно, как-нибудь пробраться на кухню и подкрепиться стаканом молока, ведь ужин обещал оказаться весьма поздним, но единственный путь туда лежал через прихожую, а мне совсем не хотелось мешать совещанию. Без пяти семь я напомнил Вульфу, что с минуты на минуту ожидается появление Гарольда Роллинса, но он в ответ только кивнул, даже не открывая глаз. В семь ноль две в дверь позвонили, и я вышел из кабинета.

Они все еще жужжали под вешалкой, но при моем появлении рой сразу же распался: они обернулись, и я увидел их лица.

На крыльце стоял высокий худой мужчина. Я прошел мимо группы под вешалкой, открыл дверь и сказал:

– Мистер Роллинс? Проходите.

Вообще-то лично у меня была мысль поместить Роллинса в соседнюю комнату и продержать его там, пока не закончится совещание и нам не объявят его результаты. Но если бы Вульф хотел, он бы сам мне об этом сказал, у меня же не было никакого желания вступать в противоречие с его «я», пока оно не угрожает моему. Так что я принял у Роллинса пальто и шляпу и провел его прямо в кабинет. Я уже вошел вслед за ним и закрывал за собой дверь, когда послышался голос Сьюзен:

– Мистер Гудвин!

Я толкнул дверь назад и вышел в прихожую. Когда я приблизился к мисс Тешер, она спросила:

– Это ведь один из них? Тот, которого зовут Роллинс?

– Совершенно верно. Гарольд Роллинс из Берлингтона, штат Айова, профессор истории Бемисского колледжа.

Сьюзен взглянула на своих дружков. Их головы слегка повернулись влево и вновь вернулись в исходное положение. Она посмотрела на меня:

– Мистер Вульф спрашивал, не хочу ли я как-то прокомментировать то, что он рассказал мне про мисс Фрейзи. Он поинтересовался, не считаю ли я, что здесь есть о чем поговорить. Так вот, в данный момент я ничего комментировать не буду, но обязательно сделаю это позже. Было бы просто оскорбительно ждать…

Кнудсен поспешно дернул ее за рукав, и она замолчала. Потом она гневно стрельнула глазами в его сторону и по-ястребиному резко повернула голову в мою.

– Прямо сейчас я не буду ничего комментировать, – почти провизжала она и потянулась к вешалке за пальто. То же самое сделали одновременно с ней и мужчины.

– Я, конечно, прошу прощения, джентльмены, – проговорил я как можно дружелюбнее, – но моя бабушка, которая жила в Огайо, любила спрашивать, не проглотил ли я язык. Помнится, в детстве меня это всегда очень удивляло. А сейчас думаю: может, с вами как раз и произошло такое несчастье?

В ответ – по-прежнему тишина. Я сдался, открыл дверь и выпустил гостей на улицу.

Глава восьмая

Вернувшись в кабинет, я, не подходя к своему столу, сразу же занялся освещением. В кабинете было восемь осветительных средств различного вида и назначения. Одна лампа была вделана в потолок: огромная, перехваченная обручем алебастровая чаша восточного происхождения, которая включалась настенным выключателем. Вторая размещалась на стене прямо за креслом Вульфа, третья стояла на его столе, четвертая – на моем, пятая призвана была освещать наш большой глобус, и еще три лампы предназначались специально для освещения книжных полок. Та, что размещалась на столе Вульфа, была зарезервирована исключительно для деловых занятий – таких, как, например, разгадывание кроссвордов. Лампа на стене за его спиной служила для чтения. Все остальные мне, идя навстречу пожеланиям Вульфа, надлежало держать включенными одновременно. Обойдя все выключатели, я взял свою записную книжку и удостоил взглядом Роллинса.

– Они ушли? – спросил Вульф.

– Да, сэр. Не пожелав ничего комментировать.

Роллинс непринужденно, будто у себя дома, развалился в нашем просторном красном кресле, хотя, честно говоря, ему за глаза хватило бы и кресла вдвое меньше. При этом он, в отличие от Кэрол Уилок, отнюдь не производил впечатления человека, страдающего от недоедания, – его тело выглядело вполне здоровым. На лице при беглом осмотре можно было заметить только широкий подвижный рот да очки в массивной темной оправе. Правда, если хорошенько приглядеться, можно было рассмотреть еще нос и подбородок, но для этого уже следовало как следует сконцентрироваться.

Конечно, при таких очках трудно что-нибудь утверждать наверняка, но мне показалось, что Роллинс ответил на мой взгляд.

– Вас ведь зовут Гудвин, не так ли? – спросил он.

Я признался, что это действительно так.

– Значит, это вы натравили на меня этого Янгера? Надеюсь, вы не ждете от меня благодарности? Я, во всяком случае, ее не испытываю. – Он переключился на Вульфа: – Ну что ж, не будем терять времени. Должен признаться, что я пообещал прийти сюда и выполнил свое обещание, только чтобы убить время. Я, знаете ли, оказался в жутко тяжелой ситуации, даже не вижу, как выбраться из нее, сохранив честь и достоинство. Так стоит ли еще отказывать себе в удовольствии лично познакомиться со знаменитой ищейкой? – Посетитель улыбнулся и потряс головой. – Нет-нет, я вовсе не хочу никого обидеть. Мне ли в моем положении еще кого-то обижать. Так о чем же мы с вами будем говорить?

Вульф внимательно разглядывал собеседника:

– Мне кажется, мистер Роллинс, вы слишком уж предаетесь отчаянию. Моим клиентом является фирма «Липперт, Бафф и Асса», но во многих отношениях ваши интересы в этом деле совпадают, их честь и достоинство затронуты не меньше, чем ваши. И все это еще можно спасти. Вы же вдобавок к спасенной чести можете получить еще и приличную сумму денег. Значит, вам пришлось не по вкусу предложение мистера Янгера?

Роллинс продолжал улыбаться.

– Разумеется, я знаю, что мне следует проявлять снисходительность.

– Вы имеете в виду мистера Янгера?

– Да нет, вас всех. Ведь мы с вами мыслим совершенно различными категориями, у нас разные системы ценностей. Для меня эта ситуация в высшей степени унизительна, но мне некого винить, я оказался в ней из-за своего собственного безрассудства. Даже если человек понимает, что сам вырыл себе могилу, это еще вовсе не значит, что он не испытывает отвращения при виде могильной плесени и кишащих червей. Вы можете вернуть мне мою работу?

– Работу?

– Да, работу. Я преподаю историю в Бемисском колледже, но это продлится недолго. Думаю, вас весьма позабавит, если я расскажу вам… нет, пожалуй, вернее будет сформулировать это иначе… Меня весьма позабавит – так лучше, – если я расскажу вам одну историю. Как-то осенью один мой коллега шутки ради показал мне объявление об этом конкурсе: представляете, он сказал, что это может заинтересовать меня как ученого и как преподавателя. Первая головоломка оказалась простой до идиотизма, не умнее была и вторая, их показал мне все тот же коллега.

Мне стало любопытно, как долго может продолжаться подобный идиотизм, и я стал доставать все новые стихи по мере их появления. Вскоре я обнаружил, что меня это начало задевать. Дело в том, что я поставил себе цель разгадывать стихи, не обращаясь ни к каким книгам, но на двенадцатом мне пришлось нарушить зарок, просто чтобы освободиться, а то это уже превращалось в какую-то навязчивую идею. – Он скривил губы. – Сказал ли я вам, что не участвовал в конкурсе?

– Нет.

– Ну так вот, я в нем не участвовал. Я смотрел на это как на развлечение, как на забавную игру. Но после того как мне удалось разгадать двадцатый стих, который, должен признаться, оказался довольно простым, я взял и послал заявку на участие вместе со своими ответами. Если вы спросите меня, почему я это сделал, я ничего не смогу вам ответить. Полагаю, что на низших уровнях моего сознания постоянно бродят какие-то грязные примитивные страстишки, и вот в какой-то момент им удалось одержать верх. Они не имеют непосредственной связи со мной как таковым. На следующее утро я пришел в ужас от содеянного. Я стал профессором в тридцать шесть лет. Я был серьезным и способным ученым, на моем счету уже две монографии, и у меня имелись честолюбивые планы, которые я намеревался во что бы то ни стало осуществить. Если я выиграю приз конкурсе, который устраивает парфюмерная компания, чьи духи называются «Пур амур», это будет несмываемым пятном на моей карьере, а если мне выпадет получить какой-нибудь из главных призов, полмиллиона или четверть миллиона, то этого мне не пережить.

Мистер Роллинс улыбнулся и потряс головой:

– Вы, конечно, вправе мне не поверить, но я действительно был в ужасе: ведь как только меня уведомили, что я вместе еще с семьюдесятью участниками вышел в полуфинал, и прислали мне еще пять стихов-загадок, которые надо было разгадать за неделю, я за четыре дня нашел ответы и тут же их отправил. Могу уповать только на то, что, возможно, у шизофрении есть разные формы и она может протекать самым невероятным образом. В противном случае мне не останется ничего другого, как обратиться к демонологии. Помню, когда-то на меня очень большое впечатление произвела одна немецкая книга, ее написал некто Роскофф, и называется она «Geschichte des Teufels», что значит «История дьявола». Короче говоря, я послал эти ответы, меня пригласили приехать в Нью-Йорк, и уже прошли целые сутки, как я здесь. И вот теперь я оказался замешанным не только в парфюмерном конкурсе – меня и без того, наверное бы, задразнили, – но вдобавок к этому еще и в убийстве, прогремевшем на всю страну. Так что я в любом случае конченый человек. Даже если я не уйду из колледжа сам, меня все равно оттуда уволят. Вы не можете найти мне работу?

Меня все время так и подмывало попросить Роллинса снять очки, очень уж хотелось посмотреть ему в глаза. Конечно, если судить по его непринужденным манерам, голосу и снисходительной улыбке, то все вроде получается вполне правдоподобно – прекрасный мужественный рыцарь, не роняющий достоинства под ударами злой судьбы. И все-таки, как бы упорно мне ни навязывали этот товар, мне с трудом верилось, что сумма в полмиллиона долларов может ассоциироваться с понятием «несчастье», даже если речь идет о столь высокообразованном человеке. Вот мне и хотелось заглянуть Роллинсу в глаза. Но увы, все, что мне удавалось увидеть, – это отражение верхнего плафона в стеклах его очков.

– Положение действительно сложное, – согласился Вульф, – и все-таки вы слишком отчаиваетесь. На эти деньги вы могли бы, например, учредить какую-нибудь академическую стипендию.

– Да, я уже думал об этом. Но вряд ли это существенно облегчило бы мое положение. – Роллинс улыбнулся. – Самым простым выходом было бы признаться в убийстве. Вот это бы мне помогло.

– Но ведь для этого нужны доказательства. Они у вас есть?

– Боюсь, что нет. Я не смогу описать квартиру убитого и даже не знаю, каким воспользовались оружием.

– Тогда это безнадежно. В такой ситуации единственный выход – найти убийцу и стать национальным героем. Успех сгладит бесчестье. Вы, конечно, не профессиональная ищейка, но у вас определенно есть умственные способности. Для начала вы можете припомнить все подробности встречи, которая состоялась вчера вечером. Как присутствующие вели себя, что говорили? Не проявлял ли кто-нибудь из них признаков алчности или фанатизма? Но главное – что они сказали и сделали, когда мистер Далманн показал ту роковую бумагу, уверяя, что в ней содержатся ответы?

– Ничего. Абсолютно ничего.

– Сначала, понятно, все были шокированы. А потом?

– И потом тоже ничего примечательного не произошло. – Улыбка профессора становилась все надменнее. – Думаю, вам нет нужды объяснять, что там была за обстановка. Мы все были словно тигры, припавшие к земле и готовые броситься на одну и ту же жертву. Или как ястребы, кружащие над трупом в стремлении первыми выклевать сердце и печень. Все любезности были вынужденными и фальшивыми. Мы разошлись сразу же, как только закончилась встреча, каждый сжимал в руке свой конверт, каждый в душе желал другому всяческих напастей, а может, даже смерти.

– Значит, у вас нет никаких соображений относительно того, считал ли кто-нибудь выходку мистера Далманна шуткой?

– Ни малейших.

– Ну а вы сами?

– Наконец-то. – Роллинс выглядел польщенным. – Это уже ближе к делу. Правда, я ожидал, что вы будете действовать более тонко. Я знаю, полиция мне ни за что не поверит, впрочем, и вы тоже. Но я действительно не знаю. Я был словно в каком-то кошмаре. Мой демон привел меня туда с единственной целью – выиграть конкурс за счет моего ума и изобретательности. Мне было совершенно безразлично, были ли написаны ответы на той бумаге, что он нам показал, или нет. Даже если бы безрассудный случай дал мне ее прямо в руки, я все равно бы сжег ее, даже не взглянув, что там написано, причем мною двигала бы не совесть, но гордость. Мне очень жаль вас разочаровывать, но я не могу однозначно ответить, думал ли я, что Далманн шутит или нет, потому что я вообще не думал – ни так, ни иначе. Полагаю, теперь вас заинтересует, что я делал вчера вечером после встречи?

Вульф отрицательно покачал головой:

– Да нет, пожалуй, не особенно. Вы ведь, конечно, уже рассказали все это полиции, а они экипированы гораздо лучше меня, чтобы проследить ваши передвижения и проверить алиби. А потом, я ведь не расследую это убийство.

– А чем же вы тогда занимаетесь?

– Я пытаюсь найти способ завершить конкурс так, чтобы это было приемлемо для всех заинтересованных сторон. Вы говорили, что с вами беседовал мистер Янгер. Что он вам сказал?

– Он сказал, что Гудвин сообщил ему про мисс Фрейзи, и хотел, чтобы мы с миссис Уилок присоединились к нему, наняли все вместе адвоката и возбудили дело. Кроме того, он хотел, чтобы мы предложили мисс Тешер и мисс Фрейзи поделить поровну первые пять призов. Я ответил ему, что ни с первым, ни со вторым ничего не получится.

– А что бы вы предпочли?

– Ни то ни другое. Раз уж мне все равно придется платить музыкантам, я лучше станцую. Далманн говорил, что эти пять стихотворений-загадок намного труднее остальных, и я ему верю. Сомневаюсь, чтобы они оказались по силам друзьям мисс Фрейзи, и удивлюсь, если их сможет отгадать мисс Тешер. Прямо отсюда я пойду в одну из самых богатых частных библиотек Нью-Йорка и проведу там всю ночь. Я даже уже знаю, с какой книги начну. Вот один из стихов:


С Джеком я познала страсть,

Под венец с ним собралась;

Только в день счастливой свадьбы

Чарлза мужем не назвать бы.


Он поднял руку к очкам, но лишь сдвинул их немного на нос.

– Вам это о чем-нибудь говорит?

– Нет, – ответил Вульф.

– А вот мне говорит. Нет, я еще не знаю никаких подробностей, но уже чувствую некий привкус, аромат. Еще не имею ни малейшего понятия, как ее зовут, но, кажется, уже знаю, где искать. Может, я и не прав, но вряд ли, а если прав, то один ответ у меня уже есть.

Может, ответ у него и правда был. Либо Роллинса посетило счастливое озарение, либо он был большим знатоком по части ароматов, либо просто-напросто вытащил ответы из бумажника Далманна, а теперь подготавливал почву, чтобы объяснить, каким образом он их добыл. Конечно, я бы мог немного сбить с него спесь, если бы спросил, не с мемуаров ли Джакомо Казановы он собирается начать, но, если бы я еще поинтересовался, не Кристиной ли зовут эту женщину, и посоветовал ему сразу взять второй том и изучить фрагмент текста со страницы сто семьдесят второй по двести первую знаменитых «Приключений Казановы», наш гость, чего доброго, еще заподозрил бы меня в чем-нибудь неблаговидном.

Вульф вдруг резко произнес:

– Что ж, раз вы собираетесь работать, не смею вас больше задерживать. Борьба с демонами – не мое амплуа. – Он ухватился за край стола, отодвинул кресло и встал. – Надеюсь, мистер Роллинс, мы с вами еще увидимся, но постараюсь как можно меньше отвлекать вас от ваших занятий. Прошу меня извинить.

Он направился к двери и исчез. Роллинс посмотрел на меня:

– Что это значит? Он что, обиделся? Или, может, я чем-то себя выдал и мистер Вульф отправился за наручниками?

– Да бросьте вы, – успокоил я его, вставая. – Вы что, не чувствуете аромата?

Роллинс втянул ноздрями воздух.

– Да нет, пожалуй, ничего особенного. А что?

– Сразу видно, что вы не ищейка, – бросил я снисходительно. – Это жаркое из косули со сливками, приправленное петрушкой, кервелем, зеленым луком, майораном и лавровым листом. Это уже демон мистера Вульфа, во всяком случае один из них. У него их широкий ассортимент. Вы уже уходите? Одну минуту, если вас не затруднит: что это была за дама, кажется девятый номер? Там про нее говорилось:


Закон, что он издал до нашей встречи,

Женой его мне зваться запретил,

Закону своему смиренно повинуясь,

До дней последних он меня любил.


Роллинс обернулся в дверях, улыбка его стала сверхснисходительной.

– Но это же совершенно ясно: Аспазия и Перикл.

– Да, конечно. Я мог бы и сам догадаться.

Мы вышли в прихожую, и я подал гостю пальто. Когда я уже открыл дверь, он спросил:

– Когда я пришел, здесь ведь была мисс Тешер, не так ли?

Я подтвердил.

– А кто были трое мужчин с нею?

– Ее советники, она привела их с собой. Может, вы даже о них слышали. Они оказались столь разговорчивы, что загнали в угол самого мистера Вульфа.

Мне показалось, что Роллинс хотел спросить что-то еще, но передумал и вышел. Я запер дверь и уже было направился в кухню, чтобы поскорее сообщить Вульфу про Аспазию и Перикла, но телефонный звонок снова загнал меня в кабинет. Я снял трубку, наскоро обменялся со звонившим мнениями, дошел до кухни, где Вульф проводил совещание с Фрицем, и оповестил его:

– Толбот Хири будет здесь в четверть десятого.

Босс уже и так был на пределе, а тут не выдержал и зарычал:

– Прикажешь из-за этого комкать весь ужин?!

Я ответил ему извиняющимся тоном: дескать, боюсь, что у него просто не будет другого выхода. Ведь на ужин оставалось всего полтора часа.

Глава девятая

Застольные беседы в доме Вульфа – не важно, при гостях или без, – могли вестись о чем угодно, от политики до полиомиелита, лишь бы они не затрагивали наших текущих дел. О делах – ни слова. Строго говоря, тот ужин не был исключением, но он был очень близок к исключению. Похоже, среди дня Вульф улучил минутку и пробежал глазами в энциклопедии статью о косметике, так что за ужином его так и распирало от желания поделиться добытой информацией. Для начала, покончив с супом из каштанов и томясь в ожидании, пока Фриц принесет свое знаменитое жаркое, он наизусть процитировал билль, представленный на рассмотрение английского парламента еще в семнадцатом столетии. Билль в изложении Вульфа гласил:


«Женщина любого возраста, сословия и достатка, будь то юная девственница, девица в возрасте или вдова, совратившая с помощью духов, румян, косметических снадобий, искусственных зубов, фальшивых волос, испанской шерсти, железных корсетов, обручей, башмаков на высоких каблуках или накладных бедер одного из подданных Ее Величества и склонившая его к браку, отныне, согласно настоящему акту, подлежит наказанию наравне с лицами, обвиняемыми в колдовстве, а заключенный обманным путем брак признается недействительным и подлежит расторжению».


Я спросил Вульфа, что такое испанская шерсть, и поймал его на этом. Он не знал, а поскольку его всегда бесило, если он не понимал смысла какого-нибудь слова или выражения, которое случалось увидеть его глазам или услышать его ушам, я поинтересовался, почему он не посмотрел в словаре. Он ответил, что смотрел и что там ничего не оказалось.

Следующим номером нашей программы оказалась королева Мария Шотландская, которая, как выяснилось, регулярно принимала винные ванны. То же самое проделывали и ее старшие фрейлины, младшим же, которые не могли себе позволить подобной роскоши, приходилось довольствоваться молочными. Потом разговор перешел на египетские гробницы. Выяснилось, что обнаруженные в них кувшины с притираниями еще хранили запах, хотя пролежали там тридцать пять столетий. Затем я узнал, что законодательницы римской моды во времена жены Цезаря – той, которая вне подозрений, – отбеливали лицо каким-то мылом, которое вывозилось из Галлии. А Наполеону нравилось, когда Жозефина пользовалась косметикой, и все это ей по его указаниям доставлялось с острова Мартиника. Потом оказалось, что Клеопатра и другие египетские дамы рисовали себе стрелки вокруг глаз зеленым, а веки, ресницы и брови красили черным. Для этого они пользовались специальной черной краской, нанося ее палочками из слоновой кости.

Я выслушал все это с большим интересом и даже удержался от вопроса, каким образом все эти знания помогут нам выяснить, кто же именно стащил у Далманна бумажник, ведь этот вопрос напрямую касался бы наших дел. Даже когда мы уже покончили с сыром и кофе, покинули столовую и, пройдя через прихожую, оказались в кабинете, я все равно не тревожил босса, дав ему возможность спокойно переваривать ужин.

Подойдя к своему столу, я набрал номер Лили Роуэн. Когда я сказал ей, что не смогу завтра прийти на стадион, она начала обзывать Вульфа всякими словами и даже ввела в оборот несколько новых прозвищ, которые говорили о ее обширном опыте и тонком чувстве языка. Мы всё еще продолжали болтать, когда раздался звонок в дверь, но поскольку я заранее предупредил Фрица насчет Хири, то смог завершить нашу беседу пристойным образом. Когда я повесил трубку и повернулся на крутящемся стуле лицом к аудитории, Хири уже восседал в красном кресле.

По размерам – как вертикальным, так и горизонтальным – он подходил к нему куда больше, чем Роллинс или миссис Уилок. В вечернем пиджаке, из-под которого виднелась белоснежная рубашка, он выглядел даже шире, чем в первый раз. Роллинс уже явно успел оглядеться, потому что сразу же заметил:

– Очень милая комната. Весьма оригинальная – наверное, отражает вкус хозяина. Вы ведь любите желтый цвет, не так ли?

– Это совершенно очевидно, – проворчал Вульф. Подобные замечания его раздражают. И его можно понять, ведь это действительно было очевидно, поскольку все здесь, начиная от штор, чехлов и диванных подушек и кончая пятью находившимися в зоне видимости креслами, было абсолютно желтого цвета.

– Желтый цвет непростой, – заявил Хири. – У него, конечно, есть большие преимущества, но и недостатков тоже полно. Вызывает много нежелательных ассоциаций. Желтый дом. Желтая пресса. Желтая лихорадка. Желтым часто пользуются для упаковки товаров, но Далманн никогда бы мне этого не позволил. Раньше я широко применял его. Ваше желтое царство навело меня на мысль, не вернуться ли к нему опять…

– Сомневаюсь, – сухо заметил Вульф, – чтобы в данной ситуации вам понадобилось увидеть убранство моего кабинета, чтобы наконец вспомнить о Далманне.

– А ведь это и вправду забавно, – совершенно серьезно ответил Хири.

– Не нахожу ровным счетом ничего забавного.

– И все-таки это забавно, потому что действительно очень странно. Я в самом деле вспомнил о Далманне впервые за весь день. Ровно через десять секунд после того, как я узнал о его смерти и о том, как он умер, я уже погрузился в мысли, как все это отразится на конкурсе и вообще на моем бизнесе, и с тех пор только этим и занимался. У меня действительно не было ни минуты, чтобы подумать о самом Далманне. Вы уже встречались с конкурсантами?

– С четверыми. А мистер Гудвин виделся с мистером Янгером.

– И что, у вас уже есть какие-нибудь результаты?

Вульф терпеть не может работать сразу после ужина. Он назидательным тоном проговорил:

– Я, мистер Хири, отчитываюсь только перед своими клиентами.

– И это тоже забавно. Ведь вашим клиентом является фирма «Липперт, Бафф и Асса». А я их самый крупный заказчик, в прошлом году их доля в моем бизнесе перевалила за полмиллиона. Это я оплачиваю все расходы по проведению конкурса, не говоря уже о призах. И вы даже не хотите рассказать мне о результатах?

– Разумеется, нет. – Вульф хмуро посмотрел на гостя. – Вы что, действительно так наивны или просто прикидываетесь? Вам, я полагаю, прекрасно известно, что такое обязательства перед клиентами. У вас есть простой выход из положения: свяжитесь с кем-нибудь из них по телефону, желательно с мистером Баффом или мистером Ассой, и пусть они дадут мне соответствующие инструкции.

Похоже, складывалась вполне благоприятная обстановка, чтобы выяснить, кто кому будет вышибать мозги, но Хири вдруг вскочил на ноги, засунул руки в карманы и огляделся – по-видимому, в поисках объекта для возмущенного взгляда, потому что сразу же устремился к глобусу и остановился там, вперившись в него. Вскоре он обернулся, прошел к креслу и сел.

– Они уже заплатили вам аванс? – поинтересовался Хири.

– Нет, сэр, – отозвался Вульф.

Гость вынул из внутреннего кармана узкую черную кожаную книжечку, открыл ее и вырвал полоску голубой бумаги, потом извлек на свет миниатюрную авторучку, положил листок на край стола и начал писать. Убрав книжечку и ручку, он толкнул листок по столу к Вульфу со словами:

– Здесь десять тысяч долларов. Теперь я тоже ваш клиент – во всяком случае, моя фирма. Если этого мало, скажите.

Вульф дотянулся до чека, разорвал его пополам, потом еще раз и еще, после чего нагнулся и выбросил клочки в мусорную корзину. Разогнувшись, он проговорил:

– Послушайте, мистер Хири. Я вообще не отличаюсь вежливостью, когда мне мешают спокойно переваривать пищу. А вы как будто нарочно испытываете мое терпение. Думаю, вам лучше уйти.

Провалиться мне на этом месте, если Хири в эту минуту не посмотрел в мою сторону. Желая уберечь его от новых разочарований – на случай, если он опять предложит мне двадцатку, а то и сотню за помощь в восстановлении дипломатических отношений с боссом, а мне в очередной раз придется огорчить его отказом, – и, считая, что я тоже вправе внести свою лепту в задуманную Вульфом экзекуцию, я поймал его взгляд и заметил:

– Когда вы действительно надумаете уходить, то имейте в виду, что у нас прямо за домом есть небольшой, но очень уютный дворик. Это на случай, если вы все еще ищете более подходящее место…

И тут Хири разразился хохотом – настоящим, искренним, от души. Потом он сделал небольшую паузу, которой едва хватило, чтобы проговорить: «Ну и парочка!» – и снова закатился. Мы сидели и смотрели на него. Насмеявшись вдоволь, он вынул сложенный носовой платок, прокашлялся и снова посерьезнел.

– Ладно, – проговорил он, – сейчас я расскажу вам, в чем дело.

– Мне и так известно, в чем здесь дело. – Вульф был надменно любезен.

– Да нет… Я начал не с того конца, что ж, попытаюсь с другого. Конечно, «ЛБА» сильно рискует во всей этой истории, но я еще больше. Если конкурс лопнет у меня в руках, мне, возможно, уже не выжить. Так что, вы готовы меня выслушать?

Вульф откинулся назад, глаза его были закрыты.

– Я слушаю, – пробормотал он.

– Я хочу рассказать вам, с чего все началось. Я основал свое дело двадцать лет назад, начал почти с нуля. Я работал как одержимый, мне везло, и самым крупным везением оказалось то, что мне удалось заинтересовать одного человека по фамилии Липперт, он был специалистом по рекламе. Их фирма тогда называлась «Макдейд и Липперт». У меня был хороший товар, а Липперт был не просто хорошим специалистом, это был гений в своем деле, и через десять лет моя компания стала ведущей в отрасли по объему продаж. Это было сенсацией. Потом Липперт умер. Пару лет мы еще по инерции держались, затем дела стали идти все хуже и хуже. Нет, не то чтобы совсем плохо, у нас случались даже взлеты, но в основном все-таки спады. У меня по-прежнему были хорошая организация и хорошие товары, но не было больше Липперта, и в этом-то и заключался секрет.

Хири посмотрел на свой сложенный платок, как бы недоумевая, зачем он здесь, и сунул его в карман.

– В пятидесятом году сотрудники «ЛБА» предложили несколько названий для моей новой продукции, которую мы как раз собирались запускать в производство, и из этого списка я выбрал «Pour amour». Только позднее я узнал, что это название придумал один молодой человек по имени Луис Далманн, который не так давно начал работать в их фирме. Вы вообще представляете себе, в какие игры играют в этих рекламных агентствах?

– Нет.

– Очень жесткие игры, особенно в крупных фирмах. Те, кому повезло, кто уже выбрался наверх, основную часть времени посвящают тому, чтобы пинать соперников, тоже желающих вскарабкаться повыше и потеснить их на вершине. Конечно, такие игры происходят повсюду, такова уж человеческая природа, но в рекламных агентствах, пожалуй, хуже всего, я имею в виду крупные агентства. Мне понадобилось целых два года, чтобы выяснить, кто придумал это название, «Pour amour», и еще год, прежде чем Далманну разрешили контактировать со мной напрямую. К этому времени он уже так о себе возомнил, что с ним стало очень трудно ладить. О нем было много разговоров, – может, вы даже что-то слышали?

– Нет.

– Далманна нельзя было назвать особенно приятным человеком. Он был большим нахалом, и если считал, что вы последний идиот, то так вам и говорил, но у него были настоящие мозги, а мозги ничем не заменишь, особенно такие, как у него… Я не хочу сказать, что у Оливера Баффа, или Пэта О’Гарро, или Вернона Ассы совсем нет мозгов. У Баффа, например, есть реальные достоинства. Он хороший администратор. Он учился у самого Липперта, и тот знал, на что Оливер годится. Сейчас он старший партнер фирмы. Составить главам какой-нибудь крупной национальной корпорации план очередной тоскливой кампании – здесь он не хуже других и даже лучше многих, но ведь такой подход к рекламе еще никогда не помогал в продаже косметики и вряд ли когда-нибудь поможет. Уже много лет я являюсь одним из крупнейших заказчиков этой фирмы, и ни разу за все это время он не придумал сам ничего такого, за что не жалко было бы заплатить даже десять центов.

Хири повернул руку ладонью вверх.

– Теперь Пэт О’Гарро… Он так же разбирается в рекламе, которая мне нужна, как я в санскрите, но это большой дока по части продажи. Клянусь, он способен продать грелку человеку, направляющемуся в ад. И основными своими заказами «ЛБА» обязана именно ему: и крупными, и мелкими… Но мне-то что с того, в мой карман от этого ничего не попадает. Мне ведь не нужен человек, который умеет выгодно продать «ЛБА», мне надо, чтобы все прилавки, от Бостона до Лос-Анджелеса, от Нового Орлеана до Чикаго, были завалены моими товарами, а О’Гарро явно не тот человек. И Верн Асса тоже. Асса начал как копирайтер, и в этой области он блистал. Теперь он приобрел солидную репутацию, стал компаньоном фирмы, и О’Гарро, конечно, тоже… В те годы, после смерти Липперта, я много присматривался к Верну, изучал его работы и должен признать, в них есть настоящее качество, но чего-то ему всегда не хватало, того класса, который был у старины Липперта. Здесь дело не только в словах; прежде чем придумать какие-то слова, должна быть идея, а у «ЛБА» не было ни одной мало-мальски стоящей идеи, пока там не появился Луис Далманн.

Он покачал головой.

– Я уже думал, что все мои заботы позади и теперь все пойдет на лад. Должен признаться, что этот парень не был мне особенно симпатичен, но ведь вокруг полно симпатичных людей, от которых нет никакого проку. Он был молод, через год он стал бы компаньоном фирмы – он мог заставить их принять его, нравилось им это или не нравилось, – а потом, глядишь, и главой… И он по-настоящему интересовался моими делами. Теперь Далманн умер, и меня больше ничего не связывает с «ЛБА». Я уже все решил: с «ЛБА» покончено, но прежде надо довести до конца этот чертов конкурс. Сегодня утром, когда они предложили обратиться к вам, я был еще не совсем в своей тарелке и сказал, чтобы они действовали. Но в данной ситуации, особенно если учесть, что я все равно уже решил окончательно порвать с ними, как только все наладится, не вижу смысла, чтобы вашим клиентом оставалась «ЛБА». Ведь в любом случае вы получите мои деньги. Так что, порвав мой чек, вы немного поспешили.

– При нынешних обстоятельствах – нет, – заявил Вульф.

– Но вы же тогда еще не знали всех обстоятельств, а теперь знаете, во всяком случае основные. Да, еще одно. Сейчас в любую минуту может оказаться необходимым принять какое-то решение относительно того, что делать дальше с этим конкурсом, причем вопрос должен быть решен срочно, ведь от этого будет зависеть, что нам предпринять и чего следует избегать. А в этой ситуации получается, что ваши клиенты – «ЛБА», и именно они принимают решения. Это меня совершенно не устраивает. Я рискую гораздо больше, чем они.

Снова на свет появилась черная кожаная книжечка.

– Какая сумма вас устроит? Десяти тысяч достаточно?

– Подобные вопросы так не решаются, – возразил Вульф, – и вы это прекрасно знаете. Конечно, у вас очень веские аргументы, но ведь вы же сами признаете, что согласились, чтобы руководители «ЛБА» обратились ко мне. У вас есть простой выход: свяжитесь с ними по телефону и объясните, что хотите вместо них стать моим клиентом. Если они согласятся, пусть сами мне об этом скажут.

Хири посмотрел на Вульфа, обхватив ладонями подлокотники кресла. Его разведенные в стороны пальцы были напряжены.

– Это будет нелегко, – сказал он. – За последний год или около того наши отношения… в особенности с Баффом… как бы вам сказать, несколько… – Он так и не закончил фразы, но через несколько мгновений твердо заявил: – Нет, я не могу этого делать.

– Я мог бы позвонить им сам и сообщить о вашем пожелании, – проворчал Вульф. – По вашей просьбе.

– Это было бы ничем не лучше. Боюсь, даже хуже. Понимаете, мне хотелось бы избежать открытого разрыва прямо сейчас.

– Это вполне понятно. Но тогда, боюсь, вам придется смириться с ситуацией. Я вполне понимаю вашу позицию, мистер Хири. Ваши интересы здесь действительно затронуты так же глубоко, как и интересы «ЛБА», и деньги, которые они мне заплатят, все равно пойдут из вашего кармана. Как минимум вы имеете полное право получать информацию из первых рук. Хотите, я позвоню и попрошу у них разрешения давать вам такую информацию? Ведь это-то не нанесет вашим отношениям непоправимого ущерба. Я скажу им, что нахожу ваши претензии вполне естественными и правомерными.

– Пожалуй, в этом что-то есть, – неохотно согласился Хири.

– Так что, согласны?

– Да.

И тут раздался телефонный звонок. Я снял трубку, обменялся со звонившим парой слов, попросил его не вешать трубку и повернулся, чтобы сообщить Вульфу, что с ним желает говорить Рудольф Хансен. Босс потянулся к своему аппарату, потом передумал, вылез из кресла и направился к двери. Огибая угол своего стола, он сделал мне знак положить трубку, как только он начнет говорить, – по всей видимости, он хотел дать мне возможность спокойно поболтать с гостем. Легкий скрип, донесшийся из прихожей, напомнил мне, что я снова забыл смазать дверь на кухню. Услышав в трубке голос Вульфа, я аккуратно положил ее на рычаг.

Но светской беседы у нас с Хири так и не получилось. Он выглядел озабоченным, а у меня не было ни малейшего желания отвлекать его от мрачных мыслей. Мы провели несколько минут в дружном молчании, после чего вернулся Вульф. Он прошел к своему креслу и уселся.

– Вместе с мистером Хансеном были мистер Бафф, мистер О’Гарро и мистер Асса, – поведал он. – Они интересовались результатами, и я им их сообщил. Они не имеют никаких возражений против того, чтобы я отчитывался перед вами непосредственно, в любое время и без всяких ограничений.

– Чертовски мило с их стороны, – проговорил Хири без всякой благодарности. – А что, у них-то есть какие-нибудь важные новости?

– Ничего, что могло бы представлять хоть какой-то интерес.

– Что ж, тогда мне придется возвратиться к тому, с чего я начал. А у вас есть какие-нибудь результаты?

– Теперь я могу вам ответить. Нет.

– Почему?

– Мистер Хири, – Вульф начал раздражаться, – я говорю вам абсолютно то же самое, что только что сказал мистеру Хансену. Если бы в результате бесед с конкурсантами я и пришел к каким-нибудь выводам, я мог бы раскрыть их вам, а мог бы и не раскрыть. Но я пока не сделал никаких выводов. А догадки, если таковые у меня имеются, не могут квалифицироваться как результаты, за исключением тех случаев, когда мне будет нужна ваша помощь, чтобы их проверить. А мне она не нужна. Вы мешаете мне переваривать не только ужин, но также информацию и впечатления, которые мне удалось собрать за долгий и трудный день. Эти четверо хотели прийти сюда. Но я сказал им, что либо они оставят меня в покое до того момента, пока у меня не появится что-нибудь, что стоило бы обсудить, либо они нанимают кого-нибудь другого.

– Но ведь у нас нет времени! Что вы собираетесь предпринять?

Потребовалось еще добрых пять минут, чтобы окончательно избавиться от Хири, но потом он все-таки ушел. Сопроводив его до двери, я вернулся к своему столу, сел за машинку и возобновил работу над стенограммой беседы с мисс Фрейзи. С этим надо было закончить, прежде чем идти спать, а был уже одиннадцатый час, так что я подналег. Правда, у меня имелось несколько замечаний, которыми я хотел поделиться с Вульфом, и несколько вопросов, которые мне хотелось ему задать, но я был слишком занят, да и ему тоже было не до этого – он слишком глубоко погрузился в книгу.

Когда, проводив Хири, я вернулся в кабинет, Вульф уже успел пошарить на книжных полках, вернуться за стол с книгой и даже включить настенное освещение. Книгой оказался «Прах красоты» Кристофера Лафаржа. Вам может показаться, что это не лучший способ вовремя справиться с работой, для которой были обозначены весьма жесткие сроки. Но ведь вы же не гений.

Я уже покончил с мисс Фрейзи и приступил к мисс Уилок, когда раздался звонок в дверь. Направляясь в прихожую, я готов был поставить пять к одному, что это «ЛБА» со своим адвокатом осмелились нарушить просьбу Вульфа оставить его в покое. И проиграл бы. Щелкнув выключателем, я зажег свет на крыльце, посмотрел сквозь одностороннюю стеклянную панель, и мне все сразу стало ясно. Я отступил в кабинет и обратился к Вульфу:

– Очень сожалею, что вынужден вас отвлечь…

– Ни-ко-го! – прорычал Вульф. – Ни единого человека на свете!..

– Да, сэр. Но это Кремер.

Он опустил книгу, губы его были плотно сжаты. Медленно, аккуратно загнул страницу, закрыл книгу и положил ее на стол.

– Тем лучше, – мрачно произнес он. – Впусти.

В дверь уже снова звонили.

Глава десятая

Между Вульфом и Кремером, инспектором Управления криминальной полиции Западного Манхэттена, до открытых ссор дело никогда не доходит, хотя временами покрытое шрамами красное лицо Кремера становится совсем белым, а мощные плечи, кажется, вот-вот лопнут от едва сдерживаемого напряжения. Я всегда могу предсказать, в каких тонах будет протекать беседа и до какой температуры могут раскалиться страсти, по тому, как Кремер приветствует меня, когда я открываю ему дверь. Если он называет меня Арчи – что случается, впрочем, нечасто, – то это значит, что он пришел за одолжением, готов забыть старые раздоры и намерен вести себя по-дружески. Если Гудвином, но при этом спрашивает, как я себя чувствую, речь все еще идет об одолжении, но таком, на которое он, по его мнению, имеет полное право. Если инспектор обращается ко мне «Гудвин», но интереса к здоровью не проявляет, значит, явился в очередной раз призвать нас к тому, что он именует сотрудничеством, и не уйдет, пока этого не добьется. Если же он вообще никак меня не называет – наши дела плохи, и можно в любой момент ожидать начала боевых действий.

На сей раз я не был Арчи, но инспектор поинтересовался, как я себя чувствую, согласился, усевшись в кресло из красной кожи, принять предложенное Вульфом пиво и даже извинился, что явился так поздно, не позвонив. Пока Фриц подавал пиво, я успел сбегать на кухню за стаканом молока, а когда вернулся, увидел, что стакан Кремера уже наполовину пуст, а сам он слизывает с губ пену.

– Я надеюсь, – проговорил инспектор строго, – что не оторвал вас от дел.

Не следовало всерьез принимать его тон: он был из тех, кто будет держаться официально даже с самим Господом Богом.

– Мы сейчас занимаемся одним делом, – произнес Вульф, – так что я работал.

Поясняю на всякий случай, что произведение Кристофера Лафаржа «Прах красоты» представляет собой роман в стихах, действие которого происходит на Род-Айленде. Я, правда, никогда не читаю романов в стихах, но все-таки сомневаюсь, чтобы там хоть что-нибудь говорилось про парфюмерные конкурсы или вообще про какую бы то ни было косметику. Другое дело, если бы роман назывался «Прах для красоты»…

– Да, знаю, – проговорил Кремер, – дело об убийстве Далманна.

– Ошибаетесь, сэр. – Вульф долил себе пива. – Я слишком хорошо знаю, как неблагосклонны власти к частным детективам, которые суют свой нос в расследование находящихся в вашей юрисдикции дел об убийствах, – видит Бог, я отлично это знаю. И мне особенно приятно сообщить вам, что на сей раз я совершенно безгрешен. Никакими убийствами я не занимаюсь.

– Что ж, прекрасно. В таком случае, если, конечно, это вас не затруднит, не скажете ли мне, кто является вашим клиентом? Я имею в виду то дело, которым вы сейчас занимаетесь.

– Вы просите об одолжении?

– Не все ли равно, как назвать. Просто скажите, и все.

– Не вижу причин, почему бы вам этого не сказать – конфиденциально, разумеется. Это фирма, вернее, рекламное агентство – «Липперт, Бафф и Асса». Вы про них, наверное, слышали?

Я, что называется, обалдел. Вульф не просто удостаивал Кремера особой милости. Он вел себя почти по-соседски.

– Да, слышал, – сообщил Кремер, – не далее как сегодня. Это ведь как раз та самая фирма, где работал Луис Далманн.

– Вы совершенно правы.

– И давно они к вам обратились?

– Сегодня.

– Хм… Вы только подумайте, какое совпадение. И как раз сегодня к вам в гости приходят четверо из тех, кто был вместе с Далманном вчера вечером на ужине, – это не считая ваших клиентов. А Гудвин вдобавок ко всему еще и навещает в гостинице пятого. Так, значит, вы не занимаетесь расследованием убийства?

– Нет, сэр.

– Чушь!

Похоже было, что медовый месяц подошел к концу и вот-вот полетят пух и перья, но Кремер нечеловеческим усилием проглотил уже готовое сорваться с языка ругательство, запил его глотком пива и отставил пустой стакан.

– Послушайте, – проговорил он. – Помню, вы не раз при мне разглагольствовали о том, что человек должен быть разумным. Хорошо. Теперь скажите: если бы кто-нибудь, кто знает вас и знает, кто сегодня сюда приходил, сказал, что вы не занимаетесь расследованием этого убийства, сочли бы вы его разумным или нет? Если вы хотите убедить меня в обратном, что ж, попробуйте.

Вульф скорчил гримасу, которая в принципе должна была изображать дружескую усмешку.

– Да, мистер Кремер, времена меняются. Помню, когда-то я пытался научить вас разумности, теперь все наоборот. Ладно, могу вам рассказать, абсолютно конфиденциально, в чем состоит моя задача. Вы, конечно, знаете о конкурсе, который проводит парфюмерная компания, и о бумажнике, исчезнувшем из кармана Далманна. Так вот, я намерен выяснить, кто взял этот бумажник, доказать, что его содержимое не имело ни малейшего отношения к конкурсу, и тем обеспечить благополучное завершение последнего. Я собираюсь также принять меры, чтобы известные обстоятельства, в частности задержка в Нью-Йорке четырех конкурсантов, не помешали справедливому распределению призов. Вы спросите меня, с чего это я вдруг с вами так откровенен, и я вам отвечу, что все это потому, что в данном случае наши интересы соприкасаются, но не противоречат друг другу. И как только мне станет известно что-нибудь, что может представлять для вас интерес, уверяю вас, вы незамедлительно об этом узнаете.

– Да… Любопытная у вас задачка. – Кремер посмотрел на Вульфа отнюдь не по-соседски. – Интересно, как же это вы собираетесь выяснить, кто взял бумажник, не обнаружив при этом убийцу?

– Может быть, мне это и не удастся. Тут-то как раз наши интересы и соприкасаются. Но, повторяю, убийца как таковой меня совершенно не интересует.

– Ага, понятно. Просто нечто вроде побочного продукта. И вы утверждаете, что листок, который Далманн показал конкурсантам, а потом убрал обратно в бумажник, не имел никакого отношения к ответам?

– Как вам сказать… – Вульф поджал губы. – Я бы не стал выражаться так категорично. Тут я как раз склонен проявлять некоторую сдержанность. Я бы сказал, что так утверждают мои клиенты, и было бы неучтиво с моей стороны им противоречить. Во всяком случае, это иллюстрирует, насколько различны наши цели. Поскольку одной из моих задач является обеспечение условий для справедливого и удовлетворяющего все заинтересованные стороны распределения призов, то содержание этой бумаги имеет для меня первостепенное значение. Вам же это вообще безразлично. Для вас важно не то, были ли действительно в этой бумаге ответы, а то, что по этому поводу думали конкурсанты. Ведь если бы вы располагали неопровержимыми доказательствами, что один из них был уверен, будто Далманн просто блефует, вы могли бы с полным основанием исключить его из числа подозреваемых. Кстати, у вас есть такие доказательства?

– Нет. А у вас?

– Тоже нет, сэр. У меня вообще нет никаких доказательств.

– Вы считаете, что его убил кто-то из конкурсантов?

Вульф покачал головой:

– Я ведь уже говорил вам, мистер Кремер, что не занимаюсь убийством. Похоже, бумажник взял кто-то из них, но это только предположение, отнюдь не уверенность.

– А вы не думаете, что их могло быть двое – один убил, а другой взял бумажник?

– Вовсе нет. Конечно, я располагаю весьма скудной информацией. Я ведь даже не читал вечерних газет – впрочем, какой от этого толк, если на них все равно нельзя полагаться… А у вас есть основания думать, что преступников было двое?

– Нет.

– Следовательно, вы исходите из предположения, что тот, кто убил, тот и взял бумажник?

– Да, именно так.

– Тогда и я тоже. Я ведь вам говорил, что у нас нет никаких противоречий. Теперь вы убедились?

В бутылке у Кремера оставалось еще немного пива, он вылил его в стакан, подождал, пока осядет пена, выпил, поставил стакан на место и облизал губы. Потом посмотрел на Вульфа:

– Вот что я хочу вам сказать. Еще не было случая, чтобы, когда мы сталкиваемся с вами при исполнении служебных обязанностей, у нас не возникло бы никаких проблем. И все-таки я не хочу утверждать, будто это вообще невозможно. В создавшейся ситуации, если верить вам на слово – я говорю «если», – я не исключаю, что мы могли бы поладить. Я думаю, ваши клиенты преследуют здесь свои интересы. Скорее всего, они гораздо больше пекутся об этом своем чертовом конкурсе, чем о том, кто является убийцей. Вот почему мне хочется верить, что вы сказали правду о своей задаче в этом деле. Полагаю, что устроители конкурса были с вами достаточно откровенны, и мне бы, конечно, очень хотелось знать, что именно они вам сказали, но я не так глуп, чтобы рассчитывать узнать об этом от вас. Я уверен, что в том, что касается конкурса, и в особенности того листка, который был в бумажнике у Далманна, то поскольку вы находитесь, так сказать, в лагере «ЛБА», то уже знаете или еще узнаете из первых рук такие вещи, которые нам неизвестны и, возможно, никогда не будут известны. Видит Бог, я не собираюсь выкачивать это из вас силой, но я все-таки полагаю: вы отдаете себе отчет, что от вас ни черта не убудет, если вы перестанете играть в молчанку и подбросите мне от своих щедрот что-нибудь такое, что я мог бы использовать.

– Очень сожалею, – проговорил Вульф.

– О чем вы там еще сожалеете?

– Сожалею, что на сей раз вы отказались от своих обычных жестких методов давления и предпочли им более мягкие. А у меня как раз есть против вас надежная защита. Мистер Рудольф Хансен, он адвокат, взял с меня доллар в качестве гонорара, и теперь все наши разговоры подпадают под категорию доверительных отношений. Я являюсь его клиентом. Так что еще раз выражаю сожаление, что вы не дали мне возможности укрыться за этим щитом.

– Щит? – хмыкнул Кремер. – Можно подумать, вы в нем нуждаетесь. Я и без щита от вас порядком натерпелся. А теперь еще новое дело. Так, значит, на сей раз вы не можете ничего мне сказать, потому что у вас доверительные отношения, так, что ли?..

– Да нет, сэр, – Вульф был слегка уязвлен, – я согласился на эту уловку мистера Хансена просто так, шутки ради. Все, что мне было сообщено под флагом доверительных отношений, представляет интерес лишь в связи с конкурсом, но это не поможет вам найти убийцу – вы ведь уже все равно знаете и про бумажник, и про этот листок. То же самое касается и моих бесед с конкурсантами, за исключением того обстоятельства, что ни одного из них я не могу считать пока вне подозрений в краже бумажника. Думаю, это мог сделать любой из них, а следовательно, любой из них мог убить Далманна. Помимо этого, у меня нет ничего, кроме кое-каких смутных догадок, которые я как раз и пытался привести в порядок, когда вы меня прервали. Ни одна из этих догадок пока еще не стоит обсуждения, во всяком случае, до тех пор, пока я сам их как следует не изучу. Могу дать вам обещание: как только я приду к какому-нибудь заключению, я поставлю в известность об этом лично вас, прежде чем начну действовать. А пока мою работу существенно облегчило бы, если бы вы сообщили мне кое-какие подробности.

– Ага. Так вы что, даже не читали газет?

– Нет, сэр.

– Что ж, буду рад избавить вас от лишних хлопот, а может, даже и сообщу кое-что сверх программы. Значит, так. Далманн был убит где-то между половиной двенадцатого и тремя часами ночи выстрелом сзади, через диванную подушку, которую использовали в качестве глушителя, револьвером тридцать второго калибра. Это установлено при осмотре пули, оружия мы не нашли. Лифт в доме автоматический, нет ни лифтера, ни портье, так что нам не удалось обнаружить никого, кто бы видел Далманна, когда тот возвращался домой, или кого-то, кто шел к нему в гости. Хотите, чтобы я перечислил вам все минусы?

– Предпочел бы плюсы.

– Я тоже, только у нас их нет или, во всяком случае, чертовски мало. Пока что никаких отпечатков пальцев, которые могли бы помочь нам в расследовании, никаких улик на месте преступления, ничего интересного в бумагах или вещах, никто не видел в доме никаких подозрительных посторонних лиц, не было никаких телефонных звонков по этому номеру из гостиницы, и так далее по всем другим вопросам… Впрочем, вы уже об этом и сами догадались. Ведь, если бы обычный ход расследования дал нам какие-то конкретные результаты, я бы не пришел сюда и не стал бы отрывать вас от работы.

– Ваши методы расследования безукоризненны, – вежливо изрек Вульф.

– Премного благодарен. Что касается алиби, то железного нет ни у кого. Выйти и войти в большую гостиницу так, чтобы вас никто не заметил, не такая уж проблема, особенно если у вас есть на то веские причины. Эта женщина, Тешер, уверяет, что сразу же после встречи пошла в библиотеку какой-то своей подруги и проработала там над конкурсными стихами вплоть до четырех часов утра, но в комнате никого с ней не было, а в доме все спали. И тут возникает вопрос, который действительно привел меня к вам, – главный вопрос. Мы выяснили, что во всем городе найдется не так уж мало людей, которые могли иметь что-то против Далманна: три-четыре женщины по мотивам личного характера, трое-четверо мужчин, тоже по личным причинам, и несколько человек обоего пола по причинам делового характера. В том числе кое-кто из его ближайших сотрудников по бизнесу. Мы, конечно, их ищем, проверяем, где они были прошлой ночью, и так далее, но тот факт, что взят был один только бумажник и больше ничего, может означать, что все это просто пустая трата времени. Ведь денег в бумажнике не было, убитый держал их в другом кармане. В бумажнике он хранил в основном визитные карточки, водительское удостоверение и тому подобное.

Упоминание о кармане словно навело инспектора на какую-то мысль. Он залез в свой нагрудный карман, вынул оттуда сигару и зажал ее между пальцами.

– Так вот, – проговорил Кремер, – я и думаю, что вы могли бы ответить нам на один вопрос. А теперь, когда я знаю, что именно интересует лично вас, я надеюсь на это еще больше, чем раньше. Далманна лишили жизни ради похищения бумажника или нет? Если так, то убил его один из конкурсантов, и мы можем, во всяком случае сейчас, пока что забыть обо всех остальных мотивах. Но все упирается в конкурс, вы же, как я уже говорил, находитесь в лагере устроителей. Нет, я не прошу у вас записи Гудвина о ваших беседах с клиентами и с этим адвокатом. Я только хочу узнать ваше мнение: считаете ли вы, что Долманна убили ради похищения бумажника?

– Повторяю вам, мистер Кремер, я не занимаюсь расследованием этого убийства.

– А кто, черт возьми, говорит, что занимаетесь?! Ну, как вы еще хотите, чтобы я сформулировал вопрос?

Вульф поднял и снова опустил плечи:

– В сущности, это не имеет значения. Вас ведь интересует только мое мнение. Я склонен полагать, что ваш человек, то есть убийца, и мой человек, то есть вор, – одно и то же лицо. Отсюда, видимо, следует утвердительный ответ на ваш вопрос. Вас это устраивает?

Судя по выражению лица Кремера, его это явно не устраивало.

– Мне не нравятся эти ваши «склонен полагать» и «видимо», – возразил он. – Вы чертовски хорошо знаете, что я имею в виду. И еще этот фокус с доверительными отношениями. Скажите, почему все это не могло происходить примерно так: после встречи вчера вечером сотрудники Далманна обсудили все между собой и решили, что ему опасно оставлять этот листок в своем бумажнике; тогда кто-то из них отправился к нему, чтобы забрать его или уничтожить. Когда этот человек явился туда, дверь была не заперта, он вошел и обнаружил на полу Далманна, мертвого. Он вытащил у него из кармана бумажник и тут же скрылся. Только не спрашивайте меня, почему сотрудник «ЛБА» не сообщил об этом в полицию, задайте лучше этот вопрос ему самому. Он мог думать, что попадет под подозрение. Так или иначе, он этого не сделал, но, конечно, все рассказал своим компаньонам, после чего те дружно кинулись к своему адвокату и сообщили обо всем ему, а потом, обсудив все между собой, решили обратиться к вам.

– С какой целью?

– С целью найти способ выйти из положения так, чтобы этот конкурс не поднял на воздух всю их лавочку. Ведь конкурсанты обязательно узнают не только об убийстве Далманна, но также и об исчезновении бумажника и начнут подозревать друг друга в использовании готовых ответов, и вот тут-то и начнется настоящий цирк. Но я вовсе не собираюсь влезать во все эти дела, это уж их проблемы – и ваши. Моя проблема заключается в том, что если все произошло именно так, как я только что сказал, то конкурсанты – вовсе не моя забота, потому что в таком случае Далманна убили не ради бумажника. А вы можете указать мне причину, по которой все не могло происходить именно так?

– Нет, сэр.

– Сюда неплохо вписывается и этот адвокатский трюк насчет того, что все, что бы он вам ни сказал, носит доверительный характер. Что, разве не так?

– Пожалуй, – согласился Вульф. – Но даже если все это произошло именно таким образом, я, во всяком случае, в это не посвящен. И это уже не мое соображение, а факт. Мне сказали, что никто из сотрудников Далманна вчера ночью у него на квартире не был, и у меня нет никаких оснований подозревать, что эти люди водят меня за нос. Если бы они это сделали, они были бы просто толпой идиотов.

– Значит, вы утверждаете это как факт.

– Да, утверждаю.

– Что ж, хотелось бы вам верить, – уступил Кремер. – В любом случае такое вранье не в вашем стиле. – Внезапно осознав, что это не слишком-то любезно по отношению к хозяину дома, он тут же прибавил: – Ну, вы ведь понимаете, что я имею в виду.

Инспектор сунул сигару в рот и принялся ее жевать. Раз уж ему было не по зубам сжевать Вульфа, то, на худой конец, сойдет и сигара. Во всяком случае, я никогда не видел, чтобы он их зажигал.

– Да ладно, – примирительно проворчал Вульф, – знаю я, что вы имеете в виду.

Кремер тут же вынул сигару изо рта.

– Вы вот еще в начале нашего разговора спросили меня, считаю ли я, что тот, кто убил Далманна, взял и его бумажник, и я вам ответил «да», но мне, пожалуй, следовало сказать «возможно». Ведь имеет смысл посмотреть на все это и под другим углом. Если бы у меня были хоть какие-то основания думать, что один или несколько сослуживцев Далманна ходили вчера вечером к нему на квартиру, это бы коренным образом изменило для меня всю ситуацию, поскольку объясняло бы исчезновение бумажника, и тогда я бы мог перестать заниматься конкурсантами. Но должен сказать вам откровенно, таких оснований у меня нет. Ни один из них – ни Бафф, ни О’Гарро, ни Асса, ни Хири, ни этот адвокат Хансен, – ни один из этой шайки не в состоянии доказать, что он прошлой ночью не ходил на Перри-стрит, но, с другой стороны, у меня нет никаких оснований с уверенностью утверждать, что они там были. Надеюсь, вы понимаете, что я вовсе не собираюсь шить им дело об убийстве, – как я говорил, они могли найти Далманна уже мертвым и просто взять бумажник. В этом случае это как раз и будет тот человек, который интересует вас, а у меня будут развязаны руки, чтобы заняться поисками убийцы.

– При полном взаимном удовлетворении… – сухо заметил Вульф.

– Да, именно так. Вы вот сказали, что если кто-то из них и ходил туда вчера ночью, то вам об этом ничего не известно, и я вам верю, но что, если они это от вас скрыли? Могли они так поступить? Почему бы и нет?

– Нет, если они хотят, чтобы я честно заработал свой гонорар. – Вульф поднял голову и посмотрел на часы. – Уже полночь, мистер Кремер. В заключение могу только повторить, что полностью отвергаю вашу версию. И не только по некоторым соображениям конфиденциального характера – вы ведь сами заметили, что я в данном случае нахожусь в их лагере, – но также и по другим причинам. Уж если один из них действительно ходил туда вчера ночью и обнаружил тело Далманна, то зачем ему понадобилось делать такую глупость и брать этот бумажник, ведь он не мог не понимать, что пропажа рано или поздно обнаружится и в результате под угрозой окажется конкурс? Разумеется, этот листок ему был нужен, ведь если бы он его оставил, его бы непременно обнаружили полицейские, а возможно, и репортеры тоже… Но почему бы сотруднику «ЛБА» не ограничиться только этим листком и не оставить на месте бумажник?

– Видит Бог, – проговорил Кремер, – вы все-таки лжете.

– Я? Почему вы так решили?

– Потому что такой вопрос может задать только идиот, а вы, как мне известно, идиотизмом не страдаете. Этот человек вошел, обнаружил труп и, естественно, занервничал. Людям, знаете ли, свойственно нервничать, когда они находят трупы. Больше всего на свете ему хотелось повернуться и удрать ко всем чертям, именно так обычно все и делают, особенно если у них есть хоть малейшие основания оказаться под подозрением, но он заставляет себя вытащить из кармана у мертвеца бумажник. Возможно, он даже сперва намеревался взять только листок, а бумажник положить обратно в карман; может, он даже начал уже искать этот листок, но тут ему в голову пришла мысль об отпечатках пальцев. Он мог бы, конечно, обтереть бумажник, прежде чем положить в карман, но отпечатки все равно могли остаться. Даже при этом условии он все-таки мог бы попробовать, если бы спокойно взвесил все последствия исчезновения бумажника, но в том-то и дело, что этот тип вовсе не был спокоен, у него не было времени, и ему надо было как можно скорее смыться. Вот он и смылся – вместе с бумажником. Прошу извинить, что занял своими детскими рассуждениями ваше драгоценное время, но вы сами этого хотели.

Кремер встал, посмотрел на зажатую в пальцах сигару, выбросил ее в мою мусорную корзину и проводил прощальным взглядом, скорбя об утраченных иллюзиях. Потом перевел взгляд на Вульфа.

– Если это все, чем вы можете мне помочь, то я, пожалуй, пойду, – произнес он и повернулся.

– Как я понимаю, – бросил ему в спину Вульф, – вы отказываетесь верить утверждениям мистера Хансена и прочих, будто они сочли этот фокус Далманна с листком просто блефом?

– Сказки! Может, вы в это верите?! – прорычал, обернувшись уже в дверях, Кремер.

Когда, проводив его, я вернулся в кабинет, Вульф все так же сидел за столом, уставясь в пустоту и пощипывая пальцами мочку уха. Я поставил пустой стакан из-под молока на один из пивных подносов, отнес все это на кухню, вымыл и вытер стаканы, выкинул бутылки и убрал подносы. Фриц, если не было специальных указаний, уходил спать ровно в одиннадцать.

Когда я вернулся в кабинет, массаж уха продолжался. Я заговорил:

– Если на завтрашнее утро для меня есть какие-нибудь поручения, я могу все допечатать прямо сейчас. У меня есть программа на завтра?

– Никакой.

– Вообще-то вы совершенно правы, – проговорил я как можно приветливей, – действительно, куда нам спешить? Ведь до двадцатого апреля еще целая неделя. Можно еще штук двадцать книг прочитать, если, конечно, не отвлекаться на пустяки…

– Хорошо. – Вульф нахмурился. – Позвони Солу и пригласи позавтракать со мной, в восемь, у меня в комнате. Дай мне для него двести… нет, пожалуй, триста долларов, запри сейф и отправляйся спать. Я хочу немного покоя.

Я, конечно, повиновался, но не без удивления. Неужели Вульф вздумал пустить на ветер две – нет, три – сотни из капиталов «ЛБА», только чтобы показать мне, что у него в голове зреют какие-то идеи? Конечно, Солу Пензеру нет равных в Нью-Йорке в любом деле, но что из этого вытекает? Одному следить за пятерыми? Вряд ли. А если за одним, то за кем и почему? А если не следить, тогда зачем нужен Сол? Что касается меня, то все, что я видел или слышал, не давало мне никаких оснований избрать какое-то одно конкретное направление. Похоже, что и Вульф был в таком же положении. Просто хочет позавтракать в компании, но не в моей. Что ж, пусть будет так.

Я поймал Сола в его квартире на Восточной Тридцать восьмой улице, оповестил об утренней встрече, вынул из специального ящика деньги, запер сейф, передал Вульфу наличность и спросил:

– Значит, сегодня не печатать?

– Нет. Ступай спать. Мне надо поработать.

Я вышел. Уже поднявшись на один пролет, я остановился на площадке и поразмышлял, не прокрасться ли мне на цыпочках назад и не застукать ли Вульфа за книгой, но потом решил, что это приведет лишь к тому, что он из упрямства будет читать всю ночь до утра.

Глава одиннадцатая

Вообще-то за завтраком я обычно читаю «Таймс», а «Газетт» просто держу рядом для сервировки, но в тот четверг последней было уделено особое внимание – ведь нигде больше так тонко не чувствуют, как важны в этом мире убийства.

Помещенная на первой полосе «Газетт» статья о судьбе и карьере молодого рекламного гения весьма прозрачно намекала, что по крайней мере у сотни прекрасных юных особ женского пола, проживающих в самых фешенебельных кварталах города, имелись вполне веские основания лишить гения жизни. Никаких имен при этом, естественно, не упоминалось. Но это была только маленькая косточка, брошенная любителям пикантных подробностей. Главной темой был конкурс, и тут газетчики не жалели подробностей, гордясь своим главным источником информации в лице уроженки Лос-Анджелеса, достопочтенной мисс Гертруды Фрейзи. На третьей странице был даже опубликован ее портрет, где уникальная комбинация столь редкостных черт казалась еще более живописной – и менее правдоподобной, – чем в жизни. Она не скупясь снабдила репортера информацией о лиге «За естественную женщину», подробно поведала про ужин в среду вечером, включая номер Далманна с бумагой и все то, что он при этом говорил, а потом детально рассказала, как она понимает свои права в качестве участницы конкурса в соответствии с существующими на сей счет правилами и соглашениями.

Что касается остальных конкурсантов, то Сьюзен Тешер из «Часов» так и осталась для журналистов недосягаемой, по всей видимости, после консультаций со своими тремя телохранителями. Гарольд Роллинс хоть и допустил их до себя, но отказался дать новую или прокомментировать уже имеющуюся информацию и даже не потрудился пояснить, каким образом полмиллиона долларов грозят так трагически разрушить его судьбу. Из газеты также явствовало, что задержавшаяся на этом свете лишь благодаря таблеткам миссис Уилок и страдавший сердечными недомоганиями Филипп Янгер оказались почти столь же разговорчивы, что и пресловутая мисс Фрейзи. Оба они дружно выразили горечь, негодование и готовность к борьбе, но разошлись в одном пункте. Янгер считал, что единственным способом выйти из сложившейся ситуации является справедливый раздел призовых денег на пять равных частей, а миссис Уилок была с ним категорически не согласна. Она твердо нацелилась на первый приз и требовала аннулировать розданные пять стихотворений, заменить их новыми и таким образом создать условия, при которых всем были бы обеспечены равные возможности.

Мне, наверное, полагалось бы ограничить чтение конкурсными делами – ведь нас, как вы, наверное, уже усвоили, наняли вовсе не для того, чтобы расследовать убийство, – но в кухне находился только Фриц, а он умеет держать язык за зубами. Оказалось, что Кремер утаил от нас массу ценных сведений. Он, например, ни слова не сказал о том, что на Далманне был в тот вечер темно-синий костюм, что у «Черчилля» он взял такси и прибыл к себе в квартиру незадолго до половины двенадцатого, что женщину, которая пришла приготовить ему завтрак и обнаружила, что тот ему больше никогда не понадобится, звали Эльга Джонсон, что квартира его состояла из двух комнат и ванной, что пуля, пронзив сердце, задела еще и ребро, и много другой, не менее полезной информации. Имени убийцы среди этих сведений не было.

В тот день я встал пораньше и, уже успев покончить с завтраком и газетами, сидел в кабинете за машинкой, когда появился Сол Пензер.

Внешность Сола не оставляла ему никаких шансов на звание мистера Америка. Нос у него был вдвое больше, чем полагалось, Сол вечно выглядел небритым, одно плечо выше другого, хотя оба одинаково сутулы, а руки из-за слишком коротких рукавов казались даже длиннее, чем были на самом деле. Но если бы я вдруг оказался один на дереве, внизу меня ждала бы стая кровожадных тигров-людоедов и при этом команда бобров уже подгрызала ствол дерева, на котором я сижу, то вид приближающегося Сола был бы для меня самым прекрасным зрелищем на свете. Я никогда не видел его расстроенным.

Он явился ровно в восемь и сразу же прошел наверх, а я вернулся к своей машинке. Без пяти девять Сол спустился, но я не услышал его шагов, пока он не окликнул меня от двери, ведущей в прихожую:

– Может, выйдешь и запрешь за мной дверь на засов?

Я повернулся на своем вращающемся стуле:

– С удовольствием. Засовы как раз и нужны против таких типов вроде тебя. – Я встал. – Как завтрак?

– Сам знаешь, неплохой.

Я подошел к нему:

– Не нужна ли квалифицированная помощь?

– Никогда не помешает. – Сол снимал с вешалки свое барахло. – Начнем, а там будет видно.

– Ну, желаю удачи. – Я открыл ему дверь. – Если перережут глотку или что-нибудь еще, сразу же звони мне.

– Конечно, Арчи. Кому же еще?

– Ладно, пока. Не лезь на рожон.

Он вышел, а я запер за ним дверь и вернулся к работе. Было время, когда меня слегка задевало, если Вульф давал Солу какое-нибудь задание, не только не поставив меня в известность о его сути, но даже предупредив последнего, чтобы он мне ничего об этом не говорил, но все это было очень давно. Теперь такие вещи меня ничуть не задевали, только было немного обидно, что я не мог догадаться сам. Я сел за стол и добрых десять минут строил предположения, потом понял, что это почти столь же бесполезное занятие, как и чтение романов в стихах, и вновь начал стучать по клавишам машинки.

Скорость, с какой я печатаю записи бесед, зависит от обстоятельств. Однажды, оказавшись в настоящем цейтноте, я выдавал по десять страниц в час, и так три часа подряд, но в среднем это шесть-семь страниц за шестьдесят минут, которые имеют обыкновение по мере усталости быстро сокращаться до четырех-пяти. В то утро я был близок к рекорду, стараясь сделать как можно больше к одиннадцати часам, когда Вульф обычно спускается из оранжереи, поскольку был уверен, что у него наверняка готовы для меня какие-нибудь поручения. Правда, меня прерывали телефонные звонки: один раз звонил Хансен, хотел узнать промежуточные результаты, потом звонил Оливер Бафф, требуя того же самого, затем Филипп Янгер, чтобы я организовал ему встречу с боссами из «ЛБА», и очень обиделся, когда я попытался уклониться от этой миссии, и, наконец, позвонил Лон Коэн из «Газетт» и поинтересовался, нет ли у меня желания поделиться с ним чем-нибудь остреньким насчет убийства Далманна. Поскольку я был очень занят и мне некогда было юлить, что мы-де не занимаемся расследованием этого убийства, я ограничился тем, что посоветовал ему не лезть без очереди, и даже не удосужился спросить, с чего это Кэон вдруг решил обратиться именно к нам. Думаю, по совету мисс Фрейзи. К одиннадцати часам я уже полностью закончил печатать протоколы бесед с Уилок, Янгером и Тешер и приступил к Роллинсу. Вскоре зашумел лифт Вульфа, а потом появился и он сам, пожелал мне доброго утра, прошел к креслу, втиснул в него свои бесценные фунты и заговорил:

– Я оставил у себя в комнате газеты. Не дашь ли мне свои?

Мне бы, конечно, можно было догадаться и сразу положить прессу к боссу на стол, ведь он же сегодня завтракал не один. Я вручил ему газеты и вернулся к машинке. Он просмотрел утреннюю почту – там были в основном счета и просьбы о благотворительности (все как одна от лиц, безусловно ее заслуживающих), – потом откинулся поудобнее и погрузился в изучение новостей.

Это меня вполне устраивало – я надеялся, что Вульф найдет там что-нибудь интересное для нашей сегодняшней программы. Он отнюдь не был чемпионом по скоростному чтению, так что я рассчитывал закончить к тому моменту, когда он окончательно созреет. Оставалось еще десять минут до полудня, когда я вынул из машинки последнюю страницу отчета о беседе с Роллинсом, разложил экземпляры, вынул копирку и обратил на Вульфа полный ожидания взгляд.

Но он тем временем отложил в сторону газеты и погрузился в изучение «Праха красоты». Это было уж слишком. Ситуация становилась серьезной и грозила нам самыми печальными последствиями. Я скрепил степлером страницы, взял новую папку, написал на обложке «Липперт, Бафф и Асса», вложил внутрь напечатанные страницы, встал из-за стола, поместил папку в шкаф, вернулся к столу, убрал ненужные вещи, обернулся к Вульфу и отрапортовал:

– Всё готово. Звонили Хансен и Бафф, спрашивали о результатах, я посоветовал им не суетиться. Филипп Янгер требовал устроить ему встречу с боссами из «ЛБА», Лон Коэн хотел к пяти часам иметь имя убийцы с портретом. Вот такие пироги. Жду дальнейших распоряжений.

Он дочитал до конца абзаца – вернее, строчки: я и забыл, это же были стихи. В общем, Вульф что-то там дочитал, а потом глянул на меня поверх книги.

– Никаких распоряжений на сегодня нет, – ответил он.

– Ну что ж, тогда, может, завтра? Или как-нибудь на следующей неделе?

– Не знаю. Я думал всю ночь и все равно пока ничего не знаю.

Я уставился на него.

– Это ваш звездный час, – проговорил я с выражением. – Такого у нас еще не было. Всего сутки назад вы взялись за срочное дело. Не понимаю, почему вы не отказались, у нас же отбоя нет от клиентов. Мало того, что вы сами развалились в кресле и почитываете стишки, у вас хватает наглости и меня заставлять… – Я поднялся. – Всё. С меня хватит.

– Но это неправда, Арчи. Я вовсе не заставлял тебя читать стихи.

– От вас всего можно ожидать. Всё. С меня хватит. Я ухожу на стадион, там сегодня бейсбольный матч.

Вульф помотал головой:

– Но ты же не можешь вот так взять и уйти посреди дня, когда у нас дело! И тем более на стадион, я ведь не смогу тебя там найти, если ты мне вдруг срочно понадобишься.

– Срочно понадоблюсь? Интересно зачем? Пива принести?

– Ладно. – Вульф отложил в сторону книгу, глубоко вздохнул и откинулся на спинку кресла. – Я ждал этого. Тебя взбесило, что я не припас тебе на сегодня никаких важных поручений и дерзких операций. Ты, как, впрочем, и я сам, проникся серьезностью положения и жаждешь что-нибудь предпринять. Мне нравится твой энтузиазм. Хорошо, так что же ты можешь предложить?

– Предлагать не мое дело. Если бы здесь предлагал я, то мой стол был бы тут, а ваш – вон там.

– И все-таки я хочу передать это на твое усмотрение. Будь добр, присядь, пожалуйста, чтобы я мог тебя видеть, не напрягая шею. Благодарю. Так вот, что касается всех этих людей, то все, что мы могли бы сейчас предпринять, уже сделала или делает полиция, а она превосходит нас не только численностью, но и возможностями. Организовать за подозреваемыми слежку, изучить их прошлое, выяснить, было ли у кого-то из них оружие, проверить алиби, вывести их из равновесия долгими повторными допросами – неужели ты намерен конкурировать в этом с полицией?

– Вы чертовски хорошо знаете, что нет. Я просто хочу, чтобы вы сели за работу и изобрели какие-нибудь указания для меня. Если, конечно, все это уже не делает за меня Сол…

– Солу я дал небольшое поручение, которым не хотел утруждать тебя. Тебе следует согласиться с моим решением, что в настоящий момент ни ты, ни я ничего предпринять не можем. И такое положение может сохраниться всю неделю, до тех пор, пока не наступит или даже не останется позади поставленный нам крайний срок. Мистер Хансен, мистер Бафф, мистер О’Гарро и мистер Асса – впрочем, и мистер Хири тоже – глубоко заблуждаются, если полагают, что преступник должен непременно обнаружить себя до этого момента. Совсем наоборот, гораздо вероятнее, что это произойдет как раз после этого рубежа, если, конечно…

– Ничего хорошего для нас в этом нет. Вам не удастся так долго водить их за нос. Кончится тем, что они просто откажутся от ваших услуг.

– Сомневаюсь. У меня найдется чем их развлечь. И потом, я не договорил: гораздо вероятнее, что преступник обнаружит себя после окончания срока, если не произойдет одно событие, а я весьма склонен полагать, что оно-то как раз и произойдет. Обстановка накалена до предела, и не только для преступника, но также и для всех остальных, пусть для всех и по-разному… Вот почему тебе никак нельзя идти на этот твой бейсбольный матч, ты все время должен быть под рукой. И потом, еще эти телефонные звонки. Клиенты будут становиться все настойчивее и настойчивее, а обращаться с ними нужно будет тактично, но твердо. Я, конечно, могу тебе тут немного помочь, но лучше пусть они думают, что я так поглощен их проблемой, что недоступен для общения. Разумеется, клиентам не следует говорить о моих предположениях насчет того, что решение может прийти и после…

– Скажем, к четвертому июля, как раз ко Дню независимости, – предположил я не без горечи.

– Нет, Арчи, гораздо раньше. Если это вообще произойдет. – Вульф был исполнен терпимости. – Обычно подобную травлю с твоей стороны я воспринимаю как неизбежное зло, были случаи, когда это даже приносило известную пользу. Но на сей раз дело может изрядно затянуться, и я хочу, чтобы меня пощадили. Уверяю тебя, Арчи…

Зазвонил телефон. Я снял трубку, и хорошо поставленный женский голос сообщил мне, что мистер О’Гарро желает побеседовать с мистером Вульфом. Видимо, они там в «ЛБА» решили все-таки не ронять себя и вернуться к принятым стандартам общения. Я ответил секретарше, что мистер Вульф занят, но если мистеру О’Гарро будет угодно, то он мог бы поговорить с мистером Гудвином. Она сказала, что он желает услышать мистера Вульфа, я посочувствовал и повторил, что это невозможно. Тогда она попросила не вешать трубку и после небольшой паузы согласилась, чтобы я пригласил к телефону мистера Гудвина. Я сообщил, что тот уже у аппарата. Затем послышался мужской голос:

– Алло, это Гудвин? Это Пэт О’Гарро. Мне нужно поговорить с Вульфом!

– Я это уже понял, но у меня строжайшие инструкции не беспокоить его, и я не возьму на себя смелость нарушить этот запрет. Знаете, когда мистер Вульф вот так погружается в какое-нибудь дело, как, например, сейчас, то беспокоить его небезопасно не только для меня, но и для дела. Вы подкинули боссу крепкий орешек, так дайте же ему спокойно его разгрызть.

– Бог мой, но мы же должны знать, чем он занимается!

– Вовсе нет, сэр. Прошу меня простить, но тут вы глубоко заблуждаетесь. Либо вы полностью ему доверяете, либо нет. Когда Вульф с головой уходит в работу – а сейчас дело обстоит именно так, – то он никому и никогда не говорит, чем занимается, и было бы величайшей ошибкой его об этом спрашивать. Как только у него появится что-нибудь, что бы вам хотелось или следовало узнать, или если ему вдруг потребуется ваша помощь, вам незамедлительно об этом сообщат. И вот еще что: я уже довел до сведения мистера Баффа и мистера Хансена, что прошлой ночью нас навестил инспектор Кремер.

– Да-да, мне об этом говорили. Так в какое время после обеда я мог бы сегодня к вам заскочить?

– В любое, когда вам будет угодно. Я здесь безотлучно. Если захотите, можете взглянуть на записи бесед с конкурсантами. Мистер Вульф будет у себя наверху и принять вас не сможет. Когда он так погружается в дело, нам даже трудно заставить его что-нибудь проглотить. Это целая проблема…

– И все-таки, что же он там, черт побери, делает?

– Шевелит мозгами, которые вы наняли. Ведь вы же решили, что вам нужны особые мозги? Вот он ими и шевелит.

– Да-да, конечно… Хорошо, до встречи.

Я сказал О’Гарро, что буду жутко рад его видеть, повесил трубку и повернулся к Вульфу, чтобы узнать, доволен ли он моим обращением с клиентами, но тот уже снова раскрыл книгу, и я решил его не отвлекать.

Глава двенадцатая

Не устаю благодарить Бога, что последовавшие за этим четыре дня уже давно позади. Не спорю, бывают в жизни такие операции и такие ситуации, когда самое лучшее, что вы можете предпринять, – это поставить ловушку, а потом сидеть и терпеливо ждать, пока в нее не угодит жертва, и поверьте, что в таких случаях я умею ждать не менее терпеливо, чем всякий другой, но все дело в том, что на сей раз мы не ставили никакой ловушки… А ждать, пока жертва сама соорудит себе ловушку, а потом сама же в нее попадет, требовало больше терпения, чем было у меня в запасе.

Вульф спросил, что я могу предложить, и на протяжении всего времени с полудня четверга до пятницы, которое у меня оставалось от телефонных звонков и личных визитов управляющего персонала «ЛБА» или Толбота Хири, я пытался что-нибудь изобрести. И вынужден был согласиться с ним – у нас действительно не было никаких шансов обойти полицейских в том, что было поставлено у них на профессиональную ногу. В общем и целом, сидя за своим письменным столом или на стуле в кухне, чистя зубы, бреясь или глядя в окно, я все-таки изобрел штук двенадцать светлых идей; правда, при ближайшем рассмотрении оказалось, что ни одна из них не стоит и ломаного гроша. Одну из них я даже в четверг вечером, когда мы поужинали, представил на рассмотрение Вульфа. Она заключалась в том, чтобы собрать всех пятерых конкурсантов у нас в кабинете и сказать им, что ранее предполагалось, будто Далманн поместил ответы на последние пять стихотворных загадок в банковский сейф, но, как выяснилось, он этого не сделал, поскольку обнаружить их так и не удалось. Так что теперь нет никакого достоверного списка ответов, по которому можно было бы проверять их решения, и поэтому те стихи, которые были им розданы, придется заменить другими, которые еще не придуманы. Вульф поинтересовался, что это нам даст. Я ответил: увидим, как они будут реагировать. Он заметил, что мы это уже видели, и к тому же руководство «ЛБА» с полным правом запретит нам проведение подобной операции, ибо не захочет выставлять себя на посмешище.

В пятницу в газетах ничего сногсшибательного не было, но хорошо хоть, что там не объявлялось, будто Кремер уже отловил своего человека и инцидент исчерпан. Совсем наоборот. Копы не смогли раскопать ни одного приличного свидетеля, и, судя по тону, каким повествовала об этом «Газетт», в деле по-прежнему царила полная неопределенность. Около полудня снова позвонил Лон Коэн, на сей раз он поинтересовался, чего, интересно, ожидает Вульф. Я ответил, что озарения. Репортер спросил, какого еще озарения, и я посоветовал обратиться с этим вопросом к мисс Фрейзи.

Телефонная горячка достигла кульминации в пятницу, вскоре после того, как мы отобедали. Вульф уже поднялся к себе в комнату, чтобы оказаться подальше от бурь. Он уже покончил с «Прахом красоты» и занялся «Приемом на одну персону» Клифтона Фадимена, на сей раз, правда, в прозе.

Кульминация была представлена в трех сценах. Героем первой из них оказался Патрик О’Гарро. За последние двадцать четыре часа это был его третий звонок, так что он был предельно точен и лаконичен. Попросил к телефону Вульфа, в ответ получил обычную отповедь. Потом поинтересовался, не хочу ли я ему что-нибудь сообщить, на что получил отрицательный ответ.

– Всё, – проговорил он, – с меня хватит. Я официально довожу до вашего сведения, что наш договор расторгается и Вульф более не представляет фирму «Липперт, Бафф и Асса». Учтите, что этот разговор фиксируется. Он может прислать нам счет за услуги, оказанные к настоящему моменту. Вы меня слышите?

– Да, слышу, – отозвался я. – Хотелось бы, конечно, сказать что-нибудь еще, ведь не каждый день бывает, что твои телефонные разговоры фиксируются, но вроде и сказать-то больше нечего. Остается только попрощаться.

Я вышел в прихожую, поднялся по лестнице на второй этаж в комнату Вульфа, постучал в дверь и вошел. Он сидел в большом кресле у окна, в рубашке с коротким рукавом, в расстегнутом жилете и с книгой в руках.

– Вижу, вы здесь славно устроились, – заметил я с одобрением, – но вы ведь всегда предпочитали свое кресло внизу, так что рад вам сообщить, что вы вполне можете спуститься, если, конечно, хотите… Только что звонил О’Гарро и расторг договор. Нас уволили. Он сообщил, что наш разговор фиксировался. Я все думаю, почему это человек чувствует себя таким значительным, когда знает, что его слова фиксируются? Да нет, я не про него, я про себя…

– Вздор, – бросил Вульф.

– Да нет, честно, я действительно почувствовал себя значительней.

– Помолчи. – Он закрыл глаза. Через минуту открыл их. – Что ж, прекрасно. Я скоро спущусь. Все это чертовски некстати.

Я согласился и покинул его. Когда я вернулся вниз, меня обуревали смешанные чувства. Конечно, что уж тут забавного, когда вас вот так берут и выкидывают за шиворот. Это никак не украсит нашу репутацию, зато процентов на девяносто пять сократит сумму, которую мы сможем вписать в счет, теперь ведь все ограничится не слишком впечатляющим гонораром за консультацию… Но я не разрыдался, а просто начал разгуливать по кабинету и ждать дальнейшего развития событий. Может, хоть теперь этот зажиревший пес наконец проснется и покажет зубы? Может, он даст глазам немного передохнуть от непрерывного чтения? Может, по крайней мере мне больше не придется постоянно изобретать все новые и новые объяснения того таинственного факта, почему нельзя беспокоить разговорами гения, когда в нем идет процесс ферментации?..

Зазвонил телефон. Я снял трубку, и уже знакомый мне баритон сообщил:

– Это Рудольф Хансен. Попросите к телефону мистера Вульфа.

Я уже больше не изощрялся, просто коротко бросил:

– Ничем не могу помочь. Велено не беспокоить.

– Не говорите ерунды. Его наверняка уже побеспокоило сообщение мистера О’Гарро. Соедините-ка меня с ним.

– Никакого сообщения мистера О’Гарро я ему не передавал. Если мистер Вульф велит его не беспокоить ни при каких обстоятельствах, то это значит: НЕ БЕСПОКОИТЬ НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ. Неужели непонятно?

– Так вы что, ничего ему не передавали?!

– Нет, сэр.

– Но почему?

– Бог мой, сколько раз вам нужно повторять? ВЕЛЕНО НЕ БЕСПОКОИТЬ!

– Да… Весьма странный способ… Впрочем, не имеет значения… Так даже лучше. Видите ли, мистер О’Гарро слишком нетерпелив. Я уполномочен аннулировать его решение, пользуясь своими полномочиями поверенного фирмы «Липперт, Бафф и Асса». Конечно, мистер Вульф держится слишком уж неприступно, и мы, разумеется, хотели бы, чтобы он лучше информировал нас о положении дел, но мы полностью ему доверяем и просим его продолжать заниматься нашим делом. Так ему и передайте… хотя, пожалуй, я сделаю это сам. Я заскочу к вам чуть позже. Сейчас, к сожалению, не могу, дела.

Я поблагодарил его за звонок, повесил трубку и снова взобрался по лестнице в комнату Вульфа. Как ни странно, босс не читал. Книга лежала в стороне, а он сидел с видом великомученика.

– Я же сказал, что скоро спущусь, – проворчал он.

– Да, я понял, но в этом уже нет необходимости. Ситуация изменилась, и вы можете снова приступить к работе. Звонил Хансен в качестве поверенного фирмы. Он сказал, что О’Гарро слишком нетерпелив. Они вам полностью доверяют, что свидетельствует о том, как мало они… впрочем, не имеет значения. В любом случае, вы можете продолжать свою кипучую деятельность. Я, правда, не поинтересовался, фиксировался ли наш разговор.

Вульф взял в руки книгу.

– Прекрасно. Теперь у тебя есть все основания рассчитывать на небольшую передышку.

– Очень небольшую. Хансен обещал заглянуть попозже.

Он что-то пробурчал в ответ, и я ушел.

Передышка продлилась минут десять, а может, и все одиннадцать и закончилась в самый неподходящий момент. Я как раз включил телевизор и смотрел матч между «Гигантами» и «Хитрецами», когда зазвонил телефон, счет был два – один, шла четвертая подача, бил Вилли Мейз. Убавив звук, но оставив изображение, я взял трубку и получил сразу двойной удар. Уши мои услышали голос Оливера Баффа, заявившего, что О’Гарро и Хансен слишком нетерпеливы и потому оба не правы, а глаза одновременно с этим узрели, как Мейз, словно паралитик, подал на центр поля, прямо в руки противнику, мяч, который даже я мог бы взять кончиком носа. Я отвернулся, чтобы не видеть больше этого позора, но Баффа был вынужден дослушать до конца. Покончив с ним, я выключил телевизор и снова поднялся по лестнице.

Вульф посмотрел на меня хмуро и подозрительно.

– Это что, шутка? Розыгрыш?

– Да нет, – ответил я, – не похоже. Вроде голоса аутентичные…

– Ха! Я имею в виду тебя. Этот звонок мистера Хансена, отменявший звонок мистера О’Гарро. Ты запросто мог все это выдумать – вполне в твоем стиле.

– Конечно, мог бы, – согласился я, – но не выдумывал. Если вы действительно устали от шуток, то, похоже, у вас есть шанс передохнуть. На сей раз это был Бафф. Видно, они там подкидывают монету и каждый раз сообщают мне результаты. Теперь Бафф дезавуировал заявления и О’Гарро, и Хансена. Он сообщил, что они там посовещались и приняли окончательное решение. Они хотят, чтобы вы лично отчитались, что сделано к настоящему моменту, они все сейчас там, в офисе «ЛБА», включая Толбота Хири, и не могут оттуда отлучиться, чтобы приехать к вам, так что вам придется ехать к ним. Немедленно. Иначе договор расторгается. Я довел до их сведения, что, во-первых, вы вообще никогда не выходите из дому по делам, а во-вторых, что я не должен вас беспокоить и не собираюсь этого делать. Бафф сказал, что это он уже слышал. В общем, вы должны быть там к четырем, иначе все кончено. Сейчас четверть четвертого. Позволено ли мне будет высказать одно предложение?

– Какое же?

– Если вы когда-нибудь еще будете иметь дело с этим народом, пусть даже речь пойдет о краже скрепки для бумаг, заключайте с ними письменное соглашение и чтобы все обязательно подписались. А то я уже устал все время бегать вверх-вниз.

Но Вульф меня не слышал. Он сидел положив локоть на подлокотник кресла и нежно поглаживал большим и указательным пальцами кончик носа. Немного погодя он произнес:

– Я уже говорил тебе вчера, что страсти накалены до предела и что-то должно произойти. Я не думаю, что это уже то самое. Возможно, пока это только пена от чрезмерного возбуждения, но может оказаться весьма поучительным понаблюдать за пузырями. Долго туда добираться?

– В это время суток минут пятнадцать – двадцать.

– Времени предостаточно. Собери их всех вместе. Всех без исключения.

– Понятно. Мне как, просто сказать им, что я – это вы, или для пущей убедительности позаимствовать у вас костюм и пару подушек?

– Ты, Арчи, – это ты. Но я должен определить твою позицию. Ты ведь жаждал инструкций, вот ты их сейчас и получишь. Присядь.

Я придвинул стул и сел.

Глава тринадцатая

Мое посещение офиса «ЛБА» в тот день обошлось этой компании тысячи примерно в три, а может, и в пять – я ведь, конечно, не упустил возможности и при первом же удобном случае обрисовал Вульфу, какие у них там апартаменты, надеясь, что он учтет эту информацию, когда будет проставлять цифру в счете. Поскольку я достаточно хорошо его знаю, именно так он и сделал.

Из таблички, висевшей в холле одного из небоскребов деловой части города, я выяснил, что «ЛБА» занимает там целых пять этажей, что одновременно раскрыло мне глаза и поставило перед сложным выбором. Выбрав двадцать второй, поскольку там была надпись «Администрация», я нашел нужный лифт, был поднят им наверх и сразу же попал в комнату, которая вполне годилась для игры в бадминтон, если, конечно, убрать оттуда все ковры. Там и тут вроде бы небрежно были расставлены обитые мягкой тканью кресла, на их обивку падали пятна света от современного вида светильников – в общем, обстановка была вполне культурная. Несколько кресел были заняты, а у дальней стены, прямо напротив лифта, за огромным, ярдов десять длиной, письменным столом восседала аристократического вида брюнетка с очаровательными ушками. Она спросила, чем может быть мне полезной. Я назвал свое имя и сказал, что хотел бы видеть мистера Бафф.

– Вам, мистер Гудвин, назначена встреча?

– Да, правда под псевдонимом Ниро Вульф.

Это признание смутило красотку и заронило в ее душу смутные подозрения, но мне в конце концов удалось их развеять. Она воспользовалась телефоном и попросила меня подождать. Я уже направлялся к креслу, когда дверь открылась и появился Вернон Асса. Он с минуту постоял, вытирая платком лоб и шею, потом направился ко мне. Полным низкорослым людям вообще свойственно потеть, но все-таки один из директоров фирмы «ЛБА» мог бы сперва закончить обтирание у себя в кабинете, а потом уже выходить в приемную.

– А где же мистер Вульф? – поинтересовался он.

– Он дома. Докладывать буду я. Вам всем сразу.

– Я не думаю… – Он заколебался. – Впрочем, пойдемте со мной.

Мы прошли широким, застланным коврами коридором. Третья дверь налево была открыта, и мы свернули туда. Комната была весьма просторной и выглядела бы вполне импозантно, если бы здесь слегка прошлась уборщица, в тот момент же там царил ужасный беспорядок. Основная часть поверхности огромного полированного стола красного дерева, стоявшего в центре помещения, была покрыта кучками сигаретного пепла и обрывками бумаги, а вокруг как попало стояло с десяток внушительных кресел директорских размеров. Прямо на красном дереве валялся выпавший из пепельницы окурок сигары.

Трое, не считая Ассы, уставились на меня, а я на них. Толбот Хири весь сполз в глубь кресла и теперь, когда основная часть его оказалась ниже уровня стола, уже не выглядел таким высоким и импозантным. Седые волосы Баффа были всклокочены, а красное лицо выглядело отекшим. Он сидел прямо напротив Хири, и, чтобы смотреть на меня, ему пришлось неловко перекрутиться на сто восемьдесят градусов. На длинной тонкой шее Хансена, под правым ухом, красовалось какое-то темное пятно. Он стоял в стороне, скрестив руки на груди и тяжело опустив свои узкие плечи.

– Гудвин говорит, что представит нам отчет, – сообщил им Асса. – Что ж, послушаем, что он скажет.

– Вам всем сразу, – пояснил я вполне миролюбиво, – включая и мистера О’Гарро.

– Он сейчас на совещании и прийти не сможет.

– Что ж, тогда я подожду. – Я сел. – Он уже один раз аннулировал наш договор, так что какой же нам смысл с вами договариваться, если, не успею я вернуться, он снова позвонит и опять все аннулирует?

– О’Гарро действовал по собственной инициативе, – сказал Бафф, – и без всяких на то полномочий.

– Разве он не компаньон фирмы?

– Компаньон.

– Хорошо, тогда подождем, пока он освободится. Если я вам здесь мешаю, скажите, куда мне переместиться.

– Позовите О’Гарро сюда, – потребовал Хири. – Он что, не может заняться этой чертовой зубной пастой потом?

Они начали препираться, но не со мной, а друг с другом, а я спокойно сидел, наблюдал за пузырями и даже временами слышал, как они лопались.

Было очевидно, что «ЛБА» начинала закипать, и я старался внимательно наблюдать за этим процессом, предвидя, что Вульф потребует от меня дословный отчет, который, однако, обещал стать довольно бессвязным, и отнюдь не по моей вине. В конце концов они все-таки как-то договорились, я так и не уследил, как именно это произошло, но Бафф взялся за телефон. Очень скоро дверь открылась, и к нам присоединился О’Гарро. Он был все такой же коричневый, его живые карие глаза сверкали гневом.

– Вы что здесь все, рехнулись, что ли? – сразу же выпалил он. – Я ведь уже сказал, что заранее принимаю любое ваше решение. Я не намерен…

– Минутку, – прервал я его. – Это я виноват. Я пришел по поручению мистера Вульфа доложить о результатах и хотел, чтобы вы тоже присутствовали. Я был готов подождать, но здесь почему-то заспешили, во всяком случае некоторые.

О’Гарро сказал что-то резкое Хири, в склоку сразу же вмешались остальные, и я уже подумал, что они снова начнут закипать, но тут Бафф встал, взял О’Гарро за руку и почти насильно усадил его в кресло. Потом вернулся в свое кресло, которое располагалось слева от моего.

– Все в порядке, Гудвин, – сказал он. – Приступайте.

Я вынул из кармана листок и развернул его.

– Во-первых, – заявил я, – у меня имеется письмо мистеру Хансену за подписью мистера Вульфа. Там всего одна фраза. Оно гласит: «Настоящим слагаю с вас обязанности своего поверенного и предписываю впредь не представлять моих интересов ни в каких делах». Мистер Вульф просил вручить вам это при свидетелях.

Я передал бумагу Ассе, он протянул ее О’Гарро, и тот вручил ее Хансену. Хансен взглянул на нее, сложил и убрал в карман.

– Продолжайте, – сказал он жестко.

– Слушаюсь, сэр. Нам предстоит обсудить три вопроса. Первый касается самого дела и того, как вы все себя в нем показали. За годы работы с Вульфом нам попадалось много всяких психов, но вы, джентльмены, как будто специально решили побить все рекорды. Похоже, вы…

– Ради всего святого, прекратите, – резко сказал О’Гарро. – Теперь это называется отчетом о работе?! Мы хотим знать, что ему удалось сделать!

– Успокойтесь, вы этого не узнаете. Похоже, до вас так и не дошло, что за работу вы нам подсунули. Хорошо, попробую объяснить по-другому: предположим, Вульфу уже сейчас известно, кто был там и стащил тот бумажник – ладно, и убил Далманна, пусть будет так, – и ему нужно только одно дополнительное доказательство, которое он должен получить сегодня ночью. Так вот, если бы Вульф действительно все это знал, он все равно бы ни черта вам не сказал, ни одному из вас. Пока он не будет уверен во всем на сто процентов. Вы все, за исключением, может, одного мистера Хансена, впали сейчас в такую панику, что я вообще сомневаюсь, способны ли вы что-нибудь понять, но надеюсь, хоть это до вас дойдет.

– Что касается меня, то я этого не понимаю, – сказал Бафф. – По-моему, все это звучит довольно абсурдно. Ведь, в конце концов, мы его наняли, и мы ему платим.

– Хорошо, будем читать по складам. Представьте себе, что Вульф подробно информирует вас о каждом своем шаге: что он сделал, что делает и что намерен делать. Что из этого получится? Только одному Богу известно, но, если судить по тому, как вы вели себя сегодня, это будет полный кошмар. Кто-нибудь из вас станет звонить ему каждые десять минут, отменять то, что велел предыдущий, и давать новые инструкции. А мистеру Вульфу не нужны ваши инструкции, ему нужно, чтобы ему дали спокойно заниматься делом, и вам следовало об этом знать, прежде чем вы решили к нему обратиться… Я полагаю, вам это было известно, мистер Хансен, не так ли? Вы ведь, помнится, сами говорили, что все вы оказываетесь в его власти.

– Ну, я имел в виду не совсем это. – Глаза его, встретившись с моими, были холодны как лед и выражали непреклонную решимость. – Хотя я был наслышан о методах и манерах Вульфа, что правда, то правда. Допускаю, что все те противоречивые указания, которые мы позволили себе сегодня днем, были по меньшей мере неразумны, но следует войти и в наше положение, на нас чудовищно давят обстоятельства. Нам необходимо как минимум знать, есть ли у него хоть какой-то прогресс.

– Узнаете. Когда он будет готов вам об этом рассказать. На него, знаете ли, тоже давят обстоятельства. Вы должны учитывать, что Вульф работает не на вас… и не на вас… и не на вас. Он работает на фирму «Липперт, Бафф и Асса». Я вам вот что скажу: если тот, кто уполномочен выступать от имени фирмы, захочет аннулировать наше соглашение, то можно будет урегулировать это дело по-другому. Спросите, просто как возможный вариант, не захочет ли мистер Хири взять это на себя и сделать так, чтобы мистер Вульф представлял его интересы, а не интересы фирмы «ЛБА».

– Ну уж нет! – выпалил О’Гарро.

Асса посмотрел на Хансена, тот покачал головой.

– Я не вижу, как это может улучшить наше положение, – проговорил Бафф. – Ведь наши интересы здесь полностью совпадают.

Хири оглядел всех и сказал:

– Если это вас устраивает, то только скажите.

Никто ничего не сказал. Я дал им четыре секунды на размышление, потом продолжил:

– Перехожу ко второму вопросу. Как вы уже знаете, вчера поздно вечером мистера Вульфа посетил инспектор криминальной полиции Кремер. Я не собираюсь его цитировать, но, когда он ушел, у мистера Вульфа осталось сильное впечатление, что Кремер не очень-то верит, будто Далманна убил кто-то из конкурсантов, чтобы завладеть этой бумагой. Его могли убить и по совершенно другой причине, не взяв у него ни бумажника, ни чего-либо другого, а потом мог прийти кто-нибудь из вас и обнаружить, что Далманн мертв. Тогда вы проверили, в кармане ли бумажник, тот оказался на месте, вам не хотелось, чтобы его обнаружили на теле убитого, ведь тогда достоянием гласности могло стать содержимое упомянутого документа, поэтому вы взяли бумажник и смылись. Это бы…

Они заговорили все разом. Хансен сказал:

– Абсурд! Надеюсь, мистер Вульф…

– Минуточку, – прервал я его. – Мистер Вульф сказал Кремеру, что, по его мнению, бумажник, скорее всего, взял кто-то из конкурсантов и что он исходит из предположения, что украл бумажник и убил Далманна один и тот же человек. Но это ведь не означает, что он может просто так взять и выбросить идею Кремера на помойку, как будто это какой-то ненужный окурок. У него ведь нет никаких доказательств, что все это не произошло именно так, как сказал Кремер. Вульф располагает только тем, что вы, джентльмены, сами ему сообщили, и должен верить вам на слово. Так что, если он не хочет идти на риск и допустить, чтобы из него сделали мартышку, – а он, уверяю вас, этого совсем не хочет, – он должен оставить эту возможность в числе допустимых альтернатив. И как, интересно, в этом случае он может держать вас всех в курсе того, что он делает и что собирается делать? И кого именно он тогда должен информировать? Ведь его клиентом является фирма «Липперт, Бафф и Асса», но ведь человека-то с таким именем не существует, значит, это должен быть один из вас. А что, если это окажется тот самый тип, который зашел в ту ночь к Далманну и прихватил его бумажник? Следовательно…

– На первый взгляд все это кажется полнейшим абсурдом, – сказал Хансен. – Такое впечатление…

– Позвольте мне закончить. Следовательно, у мистера Вульфа есть целых две причины не оповещать вас о каждом своем шаге: во-первых, он вообще никогда никого и ни о чем не оповещает, а во-вторых, не исключено, что кто-то из вас заинтересован в том, чтобы, сорвав его планы, добиться того, чтобы он не смог докопаться до истины. Я вовсе не хочу сказать, что он так думает, но согласитесь, было бы глупо с его стороны полностью исключать такую возможность. И не пытайтесь убедить меня в том, что это абсурдно, потому что специалист по абсурдам – мистер Вульф, а не я, и не мне с ним в этом тягаться. Ну вот, пожалуй, и все, что касается сложившейся ситуации. Да, еще одно: он уже сыт по горло вашими приставаниями. Я вынужден был его побеспокоить, чтобы спросить, надо ли мне здесь появляться, и попутно мне пришлось рассказать о ваших сегодняшних художествах, так что я уполномочен довести до вашего сведения, что он сыт этим по горло. Он намерен продолжать работу только при условии полного взаимопонимания с вами относительно возложенных на него задач. А они, как было оговорено вначале, состоят в скорейшем получении, в силу его возможностей и способностей, максимально приемлемых для вас результатов. Если вы согласны, чтобы мистер Вульф продолжал действовать на этих условиях, тогда все в порядке. Если же нет, то он, возможно, предпочтет работать на мистера Хири, но я, откровенно говоря, сомневаюсь, чтобы он пошел на это без согласия и одобрения «ЛБА», потому что все равно все вы – одна компания.

– И что дальше? – спросил Хансен холоднее, чем когда бы то ни было. – Он отказался от моих услуг в качестве своего поверенного. Что он собирается предпринять дальше?

– Не знаю, но могу поделиться своими догадками, и я знаю его достаточно хорошо. Думаю, мистер Вульф расскажет все, что знает об этой истории, инспектору Кремеру, включая и то, что узнал из разговоров с вами, джентльмены, и выбросит ее из головы.

– Ну и пусть! – крикнул О’Гарро. – Пусть катится к чертовой матери!

– Возьми себя в руки, Пэт, – вмешался Бафф.

– Мне кажется, – вступил в разговор Асса, – мы упустили из виду главное. Мы слишком поддались эмоциям, а это неправильно. Единственное, чего мы все хотим, – это спасти конкурс, и нам надо задать себе вопрос: как мы скорее достигнем этой цели – с Вульфом или без него? Позвольте мне, Гудвин, кое о чем вас спросить. Я согласен с мистером Хансеном, что идея инспектора Кремера совершенно абсурдна, но давайте просто предположим, что Вульфу удалось найти доказательства или, во всяком случае, ему так показалось, что один из нас действительно пришел тогда в квартиру Далманна, обнаружил его тело и взял бумажник. Кому он об этом сообщит?

– Это зависит от обстоятельств. Если «ЛБА» все еще будет его клиентом, то «ЛБА». Ведь его наняли, цитируя формулировку Хансена, чтобы выяснить, кто взял бумажник и у кого находится этот листок. Если Вульф выяснит то, для чего был нанят, – или, во всяком случае, ему так покажется, – вполне естественно, что он сообщит об этом своему клиенту и никому больше. Конечно, налицо будут два преступления против закона: кража бумажника и сокрытие от полиции факта обнаружения трупа, однако ему на это наплевать. Но ведь Вульф не сможет сообщить об этом клиенту, если тот им более не является, и тогда, как я догадываюсь, он просто выложит все инспектору Кремеру.

– Это, – проговорил Хансен, – уже, безусловно, смахивает на угрозу.

– На угрозу? – усмехнулся я. – А мне-то казалось, что я просто отвечаю на вопрос. Но если вам так показалось, беру свои слова назад.

Внезапно Толбот Хири, сидевший прямо напротив меня, так что нас разделяла лишь благородная поверхность роскошного стола, вскочил на ноги, сразу же обнаружив свою внушительную стать, и окинул всех взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.

– В жизни не видал столько болванов разом! – сообщил он им. – Вы чертовски хорошо знаете, что Ниро Вульф – наша единственная надежда с минимальными потерями выбраться из этой ловушки. И после этого нам приходится слушать ваш бред! – Он оперся сжатыми кулаками о стол. – Так вот, лучше уж скажу вам прямо сейчас: как только истечет срок нашего контракта, можете навсегда забыть о «Хири продактс»! Если бы я не свалял такого дурака…

– Так и запишем, Тол, – раздался голос О’Гарро. – Немедленно спуститесь вниз и составьте на этот счет официальную бумагу! – продолжил он с насмешкой. – Обойдемся без вас и без этого Ниро Вульфа тоже. Я не намерен…

К нему тотчас же присоединились остальные, и температура снова стала приближаться к точке кипения. Я уже предвкушал, как буду сидеть и наблюдать за пузырями, но тут Оливер Бафф встал, схватил меня за рукав, почти силой поднял на ноги и поволок к двери. Он закусил нижнюю губу, но ему пришлось разжать зубы, чтобы произнести, выталкивая меня в коридор:

– Если не возражаете, подождите где-нибудь здесь. Мы за вами пришлем. – И закрыл за мной дверь.

«Где-нибудь здесь» могло означать и прямо под дверью, но подслушивать – вульгарное занятие, особенно если не можешь разобрать, что говорят, и я, довольно скоро поняв, что не в состоянии уловить ни слова, повторил путь по широкому ковру и из коридора вновь попал в приемную. В паре мягких кресел находились посетители, но уже не те, что ждали в приемной, когда я пришел. Когда я замешкался, вместо того чтобы сразу же нажать кнопку лифта, аристократическая брюнетка послала мне из-за стола вопрошающий взгляд, и я, не желая попусту ее волновать, приблизился и сообщил, что слушание дела закончено и мне осталось только дождаться вердикта. Она было вознамерилась одарить меня улыбкой – на мне в тот день были темно-коричневый костюм в полоску чудного покроя, гладкая рубашка цвета загара и мягкий шерстяной шоколадный галстук, – но потом передумала и решила подождать вердикта. Я тут же понял, что она слишком чопорна для моего темперамента и вообще не в моем вкусе, и прошел по ковру к большим застекленным шкафам, закрывавшим всю стену напротив лифта и часть двух других. Они были заполнены широким ассортиментом предметов всех размеров, форм, цветов и фактуры.

Будучи детективом, я сразу смекнул, что это выставка продукции клиентов «ЛБА» – бывших и настоящих. Я подумал, что это очень демократично с их стороны – разместить сувениры здесь, в приемной административного этажа, а не держать где-нибудь вместе с ненужным хламом на нижних этажах. Всего тут, наверное, было несколько тысяч разных экспонатов, от электрических предохранителей до океанских лайнеров и от бумажных стаканчиков до медикаментов (хотя, конечно, громоздкие товары типа лайнеров, грузовиков и холодильников были представлены фотографиями, а не предметами в натуральную величину). Там была, например, весьма элегантная миниатюрная модель полностью оборудованной сверхсовременной кухни, всего лишь полтора фута в длину, так что ее вполне можно было бы прихватить с собой для кукольного домика – если бы у меня была жена и если бы у нас с ней был ребенок, если бы этот ребенок оказался девочкой и если бы эта девочка любила играть в куклы. Я уже во второй раз рассматривал секцию «Хири продактс», которая одна только насчитывала больше ста экспонатов, и пытался составить собственное мнение относительно использования желтой бумаги для упаковки товаров, когда брюнетка назвала мое имя, и я обернулся.

– Вы можете войти, – объявила она, тщательно следя, чтобы улыбка как-нибудь случайно не просочилась наружу. У нее, конечно, было достаточно времени, чтобы как следует рассмотреть меня сзади, а у меня никогда еще не было костюма, который сидел бы на мне лучше, чем этот. Я наградил ее дружеским взглядом, который говорил красноречивей всяких слов, и шагнул к двери, ведущей во внутренний коридор.

Оказавшись снова в зале заседаний исполнительного совета фирмы – а я думаю, это помещение называлось именно так, – я не смог сразу же по лицам определить, кто из них выиграл и что именно. Ни один из присутствующих не выглядел счастливым или хотя бы исполненным надежд. Хири стоял у окна, повернувшись ко всем спиной, что, я думаю, было с его стороны весьма тактично, поскольку формально он не имел права решающего голоса. Все остальные, пока я шел к столу, провожали меня взглядами, в которых не было ни малейших признаков любви.

Первым заговорил Хансен:

– Мы решили, что Ниро Вульф должен продолжать свою работу, максимально используя, следуя вашему выражению, свои возможности и способности, но не нанося при этом ущерба нашим правам и привилегиям. Включая наше право получать информацию по вопросам, затрагивающим наши интересы, однако оставляя это в настоящий момент на его усмотрение.

Я вынул записную книжку и тщательно все записал. Покончив с этим делом, я спросил:

– Это единогласное решение? Мистер Вульф обязательно спросит об этом. Вы согласны с этим, мистер Бафф?

– Да, – ответил он твердо.

– Вы, мистер Асса?

– Да, – кивнул тот устало.

– А как вы, мистер О’Гарро?

– Да! – бросил тот со злостью.

– Что ж, прекрасно, – произнес я, засовывая в карман свою записную книжку. – Я постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы убедить мистера Вульфа продолжить дело, и если в течение часа от меня не будет никаких вестей, это будет означать, что все в порядке. Мне хотелось бы добавить еще одно маленькое замечание: как доверенный помощник мистера Вульфа, я тоже некоторым образом участвую в этой работе и должен признаться: ей мало способствует то обстоятельство, что я вынужден половину времени тратить, отвечая на ваши телефонные звонки. Так что у меня к вам персональная просьба: умерьте свой телефонный зуд.

Я уже повернулся, чтобы уйти, но Бафф поймал меня за рукав.

– Надеюсь, вы понимаете, Гудвин, что здесь все решает время. У нас ведь всего пять дней. И мы рассчитываем, что Вульф тоже отдает себе в этом отчет.

– Еще бы, конечно, отдает. Не позднее полуночи в среду. Именно поэтому он и не может позволить, чтобы его отвлекали.

И я оставил их наедине с их несчастьем. Проходя через приемную, я на минуту остановился, чтобы сказать брюнетке:

– Признан виновным по всем пунктам. До встречи в тюрьме Синг-Синг.

Она была шокирована.

Глава четырнадцатая

В последующие два дня, субботу и воскресенье, я не раз пожалел, что обратился тогда к ним с этой злополучной персональной просьбой. Конечно, в четверг и в пятницу мне тоже было несладко, но тогда меня по крайней мере время от времени развлекали их звонки, теперь же, когда я собственными руками зажал им рты, терпение мое действительно оказалось на пределе. Вы скажете, что после стольких лет работы с Вульфом можно было бы уже и привыкнуть. В известной степени так оно и было, но все дело в том, что он постоянно сам бил свои же собственные рекорды. После того как я подробно описал ему свою миссию в «ЛБА», включая и весь тамошний антураж, более шести часов о деле не было сказано практически ни слова. К утру в понедельник я уже почти совсем поверил, что Вульф всерьез считает, будто все в действительности, скорее всего, произойдет уже после заданного срока, и даже был вынужден признать, что в конце концов в этом есть нечто оригинальное – использовать финишную ленту как стартовый барьер. Основную часть уик-энда я просто прослонялся по дому, хотя мне было дозволено время от времени прогуливать себя в пределах квартала и даже сделать несколько телефонных звонков. В субботу после обеда я заскочил на Двадцатую улицу в Управление криминальной полиции Западного Манхэттена и нанес краткий визит сержанту Пэрли Стеббинсу. Он, естественно, держался крайне недоверчиво, не сомневаясь, что Вульф подослал меня с целью стащить что-нибудь, что плохо лежит (допустим, скрепку, стол или пару стульев), но, поскольку сержант и сам был не прочь поживиться какой-нибудь мелочью из моего кармана, нам удалось довольно мило поболтать. Дело дошло до того, что, когда я поднялся, собираясь идти, он заметил, что совсем не торопится.

Позднее, уже вернувшись домой и докладывая обо всем Вульфу, я заметил, что ставлю двадцать против одного, что шпики так же далеки от цели, как и мы, а босс вместо комментариев лишь что-то безразлично пробурчал в ответ.

В воскресенье вечером я не пожалел шести долларов из кармана «ЛБА» и купил в баре «Яден» выпивку для Лона Коэна. Я сказал, что хочу знать всю подноготную по всем аспектам дела Далманна. В ответ на это он подарил мне вчерашний номер «Газетт» со своим автографом. Это был шикарный подарок. Из хлама, который Коэн еще не успел пустить в дело, удалось выудить следующие потрясающие факты. За Далманном числился карточный должок в девяносто тысяч долларов – он, оказывается, поигрывал в покер. В его бумажнике хранился приличный ассортимент любительских снимков, где были без всякой одежды запечатлены дамы из высшего общества. Он крупно провел на каком-то рекламном мероприятии одного весьма известного политика. Все коллеги по фирме терпеть не могли Далманна за его фокусы и только и мечтали свести с ним счеты. Одну из полсотни женщин, с которыми он крутил интрижки, звали Эллен Хири, это была жена Толбота. Он был русским шпионом. У Далманна имелся какой-то компрометирующий материал на одного филантропа, и он его шантажировал. И так далее. Обычный урожай, сказал Лон, сдобренный парой-тройкой экзотических фруктов, что было данью уважения к выдающейся личности погибшего. Лон, конечно, ни на секунду не поверил, будто Вульф на самом деле не занимается расследованием убийства Далманна, и, как только понял, что ему от меня так ничего и не перепадет, до того обиделся, что даже чуть было не отказался еще раз выпить за чужой счет.

Я изложил все эти сплетни Вульфу, но он, похоже, даже не слушал. Был воскресный вечер, и он с увлечением занимался любимым делом – выключал телевизор. Само собой, для этого его надо было сначала включать, причем периодически в течение всего вечера, что, вообще говоря, требовало изрядных физических усилий, но у босса на письменном столе был на этот случай предусмотрительно установлен дистанционный переключатель. Это позволяло ему, не переутомляясь, выключать за вечер до двадцати передач. Обычно я при этом не присутствую, свои воскресные вечера я привык отмечать, даря радость ближним, – мне не важно, кто она, лишь бы отвечала определенным стандартам, – но то воскресенье я провел слоняясь по дому: чтобы всегда быть под рукой, если бы вдруг действительно сбылись те смутные прогнозы, которые якобы имелись у Вульфа, и из той чрезвычайно напряженной ситуации и вправду что-нибудь вылупилось. Когда я уходил спать – это случилось довольно рано, – Вульф выключал «Лучи надежды», те, что, если верить известной пословице, имеются в каждой тучке.

Луч, если это можно так назвать, появился сразу после десяти часов утра в понедельник в образе телефонного звонка, адресованного на сей раз не Вульфу, а лично мне.

– Это Арчи Гудвин? – спросил мужчина. – Что-то голос не похож.

– И все-таки это я. А у вас голос точь-в-точь как у Филиппа Янгера.

– Еще бы! Так это правда Гудвин?

– Да-да. Тот самый, который отказался от вашего виски.

– О! Это уже лучше. Мне необходимо срочно вас увидеть. Я у себя в номере в «Черчилле». Приезжайте как можно скорей.

– Лечу. Держитесь.

Можете судить, до какой кондиции я дошел. Мне, конечно, следовало спросить Янгера, что случилось. Мне, конечно, не мешало бы по меньшей мере узнать, не держат ли его там под дулом пистолета. Кстати, если уж речь зашла о пистолетах, мне не мешало бы прихватить с собой и свой собственный. Но я уже так устал и одурел от этого проклятого ничегонеделания, что готов был делать все что угодно, и немедленно. Я заскочил на кухню сказать Фрицу, чтобы тот передал Вульфу, куда я отправился, сдернул, проходя мимо вешалки, пальто и шляпу и, удвоив скорость, понесся под первыми каплями начинающегося апрельского дождя к Десятой авеню, чтобы поймать такси.

Когда мы, словно в брюхе тысячеколесного червя, ползли через центр города, я не выдержал и прошептал таксисту:

– Может, дернем по тротуару, а?

– Сегодня только понедельник, – мрачно пробормотал он. – У меня впереди еще трудовая неделя.

Наконец мы добрались до «Черчилля», я поднялся на лифте, проигнорировал дежурную восемнадцатого этажа, добежал до двери номера 18–26, постучал и получил приглашение войти. Янгер, который стоя и в одежде гораздо меньше походил на старину Кинга Коула, изъявил желание удостоить меня рукопожатия, и я не сопротивлялся.

– Долго же вы добирались, – проговорил он жалобно. – Да знаю-знаю, сам живу в Чикаго. Садитесь. Я хочу у вас кое-что спросить.

«Бог мой, – подумал я, – ради чего я так мчался? У него просто-напросто родилась идея, как разделить барыши, и он свистнул меня, чтобы скормить мне свой план».

Я сел на стул, Янгер примостился на краю неубранной кровати.

– Я только что получил по почте одну штуку, – сообщил он, – и не знаю, как с ней быть. Можно было бы отдать ее полиции, но мне что-то не хочется. Те, кого я там видел, не очень-то мне приглянулись. Знаете, там есть такой лейтенант Роуклифф?

– Еще бы не знать. Могу помочь с ним связаться.

– Да нет, что-то неохота его больше видеть. Да и этот рекламный народец, те, что были тогда на встрече с Далманном, – они мне тоже что-то не очень понравились. Я хотел позвонить одному знакомому в Чикаго, он адвокат, но пришлось бы слишком долго объяснять по телефону, представляете – всю эту кутерьму? Вот я и подумал о вас. Во-первых, вы уже в курсе, а потом, помните, когда вы были здесь в прошлый раз, я предложил вам выпить. Когда я так, не думая, предлагаю кому-нибудь выпить, это хороший признак… Ничем не хуже, чем любой другой. Мне нужно срочно что-то предпринять с этой штукой, а для начала показать ее вам и посмотреть, что вы на это скажете.

Янгер вытащил из кармана конверт, посмотрел на него, потом на меня и передал его мне. Я изучил конверт из обычной дешевой белой бумаги, неровно надорванный с одного края. Адрес напечатан на машинке: «Мистеру Филиппу Янгеру, гостиница “Черчилль”». Никакого обратного адреса ни на лицевой стороне, ни на обороте. Трехцентовая марка со штампом главпочтамта: отправлено в одиннадцать часов вечера, семнадцатого апреля тысяча девятьсот пятьдесят пятого года.

Внутри был один-единственный сложенный листок бумаги, я вынул его и развернул. Обычная бумага среднего качества, стандартный размер, никаких опознавательных знаков, по которым можно было бы установить адрес или принадлежность отправителя, никакой шапки сверху, никаких типографских текстов, зато масса машинописного. Сверху большими буквами отпечатан заголовок:

«ОТВЕТЫ НА ПЯТЬ СТИХОТВОРЕНИЙ, РОЗДАННЫХ 12 АПРЕЛЯ».

Ниже – имена пяти женщин с краткими пояснениями по каждой. Стараясь сохранять непроницаемое выражение лица, я пробежал текст глазами и понял, что ответы настоящие.

– Любопытно… – выдавил я. – Это что, шутка?

– Вот в том-то и весь вопрос! То есть не весь, конечно. Никак не могу понять. Мне кажется, что ответы правильные, но точно я не знаю. Можно бы сходить в библиотеку и проверить. Я туда и собирался, но потом подумал – это же динамит, и тут вспомнил про вас. Ведь знаете, первое впечатле… Эй, а ну-ка отдайте! Это мое! – Оказывается, я машинально сложил листок, положил его обратно в конверт и начал засовывать себе в карман.

– Да-да, конечно, – пробормотал я, возвращая ему конверт. – Вот, возьмите. – Он взял. – Ничего себе задачка. Здесь есть над чем подумать. – С минуту я сидел и думал. – Похоже, вы правы, и первое, что надо сделать, – это проверить ответы. Но, возможно, за вами всеми все еще следит полиция. Скажите, вы в последние дни хоть раз наведывались в библиотеку?

– Нет. Я решил туда не ходить. Я даже не знаю, где тут поблизости библиотека. И потом, эти женщины, Фрейзи и Тешер: что ни делай, а у них все равно передо мной огромное преимущество. Так что я решил бороться другим путем.

Я одобрительно кивнул:

– Если шпики пронюхают, что вы сейчас, всего за два дня до крайнего срока, вдруг отправились в библиотеку, они, конечно, заподозрят что-нибудь неладное и начнут выяснять. Знаете, человек, у которого я работаю, Ниро Вульф, – он большой книголюб, и у него шикарная библиотека. Я заметил названия книг, упомянутых в этом самом письме, и не удивлюсь, если окажется, что все они у него есть. Да и вообще вам не вредно будет с ним посоветоваться.

– Но ведь я уже советуюсь с вами!

– Так-то оно так… Но вся беда в том, что я забыл прихватить с собой библиотеку. И потом, даже если шпики узнают, что вы были у него, то это тоже не страшно. Они ведь в курсе, что Вульф представляет фирму «Липперт, Бафф и Асса», и у него уже побывали все конкурсанты, кроме вас.

– Вот это-то мне и не нравится… Он их представляет, а я собираюсь с ними бороться.

– Тогда не надо было показывать это мне. Я ведь работаю на мистера Вульфа, и если вы думаете, что я не расскажу ему все, тогда возьмите назад те слова, что вы сказали мне в прошлый раз – насчет того, будто уже двадцать шесть лет не выглядите дураком.

– Смотрите-ка! – Янгер выглядел польщенным. – Надо же, запомнили!

– Я все запоминаю. Так что вопрос только в том, кто расскажет все мистеру Вульфу: вы или я. Но если это сделаете вы, то у вас еще будет возможность воспользоваться его библиотекой.

Кем-кем, но тугодумом Янгер явно не был. Он тут же шагнул к стенному шкафу, распахнул дверцу и извлек оттуда шляпу и пальто. Уже просовывая руки в рукава, он проговорил:

– Не похоже, чтобы вы пили по утрам…

– Нет, благодарю, я не буду, – ответил я, уже направляясь к двери. – Но не возражаю, когда это делают другие.

– Я завязал двадцать шесть лет назад. – Янгер пропустил меня вперед, вышел сам, закрыл за собой дверь и подергал ее, проверяя, хорошо ли захлопнулся замок. – Но сейчас, – добавил он, – когда я благодаря своему зятю могу позволить себе кое-какие удовольствия, мне нравится, чтобы у меня в доме всегда была выпивка – угощать других. – Когда мы уже заворачивали за угол коридора, он закончил: – Конечно, не всех, а лишь некоторых других.

В лифте мне пришло в голову, что Янгеру могут понадобиться для сравнения и сами стихи, и я спросил, взял ли он их с собой, на что мой спутник ответил утвердительно.

Чтобы проверить в кишащем машинами центре, не следят ли за вашим такси, требуется масса всяких сложных маневров, что отнимает уйму времени, и мы с Янгером решили на это наплевать, ограничиваясь лишь тем, что время от времени из любопытства оглядывались назад. У обочины тротуара перед старым особняком из бурого песчаника на Западной Тридцать пятой улице я расплатился с таксистом, вышел, первым поднялся по ступенькам на крыльцо и нажал кнопку звонка. Через минуту Фриц открыл дверь и, пока я принимал пальто Янгера, многозначительно показал мне вытянутый палец, что означало: в кабинете у Вульфа гость. Кивком подтвердив, что сигнал принят, я провел Янгера через прихожую в гостиную, сказал ему, что придется немного подождать, и, вместо того чтобы пройти оттуда прямо в кабинет – дверь между этими смежными комнатами была звуконепроницаемой, – отправился кругом через прихожую.

Вульф сидел в своем кресле, перед ним на столе лежало с полдюжины книг, но он не читал. Он хмуро взирал на расположившуюся напротив в красном кресле миссис Джеймс Уилок из Ричмонда, штат Виргиния, а та отвечала ему оттуда не менее мрачным взглядом. Когда я приблизился, их мрачные взгляды сразу же переключились на меня. Я секунду помедлил, ибо, прежде чем ответить на их взгляды, мне потребовалось время, чтобы прочитать название книги, которая лежала сверху. Это были «Письма Дороти Осборн к сэру Уильяму Темплу». Этого мне было вполне достаточно, и теперь я смог со спокойным сердцем пожелать доброго утра миссис Уилок, проинформировать Вульфа, что его зачем-то зовет на кухню Фриц, и выйти.

Когда Вульф появился на кухне, вся мрачность его вдруг куда-то улетучилась, а в глазах зажегся странный блеск. Я заговорил первым:

– Я просто хотел спросить, нет ли у миссис Уилок каких-нибудь соображений, кто мог прислать ей ответы.

Вульф помедлил с полсекунды, потом поинтересовался:

– Уж не хочешь ли ты сказать, что то же самое получил и мистер Янгер?

– Именно так. Потому мне и нужно было с вами поговорить. Он там, в гостиной. Жаждал узнать, верны ли ответы, и я предложил воспользоваться вашей библиотекой. Судя по всему, та же мысль пришла и миссис Уилок.

– Нет, просто она изъявила желание со мной посоветоваться. Заглянуть в книги было исключительно моей идеей, благо все они оказались под рукой. Да… На такую дерзкую провокацию я не мог даже рассчитывать. Все идет превосходно.

– Да, пожалуй, ради такого стоило подождать. Мне, конечно, малость обидно: поймал рыбку и как дурак тащу ее в клюве домой к обеду, а вы тут уже дожариваете точно такую же… Все это очень мило, но что прикажете делать с моей? Выпустить обратно в море?

– Ни в коем случае. – Вульф поджал губы, на минуту задумался, потом продолжил: – Ты разберись с Янгером. Я поговорю с миссис Уилок. Приведешь его через три минуты. – И он исчез.

Когда я вернулся в гостиную, Янгер сидел в кресле у окна с листочками бумаги в обеих руках – на втором, судя по всему, были стихи.

– Вы не одиноки, – сообщил я ему. – То же самое получила по почте и миссис Уилок. Пришла показать это мистеру Вульфу. Она сейчас как раз у него. Здесь оказались все нужные книги, они уже проверили все ответы. Это вовсе не розыгрыш.

Янгер покосился в мою сторону:

– Что?! Она получила то же самое?

– Я сам не видел, но надо полагать, то же самое.

– И они уже проверили ответы?

– Так точно.

Он вскочил:

– Мне надо увидеть миссис Уилок! Где она?

– Вы с ней увидитесь, – я посмотрел на свои часы, – ровно через одну минуту и двадцать секунд.

– Черт меня побери! Значит, это не подстроено. Я-то думал, что просто кто-то под меня копает, хочет подложить мне свинью, только никак не мог догадаться, каким образом можно использовать это против меня. Миссис Уилок тоже получила это сегодня утром по почте?

Я ответил, что не хочу лишать ее удовольствия изложить ему все детали лично, точно в назначенный срок пересек границу, открыл дверь, ведущую в кабинет, и пригласил Янгера войти. Он прошмыгнул мимо меня, устремился сразу же к миссис Уилок и спросил:

– Где эта штука, которую вы получили?

Я подошел, взял гостя за локоть, привлек его внимание к Вульфу, усадил в кресло и обратился к боссу:

– Мистер Янгер желал бы знать подробности. Одинаковые ли у них бумаги, когда мисс Уилок ее получила, и так далее и тому подобное.

Вульф взял со своего стола письмо. Янгер тут же вскочил с кресла и устремился к нему. К ним присоединился я, а потом и миссис Уилок.

Не понадобилось много времени, чтобы убедиться, что обе бумаги отпечатаны под копирку. Конверты были совершенно одинаковы, за исключением имени адресата. На обоих стоял один и тот же почтовый штемпель.

Удовлетворив свое любопытство по этим пунктам, Янгер схватил одну из книг, это были «Мемуары» Казановы, и открыл ее. Миссис Уилок сообщила ему, что в этом нет необходимости: ответы правильные, можно не сомневаться.

Судя по ее виду, она так и не переменила отношения к пище, которую подают в гостинице «Черчилль», но пламя, горевшее в ее глубоко посаженных глазах, выплескивалось наружу. Не обращая внимания на ее слова, Янгер продолжал листать книгу, пока не нашел нужную страницу, и мы все еще продолжали стоять у стола Вульфа, когда зазвонил телефон.

Я отошел к своему столу, снял трубку и услышал из нее все ту же старую песенку:

– Мне надо поговорить с мистером Вульфом. У телефона Толбот Хири.

Но запрет, похоже, был снят. Я передал эту просьбу боссу, и он взял трубку своего аппарата, а я продолжал держать свою.

– Ниро Вульф слушает. Чем могу служить, мистер Хири?

– Я звоню из своего офиса. У меня здесь находится один из конкурсантов, Гарольд Роллинс. Он только что пришел, всего минут десять назад, чтобы показать мне, чт́о он получил сегодня утром по почте. Это листок бумаги, текст отпечатан на машинке, сверху заголовок: «Ответы на пять стихотворений, розданных двенадцатого апреля», потом идут имена пяти женщин с комментариями. Мне, конечно, трудно судить, правильные ответы или нет, но Роллинс уверяет, что правильные. Он пришел ко мне, потому что это равносильно аннулированию конкурса, и он считает, что моя фирма несет за это ответственность. Я собираюсь проконсультироваться со своим адвокатом – нет-нет, не с Рудольфом Хансеном, с другим, – но решил сначала позвонить вам. Что вы можете сказать?

– Прямо сейчас не так уж много. Мистер Роллинс в данный момент с вами?

– Он сидит у меня в кабинете. Я вышел в другую комнату, чтобы позвонить. Бог мой, только этого нам не хватало! Что же теперь будет?

– Надо немного подумать. Во всяком случае, можете передать мистеру Роллинсу, что он не одинок. Такие же письма получили по почте также миссис Уилок и мистер Янгер. Бумаги как раз сейчас лежат у меня на столе. Миссис Уилок и мистер Янгер сидят у меня. Не исключено, что все пятеро…

– Надо что-то делать! Надо срочно что-то…

– Прошу вас, мистер Хири. – Я годами изучаю этот трюк Вульфа обрывать человека, не повышая голоса, но так до сих пор и не постиг секрета. – Конечно, что-то надо предпринять, я совершенно с вами согласен, но срочность от этого вовсе не повышается. Скорее наоборот. Я не могу обсуждать это с вами прямо сейчас, и к тому же я работаю не на вас, но думаю, что необходимо собрать вместе всех заинтересованных лиц и обсудить ситуацию. Будьте любезны передать мистеру Роллинсу, что его ждут сегодня в девять часов вечера здесь у меня, в моем кабинете. Я оповещу остальных, приглашаю и вас тоже. Значит, у меня в девять, если не будет иных сообщений.

– Да, но что же мы…

– Нет-нет, мистер Хири, прошу меня извинить. Сейчас я занят. Всего хорошего, сэр.

Мы дружно повесили трубки, и Вульф обратился к посетителям:

– Мистер Роллинс получил то же самое и принес бумагу мистеру Хири. С определенной степенью вероятности можно предположить, что не являются исключением и две другие участницы конкурса, мисс Фрейзи и мисс Тешер. Вы уже слышали относительно встречи, которая намечается здесь сегодня вечером в девять. Мы хотели бы, чтобы присутствовали и вы. Вы придете?

– Так ведь мы уже и так здесь, – сказал Янгер. – Вы же понимаете, что ситуация критическая. Чего же еще ждать? Зовите их всех сюда прямо сейчас!

– Я не хочу ждать до вечера, – сказала миссис Уилок. Голос ее был напряжен, и я уже стал внимательно приглядываться, не дрожит ли она опять, но никаких признаков не было.

– Боюсь, у вас нет другого выхода, мадам. – Вульф был суров. – Мне необходимо время, чтобы переварить этот странный маневр и посоветоваться со своими клиентами. – Он посмотрел на часы. – Нет, только в девять, и не раньше.

– Но вы так и не ответили на мой вопрос, – жалобно проговорила она. – Должна ли я показать это в полиции и позволить им отобрать у меня бумагу? – Листок был у нее в руке, Янгер крепко держал свой.

– Это как вам будет угодно, мадам, вернее, как получится. Если вы не покажете, они рассердятся на вас, когда узнают сами, а они все равно рано или поздно узнают и все равно уже сердятся… Так что поступайте на свое усмотрение.

Я был уже на полпути к двери, чтобы выпроводить гостей из дому, но они и не собирались уходить. У обоих еще была куча вопросов, и они жаждали получить на них точные и незамедлительные ответы. Янгер проявил такое упорство, что мне в конце концов пришлось схватить его за руку и применить некоторое насилие, так что к тому времени, когда я все-таки умудрился заманить его в прихожую, надеть на него пальто и шляпу и выпихнуть за порог, у него вряд ли возникло бы желание снова предложить мне выпить. Они ушли вместе, и я надеялся, что Янгер подвезет миссис Уилок до гостиницы – после всего, что произошло, автобусной давки ей уже не пережить.

Я вернулся в кабинет и сказал Вульфу:

– Я знаю, что вы предпочитаете переваривать факты самостоятельно, но мне в голову пришла одна занятная мысль. Ведь в той мере, в какой это касается конкурса, никому уже нет никакого дела, кто стащил этот бумажник. Теперь у них у всех имеются ответы, и все равно все придется начинать заново, но что же тогда остается от нашей работы?

Вульф нахмурился:

– Работы нам еще хватит. Ты ведь знаешь, для чего меня наняли.

– Да, сэр. Во всяком случае, мне полагалось бы это знать. Но все-таки что, если клиенты потеряли интерес к делу, для которого они вас наняли?

– Эту проблему мы найдем возможность решить, когда она действительно возникнет. Сейчас у нас и без того забот хватает. Я ведь говорил, что при такой напряженной ситуации обязательно должно что-нибудь произойти, хотя, надо признаться, я даже не включал это в число вероятных событий. Тебе надо обзвонить всех остальных и оповестить их о встрече сегодня вечером, только, пожалуйста, из кухни или из своей комнаты, мне надо поработать. У меня пока еще нет ни малейшей идеи, какую тактику избрать на вечер, и мне нужно срочно что-нибудь изобрести. Теперь, после того как это произошло, нам надо действовать быстро, в противном случае ты можешь оказаться прав – у нас появится шанс вообще остаться без работы. Мне может потребоваться… черт возьми!

Звонил телефон. Забыв, что мой лагерь передислоцирован, я автоматически снял трубку с рычага. Настойчивый мужской голос обращался ко мне не с просьбой, а с приказанием, и я, прикрыв рукой трубку, повернулся к Вульфу.

– Бафф. Во взрывоопасном состоянии. Вас, и только вас.

Вульф потянулся к своему аппарату. Я остался у своего.

Глава пятнадцатая

– Ниро Вульф слу…

– Это Бафф. Ваш аппарат прослушивают?

– Насколько мне известно, нет. Полагаю, нам всем следует жить в убеждении, что нет. Не думаем же мы постоянно, что наш разговор в любую минуту может прервать взрыв атомной бомбы. Иначе жизнь стала бы…

– Я не смог связаться с Хансеном, поэтому звоню вам. – Слова у Баффа громоздились друг на друга. – Тут у меня, в моем кабинете, сыщик из криминальной полиции, лейтенант Роуклифф. Я вышел в другую комнату, чтобы позвонить. Он говорит, что одна из конкурсанток, Сьюзен Тешер, получила сегодня утром по почте листок с ответами на пять стихотворений. Прежде чем сообщить мне об этом, он спросил, сколько вообще существовало экземпляров этих ответов, и я повторил ему то, что мы им все время говорили на этот счет: то есть всего один, в банковском сейфе. Мы ведь не упоминаем о той копии, которую сделал для себе Гудвин. Но теперь, когда эта женщина получила по почте ответы, полиция может…

– Одну минуту, мистер Бафф. Экземпляры ответов получили по почте и трое других конкурсантов, и у меня есть основания полагать…

– Еще трое! Но тогда что же… Кто же тогда их послал?

– Этого я не знаю. Во всяком случае, я не посылал, и мистер Гудвин тоже.

– А где сейчас находится его копия?

– Во внутреннем отделении моего сейфа. Туда Гудвин положил бумаги, и там они, должно быть, и находятся. Не вешайте трубку, подождите минуту у телефона, он сейчас проверит.

Я положил трубку, подошел к сейфу, открыл внешнюю дверцу и набрал четырехзначную комбинацию цифр на внутреннем отделении. Это заняло некоторое время. Открыв внутреннее отделение, я увидел сверху листки из своей записной книжки. Я вынул их, убедился, что их четыре, положил назад, закрыл обе дверцы и объявил Вульфу:

– Всё на месте. – Потом вернулся к своему креслу и снова взял трубку.

Вульф сказал:

– Мистер Бафф, вы слушаете? Экземпляр мистера Гудвина все время оставался в сейфе, там же он находится и сейчас. У меня были миссис Уилок и мистер Янгер. Кроме того, мне звонил мистер Хири и сообщил, что к нему в офис заходил мистер Роллинс. У вас есть какие-нибудь новости от мистера Хири?

– Да. Он звонил Ассе. Мы все как раз собирались звонить вам, но тут пришел этот сыщик. Что за совещание вы сегодня затеяли?

– Оно состоится в девять у меня в кабинете, на нем должны присутствовать все заинтересованные лица. Мистер Гудвин собирался…

– Это может подождать. – В голосе Баффа еще больше, чем раньше, проступали интонации большого босса. – Так что же с полицией? Мы ведь им солгали. Мы сказали, что нам неизвестно о существовании других экземпляров, кроме того, что хранится в банковском сейфе. И я только что повторил то же самое этому сыщику. Он сейчас ждет у меня в кабинете. Как быть?

– Ну что я могу вам сказать? – произнес Вульф рассудительно. – Вы ведь все это говорили не под присягой. А в неофициальных беседах полицию обманывают многие и весьма часто, включая и вашего покорного слугу… Право лгать, если это служит защите ваших собственных интересов, – вещь весьма ценная и чрезвычайно широко распространенная. Правда, на сей раз полиция занимается расследованием убийства, и число существующих экземпляров конкурсных ответов может оказаться для нее фактом первостепенного значения. До настоящего момента, если бы они узнали, что вы им лгали, они бы просто слегка рассердились. Если же вы не раскроете полицейским правду теперь и они позднее обнаружат это сами, то придут в ярость. Так что я бы посоветовал вам немедленно сказать лейтенанту правду.

– Признаться, что мы лгали полиции?!

– Ну разумеется. Почему бы и нет? Вы ведь не совершили ничего противозаконного, так что вам не грозит за это никакое наказание. Я бы вообще, сэр, никогда не советовал лгать людям, которые не обладают достаточно острым умом, чтобы прочувствовать момент, когда надо сознаться, и уж коль скоро этот час пробил, сделать это своевременно и достойно. Что же касается встречи сегодня вечером, то…

– Это можно обсудить попозже. Я вам позвоню.

Бафф повесил трубку. Вульф аккуратно положил на рычаг свою, отодвинул в сторону телефон, издал из самых глубин своего нутра, прямо оттуда, где между брюками и жилетом виднелась желтая полоса рубашки, тяжелый вздох, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

– Надеюсь, вы понимаете, – сказал я, – что к нам теперь непременно наведаются гости.

– Ничего не поделаешь… – пробурчал он.

Поскольку номера телефонов «ЛБА» и «Черчилля» все равно уже были у меня в голове, я ограничился тем, что нацарапал в записной книжке телефоны журнала «Часы» и офисов Хансена и Хири. Покончив с этим, я отправился на кухню, где Фриц замачивал в кислом молоке с травами и специями баранье сердце, и, спросив разрешения воспользоваться его телефоном, приступил к делу. Четверо – Уилок, Янгер, Хири и Бафф – уже были оповещены, и я собирался напомнить им об этом несколько позже. Роллинс предположительно тоже получил приглашение, но это требовало проверки. Я без особых усилий поймал одним звонком сразу двоих, О’Гарро и Ассу, зато на остальных пришлось потратить чертову прорву времени. Четыре звонка, сделанные на протяжении сорока минут в номер 18–14 гостиницы «Черчилль», где обитала Гертруда Фрейзи, так и остались без ответа. Не удалось мне – я сделал три попытки – поймать и Рудольфа Хансена; правда, он в конце концов перезвонил сам и, как водится, потребовал к телефону Вульфа. Я терпеливо разъяснил, что это невозможно, и, хотя Хансен отказался принять приглашение на встречу, я понимал, что он все равно никуда не денется. Поймал я и Гарольда Роллинса, который одной короткой фразой свысока сообщил мне, что будет, и сразу же повесил трубку.

Твердым орешком оказалась Сьюзен Тешер. Сначала в «Часах» мне сказали, что она на совещании. Потом «Часы» сообщили, что ее в тот день вообще на работе не было. Я попросил к телефону мистера Кнудсена, высокого и костлявого, но он куда-то вышел. Тогда я попросил мистера Шульца, тоже высокого, но плотного, но тот оказался занят. После этого мне ничего не оставалось, как потребовать высокого и тощего мистера Хиббарда, того, что из юридического отдела, и будь я проклят, если я его в конце концов не заполучил. Я сообщил ему о встрече, перечислил, кто там будет, и сказал, что если мисс Тешер не придет, то завтра она может оказаться перед fait accompli. Я твердо знал, что всякий мало-мальски уважающий себя юрист сразу же смекнет, что нельзя просто так отмахнуться от парня, который имеет в своем лексиконе словечки вроде «fait accompli».

Когда я уже снова принялся набирать номер «Черчилля», намереваясь нанести еще один удар по мисс Фрейзи, в дверь позвонили. Я вышел в прихожую, глянул в глазок, потом открыл дверь в кабинет. Вульф, судя по всему, за все это время так и не двинул ни единым мускулом.

Я объявил:

– Стеббинс.

Он открыл глаза:

– Это все-таки лучше, чем Кремер. Давай его сюда.

Я вышел, сняв с двери цепочку, распахнул ее настежь и гостеприимно проворковал:

– Привет. А мы уже вас заждались…

– Хм… Еще бы! – Стеббинс шагнул прямо на меня, так и опалив яростью, прошел мимо вешалки и, на ходу снимая шляпу, устремился в кабинет. К тому времени, когда я, позаботившись о входной двери, присоединился к ним, он уже стоял перед столом Вульфа и говорил:

– …копия ответов на стихотворные загадки, которую Гудвин снял в среду. Где она?

Если вы хотите узнать Пэрли Стеббинса с самой плохой стороны, вам надо понаблюдать за ним, когда он разговаривает с Ниро Вульфом. Сержант прекрасно знает, что факты – а их более чем достаточно – неопровержимо свидетельствуют, что один Вульф стоит больше, чем он и Кремер, вместе взятые, а факты, учитывая его профессию и опыт, – это единственное, что имеет для Стеббинса значение, но он просто никак не может и не хочет в это поверить. В результате он разговаривает с Вульфом чересчур громко и слишком быстро. Хотя мне случалось видеть, как Пэрли общается с людьми разного ранга и разного положения, и я знаю, как он может работать головой и языком, и должен сказать, что он вполне толковый парень. Каждый визит к Вульфу был для него настоящей пыткой, и поэтому он, вместо того чтобы прислать взамен себя какую-нибудь шестерку, всегда являлся собственной персоной.

– Присядьте, пожалуйста, мистер Стеббинс, – буркнул ему Вульф, – вы ведь знаете, что я не люблю напрягать шею.

Это был как раз тот самый случай. Пэрли умирал от желания ответить «Плевать я хотел на вашу шею» и даже уже открыл рот, но тут же закрыл его и силой усадил себя в желтое кресло. В красное он не садился никогда.

Вульф посмотрел в мою сторону:

– Арчи, расскажи ему, как ты снял эту копию.

Я повиновался:

– В среду я ходил с Баффом, О’Гарро и Хири в банк. Они взяли хранившийся там мини-сейф и открыли его. Я вскрыл два конверта, один со стихами-загадками, а другой с ответами, и переписал все это на четыре странички из своей записной книжки. Оригиналы были положены обратно в конверты, конверты снова помещены в сейф, а тот опять сдан на хранение в банк. Я сразу вернулся с бумагами домой и тут же положил их в наш собственный сейф, где они находились до настоящего момента и находятся поныне.

– Покажите мне их, – проскрежетал Стеббинс.

Ему ответил Вульф:

– Нет, сэр. Это все равно ничего вам не даст, если вы не сможете взять записи и внимательно их рассмотреть, а уж если они попадут к вам в руки, вы их потом ни за что не выпустите. Но это все равно не имело бы никакого смысла. С тех пор как мистер Бафф решил вам все рассказать, мы знали, что вы придете, и случись что-нибудь с этими записями, мистер Гудвин без труда мог бы изготовить дубликат и спокойно положить его в сейф. Так что нет. Мы заверяем вас, что бумаги на месте.

– Они находились там все время с тех пор, как Гудвин положил их туда в среду?

– Да. Постоянно.

– Вы ни разу их оттуда не вынимали?

– Нет.

Пэрли повернул свое большое обветренное лицо ко мне.

– А вы?

– He-а! А вообще-то постойте, конечно, вынимал. Всего час назад. Мистер Вульф разговаривал по телефону с Баффом, и тот спросил его, где наш экземпляр, тогда мистер Вульф и велел мне проверить. Я вынул бумаги, посмотрел и положил назад. Это был единственный раз, когда я вынимал их, за все время с тех пор, как положил.

Голова Стеббинса резко дернулась в сторону Вульфа.

– Тогда за каким же чертом вам вообще понадобилась копия?! – рявкнул он.

Вульф одобрительно покачал головой:

– Очень хороший вопрос. Но чтобы должным образом на него ответить, мне пришлось бы вернуться к тому первому дню и вспомнить все свои впечатления, догадки и предварительные замыслы, а я сейчас занят, и у меня нет на это времени. Так что могу вам только сказать, что в тот момент у меня были на этот счет некие не вполне ясные соображения, которым так и не суждено было созреть. Думаю, вам этого должно быть достаточно.

Пэрли плотно стиснул зубы, на его скулах заходили желваки.

– Так я и думал, – процедил он.

– Не понял, мистер Стеббинс.

– Я сказал, так я и думал. И инспектор тоже. Он хотел прийти сам, но опаздывал к комиссару, вот и послал меня. Мы считаем, что это вы разослали конкурсантам ответы. – Сержант снова напряг челюсть, потом расслабился. – Вернее, мы думали, что вы могли бы это сделать, и хотели узнать поточнее. Я не должен говорить вам, насколько важно для расследования убийства, вы это сделали или нет… я вообще ни черта вам не должен. Я хочу просто задать вам прямой вопрос: вы послали конкурсантам копии этих ответов?

– Нет, сэр.

– Вы знаете, кто это сделал?

– Нет, сэр.

Пэрли обратился ко мне:

– А вы их посылали?

– Нет.

– А знаете, кто это сделал?

– Нет.

– Я думаю, вы оба лжете, – прорычал он. Вот вам пример: он говорил слишком быстро.

Вульф пожал плечами.

– После этого заявления, – проговорил он, – наш разговор становится бессмысленным.

– Да, согласен. – Пэрли судорожно проглотил слюну. – Я беру свои слова назад. Потому что собираюсь попросить вас об одном одолжении. Инспектор сказал, чтобы я этого не делал. Он сказал, что, если бы эти копии действительно печатал Гудвин, он бы не стал пользоваться своей машинкой. Может, он и прав, но я все-таки обращаюсь к вам с просьбой разрешить мне напечатать что-нибудь на этой машинке, – он указал на нее пальцем, – и взять этот текст с собой. Можно?

– Пожалуйста, – разрешил Вульф. – Это, конечно, довольно беспардонно с вашей стороны, но я предпочитаю согласиться, чем продолжать этот разговор. У меня много дел, и к тому же пора обедать. Арчи, помоги мистеру Стеббинсу.

Я придвинул к себе машинку, вставил в нее бумагу и освободил кресло. Пэрли подошел, сел и начал стучать. Печатал он одним пальцем, но довольно быстро. Я стоял у него за спиной и наблюдал за его работой:

«Минимум многие люди вышли побегать, а быстрая рыжая лисица вспрыгнула на ленивую луну, и теперь настало время всем хорошим людям прийти на помощь группе 234567890 йцукенгшщзхфывапролд-жэячсмитьбюъ».

Когда он вынул листок из машинки и уже складывал его, я услужливо предложил:

– Кстати, там наверху у меня есть еще одна машинка, она, правда, старая, но все равно я изредка ею пользуюсь. Надо бы снять образец и с нее. Пошли?

Это была ошибка, потому что если бы я этого не сказал, то, возможно, имел бы удовольствие впервые слышать, как Стеббинс благодарит Вульфа. Вместо этого он бросил мне: «Повесьте ее себе на нос», поднял с пола упавшую позади его кресла шляпу и выскочил из кабинета. К тому времени, когда я настиг Стеббинса в прихожей, он уже открыл входную дверь и так и оставил ее распахнутой, что было, на мой взгляд, слишком мелочно и недостойно сержанта полиции. Я вышел на крыльцо, закрыл дверь, запер ее на цепочку и вернулся в кабинет.

Вульф стоял у книжных полок, возвращая на свои места Казанову, Дороти Осборн и других. Поскольку до обеда оставалось всего десять минут, вряд ли можно было ожидать, что он снова засядет за работу. Я стоял и наблюдал за ним.

– Судя по всему, – проговорил я, – у нас изменились порядки, но неплохо бы об этом предупреждать. Правда, это никогда не облекалось в слова, но я всегда знал, что если вы хотите что-нибудь от меня скрыть, то вы морочите мне голову, устраиваете дымовые завесы, но никогда не лжете мне в глаза. Вы, конечно, могли сколько угодно лгать при мне другим, что вы частенько и делали, но не тогда, когда мы были вдвоем. И я как дурак поверил вам, когда вы уверяли меня, что получение конкурсантами ответов по почте явилось для вас полнейшим сюрпризом! Я не собираюсь на вас давить, просто мне кажется, было бы неплохо оповещать меня, когда у нас в доме меняются порядки.

Вульф установил на полку последнюю книгу, красиво выровнял ее по краю полки и обернулся.

– Я не менял никаких порядков, – проронил он.

– Значит, наверное, я всегда заблуждался и вы никогда не видели ничего предосудительного в том, чтобы лгать мне в глаза, когда мы одни?

– Нет, Арчи, я никогда этого не делал.

– Хорошо, а сейчас?

– И сейчас нет.

– Вы что, хотите сказать, что не лгали мне насчет ответов?

– Нет.

– Понятно. Что ж, раз так, то за неимением более ответственных поручений постараюсь хотя бы принять меры, чтобы до вечера вас не схватил за глотку кто-нибудь из ваших клиентов. А если у вас до сих пор еще нет никакого плана, как провести эту самую встречу, – а у вас его, похоже, нет, – то я даже весьма рад, что это ваша проблема, а не моя.

Я вернулся к своему столу и, просто чтобы чем-нибудь занять руки, отодвинул на место машинку. Мне всегда нравилось думать, что я обладаю способностью трезво смотреть на факты. Уже целый час я пребывал в счастливой уверенности, что ухватил секрет миссии Сола Пензера. А кому приятно сознавать, что ему всучили негодный товар… особенно если он сам же и продавец? Придвигая столик с машинкой, я бессознательно грохнул им о край своего письменного стола и поймал удивленный взгляд Вульфа.

Глава шестнадцатая

К четырем часам все приглашенные, за единственным исключением, были оповещены о вечерней встрече. Уилок, Янгер, Бафф и Хири получили напоминания. О’Гарро, Асса, Роллинс и Хансен в них не нуждались. Что касается Сьюзен Тешер, то мне позвонил Хиббард и сообщил, что она придет только при условии, если он сможет ее сопровождать, и я сказал, что мы будем рады его видеть. Исключением была Гертруда Фрейзи. После обеда я пытался поймать ее целых пять раз (три раза из кухни и два из своей комнаты), но все было тщетно.

В четыре часа, услышав, как Вульф поднялся в своем лифте на крышу, мы с Фрицем вошли в кабинет и занялись кое-какими приготовлениями. Гостей ожидалось десять человек, а если мне все-таки удастся отловить мисс Фрейзи, то и все одиннадцать, а значит, надо было принести из столовой и гостиной кресла. Вульф распорядился подать напитки, для чего следовало установить с краю кушетки стол, накрыть его желтой льняной скатертью и разместить на нем салфетки и прочие аксессуары. Фриц уже набил кубиками льда термос в форме ведра и начал колдовать над канапе и другими закусками. Никакой необходимости проверять запасы спиртного не было – этим не реже раза в неделю занимался сам Вульф. Он терпеть не мог, если кто-нибудь из гостей просил напиток, которого у него не оказывалось, даже если этим гостем был полицейский или женщина. Убедившись, что ситуация под контролем, мы с Фрицем разошлись: он отправился на кухню, я – к своему столу.

Я придвинул к себе телефон, намереваясь еще раз попытать счастья с Гертрудой Фрейзи. И, кто бы мог подумать, тут же без труда ее заполучил. Это был ее, ее несравненный голос, и она даже соизволила признать, что все еще помнит обо мне. Правда, она несколько холодно осведомилась, что мне от нее нужно, но я решил быть выше этого.

– Я звоню, – сказал я, – чтобы пригласить вас сегодня в девять вечера на встречу, которая состоится в кабинете у мистера Вульфа. Будут все остальные конкурсанты, а также мистер Хири и представители фирмы «Липперт, Бафф и Асса».

– Зачем это?

– Чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Поскольку конкурсанты из какого-то неизвестного источника получили ответы, необходимо…

– Я не получала никаких ответов ни из каких источников, известных или неизвестных. В среду утром я жду вестей от друзей из дома и не сомневаюсь, что ответы будут готовы к сроку. А этот дурацкий трюк мне уже надоел.

И она отсоединилась.

Я положил трубку, немного подумал, а потом набрал по внутреннему телефону номер оранжереи и услышал голос Вульфа.

– Вы хотите, чтобы мисс Фрейзи была сегодня здесь? – спросил я.

– Я хочу, чтобы были все. Я ведь это тебе уже сказал.

– Да-да, я это уже усвоил. Тогда мне придется за ней съездить. Мисс Фрейзи только что сообщила мне по телефону, что не получала никаких ответов и что ей уже надоел этот трюк. И бросила трубку. Если она чиста, то вполне могла разорвать письмо вместе с конвертом и спустить всё в туалет, а затем спокойно ждать, как будут развиваться события. Так она вам нужна?

– Да. Может, позвонить еще раз?

– Это ничего не даст. Мисс Фрейзи не в том настроении, чтобы болтать по телефону.

– Тогда придется съездить.

Я согласился, зашел на кухню, чтобы попросить Фрица запереть за мной дверь, надел пальто и шляпу и вышел.

Часы над лифтами в «Черчилле» показывали семнадцать минут шестого. В такси я рассмотрел три разных варианта, но ни один из них не показался мне надежным, так что голова у меня все еще была занята разработкой плана атаки, и я даже не заметил, как в последний момент, когда двери уже готовы были вот-вот захлопнуться, в лифт вскочил какой-то тип и встал спиной ко мне. Он тоже вышел вместе со мной на восемнадцатом, потом пересек холл и сказал дежурной:

– К мисс Фрейзи, номер восемнадцать-четырнадцать.

Вот тут-то я впервые посмотрел на него внимательно и сразу же узнал. Это оказался Билл Ларик из «Газетт», известный тем, что снисходил до рутины только в том случае, если во всем городе вообще не произошло ни одного убийства. Господи, подумал я, только этого не хватало, неужели старую курицу пришили?! Потом догнал репортера, забежал слегка вперед, обернулся и громко поприветствовал его.

Он остановился:

– Ха, Гудвин! Какими судьбами? Ты-то что здесь делаешь?

– Да сам не знаю… Занимаюсь подпиской на газеты. А тебя как сюда занесло?

– Узнаю Гудвина. Вечно темнит. Скрытный, изворотливый тип. Я совсем не такой: меня спрашивают, я отвечаю. – Он ускорил шаг. – До нас тут дошли слухи, что мисс Фрейзи проводит какую-то пресс-конференцию.

Конечно, он пошутил, решил я.

Мы повернули за угол, подошли к номеру 18–14, я заглянул через раскрытую дверь в комнату и с ужасом понял, что это совсем не шутка. Прямо у двери стояли трое мужчин и одна женщина. Двух из них я знал в лицо: это были Эл Райордан из «Ассошиэйтед пресс» и Мисси Коуберн из «Уорлд телеграм». Ларик спросил одного из стоявших вблизи двери, не пропустил ли он чего-нибудь интересного, тот ответил, что нет: мисс Фрейзи требует подождать, пока не появится кто-нибудь из «Таймс». Ларик заметил, что это нормально, ведь здесь даже судного дня не начнут, пока не удостоверятся, что он будет освещен на страницах «Таймс».

Наконец со стороны коридора появился какой-то тип, обменялся кое с кем приветствиями и вошел в номер. Чей-то голос проговорил:

– Все в порядке, мисс Фрейзи, можно начинать. Это Чарлз Уинстон из «Таймс».

– Вы уверены, что это «Нью-Йорк таймс»? – спросил ее голос.

– Точно. Ведь все остальные «таймс» – просто подделки. Итак, как вы думаете, Луиса Далманна убил кто-нибудь из конкурсантов?

– Не знаю и не интересуюсь этим. – Мне не было видно мисс Фрейзи, но она старалась говорить громко и достаточно отчетливо. – Я пригласила вас сюда потому, что американская общественность, и в особенности американские женщины, должны знать правду об одном грандиозном мошенничестве. Три человека обвинили меня в том, будто я получила по почте ответы на финальные задания конкурса, а это ложь. Они утверждают, что бумаги с ответами получили также и остальные конкурсанты. Мне об этом ничего не известно, но это не дает им никакого права обвинять меня. Этим они в моем лице оскорбляют всех американок. Это подлый трюк, направленный на то, чтобы сорвать конкурс и не платить призов тем, кто их действительно заслуживает. Это гнусное жульничество, направленное против меня лично. Они боятся, что лига «За естественную женщину» увеличит свое влияние, они боятся нашей популярности, они не хотят, наконец, чтобы американские женщины вняли нашему великому призыву и…

– Прошу прощения, мисс Фрейзи, но нам нужны факты. Кто эти люди, которые вас обвиняют?

– Их трое. Один из них полицейский, правда он не носит формы, имя его мне неизвестно. Фамилия второго Хансен: юрист; его, кажется, зовут Рудольф; он поверенный тех людей, которые организовали этот конкурс. А третий – некто по фамилии Гудвин, Арчи Гудвин, он работает у детектива Ниро Вульфа… Они все заодно. Это грязный заговор с целью…

Я вместе с другими журналистами вытащил свою записную книжку – в основном чтобы испытать новое для меня ощущение: поучаствовать в пресс-конференции, даже не платя взноса в Американскую ассоциацию газетчиков, – и аккуратно всё записал, хотя это вряд ли того стоило.

Спектакль все больше и больше превращался в игру в кошки-мышки. Гертруда Фрейзи стремилась сконцентрировать внимание присутствующих на лиге «За естественную женщину», и им уже пришлось проглотить пару-тройку лошадиных доз пропаганды. Однако репортеры не сдавались и упорно пытались выудить из нее информацию о тех якобы полученных конкурсантами ответах, из которых, учитывая возможность как-то привязать их к делу об убийстве, можно было бы при известной ловкости состряпать материал, пригодный для первой полосы. Но от мисс Фрейзи не так-то просто было добиться мало-мальски сносной затравки, она ведь упорно уверяла, что сроду ничего подобного не получала и вообще ничего об этом не знает. Они, однако, не сдавались и всё продолжали ее обрабатывать, пока вдруг Билл Ларик не воскликнул:

– Ребята, да ведь здесь же Гудвин! – и не кинулся к двери.

Вместо того чтобы немедленно уносить ноги, я переступил порог и плотно прижался спиной к распахнутой настежь двери, ибо моей главной задачей было предотвратить, чтобы она не закрылась, оставив меня с другой стороны.

Журналисты тут же набросились на меня, окружив таким плотным кольцом, что я даже не мог пошевелить локтем, чтобы засунуть в карман свою записную книжку, и стали требовать, чтобы я сказал: правда ли, что конкурсанты получили ответы, и если это так, то когда, как и от кого?

Я считал их своими друзьями. К журналистам всегда лучше относиться как к друзьям, во всяком случае до тех пор, пока они держатся в рамках, то есть не взяли тебя за глотку.

– Да погодите вы! – взмолился я. – Скажите лучше, как назвать положение человека, которого одновременно тащат в двух противоположных направлениях?

– Аномальным, – сразу же нашелся Чарлз Уинстон из «Таймс».

– Спасибо, дружище. Именно это слово я и хотел услышать. Мне было бы чертовски лестно, поверьте, увидеть в газетах свое имя и имя моего босса Ниро Вульфа – не забудьте, что его фамилия пишется с мягким знаком – тоже… Но ничего не поделаешь, приходится упускать такой редкий шанс. Ведь вы же сразу смекнули, что если конкурсантам и вправду кто-то разослал листки с ответами, то это может стать ключом к разгадке дела об убийстве. И с моей стороны было бы просто наглостью, если бы я начал вам об этом рассказывать. На это существуют полиция или прокурор округа.

– Ой, Арчи, не морочь нам голову, – вступила Мисси Коуберн.

– Оставь эту волынку для других, – бросил Билл Ларик.

– Это что же, ваша личная точка зрения, – учтиво, но твердо поинтересовался Чарлз Уинстон из «Таймс», – что простой гражданин должен уклоняться от того, чтобы давать прессе какую бы то ни было информацию, касающуюся дела об убийстве, и что единственным источником такой информации должны служить для общественности соответствующие государственные институты?

Мне только не хватало впутаться в эти таймсовские интриги!

– Послушайте, люди! – снова обратился я к репортерам. – Вам здесь действительно есть чем поживиться. Но по причинам, которые я в настоящее время вынужден оставить при себе, от меня вы эту историю не узнаете. Так что не тратьте на меня даром время и силы. Попробуйте лучше расколоть инспектора Кремера или кого-нибудь из прокуратуры. Вы слышали, мисс Фрейзи упоминала про одного юриста, Рудольфа Хансена, он тоже мог бы вам кое-что рассказать. Говорю вам, дело беспроигрышное, уж можете мне поверить… Только вы взялись не с того конца. Всё. Можете прижигать мне сигаретами пятки, но от меня вы больше ничего не добьетесь.

Журналисты еще немного поканючили, но вскоре один вдруг откололся и направился по коридору в сторону лифта, другие, конечно, тоже не захотели оставаться в дураках и резво двинулись за ним. Я же стоял в проеме двери, пока не увидел, как исчез за поворотом последний, потом наконец перестал подпирать дверь и вошел в номер. Гертруда Фрейзи, все в том же музейном одеянии, в каком я видел ее в прошлый раз, но без шляпы, восседала в мягком кресле, придвинутом спинкой к стене, и смотрела на меня ледяными глазами.

– Нам с вами совершенно не о чем разговаривать, – сказала она. – Так что уйдите. И пожалуйста, закройте за собой дверь.

Я уже успел забыть, что губы ее при разговоре двигаются под прямым углом к перекошенной линии рта, а челюсти при этом ограничиваются простыми движениями вверх-вниз, что тоже создавало довольно аномальную ситуацию, и так засмотрелся, что мне стоило немалых усилий сконцентрироваться на том, что она говорит.

– Послушайте, мисс Фрейзи, – сказал я рассудительно, – вы все-таки должны согласиться с одной вещью: я ведь ничем не пытался испортить вашу пресс-конференцию, разве не так? Я все время держался в стороне, а когда они все на меня насели, что я сделал? Я не сказал им ни единого слова. Потому что считал, что это было бы нечестно по отношению к вам. Это ведь была ваша пресс-конференция, и я не имел никакого права вам ее портить.

Она нисколько не потеплела:

– Что вам от меня надо?

– Да теперь уже, пожалуй, ничего. Я просто хотел попытаться объяснить, почему вам, по моему мнению, следовало бы прийти сегодня на встречу, которая состоится у мистера Вульфа. Но теперь, похоже, вам это уже совсем не интересно.

– Это еще почему?

– Да потому, что вы свое удовольствие уже поимели. Мало того, вы просто вывернули перед ними все карманы. Мы не хотели, чтобы об этой встрече знали посторонние, особенно пресса, теперь же репортеры, конечно, начнут ко всем приставать, выведают всё и раскинут лагерь у порога дома мистера Вульфа. Не удивлюсь, если кто-то из них умудрится проникнуть внутрь. Все остальные приглашенные узнают, что вы уже рассказали им свою версию, и, естественно, захотят изложить свою… Так что, если вы окажетесь там, все это может обернуться скандалом, к тому же в присутствии репортеров. Вряд ли вам это будет приятно. И потом, повторяю, вы свое удовольствие уже получили.

Конечно, при такой редкой лепке лица ничего нельзя утверждать наверняка, но я был почти уверен, что она клюнула, поэтому продолжил:

– Так что, полагаю, вас это вряд ли заинтересует, и я просто зря потратил время. Извините за беспокойство. Если захотите узнать, что было на нашей встрече, читайте завтрашние утренние газеты, особенно, конечно, «Таймс».

И я повернулся, чтобы уйти.

– Молодой человек! – раздалось мне вдогонку.

Я обернулся.

– Во сколько у вас эта встреча?

– В девять часов.

– Я буду.

– Пожалуйста, мисс Фрейзи, если хотите, но я сомневаюсь, чтобы при нынешних обстоятельствах…

– Я приду.

Я улыбнулся ей:

– Когда-то я пообещал бабушке никогда не спорить с дамами. Что ж, тогда до встречи.

Выходя из комнаты, я потянул на себя дверь, осторожно прикрыл ее и захлопнул, услышав легкий щелчок.

К тому времени, когда я добрался до дому, шел уже седьмой час и Вульфу пора было спуститься из оранжереи, но его не было. Я зашел на кухню, где Фриц пристраивал на решетке для отправки в духовку двух пухленьких утят, спросил его, что происходит, и узнал, что Вульф уже спустился с крыши, но остановил лифт этажом выше и отправился к себе в комнату. Это было странно, но не криминально, и я приступил к следующему этапу приготовлений к сегодняшнему приему. Когда я закончил, столик с краю кушетки был полностью готов к бою: на нем теперь стояло восемь сортов виски, два – джина, два – коньяка, графинчик с портвейном, шерри, арманьяк, четыре вида фруктового бренди и широкий ассортимент разных ликеров и настоек. Сухое шерри находилось в холодильнике, там же должны были оставаться до ужина и всякие вишенки, оливки, луковки, лимонные корочки и прочие атрибуты. Расставляя бутылки, я невольно поймал себя на мысли: интересно, на каком напитке остановит свой выбор убийца, но тут же себя поправил – похититель бумажника, поскольку убийство нас совершенно не интересовало.

В половине седьмого я решил все-таки проверить, не лопнули ли у Вульфа шнурки, и, поднявшись по лестнице, постучав в дверь и услышав его ворчание, вошел. Вошел и остановился, не в силах оторвать глаз от открывшегося мне зрелища. Совершенно одетый, в ботинках, он лежал на кровати, прямо поверх черного шелкового покрывала. И не проявлял абсолютно никаких признаков жизни.

– Что это с вами? – поинтересовался я.

– Ничего, – пробурчал он.

– Может, сходить за доктором Волмером?

– Нет, не надо.

Я приблизился для более детального осмотра. Вид у босса был кислый, но от этого еще никто не умирал.

– Мисс Фрейзи придет, – сообщил я. – Она там проводила пресс-конференцию. Хотите, расскажу?

– Нет.

– Тогда извините, что побеспокоил, – проговорил я ледяным голосом и направился к двери, но, сделав три шага, услыхал свое имя и обернулся.

Вульф приподнялся на локте, перекинул ноги через край кровати, выпрямился и издал глубокий вздох.

– Я совершил грубую ошибку, – сказал он.

Я выжидал. Он еще раз вздохнул.

– Который сейчас час?

Я ответил, что без двадцати пяти семь.

– Осталось всего два с половиной часа, и надо еще поужинать. Я был уверен, что развитие событий само по себе даст мне достаточно материала, чтобы придумать какой-нибудь ловкий трюк, но я ошибался. Нет, я не хочу сказать, что вел себя как глупец. Возможно, я слишком понадеялся на свои талант и изобретательность, но, согласись, у меня для этого были все основания… И все-таки я совершил ошибку. После обеда со мной без конца пытались увидеться разные люди, но я никого не принял. Я рассчитывал изобрести какой-нибудь хитроумный ход без всяких толчков извне и не смог… Мне надо было с ними встретиться. О нет, я вполне справлюсь, не то чтобы у меня вообще не было никаких идей; может, я даже как-то выйду из положения. И все-таки я совершил непростительный промах. Вот даже сейчас: ты предложил рассказать мне про мисс Фрейзи, а я отказался. Это было уже просто нелепо. Я тебя слушаю, Арчи.

– Да, сэр. Так вот, как я уже сказал, она проводила пресс-конференцию. Когда я туда приехал…

До нас донесся звон дверного колокольчика. Я вопросительно посмотрел на Вульфа. Он тут же встрепенулся:

– Впустить! Кто бы там ни был!

Глава семнадцатая

Это оказался Вернон Асса.

В красном кресле он все-таки смотрелся лучше миссис Уилок. По крайней мере, заполнил его в ширину, к тому же смуглый цвет лица хорошо гармонировал с красным, хоть в длину и он явно недобрал. Многих людей довелось наблюдать мне в этом кресле, но только одному оно оказалось точно впору. Однако об этом как-нибудь в другой раз…

Могло показаться, будто после всего, что было только что сказано наверху, Вульф так и кинется гостю на шею, но этого не случилось. Когда он, предварительно причесавшись и заправив рубашку, спустился вниз, то сразу же прошел к своему креслу, уселся и резко проговорил:

– Я могу уделить вам, мистер Асса, всего несколько минут. Чем могу служить?

Асса глянул на меня. Я уж было подумал, что он вот-вот снова заведет старую песенку, что ему, мол, желательно побеседовать с Вульфом наедине, но оказалось, он просто искал что-нибудь приятное для глаз, собираясь с мыслями. Помню, когда вся эта компания из «ЛБА» заявилась к нам в первый раз, этот был самый нетерпеливый: постоянно дергал Хансена и попрекал Вульфа, что тот даром тратит время. Теперь, похоже, Асса остепенился, усвоил, что спешка ни к чему хорошему не приводит.

Он посмотрел на Вульфа.

– В отношении встречи, которая намечена сегодня вечером… Вам необходимо ее отменить.

– Да ну! – Вульф по-петушиному вскинул голову. – Это еще почему?

– Но… ведь это же очевидно! Разве нет?

– Мне, во всяком случае, нет. Так что, боюсь, вам придется пояснить.

Асса поерзал в кресле.

– Как вы понимаете, – сказал он, – наша главная проблема уже решена, благодаря вам, разумеется. Я имею в виду ту проблему, из-за которой мы в панике бросились к вам в среду. У нас, конечно, не было никаких шансов завершить конкурс без осложнений и даже определенных разногласий после того, что случилось с Далманном, и пропажи его бумажника, но, когда мы шли к вам, нам казалось, что нас ждет полная катастрофа… Вам удалось ее предотвратить. Хансен абсолютно уверен, что с юридической точки зрения мы теперь совершенно чисты. Ведь раз конкурсанты получили ответы – а мисс Фрейзи напрасно отрицает сей факт, это ей все равно ничего не даст, – мы спокойно можем аннулировать эти стихи и заменить их новыми. Именно так мы, конечно, и поступим, и любой суд в мире нас оправдает. Определенные трудности здесь все равно остаются, но с этим уж ничего не поделаешь. Своей блестящей уловкой вы спасли конкурс от неминуемого краха, так что примите мои поздравления.

– Мистер Асса, – глаза Вульфа были обращены к гостю, но полузакрыты, – вы выступаете от имени моего клиента, фирмы «Липперт, Бафф и Асса», или от себя лично?

– Как вам сказать… Я ведь, как вам известно, являюсь компаньоном фирмы, но сюда пришел по собственной инициативе и действую под свою ответственность.

– А ваши партнеры, они в курсе, что вы здесь? Они знают, с какой целью вы ко мне пришли?

– Нет, мне не хотелось затевать длинных и сложных дискуссий. Я принял решение прийти только полчаса назад. Ваша встреча начнется в девять, а сейчас уже почти семь.

– Понятно… Так вы полагаете, что это я послал конкурсантам ответы… или, во всяком случае, поручил кому-то это сделать?

Асса провел языком по губам:

– Я этого прямо не утверждал, но, полагаю, это сейчас не так уж важно. Ведь Гудвин все равно является вашим доверенным лицом. Невозможно представить себе, с чего бы кому-то из конкурсантов, если он убил Далманна и взял из бумажника ответы, рассылать их остальным. Значит, остаетесь только вы.

– Ну, не так уж и невозможно, – возразил Вульф. – А если, например, этот человек, к ужасу своему, обнаружил, что в ситуации, которую он сам же и создал, они для него даже хуже, чем просто бесполезны?

Асса кивнул.

– Я, разумеется, об этом подумал и все-таки считаю, что это невозможно. Есть еще одна причина, почему я не сказал партнерам о своем визите сюда. Дело в том, что я вполне отдаю себе отчет, что вы не можете признаться в том, что сделали для нашего спасения. Я не жду, что вы признаетесь в этом даже мне, не говоря уж обо всех остальных, особенно о Хансене. Да нам и не нужно, чтобы вы в этом признавались, потому что вы работали на нас, значит, с юридической точки зрения подобное может выглядеть так, будто это сделали мы сами, а это была бы катастрофа. Теперь вы понимаете, что у меня есть основания не говорить об этом прямо?

– Весьма тронут вашей снисходительностью, – сухо проговорил Вульф. – Но все-таки почему же надо отменить встречу?

– Потому что она не принесет никакой пользы, но может причинить вред.

Глаза Вульфа были по-прежнему полузакрыты.

– Эта встреча позволит мне честно заработать свой гонорар. Я следую тому определению своей задачи, которое дал мистер Хансен: «Выяснить, кто взял бумажник и у кого находятся ответы». А это еще предстоит сделать.

– В этом нет никакой необходимости, во всяком случае в данный момент, поскольку проблема с конкурсом уже решена. Вы уже заработали свой гонорар, и вы его получите.

– Но ведь вы сказали, мистер Асса, что выступаете только от своего имени.

Красный кончик языка нашего посетителя снова коснулся губ.

– Я лично гарантирую вам оплату, – проговорил он.

Вульф покачал головой:

– Боюсь, это для меня неприемлемо. Я ответствен только перед своим клиентом, и его обязанность оплатить мои услуги не подлежит передаче третьему лицу. Что же касается отмены встречи, то об этом не может быть и речи. Если бы эта просьба была единодушной и исходила от мистера Баффа, О’Гарро, Хансена, Хири – и вас, разумеется, – и все вы привели бы достаточно веские аргументы, тогда бы я мог рассмотреть ваше предложение, хотя, возможно, отказал бы и в этом случае. А сейчас я даже не стану его рассматривать.

Асса посмотрел на меня, потом взглянул на столик с напитками, снова перевел глаза на меня и спросил:

– Я вижу там у вас бутылку перно, это мой любимый напиток… Можно мне немного выпить?

Я ответил, что разумеется, и спросил, нужен ли лед, но Асса отказался. Тогда я передал ему один из наших старомодных стаканов и бутылку, он плеснул туда перно на два своих пухлых пальца, и не сойти мне с этого места, если он тут же, не разбавляя, не выпил это залпом, будто какое-нибудь дешевое пойло. Мне не жалко этого напитка, я вообще его не пью, но ведь есть же какие-то приличия… Мало того, Асса налил себе еще, на сей раз всего на палец, и, даже не пригубив, поставил стакан на столик у подлокотника кресла, рядом с бутылкой. Потом пару раз проглотил слюну, видимо запивая спиртное.

– Весьма своевольная позиция, мистер Вульф, – сказал он. Потом сделал паузу, как бы подбирая слова. – Откровенно говоря, я никак не пойму, чего вы хотите добиться. Ведь гонорар свой вы получите, а кто взял этот бумажник, с нашей точки зрения, уже не имеет никакого значения. Разумеется, это все еще сохраняет значение как мотив убийства, но мы ведь вас нанимали не для расследования убийства. Это дело полиции. Почему вы так настаиваете на этой встрече?

– Чтобы закончить свое дело. То, что мне было поручено.

– Но ведь этим вы можете скорее испортить то, что вам уже удалось сделать! Теперь полиция знает – ей об этом сообщили по вашему же совету, – что со среды в вашем распоряжении находилась копия ответов. Не знаю, насколько можно полагаться на умение полиции хранить тайну, но вполне допустимо, что об этом узнает кто-то из конкурсантов, а если так, то одному Богу известно, что может случиться на этом вашем собрании. Вас даже могут загнать в угол и вынудить признаться, что это вы отправили им по почте ответы, а ответственность за это будет возложена на «ЛБА», и в результате мы окажемся в еще более глубокой яме, чем раньше.

– Да уж, что правда, то правда, – согласился Вульф. – Но если вы боитесь именно этого, то можете забыть о своих страхах. Такого признания с моей стороны не будет.

– Что же тогда будет?

– Я не смог бы вам этого сказать, даже если бы хотел. У меня есть несколько гипотез, и я хочу их проверить. Вот для этого мне и нужна эта встреча, и я от нее не откажусь.

Асса с полминуты пристально смотрел на Вульфа. Наконец он прервал молчание:

– Когда в пятницу ваш помощник Гудвин был у нас в офисе и получил для вас инструкции продолжить работу, он настаивал, чтобы это решение было единогласным. Теперь я против этого, и решение перестает быть единогласным. Я прошу вас приостановить свою деятельность до того момента, пока я не проконсультируюсь с партнерами, скажем, до полудня завтрашнего дня. Я не просто прошу, я приказываю.

Вульф покачал головой:

– Боюсь, мистер Асса, что я не смогу подчиниться вашему приказу. Слишком поздно. Искра брошена, пламя разгорается, теперь нам дорога каждая минута.

– Слишком поздно? Для чего?

– Останавливаться на полпути.

Асса опустил глаза. Посмотрел на свою правую ладонь. Не увидев ничего обнадеживающего, перевел взгляд на левую и, не найдя утешения и там, отвел глаза.

– Что ж, пусть будет так, – сказал он, встал и неторопливо направился к двери.

Учитывая, какой оборот принимали события, я бы не очень удивился, прикажи мне Вульф связать его и запереть до девяти в гостиной, но босс промолчал, и мне ничего не оставалось, как только встать и проводить гостя в переднюю. Я не остался в обиде, что он забыл поблагодарить меня, когда я подал ему пальто и шляпу, – наверное, был слишком погружен в свои мысли.

Вернувшись в кабинет, я встал перед столом Вульфа и посмотрел на него сверху вниз.

– Полагаю, – заметил я, – не так уж и важно, кто бросил искру, главное, что она сработала.

– Именно так. Свяжи меня с Кремером.

Я сел за свой стол и начал набирать номер. Обычно это не лучшее время, чтобы застать Кремера на месте, но, если у них там заваривается что-нибудь крупное или, наоборот, упорно ничего не хочет завариваться, он отказывается от привычной домашней кухни и довольствуется сухомяткой у себя в кабинете. На сей раз это был, похоже, один из таких случаев. А если судить по тому, как инспектор рявкнул в трубку, это совершенно определенно был тот самый случай.

Вульф взял свою трубку:

– Мистер Кремер? Я подумал, может быть, вас заинтересует встреча, которая будет проходить у меня сегодня вечером. Мы собираемся обсудить дело Далманна. Будет…

– Кто же это, интересно, собирается его обсуждать?!

– Все связанные с ним лица… то есть все, о ком мне известно. Мы, конечно, собираемся ограничиться кражей бумажника, поскольку, как вам известно, я занимаюсь именно этим, но мы неизбежно затронем вопросы, которые могут представлять интерес и для вас, так что я приглашаю вас прийти… разумеется, в качестве наблюдателя.

Молчание. Надо полагать, Кремер пережевывал кусок бутерброда с ветчиной… или же то, что только что услышал от Вульфа.

– Что вы там еще затеяли? – наконец проронил он.

– Для меня это будет возможность проверить кое-какие свои предположения. Для вас же вполне подходящий случай, чтобы раскрыть убийцу. Разве я когда-нибудь отнимал у вас время по пустякам?

– Да уж… По пустякам – никогда. В общем, это не телефонный разговор. Стеббинс будет у вас через десять минут.

– Нет, сэр. Ни Стеббинса, ни вас. Мне потребуется некоторое время, чтобы привести в порядок то, что у меня в голове, и к тому же скоро будет готов ужин. Встреча назначена на девять часов.

– Я возьму с собой Стеббинса.

– Ради бога. Не имею ничего против.

Мы повесили трубки.

– Вы же чертовски хорошо знаете, – сказал я, – что Пэрли обожает повсюду таскаться с наручниками и терпеть не может приносить их обратно пустыми…

Я замолчал, потому что Вульф откинулся назад, закрыл глаза и начал шевелить губами, то выпячивая их, то снова втягивая… Наконец-то он вплотную приступил к работе.

Я вышел в прихожую, чтобы принести из гостиной еще два кресла.

Глава восемнадцатая

Если судить об успехе вечеринки по тому, как собираются гости, то наша была вне конкуренции. Некоторые так торопились, что даже явились раньше времени. Гертруда Фрейзи пришла без двадцати пяти девять, мы с Вульфом еще сидели в столовой. Когда мы с Гертрудой уже пили в кабинете кофе, явился Филипп Янгер, а минутой позже – Толбот Хири. Патрик О’Гарро и Оливер Бафф пришли вместе, и почти сразу за ними пожаловал профессор Гарольд Роллинс.

До девяти все еще не хватало целых десяти минут, когда наш порог переступил инспектор Кремер в сопровождении сержанта Стеббинса. Им, конечно, не терпелось как можно скорее повидаться с Вульфом, так что я провел обоих прямо в столовую и закрыл там для приватной беседы. Вернувшись к входной двери, я отворил ее, чтобы впустить Вернона Ассу, который по-прежнему пребывал в том состоянии духа, когда никого и ни за что не благодарят. Затем позвонила Сьюзен Тешер из журнала «Часы». Я втайне лелеял мечту удостоиться чести лицезреть самого мистера Тэйта, но она ограничилась тем, что прихватила с собой высокого костлявого мистера Хиббарда.

Ровно в девять показалась миссис Уилок, а не более чем через полминуты прибыл и Рудольф Хансен. Так что все, кроме Хансена, поспели задолго до начала урока, да и этот тоже вошел со звонком.

Заглянув в кабинет, я убедился, что Фриц держит столик с напитками под своим неусыпным контролем. Создавалось впечатление, что либо всех наших гостей вдруг одолела ужасная жажда, либо им просто отчаянно не хотелось общаться друг с другом и они искали, чем занять рот. Удостоверившись, что прием стартовал удачно, я направился в столовую доложить Вульфу, что дом полон гостей и все готово к его выходу, – но, войдя в комнату, притворил за собой дверь и остановился. Кремер сидел и, стуча по столу мощными красными кулаками, излагал Вульфу содержание закона о неповиновении властям, а у него за спиной маячил довольный Пэрли. Я подошел ближе. Похоже, Кремер никак не мог смириться с мыслью, что на встрече подозреваемых в убийстве намерен верховодить Вульф, а сам он, инспектор Кремер, должен будет сидеть в сторонке, как какая-нибудь убогая стенографистка. Это выражение Кремера – что касается меня, то мне приходилось сталкиваться со стенографистками, и, по крайней мере, три из них были в полном порядке… в общем, знавал я и хорошеньких стенографисток…

Мне уже много раз доводилось быть свидетелем того, как Кремер проигрывает Вульфу подобные споры. Ведь, в сущности, он добивался невозможного. Прежде всего, инспектор хотел заранее знать, что именно собирается говорить Вульф, – а это было просто смешно, потому что в большинстве случаев тот и сам не имел об этом ни малейшего понятия. Во-вторых, он требовал признания за собой права беспрепятственно вмешиваться в ход событий, когда ему заблагорассудится. Вульф же требовал от него обещания, что инициатива полностью останется за хозяином кабинета и ход слушания не будет нарушен никакими экстремистскими выходками типа шуток с огнестрельным оружием или таскания за волосы. Вообще-то Кремер мог бы и отказаться от своих претензий – ведь и дураку было ясно, что он никогда бы не пришел, если бы не рассчитывал получить от Вульфа что-то такое, что ему до зарезу было нужно, – но тогда это был бы уже не Кремер… Единственный результат, которого ему удалось добиться в тот вечер, – это на пятнадцать минут задержать официальное начало встречи. Я вклинился в перебранку, объявил, что аудитория готова и ждет, и вернулся в кабинет.

Упомяну о некоторых достойных внимания деталях. Мисс Фрейзи оккупировала красное кресло, которое на сей раз было зарезервировано для инспектора Кремера, и мне пришлось уговорить ее пересесть. Бафф и Хансен забились в угол кушетки у стены, так что Вульф мог видеть их лица только при том условии, что я вдруг стал бы прозрачным, и я переместил их на кресла, причем Бафф воспользовался переселением, чтобы по пути пополнить содержимое своего стакана. Хиббард уселся вместе с мисс Тешер в первом ряду, и, когда я предложил ему занять свое место на галерке, мне показалось, что он вот-вот заговорит, но он взял себя в руки и молча подчинился.

Кто меня беспокоил, так это Вернон Асса. Он стоял, прислонившись спиной к дальней стене, и отрешенно смотрел куда-то вдаль, в руке он держал наш старомодный стакан, – думаю, с перно. Я подошел к нему, он перевел взгляд на меня, и глаза его мне очень не понравились. Видимо, к тому времени он уже успел солидно подзаправиться, но, когда я предложил ему кресло, мистер Асса, безукоризненно владея голосом, ответил, что ему вполне хорошо там, где он находится. Я повернулся, намереваясь оставить его в гордом одиночестве, и в этот момент в кабинете появился Вульф в сопровождении Кремера и Стеббинса.

Вульф сразу же прошел к своему столу. Кремер с минуту постоял, огляделся по сторонам, потом направился к красному креслу и сел в него. Для Пэрли я поставил кресло у самой стены, откуда он мог просматривать всю аудиторию, и он сразу же понял мой замысел. Все разговоры разом прекратились, все глаза устремились к Вульфу. Тот сидел, положив на стол сцепленные руки, и медленно вращал головой, изучая аудиторию.

Наконец он набрал воздуха и заговорил:

– Дамы и господа! Прежде всего я должен объяснить вам присутствие здесь инспектора Кремера из нью-йоркского полицейского управления. Он приглашен сюда в качестве гостя и вовсе не…

Почти одновременно из глубины комнаты донеслись два разных звука: первый – то ли вскрик, то ли бульканье, будто кто-то полоскал горло, – явно исходил от человека, второй был стуком упавшего на пол бокала. Все инстинктивно обернулись и стали свидетелями того, как Вернон Асса пошатнулся и, зажав обеими руками рот, стал медленно оседать вниз.

К тому моменту, как он коснулся пола, я был уже возле него, но у меня за спиной моментально вырос Пэрли Стеббинс, а за ним – Кремер, так что я снова бросился к своему столу и начал набирать номер доктора Волмера. После второго же гудка он подошел к телефону, и я попросил его срочно прибыть к нам. Когда я уже повесил трубку, меня позвал Кремер и велел вызвать врача, на что я ответил, что тот сейчас будет. Он выпрямился, заметив, что Сьюзен Тешер с Хиббардом уже пересекли порог, направляясь в прихожую, и крикнул:

– Назад! Вернитесь на место! – потом обратился ко мне: – Посадите их всех в столовой и оставайтесь там с ними. И без фокусов! Понятно? – Инспектор уже схватился за телефон.

Я огляделся. Надо сказать, вели гости себя довольно прилично, кроме разве что Сьюзен Тешер и ее молчаливого спутника, которые выказывали явное намерение смыться. А так ни криков, ни истерик… Вульф сидел выпрямившись, плотно сжав губы и прищурив глаза. На мой взгляд он не ответил. О’Гарро, Хири и Хансен направились было к распростертому на полу Ассе, но стоявший перед ним на коленях Пэрли приказал им отойти. Я подошел к двери, ведущей в прихожую, и повернулся лицом к публике.

– Попрошу всех следовать за мной, – предложил я. Никто даже не пошевельнулся. – Я не хочу повышать голос, – продолжил я, – потому что инспектор говорит по телефону. Но он приказал, чтобы вы немедленно покинули кабинет. А четверых мужчин попрошу прихватить с собой кресла.

Это подействовало, потому что давало им хоть какое-то занятие.

Первым, прихватив кресло, двинулся Филипп Янгер, за ним последовали и все остальные. Я открыл дверь в столовую, и они гуськом прошли через прихожую.

Рядом со мной оказался Фриц, и я предупредил его, что, похоже, у нас предвидится масса гостей, так что лучше пока дверь на цепочку не запирать. Тут же раздался звонок в дверь, Фриц вышел и впустил доктора Волмера, а я жестом указал медику на кабинет. Потом, оставив открытой настежь дверь между столовой и прихожей, я переступил порог комнаты и остановился, внимательно оглядывая вверенное мне стадо. Миссис Уилок плюхнулась в кресло, ее примеру последовал и Филипп Янгер. Хорошо бы, у него не случилось сердечного приступа. Остальные в основном стояли, и я сказал, что они вполне могут присесть.

Возроптать осмелился один только Рудольф Хансен. Он подошел вплотную ко мне и заявил:

– Вернон Асса – мой клиент и друг, и я вправе хотя бы проследить, что он получит надлежащую…

– Он ее уже получает. Доктор прибыл, и, поверьте, очень хороший доктор. – Я слегка повысил голос: – Попрошу всех успокоиться и помолчать.

– Что с ним случилось? – спросила Гертруда Фрейзи.

– Не знаю. Но если вам просто нечем занять головы, могу сообщить, что прямо перед тем, как появился Вульф, он стоял у стены со стаканом в руке, и в стакане что-то было налито. Вы все слышали, как упал стакан, но никаких следов разлитой на полу жидкости я не обнаружил. Теперь вы можете потренировать мозги и сделать выводы.

– В стакане было перно, – сообщил Патрик О’Гарро. – Я видел, как он наливал. Он всегда пьет перно. Когда его окликнул Хансен, он поставил стакан на стол и подошел…

– Помолчите, Пэт, – резко оборвал его Хансен. – Дело может принять… я, конечно, надеюсь, что нет, но все может принять очень серьезный оборот.

– Вот видите, – снова обратился я к стаду. – Я ведь вам говорил, что лучше помолчать. И мистер Хансен советует вам то же самое, а ведь он юрист, ему виднее…

– Мне надо позвонить, – заявил Хири.

– Телефон все равно занят. И вообще, овчаркой я работаю временно. Вот сменят меня, тогда сможете…

Я прервал свою речь и обернулся, чтобы получше разглядеть вновь пришедших, – Фриц впускал двух полицейских в форме. Они направились прямо ко мне, но я указал им на дверь кабинета, и они развернулись на девяносто градусов.

С этого момента у нас в доме начался настоящий парад. Через минуту появились еще двое в форме, потом трое в штатском, но двоих из них я знал в лицо, а немного погодя прибыл еще один с небольшой черной сумкой в руках. Стадо мое более или менее угомонилось, и я даже отказался от мысли перехватить на обратном пути доктора Волмера, чтобы тот взглянул на Янгера. Прибыли еще двое, и когда в одном из них я узнал лейтенанта Роуклиффа, у меня сразу же напряглись бицепсы. Вот так странно он на меня всегда действует… Лейтенант со своим дружком сразу же рванули в кабинет, но довольно скоро они оттуда вышли и направились прямо в столовую – я успел вовремя отскочить в сторону, а то они затоптали бы меня.

Они вошли, дружок закрыл дверь, а Роуклифф повернулся лицом к моему стаду.

– Вы все, вплоть до особого распоряжения, останетесь здесь под надзором полиции. Вернон Асса мертв. Меня зовут лейтенант Джордж Роуклифф, и я довожу до вашего сведения, что беру вас под стражу как свидетелей преступления.

Это было на него похоже. Вернее сказать, Роуклифф был в своем репертуаре. Ну кому, спрашивается, сейчас интересно, что его зовут Джордж, а не, скажем, Майкл? Да и сказал-то он ерунду. Ведь, если лейтенант берет их под стражу, это все равно что арест, а в этом случае они могут, хотя бы из соображений простой осторожности, не отвечать ни на один вопрос, прежде чем им не дадут возможность связаться со своими адвокатами, а это могло бы на многие часы затормозить колеса правосудия. Я удивился, что за это не уцепились ни Хансен, ни Хиббард, но, видимо, они боялись, что это будет выглядеть как подстрекательство по отношению к остальным, и не хотели нарушать профессиональную этику. Юристы ведь народ очень деликатный…

Я снова оказался в двусмысленном положении. Мне ужасно хотелось открыть дверь и выйти, чтобы: а) узнать, не нужен ли я Вульфу, б) взглянуть, как там работают ученые люди; и в) удрать от Роуклиффа, если он, чего доброго, вообразил, что я тоже нахожусь под стражей. Но, с другой стороны, субъект, у которого хватило наглости совершить убийство в кабинете Вульфа и прямо у него под носом, похоже, все еще находился здесь, в столовой, и мне не хотелось оставлять его на попечении такого остолопа, как Роуклифф.

Прислонившись к стене, я все еще обдумывал свое положение, когда дверь раскрылась и в комнату вошел инспектор Кремер. Не дойдя до стола, он остановился и огляделся вокруг.

– Мистер Бафф, – проговорил он. – Бафф, О’Гарро, Хансен и, пожалуй, еще Хири. Вы четверо подойдите, пожалуйста, сюда. – Они подчинились. – Так, встаньте здесь передо мной. Теперь я вам кое-что покажу, а вы попробуете ответить, что это такое. Смотрите как можно внимательней, но только не прикасайтесь. Вы поняли? Руками не трогать!

Они сказали, что все поняли, и Кремер поднял руку. Между его большим и указательным пальцами был зажат уголок коричневого кожаного бумажника.

Квартет смотрел на него как завороженный. О’Гарро протянул было к бумажнику руку, но тут же отдернул. Никто не произнес ни единого слова.

– Внутри выдавлены инициалы «Л. Д.», – заявил Кремер. – Кроме того, там лежат несколько предметов, на которых стоит имя Луиса Далманна. Но вопрос заключается в другом: можете ли вы утверждать, что это тот самый бумажник, который был у Далманна на встрече вечером во вторник?

– Разумеется, нет, – резко ответил Хансен. – С уверенностью утверждать? Конечно, не можем.

Из-за его спины раздался голос:

– Очень похоже. – Это нам на помощь выступила Гертруда Фрейзи. Роуклифф схватил ее за локоть, пытаясь оттащить назад, но старая дева не сдавалась. – Просто не отличить!

– Ладно, – уступил Кремер, – я не требую, чтобы вы поклялись мне под присягой, но хотя бы скажите, достаточно ли этот бумажник похож на тот, что был у Далманна в тот вечер, чтобы вы не смогли заметить никакой разницы? Я спрашиваю вас, мистер Хансен.

– Я не могу вам ответить. Я не был на той встрече. И мистер Бафф тоже.

– Ну да, – не смутился Кремер, – ведь даже инспектору всего не упомнить. А вы, мистер О’Гарро? Вы ведь слышали вопрос.

– Да, – ответил О’Гарро.

– Мистер Хири?

– Очень похож. Он был у Ассы?

Кремер кивнул:

– В нагрудном кармане.

– Я так и знала! – завопила мисс Фрейзи. – Жулики! Аферисты! Я с самого начала подозревала…

Роуклифф схватил ее за руку, но она вырвалась и, воспользовавшись свободной рукой, залепила ему пощечину – и я тут же взял себе на заметку сделать взнос в пользу лиги «За естественную женщину». Все остальные сразу же стали задавать Кремеру вопросы или что-то ему сообщать, но он поднял руку, призывая присутствующих замолчать.

– Прежде чем вы отсюда уйдете, вам всем дадут высказаться. Сколько захотите. А сейчас оставайтесь здесь, пока за вами не пришлют.

– Мы что, арестованы? – как всегда высокомерно спросил Гарольд Роллинс.

– Нет. Вы просто задержаны полицейскими властями до выяснения обстоятельств на месте, где в вашем присутствии произошла насильственная смерть. Если кто-то предпочитает арест, мы охотно пойдем вам навстречу. – Он обернулся, поискал меня глазами, нашел и сказал: – Пошли со мной, Гудвин. – И направился к двери.

Глава девятнадцатая

Я думал, Кремер поведет меня в кабинет, но он, вопреки моим ожиданиям, велел подождать его в прихожей. Впрочем, в кабинете уже вряд ли нашлось бы для меня место: всю комнату вдоль и поперек изучала целая свора сыщиков, а за ними, восседая за столом Вульфа, неусыпно наблюдал Фриц. Вульфа нигде видно не было. Через неприкрытую дверь я видел, как Кремер подошел к кому-то, сидевшему за моим столом, и передал ему бумажник, который был осторожно помещен в коробочку. Потом раздал несколько указаний, подошел ко мне, сообщил: «Вульф наверху, у себя в комнате», – и начал подниматься по лестнице. Я последовал за ним.

Дверь в комнату Вульфа была закрыта, но Кремер, не утруждаясь стуком, просто открыл ее и вошел. Все-таки у него были очень дурные манеры.

Конечно, инспектор полиции имел все основания командовать в кабинете, раз уж там только что насильственной смертью умер человек, да еще в его присутствии, но это не давало ему права вести себя так бесцеремонно во всем доме. Правда, сейчас был явно не самый лучший момент, чтобы растолковывать ему Билль о правах, так что я последовал за ним и закрыл за собой дверь.

Слава богу, Вульф, по крайней мере, не завалился спать. Он сидел с книгой в большом кресле. Увидев нас, он положил книгу на стол, и я, придвигая кресло для Кремера, успел прочитать заголовок – это были «Опыты» Монтеня. Книга принадлежала к тем избранным, которые Вульф держал на полке у себя в комнате, так что ему не пришлось ничего уносить из кабинета и подставлять себя под обвинение во вмешательстве в дела правосудия.

– Когда вы ушли, мистер Асса уже был мертв? – спросил Кремер.

– Да, сэр, – кивнул Вульф. – Я специально задержался.

– Ну так он по-прежнему мертв. – Инспектор вовсе не шутил, просто констатировал факт. Он немного сдвинул назад кресло, сморщив ножкой край ковра. – Цианистый калий. Надо будет еще проверить, но скорее всего… В углу под кушеткой мы нашли смятый клочок бумаги. Туалетной. Но не того сорта, что у вас в ванной.

– Благодарю вас, – сухо бросил Вульф.

– Да ладно, я и так знаю, что это не вы. Вы ведь были со мной. Вот Гудвина не было, во всяком случае, некоторое время… Но вернемся к фактам. На бумаге остались следы белого порошка, мы капнули на него водой и почувствовали характерный запах цианистого калия. Похоже, тот же запах исходил и от стакана, но там присутствовал еще запах какого-то напитка. – Кремер посмотрел на меня снизу вверх. – Сядьте, Гудвин. Вы знаете, что это был за напиток?

– Нет, – ответил я, – но О’Гарро уверяет, что это был перно. Он говорит, что видел, как Асса налил себе и поставил стакан на стол, когда его позвал Хансен. А когда…

– Проклятье! – взорвался Кремер. – И у вас хватило наглости их допрашивать? Вы ведь чертовски хорошо знаете…

– Перестаньте психовать, – сказал я. – Никаких вопросов я О’Гарро не задавал. Он сказал сам. И потом, я собственными глазами видел, как Асса пил – или, вернее, лакал – перно, когда заходил сегодня к нам перед ужином; он сказал, что это его любимый напиток.

– Он заходил сюда? Перед ужином?!

– Да, сэр. Если, конечно, мистер Вульф не считает, что у нас его не было.

– Чего он хотел?

– Спросите лучше у мистера Вульфа.

– Ну уж нет, – решительно возразил Вульф. – На сегодня с меня хватит. Расскажи мистеру Кремеру, что говорил здесь мистер Асса и что я ему отвечал. Всё дословно.

Я придвинул к себе стул, сел и на минуту закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями. Вообще-то я прошел достаточно долгую и солидную тренировку, чтобы обойтись и без этого, но за последний час детали как-то успели отойти у меня на второй план, и мне потребовалось немного сфокусироваться. Вызвав в памяти нужный разговор, я открыл глаза и доложил. Дойдя до конца, до того места, где Асса проговорил: «Что ж, пусть будет так», – и ушел, я добавил:

– Вот и все. Будь у нас магнитофонная запись, я бы с удовольствием сравнил. Какие будут вопросы?

Вопросов не последовало. Кремер засунул в рот сигару и принялся ее жевать. Потом наконец проговорил:

– Ступай в кабинет, возьми там свою машинку и бумагу. Стеббинсу скажи, что я так велел. Потом сядь где-нибудь и отпечатай мне все, что рассказал. Все дословно.

– С этим можно подождать, – нелюбезно проговорил Вульф, – пока мы не закончим. Я хочу, чтобы Гудвин был здесь.

Кремер решил не настаивать. Он вынул изо рта сигару и сказал:

– И потом вы позвонили мне.

– Да. Как только ушел мистер Асса.

– Очень жаль, что вы не рассказали мне об этом сразу. Тогда Асса был бы жив.

– Возможно.

Кремер вытаращил глаза от удивления:

– Черт побери, вы что, с этим не согласны?

– Я заранее согласен со всем, что вам будет угодно. У меня, мистер Кремер, и прежде хватало причин для досады, но все это ничто по сравнению с тем, что произошло. Я даже не предполагал, что чья-то смерть может так глубоко ранить меня… Это просто трудно пережить. Не хватало еще только, чтобы у мистера Ассы – теперь уже, в сущности, на теле умершего – оказался этот бумажник, это было бы уже слишком. Подобный удар мне не перенести.

– Но так оно и было!

– Что именно?

– У него оказался бумажник. В нагрудном кармане. Бумажник опознали как тот же самый, который был у Далманна, – во всяком случае, с достаточно большой степенью вероятности. Бумаги с ответами в нем не обнаружено.

Вульф нервно проглотил слюну. Потом еще раз.

– У меня просто нет слов, чтобы описать свое унижение. Что ж, теперь, мистер Кремер, вам остается только пойти и арестовать убийцу. Только прошу вас, заприте меня здесь, все равно я вам все испорчу… Оставьте мне только эту комнату, остальной дом в вашем полном распоряжении.

Мы с Кремером наблюдали за Вульфом с интересом, но без всякой жалости. Мы оба слишком хорошо его знали. Конечно, он был огорчен. Еще бы, подготовить сцену для одного из своих шикарных спектаклей с самим собой в главной роли и, едва начав монолог, обнаружить, что одно из основных действующих лиц, а возможно, и предполагаемый злодей умирает прямо у него на глазах, так и не дав ему развернуться… Здесь было от чего прийти в уныние. Но ни я, ни Кремер не были такими простачками, чтобы и вправду поверить, будто у Вульфа не хватало слов, чтобы описать свое унижение, или чтобы ему вообще когда-нибудь не хватало слов, чтобы что-нибудь описать. Словом, Кремер не стал похлопывать его в знак утешения по плечу, а вместо этого поинтересовался:

– А что, если его никто не убивал? Что, если яд в свой стакан насыпал сам мистер Асса?

– Ха! – был ответ Вульфа, и мне пришлось прикрыть рот рукой, чтобы скрыть усмешку. Потом он продолжил: – Будь это действительно так, бумага с цианистым калием должна была находиться у него в кармане уже в тот момент, когда мистер Асса собирался ехать сюда, – уж не знаю, где он находился до этого. А я отказываюсь поверить, что, выбирая место, чтобы покончить счеты с жизнью, он остановился на моем доме, где, как он знал, должны были собраться все заинтересованные лица… Да еще явился сюда с бумажником в кармане!..

– Но что-то могло произойти, когда Асса уже был здесь, – возразил Кремер.

– Не думаю. У него имелось предостаточно возможностей поговорить с партнерами и раньше.

– Но, может, он хотел бросить на кого-нибудь подозрение в убийстве?

– В таком случае для умного человека он вел себя поразительно неуклюже. Если, конечно, вы не располагаете какими-нибудь деталями, которые мне неизвестны.

– Нет. Я тоже считаю, что его убили. – Кремер махнул рукой, как бы отбрасывая все прочие возможности. – Если я вас правильно понял, когда мистер Асса пришел сюда и попытался сделать все возможное, чтобы сорвать эту вашу встречу, вы догадались, что он убил Далманна и взял его бумажник, и рассчитывали вечером вытянуть из него признание. Я прав или нет?

– Нет, сэр. Вы забываете, что меня не интересовало убийство. Я, разумеется, предвидел, что от этой темы нам все равно никуда не уйти, потому и пригласил вас. И я действительно исходил из предположения, что бумажник взял именно Асса, поскольку…

– Еще бы! – выпалил Кремер. – Вполне естественное предположение, ведь он был совершенно уверен, что ответы конкурсантам разослали вы, значит, у него были веские причины полагать, что этого не мог сделать никто другой. У него была только одна возможность узнать об этом, и нетрудно догадаться какая.

– Ничего подобного. – Голос Вульфа звучал отнюдь не униженно; я вовсе не берусь утверждать, что босс не испытывал подобных чувств, просто у него хорошо работал механизм по устранению неполадок. – Даже совсем наоборот. Видите ли, мистер Асса упорно старался внушить мне, что это я послал ответы, хотя прекрасно знал, что я этого не делал. Не знай он наверняка, кто их действительно послал, он бы не пошел на такой рискованный шаг. Значит, разослал их он сам, взяв из бумажника Далманна. Я считаю маловероятным, чтобы Асса списал ответы с оригиналов, хранящихся в банке, он бы не решился пойти туда один и потребовать вскрыть сейф. Так что спасшая конкурс блестящая уловка, честь которой он приписывал мне, принадлежит на самом деле ему самому. Значит, либо бумажник взял он сам, либо знал, кто это сделал, но первое представляется мне более вероятным, поскольку покойный сказал мне, что пришел по своей инициативе и действует под свою ответственность, даже не посоветовавшись с партнерами. И отсюда совершенно ясно, почему ему так хотелось добиться отмены этой встречи.

– И все-таки непонятно, почему вы ее не отменили?

– Да потому, что я был связан двойным обязательством, и отнюдь не перед ним. Во-первых, я должен был довести до конца работу, которую поручил мне мой клиент, фирма «Липперт, Бафф и Асса», а во-вторых, у меня были известные обязательства и перед самим собой: не позволить себя одурачить. – Вульф внезапно умолк, плотно сжал губы и прикрыл глаза. – Не позволить себя одурачить… – с горечью повторил он. – И посмотрите, к чему это привело. – Он открыл глаза. – И все-таки меня одурачили. И не Асса, который пытался спасти этот парфюмерный конкурс, а кто-то другой, кто уже убил однажды и готов был убить снова. Я предполагал, что Асса взял бумажник Далманна, но никогда не допускал, что он убийца; впрочем, это уже ваше дело. Теперь все предстает совершенно в ином свете. Ведь было бы просто ребячеством думать, будто Ассу убили только потому, что кто-то знал, что это он взял бумажник и разослал конкурсантам ответы. И уж вовсе полнейшим идиотизмом было бы предположить, будто все дело в том, что Асса знал: кто-то из них – Хансен, Бафф, О’Гарро или Хири – завладел бумажником и разослал ответы, и его убили, желая предотвратить разоблачение. Единственное разумное допущение, что Асса знал или имел веские основания подозревать, что кто-то из них убийца. Вот ради этого стоило идти на риск… Но, боже, почему же непременно у меня в кабинете!

– Да, это уж действительно неслыханная наглость. – Кремер вынул изо рта сигару, вернее, то, что от нее осталось. – Но почему только эти четверо? А как насчет конкурсантов?

– Вздор. Об этом не стоит даже говорить. Отпустите их по домам. Или, может, вы считаете, что на них стоит потратить время?

– Нет, – согласился Кремер, – пожалуй, не стоит. Но по домам я их все-таки не отпущу. Не забудьте, что все эти люди были в кабинете, когда в стакан насыпали яд. Их всех как раз там сейчас допрашивают, поодиночке. Надеюсь, вы не против, что мы воспользовались для этого комнатами первого этажа и помещениями цокольного тоже?

– Я сейчас не в том положении, чтобы быть против чего бы то ни было. – Да, похоже, Вульфа и вправду крепко задело. – Я с глубоким уважением отношусь к вашим методам расследования, так что допрашивайте себе на здоровье, только сомневаюсь, чтобы преступник оказался так глуп, чтобы позволить за собой наблюдать. К тому же вы рискуете получить гораздо больше информации, чем вам нужно. Мисс Фрейзи легко может засвидетельствовать, что видела собственными глазами, как все они сыпали что-то ему в стакан, не исключая и конкурсантов. Я бы не советовал вам говорить ей, что бумага найдена. Кстати, помнится, в среду вы утверждали, что никто из пятерых, включая Ассу, не может доказать, что не был у Далманна в ту ночь, когда его убили. Это по-прежнему так?

– Да. А почему вас это интересует?

– Просто хотел узнать.

– Зачем вам это? Что, теперь вы уже ищете убийцу? Клянусь, я и правда могу посадить вас под арест!

– Но ведь я еще не выполнил свою работу, не выяснил, кто взял бумажник. И ошибаются те, кто полагает, что теперь меня может удовлетворить версия, будто его взял Асса… – И тут, совершенно неожиданно, Вульф вдруг взорвался и заорал во всю глотку: – Да будь я проклят, если позволю безнаказанно убивать в своем кабинете, при помощи своего спиртного и из своего стакана!

– Да, – согласился Кремер, – это действительно стыд и срам. Но все-таки лучше занимайтесь своим делом и не суйте нос в мое. Будет чертовски неприятно, если вас снова унизят. Я бы, конечно, не прочь как-нибудь унизить вас сам, но позволять это постороннему, тем более убийце… К тому же все замыкается на этой четверке, а двое из них – ваши клиенты.

– Нет. Моим клиентом является компания.

– Хорошо, пусть будет компания. Но все равно лучше держитесь подальше. Мне что-то не нравится выражение вашего лица, хотя оно мне вообще очень редко нравится. И многое другое тоже… Так вы, похоже, уверены, что конкурсанты здесь совершенно ни при чем?

– Да.

– Интересно, откуда такая уверенность? Вы что-то от меня скрываете?

– Ничего, что могло бы иметь для вас хоть какое-нибудь значение.

– Вам известно, какие у этих четверых могли быть причины желать Далманну смерти?

– Нет. Разве что все они явно ему завидовали. А вы что-нибудь раскопали?

– Да нет, пока ничего стоящего… Теперь надо будет копать поглубже. А у вас нет никаких фактов, которые бы давали основания подозревать кого-то из этой четверки больше остальных?

– Да нет, по-моему, никто из них ничем не выделяется.

– Если что-нибудь появится, сразу же сообщите мне. Сами ни во что не вмешивайтесь. Что мне еще не нравится, так это болтовня насчет того, что они ваши клиенты. Я ведь знаю, что вы… Войдите!

Вот, опять дурные манеры. Распоряжается здесь, словно хозяин. Дверь открылась, и на пороге появился сыщик.

– Инспектор, вас хочет видеть лейтенант. Он в кухне с одной из женщин.

Кремер ответил, что сейчас придет, и встал. Сыщик тут же исчез.

Кремер обратился ко мне:

– Бери машинку и отпечатай разговор с Ассой. Принеси все наверх и займись этим здесь, так тебе будет удобнее присматривать за своим боссом. Мы ведь не хотим, чтобы его снова унизили. – И вышел.

Мы с Вульфом обменялись взглядами. И я понял, почему Кремеру так не понравилось его лицо, – если бы это выражение холодной ярости имело хоть какое-то отношение ко мне, оно бы мне тоже не очень понравилось.

– Какие будут указания? – поинтересовался я.

– Сейчас никаких. Но ночью ты можешь мне понадобиться в любое время. Я не буду пытаться заснуть. Когда по моему дому бродит убийца, а я сижу с пустыми руками и с пустой головой…

– Ну, вовсе он не бродит. Так что вы бы лучше попытались немного вздремнуть, только, конечно, заприте дверь. А я пойду послоняюсь по дому, пока не разъедутся гости. Кстати, им, наверное, надо бы подкрепиться? Ясное дело, маринованных грибов и миндального печенья на всех этих проходимцев не напасешься, но, может, предложить им хотя бы кофе с бутербродами?

– Хорошо. – Вульф закрыл глаза. – Оставь меня в покое, Арчи.

– С удовольствием.

Я оставил его в покое и спустился вниз. Открыв дверь в кухню, чтобы сказать Фрицу насчет кофе и бутербродов, я увидел там только Кремера с Роуклиффом да Сьюзен Тешер с Хиббардом и сразу ретировался. В прихожей околачивались трое в полицейской форме, один из них отвечал за входную дверь. Двери в столовую и гостиную были закрыты. Та, что вела в кабинет, тоже была закрыта, но я открыл ее и вошел. Тело уже убрали. С полдюжины экспертов все еще продолжали свои изыскания, а за столиком для напитков сидели Пэрли Стеббинс и какой-то сыщик из прокуратуры, зажав между собой Патрика О’Гарро. Если полицейские и дальше собирались так дотошно потрошить подозреваемых по одному, им, пожалуй, и ночи могло не хватить.

Фриц, как наседка, по-прежнему восседал за столом Вульфа, и я направился к нему.

– Ничего приемчик получился, а?

– Не вижу ничего смешного, Арчи!

– А я и не шучу. Наоборот, я пришел тебя сменить. Похоже, в этой комнате ничего трогать нельзя, включая угощение, так что, думаю, тебе придется изобразить кофе с бутербродами. В кухне ты найдешь пришельцев, но веди себя так, словно их не существует. Если они будут выражать недовольство, скажи, что выполняешь приказ. Да, не вздумай тащить что-нибудь наверх Вульфу – он кусает локти и не желает, чтобы его отвлекали от этого занятия.

Фриц вызвался принести Вульфу хотя бы пива, я благословил его на это, если есть охота рисковать, и он удалился. Я же, сменив Фрица на боевом посту, решил, что не настал еще тот день, когда я буду докладывать Пэрли, что, мол, Кремер приказал мне взять свою машинку и сматываться с ней в другую комнату, и не будет ли он любезен дать мне на это свое разрешение… Да и лень было тащиться с машинкой два пролета по лестнице. К тому же было интересно и поучительно понаблюдать, как профессиональные детективы расследуют преступление.

Раз уж речь зашла о профессиональных детективах, то ведь и я вроде один из них, но это я говорю совсем не для хвастовства. Я подошел к своему столу, вынул из кобуры пистолет, положил его в ящик и запер. Может, мне бы в этом повествовании лучше вообще о нем не упоминать, но я не хочу хитрить, да и лучше уж не скрывать, какие чувства обуревали меня, когда я, прошлявшись несколько дней с оружием, старательно подготовил все для убийства прямо здесь, в кабинете, – нечего сказать, много пользы мне принес мой пистолет… Да черт с ним, что об этом вспоминать. Ладно бы, если бы он понадобился мне после, но мне не дано было получить даже этого удовлетворения.

Из другого ящика я вынул бумагу и копирку, придвинул столик с машинкой к столу Вульфа, сел в его кресло и принялся печатать.

Глава двадцатая

Я был бы весьма признателен ученым, если бы они хоть на время перестали ломать свои почтенные головы над тем, как искоренить войны, побороть болезни или продлить на столетие-другое человеческую жизнь, и все вместе дружно попытались разработать способ будить меня по утрам, не будя во мне зверя. Может, надо, чтобы этим занималась стайка прелестных босоногих юных дев в очень соблазнительных шелковых платьицах и чтобы они при этом непременно распевали «О, какое прекрасное утро!» и осыпали меня лепестками роз? Во всяком случае, стоило бы попробовать…

То утро в четверг было просто ужасным. Мало того что мне удалось провести в постели всего три часа, меня еще ждало, пожалуй, одно из самых кошмарных пробуждений – телефонный звонок. Я перевернулся, открыл глаза, чтобы посмотреть на будильник, который показывал двадцать пять минут восьмого, протянул руку и снял с рычага дьявольское изобретение человеческого ума.

– Алло… – пробормотал я.

– Доброе утро, Арчи. Ты не мог бы через полчаса спуститься вниз? Я завтракаю с Солом, Фредом, Орри и Биллом.

Это прогнало остатки сна. Но зверь остался. Я сказал Вульфу, что постараюсь, скатился с кровати и отправился в ванную. Обычно, прежде чем нырнуть под душ, я еще пару минут зеваю, но в тот раз у меня просто не было времени. Уже бреясь, я пожалел, что не спросил Вульфа, какая намечается программа, чтобы знать, как одеться, но если бы речь шла о каком-то специальном поручении, он бы предупредил, так что я ограничился тем, что просто натянул рубашку.

Когда ровно через полчаса я спустился вниз, они пили в столовой кофе. Не успел я с ними поздороваться, как вошел Фриц со стаканом апельсинового сока. Я сел и сделал солидный глоток.

– Чертовски удачное время, – не унимался мой разбуженный зверь, – чтобы устроить мне этот неожиданный праздник.

Билл Гор тут же расхохотался. Как-то раз, лет десять назад, мне случилось сказать ему что-то остроумное, и с тех пор стоит мне раскрыть рот, как он немедленно заливается смехом. Смерть от избытка ума Биллу явно не грозит, зато он упрям как бык и ничего не боится. Орри Кетер поумней и отнюдь этого не стыдится: с тех пор как он пару лет назад избавился наконец от порочной идеи занять мое место, Вульф иногда зовет его помочь во всяких тонких операциях. Фред Даркин – это только Фред Даркин, и он это прекрасно знает. У него нет никаких сомнений, что, выдайся у Вульфа полчаса свободного времени, он с легкостью разгадал бы любое, самое загадочное преступление. Сола Пензера, единственного и неповторимого, вы уже знаете.

Когда я уже покончил с соком и принялся за блины, Вульф решил объясниться. Сюрприз, сообщил он, вышел совершенно случайно. Просто он позвонил помощникам только после того, как у него созрел план, а я к этому времени уже ушел спать.

– Какая прекрасная новость, – одобрительно заметил я, размазывая по блину масло и поджидая, пока оно растает. – Неужели у нас уже появился план? Надо полагать, для этих джентльменов?

– Для всех нас, – ответил Вульф. – Я уже обрисовал им ситуацию, разумеется, в той мере, в какой им необходимо это знать для осуществления плана. Это, конечно, план отчаяния, шансов на успех у нас не больше одного из двадцати. Но это лучшее, что я смог придумать после долгих часов размышлений, я занимался этим почти всю ночь. Как тебе известно, я исходил из предположения, что кто-то из четверых – Хансен, Бафф, О’Гарро или Хири – убил Далманна и взял у него бумажник, и, поскольку Асса узнал об этом или хотя бы заподозрил, он убил и его тоже.

– Во всяком случае, я знаю, что именно это вы рассказывали Кремеру.

– То же самое я говорил и самому себе.

– Хорошо, но зачем одному из них убивать Далманна?

– Этого я не знаю, но раз он это сделал, значит, у него были на то причины. Это нам еще предстоит выяснить, так же как и личность убийцы. Поиски мотивов преступления потребовали бы долгого и кропотливого расследования, да и тогда одни мотивы нам ничего бы не дали. Я предпочел сфокусировать внимание на личности преступника. Который из этих четверых? Я вновь и вновь перебирал каждое слово, которое они сказали тебе или мне, вспоминал тон, взгляды, позы… Никакого намека, во всяком случае для меня. Я рассмотрел все варианты, как можно было бы повести расследование, и пришел к выводу, что все они либо уже проработаны полицией, либо разрабатываются сейчас, либо никуда не годятся. Все, с чем я остался к пяти часам утра, что давало бы нам хотя бы малейшую надежду добиться каких-то результатов без долгой и трудоемкой осады, – это попробовать найти удовлетворительный ответ на вопрос: где убийца достал яд?

Прожевав блин с ветчиной, я внимательно посмотрел на патрона и произнес:

– Боже милостивый, если это лучшее, что мы можем предпринять… У Кремера над этим сейчас работает уже целая армия. А нас всего шестеро, к тому же без полицейских блях, так что если… – Я остановился, потому что увидел выражение его глаз. – Есть идея?

– Да. Скорее соломинка, за которую можно уцепиться. Имеем ли мы достаточно оснований предполагать, что решение убить мистера Ассу было принято только вчера во второй половине дня в результате той ситуации, которая была вызвана получением конкурсантами ответов? Многие факты подтверждают, что…

– Можете не трудиться. Я уже тоже немного об этом поразмышлял. Покупаю.

– Значит, вчера в какой-то момент, после полудня и никак не раньше, злоумышленник решил, что от мистера Ассы надо избавиться, и задумал воспользоваться цианистым калием, положив его в стакан Вернона со спиртным. Правильно?

– Да.

– Но где же тогда, черт побери, он достал этот цианистый калий?

– Ну, я бы не… Ага! В этом действительно что-то есть.

– Вот именно. Убийца что, знал, что цианистый калий обладает мгновенным действием, и поэтому просто пошел и купил? Вряд ли. Конечно, он мог легко его достать – например, в фотомагазине, но ведь он же не идиот. Нет. Он знал, что яд есть где-то поблизости, совсем под рукой. Он знал, где сможет взять его совершенно незаметно. Но где? Существует тысяча возможностей, и любой из них наш преступник мог воспользоваться. Но я даже не утруждал себя тем, чтобы перебирать все эти возможности, потому что одна из них так и смотрела на меня… вернее, на тебя. Я-то ее не видел, зато ее видел ты.

– Постойте… – Я поставил на стол чашку с кофе. – Вы говорите, что я это видел?

– Да, именно ты.

– Интересно… – Я закрыл глаза, потом открыл их и хлопнул ладонью по столу. – Ну конечно! Шкафы с образцами в офисе «ЛБА». Если бы я всю ночь провел на ногах, может, я бы и сам догадался. Только не припомню, чтобы я видел там цианистый калий.

– Но ты ведь его и не искал. Ты говорил, что там тысячи образцов от сотен фирм. Вот теперь мы его и поищем.

– После того, как он уже исчез? Ведь если яд взяли, так его уже там нет.

– Тем лучше. Если убийца отсыпал ровно столько, сколько ему было нужно, мы найдем остатки. Если же вчера он забрал все или успел с тех пор убрать то, что осталось, мы выясним, где это стояло, или вообще ничего не выясним. У них ведь должны быть списки того, что хранится в каждом из шкафов. Нет смысла пытаться проникнуть в помещение компании до начала рабочего дня, так что у нас полно времени. Теперь займемся деталями. Я поеду вместе с тобой, но все равно я хочу, чтобы все вы знали, какие действия мы будем предпринимать в случае различных непредвиденных обстоятельств. Фриц! Кофе!

И босс изложил нам свой план в деталях.

Если кто-нибудь скажет, что этот инцидент служит исключением из правила Вульфа никогда не выходить из дому по делам, то я с этим категорически не соглашусь. Для него это уже не было обычным делом. Он охотился за человеком, который не только злоупотребил его гостеприимством, что уже само по себе было непростительно, но и заставил его жевать солому на глазах у Кремера, а уж это было просто чудовищно. И у меня есть доказательства тому, что дело было воспринято им как личное. Позднее, когда я уже готовил счет для «ЛБА», Вульф оставил в нем плату за такси, которое везло Фреда, Орри и Билла, но вычеркнул плату за то, на котором приехали он и мы с Солом.

Когда наша шестерка входила в лифт знакомого мне небоскреба в центре города, до половины десятого оставалась еще целая минута, но когда мы вышли на двадцать втором этаже, аристократическая брюнетка с очаровательными ушками уже исполняла свои обязанности, восседая за гигантским столом. Увидев банду из шести здоровых мужчин, она слегка опешила, но, когда я подошел поближе, красотка узнала меня и сразу же успокоилась.

Я пожелал ей доброго утра, после чего заявил:

– Боюсь, нам придется вас немного побеспокоить, но у нас тут одно дельце. Разрешите представить вам мистера Ниро Вульфа.

Стоявший рядом Вульф поклонился.

– Нам нужно провести инвентаризацию содержимого этих шкафов. Это связано со смертью мистера Ассы – вы, конечно, уже в курсе.

– Да, я… мне уже известно.

– Так что вы понимаете: дело не терпит отлагательств.

Секретарша смотрела куда-то за наши спины, и я повернулся, последовав ее примеру. Команда и вправду не теряла времени даром. Сол Пензер уже открыл стеклянную дверцу крайнего шкафа у левой стены и вынул свой блокнот. Фред Даркин находился у крайнего шкафа у той стены, что справа, а Билл и Орри орудовали у дальней стены, сплошь заставленной бесконечной вереницей шкафов. Я с облегчением увидел, что все они без труда открыли свои шкафы. Правда, в свой прошлый визит я никаких замков не заметил, но вполне могли иметься какие-нибудь хитроумные приспособления. Мы, конечно, на всякий случай прихватили с собой небольшой набор разных отмычек, но, если бы нам пришлось к ним прибегнуть, это несколько осложнило бы нашу миссию.

– Мне об этом ничего не известно, – сказала брюнетка. – Кто велел вам это делать?

– Это часть той работы, – пояснил ей Вульф, – которую поручили нам в среду мистер Бафф, мистер О’Гарро и мистер Асса. Так что обратитесь с этим вопросом к ним. Пошли, Арчи.

Мы направились к шкафам вдоль правой стены, тем, что стояли ближе всего к лифту, и не успели мы к ним подойти, как Фред тут же отошел к Солу, трудившемуся над шкафами, располагавшимися слева. Все проходило согласно плану баталии, разработанному в генеральном штабе. Я не стал вытаскивать свою записную книжку, чтобы в случае необходимости руки были свободны. Для первого шкафа они не потребовались. В нем оказались изображение океанского лайнера, несколько крошечных мешочков с образцами удобрений, пачки сигарет, пылесос и множество прочих предметов. Не более заманчивой выглядела и нижняя полка второго шкафа, содержавшая подвесной мотор, разные сорта мыла и стиральных порошков, консервированные супы и пиво в бутылках и банках. Вот вторая полка, где размещались всякие товары в пакетиках, заслуживала более пристального внимания. Хоть нам и показалось маловероятным, чтобы цианистый калий теперь добавляли в крупу, смесь для изготовления кексов или лапшу, но план требовал просматривать все пакетики без исключения. Что я и делал под наблюдением стоявшего у меня за спиной Вульфа, когда внезапно услышал властный окрик:

– Это вы Ниро Вульф? Что здесь происходит?

Я выпрямился и обернулся. Рядом с боссом стоял высоченный тип с выступающей челюстью и, судя по выражению лица, явно не настроенный шутить. Поскольку он никак не мог появиться из лифта, то, по всей видимости, был где-то здесь поблизости и пришел по зову брюнетки.

– Я уже разъяснил все, – сказал Вульф, – вон той даме за столом.

– Я уже знаю, что вы ей сказали, и мне все это очень не нравится, так что немедленно отойдите от шкафов и не приближайтесь к ним, пока я сам все не выясню!

Вульф отрицательно покачал головой:

– Я весьма сожалею, мистер…

– Фок.

– Так вот, я весьма сожалею, мистер Фок, но никак не могу подчиниться вашему требованию. Я был нанят мистером Баффом, мистером О’Гарро и мистером Ассой, которого теперь уже нет в живых. Мы начали это дело, и мы доведем его до конца. Вы очень воинственно настроены, но я все-таки посоветовал бы вам прежде проконсультироваться с мистером Баффом и мистером О’Гарро. Кстати, где они?

– Их сейчас здесь нет.

– Вам следует узнать, где они. Позвоните им.

– Именно это я и собираюсь сделать. А вы пока держитесь подальше от шкафов.

– Нет, сэр. – Голос Вульфа был тверд, но спокоен. – Я готов сделать скидку на ваше состояние, это вполне извинительно после всего, что произошло сегодня ночью, но тем не менее хочу, чтобы вы знали: я не бандит, а эти люди работают на меня. Свяжитесь с мистером Баффом или с мистером О’Гарро, не думаю, чтобы это отняло у вас слишком много времени. И как можно скорее.

Хорошего служаку сразу видно по тому, как скоро он осознает, что проиграл в споре, и Фок с честью выдержал этот экзамен. Он сделал крутой разворот через плечо и отбыл по ковру к двери, ведущей во внутренний коридор. Мы же с Вульфом, возобновив прерванное занятие, покончили с полкой, где были пакетики, и приступили к следующей: там стояли ведра и банки с краской, электроутюги и прочие товары.

В течение последующего получаса лифт доставил на этаж человек восемь, не больше, основную их часть он забрал обратно, так и не дав им нас потревожить. В общем и целом место оказалось довольно тихим и вполне удобным для работы. Был момент, когда мы с Вульфом решили, что совсем близки к цели, – это было, когда мы дошли до выставки фармацевтической фирмы «Джонас Хиббен и К°». Но там все вроде оказалось нетронуто, никаких свободных мест и ни единой коробочки или пузырька, откуда можно было бы взять дозу цианистого калия. Так что в конце концов мы сдались и перешли к последнему шкафу у нашей стены, когда нас вдруг позвал Сол, пообещав кое-что показать. Мы пересекли комнату и увидели, что они с Фредом что-то внимательно рассматривают на второй полке последнего в их ряду шкафа.

Небольшая внушительная карточка – они все там были небольшие, но весьма внушительные – гласила, что мы имеем дело с выставкой продукции фирмы «Оллкоран лабораториз». Состояла эта продукция из пары дюжин коробочек, больших и поменьше – маленькие стояли впереди, а большие были задвинуты вглубь, – и трех рядов одинаковых по размеру пузырьков темного стекла объемом примерно в пинту.

– Средний ряд, четвертый пузырек слева, – произнес Сол, – надо наклонить передний пузырек, чтобы прочесть этикетку.

Вульф подошел поближе. Вместо того чтобы наклонять пузырек, он просто взял его двумя пальцами и поднял, увеличивая себе угол обзора, а заодно и мне тоже. Тут даже не потребовалось особенно напрягать зрение.

Сверху этикетки крупными черными буквами было написано «KCN», а ниже, тоже крупно – «ЯД». В промежутке и пониже было что-то еще, помельче, но я даже не трудился особенно разглядывать. Стекло было такое темное, что разглядеть содержимое можно было только на просвет, вынимать же пузырек было категорически воспрещено – но и так можно было различить, что он почти по самое горлышко заполнен каким-то светлым порошком.

– Похоже, удачный денек, – сказал я. – Два выигрыша кряду. Яд был здесь, и мы его нашли.

Вульф бережно опустил пузырек на место.

– Не прикасались? – спросил он у Сола. Он чертовски хорошо знал, что нет, ведь всем были даны специальные указания ничего не трогать руками, пока мы не разберемся, что это такое, или, во всяком случае, не убедимся, что это не то, что нам нужно. Сол ответил, что нет, и Вульф позвал Билла и Орри, велев прихватить с собой два стула. Запаслись ими и Сол с Фредом. Потом они выставили все четыре стула в ряд, развернув их спинками к шкафу, и весь квартет расселся, обозревая комнату и лифты. Надо признаться, выглядела эта четверка весьма внушительно, вряд ли какой-нибудь еще пузырек в мире охранялся более надежно.

Именно это впечатляющее зрелище предстало четырем парам глаз, когда из лифта в приемную вышли Оливер Бафф, Патрик О’Гарро, Рудольф Хансен и Толбот Хири.

– Доброе утро, джентльмены, – произнес Вульф, и я не припомню, чтобы он когда-нибудь говорил более сварливым голосом.

Они направились к нам.

Глава двадцать первая

Это редко что-нибудь дает, но все равно каждый раз на что-то надеешься… Когда в комнату входят четверо и один из них видит, что перед шкафом, где хранится пузырек с ядом, из которого он совсем недавно отсыпал в клочок туалетной бумаги столовую ложку содержимого, намереваясь с его помощью убить человека, расположились шестеро здоровенных мужчин, то невольно начинаешь ястребиным взором вглядываться в их лица, пытаясь прочесть по их выражениям что-нибудь такое, что указало бы вам, кто из них убийца. Но и в тот раз это не привело ни к каким результатам. Все четверо, понятно, провели весьма скверную ночь, а может, и вовсе не сомкнули глаз, если вообще ложились. И вид у них был соответствующий, не говоря уже о том, что никому из них ни при каких обстоятельствах не могло понравиться подобное зрелище. Трое – Бафф, О’Гарро и Хансен – заговорили разом. Они наперебой стали задавать тысячу разных вопросов, не обращая совершенно никакого внимания на сидевшего здесь же в приемной клиента. Вульф сразу же оборвал эти словоизлияния:

– Полагаю, нам лучше поговорить в другом месте. Здесь чересчур оживленно.

– Кто эти люди? – спросил Бафф.

– Эти люди работают на фирму «Липперт, Бафф и Асса» при моем посредничестве. И сейчас они…

– Немедленно уберите их отсюда!

– Нет, сэр. Они охраняют в этом шкафу некий предмет. Я намерен вскоре вызвать полицию и передать этот предмет ее попечению, а пока эти четверо останутся здесь. Предупреждаю, что они вооружены, так что я бы…

– Какого черта!.. – взорвался О’Гарро, но Хансен, не дав ему договорить, прошипел: «Не здесь» – и потянул компаньона за рукав в сторону коридора, ведущего во внутренние апартаменты. У Баффа поначалу был такой вид, будто он вот-вот задохнется, но он быстро взял себя в руки и первым направился к двери в коридор, за ним последовали партнер с адвокатом, потом шел Хири, за ним – Вульф, и замыкал шествие я. Прежде чем исчезнуть за дверью, я обернулся, бросив прощальный взгляд на четверку часовых, и Орри хитро подмигнул мне в ответ.

На сей раз зал заседаний административного совета выглядел намного презентабельнее, – видимо, там все-таки навели порядок. Едва за нами закрылась дверь, как О’Гарро снова начал выступать, но Хансен схватил его за рукав, развернул, потащил к креслу, стоявшему у противоположного конца стола, усадил и сам сел рядом, так что они оказались спиной к окну. Мы с Вульфом расположились у ближнего края стола, напротив них; слева от Вульфа, тоже спиной к двери, сел Хири, а справа от меня – Бафф.

– Что это вы там откопали в шкафу? – выпалил О’Гарро, даже не дав Вульфу времени как следует усесться. – Что вы себе позволяете?!

– Было бы лучше, – проговорил Вульф, – если бы вы сначала дали мне возможность обрисовать ситуацию. А уж потом мы смогли бы…

– Мы и так знаем ситуацию, – вмешался Хансен. – Но нам очень хотелось бы, чтобы вы объяснили нам, что вы намерены делать.

– О, это не составит никакого труда. Я намереваюсь выяснить, кто из вас четверых убил Луиса Далманна и взял его бумажник, а также убил Вернона Ассу. Разве не ясно?

Трое молча уставились на него. Хири проговорил:

– Бог мой! Уж куда яснее!

– Я бы вам посоветовал, мистер Вульф, – произнес Хансен, – выбирать выражения поосторожней и обдумывать свои поступки. Вы можете поплатиться лицензией, репутацией, а может, и чем-нибудь посерьезней. Нам нужны факты. Что это за предмет там в шкафу?

– Пузырек с цианистым калием с выставки фирмы «Оллкоран лабораториз»: пробка вскрыта и почти наверняка отсыпана часть содержимого. Впрочем, это нетрудно проверить.

– Прямо там, в шкафу? – спросил Хансен, будто не веря своим ушам.

– Совершенно верно, сэр.

– Смертельный яд на выставке, в общедоступном месте?

– Бросьте притворяться, мистер Хансен. И не изображайте наивность. В тысячах общедоступных магазинов можно без труда купить десятки самых разных смертельных ядов, в том числе и цианистый калий, его ведь весьма широко используют для всяких бытовых целей. Не сомневаюсь, что вам это прекрасно известно. Если же вам просто нужно зафиксировать, что вы были удивлены, услышав мое сообщение, что ж, у вас есть свидетели. Следует ли мне спросить остальных, удивлены ли и они тоже?

– Нет, не надо. Я советую вам, Оливер, и вам, Пэт, ничего не говорить и не отвечать ни на какие вопросы. Этот человек – провокатор, он способен на все.

– Что ж, это даже к лучшему, – одобрительно проговорил Вульф, пропустив мимо ушей оскорбление. – Так мы быстрее управимся. – Он перевел взгляд на остальных. – Мне необходимо как можно скорее оповестить полицию о пузырьке с ядом, так что чем меньше меня будут перебивать, тем лучше. Но если вы все заранее отказываетесь что бы то ни было говорить, то я лишь попусту потеряю время, и в этом случае, видимо, разумнее позвонить им прямо сейчас. Но прежде мне необходимо кое-что выяснить. Ну, например, если ограничиться самым необходимым… Разумеется, мистер Бафф и мистер О’Гарро были здесь вчера после полудня. А вы, мистер Хансен?

– Да, был.

– Когда?

– Приблизительно с четырех и ушел в седьмом часу.

– А вы заходили сюда, мистер Хири?

– Да, дважды. Первый раз я заскочил сюда на несколько минут, когда ехал обедать, а второй – это было уже около половины пятого – пробыл здесь с полчаса.

– Весьма печально. – Вульф положил руки на стол ладонями вниз. – А теперь, джентльмены, постараюсь быть как можно более кратким. Когда я закончу, мы можем обсудить, следует ли мне возбудить дело против мистера Хансена за оскорбление, ведь он при свидетелях назвал меня провокатором. До вчерашнего вечера, пока прямо у меня в кабинете не свалился замертво мистер Асса, я действительно занимался только тем, для чего был вами нанят, а не убийством. Мистера Кремера я пригласил на нашу встречу в надежде, что разработанный мною план позволит в его присутствии исключить из числа подозреваемых как конкурсантов, так и вас самих, что, согласитесь, было бы в высшей степени желательно. Моей главной задачей было доказать конкурсантам, что факт получения ими по почте ответов исключает возможность продолжать конкурс со стихами, которые были розданы им на той неделе, и с их стороны было бы бессмысленно сопротивляться неизбежному; это позволило бы мне получить их единодушное согласие на раздачу новых стихов, как только им будет возвращена свобода передвижения.

– Сейчас вы можете говорить нам о своих вчерашних намерениях все что угодно. – Хансен ничего не хотел принимать на веру.

– Но я могу это доказать. Я был совершенно уверен, что мне это удастся, ведь у них не было никакой разумной альтернативы. Потом, покончив с ними, я собирался их отпустить и приступить к осуществлению второй цели – уже с вами. Должен признаться, что эта вторая задача не была для меня полностью ясна, и я даже не вполне четко представлял себе, как ее решить, примерно до семи часов вечера, пока не появился мистер Асса. Мистер Хансен, вам было известно, что вчера в этот час ко мне заходил мистер Асса?

– Нет. Впервые слышу.

– А вам, мистер Бафф?

– Нет.

– Мистер О’Гарро?

– Я и понятия не имел!

– Мистер Хири?

– Я ничего об этом не знал.

Вульф кивнул.

– Превосходно, – с довольным видом прокомментировал он, – один из вас, несомненно, лжет, и это может оказаться весьма кстати. Итак, он пришел, мы поговорили. При нашей беседе присутствовал мистер Гудвин, и он уже отпечатал для инспектора Кремера протокол с дословным изложением нашего разговора. Вы могли бы с ним ознакомиться, но это займет много времени, так что я перескажу вам вкратце. Мистер Асса заявил, что выступает от себя лично, а не от имени вашей фирмы и что он пришел, не посоветовавшись предварительно с партнерами. Он поздравил меня с блестящим ходом – так он назвал рассылку финалистам ответов, – который, по его мнению, спас конкурс от полного краха. Асса предложил лично выплатить мне гонорар. Он выпил солидную порцию перно и налил себе еще. И он начал и закончил разговор одним и тем же требованием – чтобы я отменил намеченную на вечер встречу. Что касается меня, то я, со своей стороны, отклонил незаслуженные поздравления в связи с рассылкой ответов и отказался отменить встречу. Мистер Асса ушел в весьма раздраженном состоянии. – Вульф перевел дух и продолжил: – Это было как раз то, чего мне не хватало. Мистер Асса явно настаивал на том, что письма послал я, а упорство, с которым он в приватной беседе пытался приписать мне эту честь, могло говорить лишь о том, что на самом деле послал их он сам, взяв ответы из бумажника Далманна, или же он знал, кто именно это сделал. Первое представлялось мне более вероятным. С этого момента вторая цель нашей встречи и путь к ее достижению полностью прояснились. Я собирался, как и планировал раньше, сначала заняться конкурсантами, получить их согласие на изменение финальных заданий, а потом отпустить по домам. Избавившись от них, я намеревался в присутствии мистера Кремера поговорить с мистером Ассой и со всеми вами. Я не считал, что Далманна убил Асса, напротив, я как раз полагал, что это сделал не он, ибо вряд ли в этом случае он отважился бы так явно выдать себя своим визитом ко мне. Согласно моей гипотезе, Асса пришел на квартиру к Далманну, нашел его мертвым и взял бумажник; как вы знаете, это одна из версий мистера Кремера. Если все происходило именно так, то об этом нужно было сообщить мистеру Кремеру, и чем скорее, тем лучше – лучше не только исходя из интересов правосудия, но и из интересов моего клиента, фирмы «Липперт, Бафф и Асса». Это осложнило бы жизнь одного человека, Вернона Ассы, но явно пошло бы на пользу всем остальным. Это исключило бы из числа подозреваемых в убийстве всех конкурсантов и существенно облегчило бы бремя подозрений, лежавших на каждом из вас. Я намеревался изложить вам все эти доводы и, заручившись вашей поддержкой, оказать давление на мистера Ассу. – Он опять глубоко вздохнул, еще глубже, чем раньше. – И, как видите, допустил грубейший просчет. И все потому, что недостаточно учел вероятность того, что и сам мистер Асса мог ошибаться или стать жертвой обмана. Теперь я, конечно, сознаюсь, что был не прав… хотя, с другой стороны, знай я вчера в девять вечера, что именно…

– Можете опустить покаяние, – холодно заметил Хансен, – оставьте его при себе, нас это не интересует. Так в чем же просчитался Асса?

– В том, что поверил тому человеку, который сказал ему, что взял бумажник, найдя Далманна уже мертвым. В том, что полностью исключил возможность того, что этот самый человек и был настоящим убийцей Далманна.

– Погодите, – возразил Хири, – но вы же сами говорили, что все это, по-вашему, дело рук Ассы.

– Так я и думал… пока Асса сам ко мне не пришел. И потом, я ведь уже признал, что ошибался. И моя ошибка предстала во всей трагической реальности, когда Асса умер прямо у меня на глазах. Тут уж все стало предельно ясно. Единственное, что мне еще оставалось выяснить, так это кто из вас виновник этого преступления. Кто из вас…

– Лично мне пока ничего не ясно, – вставил О’Гарро.

– Что ж, придется пояснить. – Вульф слегка поерзал в кресле, которое было почти впору ему по габаритам, однако недостаточно привычным. – Тем более что пузырек находится под охраной, и весьма надежной, так что у нас есть время. Вчера после полудня Асса каким-то образом узнал, что бумажник Далманна находится у одного из вас. Произошло ли это случайно, или он намеренно предпринимал для этого какие-то шаги, в данном случае значения не имеет. Важно, что ему это стало известно и он встретился с вами лицом к лицу – я имею в виду не всех вместе, а кого-то одного из вас, того, кто…

– Но позвольте, вы же сами только что утверждали, что исходили из предположения, будто бумажник у Далманна взял сам Асса. И потом, ведь тот оказался у него в кармане.

– Ха!.. – Вульф явно начинал терять терпение. – Да если бумажник действительно взял сам Асса, кому же тогда понадобилось его убивать и зачем? Нет, его смерть все меняет… включая и мои предположения. Итак, он оказался лицом к лицу с одним из вас, зная, что в ваших руках находится злополучный бумажник. Вы объяснили, что действительно были ночью в квартире Далманна и взяли бумажник, но застали его хозяина уже мертвым, и Асса вам поверил. Не знаю, признались ли вы также и в том, что разослали конкурсантам ответы. Если да, то Асса, решив сыграть вслепую, приписал эту честь мне. Если же нет, то он и вправду мог в это верить. Вы вдвоем обсудили ситуацию и наметили план действий; впрочем, не исключено, что Асса принял решение в одиночку, на свой страх и риск. Интересно было бы узнать, по своей инициативе он оставил бумажник у себя, или это была ваша инициатива. Знай я это точно, мне было бы легче догадаться, кто этот человек. – Голос Вульфа стал жестче. – Оповестил ли он вас заранее о визите ко мне или нет, но вы, бесспорно, осведомлены о его результатах. Асса, наверное, сообщил вам, что я отказался отменить встречу и вам обоим придется на ней присутствовать. И вот тут возникает один интересный вопрос. Если вы впали в панику и решились на убийство после того, как узнали содержание нашего разговора, тогда яд из шкафа вы могли взять только после семи часов. Если же это роковое решение созрело у вас раньше, то вы могли сделать это и днем. Но первое представляется мне более вероятным. Страх питается страхом. Сначала вы успокоились, решив, что Асса вам поверил и у него нет ни малейших подозрений, что это вы убили Далманна, но потом ваше спокойствие стала разъедать раковая опухоль смертельного страха: а вдруг Асса все-таки что-то заподозрит, если уже не заподозрил, а если не он, то я, а если не я, то полиция… А когда Асса рассказал вам, что ему так и не удалось убедить меня отменить встречу, этот страх превратился в настоящий ужас. Вряд ли вы сомневались, что Асса говорил правду, уверяя, будто ни словом не намекнул мне о том, что ему известно про бумажник, но у вас не было никаких гарантий, как он поведет себя и что будет говорить, если на него будет оказано давление – с моей стороны или со стороны прочих присутствующих. Как я уже сказал, именно в тот момент, когда ваш страх превратился в панический ужас, скорее всего, вы и приняли решение убить его. Следовательно…

– Все это пустая болтовня, – резко прервал его Хансен. – Абстрактные рассуждения. Неплохо бы подкрепить все это конкретными фактами. Они у вас есть?

– Все факты, мистер Хансен, находятся там. – И Вульф через плечо указал большим пальцем на дверь. – Причем они даже могут оказаться решающими, если на пузырьке удастся обнаружить отпечатки пальцев, хотя, откровенно говоря, сомневаюсь, чтобы вы – я имею в виду одного из вас – могли настолько потерять голову, чтобы оставить отпечатки пальцев. Таковы факты, и они дают мне право задать вам один вопрос. Мистер Асса ушел вчера от меня в десять минут восьмого. Кто из вас был в этом здании позже этого часа? Вы, мистер Хансен?

– Я ведь уже сказал, что нет. Я был здесь с четырех, но ушел до половины седьмого.

– А вы, мистер Хири?

– Нет. Я же ответил, что был здесь в другое время.

– Мистер О’Гарро?

– Не отвечайте, Пэт! – предостерег Хансен.

– Фу! – Вульф брезгливо поморщился. – Это же так легко установить. Если, конечно, вы предпочитаете всю эту мороку с…

– Я предпочитаю, – решительно сказал О’Гарро, – покончить с этим здесь и немедленно. – Весь запал его вдруг куда-то исчез. Он был очень собран, взвешивал каждое слово и не сводил глаз с Вульфа. – Вчера после полудня я безотлучно находился здесь. Несколько раз виделся с Ассой и разговаривал с ним, но при этом всегда присутствовал кто-то еще. Мы ушли отсюда вместе с Баффом где-то около половины восьмого и встретились с Ассой в ресторане. Перекусили и поехали прямо к вам… то есть я имею в виду Баффа и себя. У Ассы были еще какие-то дела, и он добирался самостоятельно.

– Вам известно, что это были за дела? – быстро спросил Вульф.

– Нет, он ничего не сказал.

– А в ресторане он говорил что-нибудь о своем визите ко мне?

– Нет, ничего. Он об этом даже не упомянул. Я только что услышал об этом впервые, от вас.

– Когда вы договорились встретиться с ним в ресторане?

– Я с ним не договаривался.

– А кто же?

О’Гарро крепко стиснул зубы, по-прежнему не спуская глаз с Вульфа:

– Оставляю за собой право не отвечать.

– Но ведь вы же сами только что сказали, – напомнил Вульф, – что предпочитаете покончить с этим здесь и сейчас.

– Все, хватит! – властно вмешался Хансен. – Как ваш адвокат, я категорически настаиваю, чтобы ни вы, Пэт, ни вы, Оливер, не отвечали больше ни на один вопрос. Я уже сказал вам, что этот человек – провокатор и предатель, и готов повторить это снова. Он очень опасен. Вы поручили ему конфиденциальное дело, а он теперь пытается подвести вас под тяжкое обвинение! Не отвечайте ни на какие вопросы. Если вы, Вульф, еще не все сказали, то мы вас слушаем.

Вульф, совершенно проигнорировав его слова, перевел взгляд на Баффа:

– К счастью, мистер Бафф, мистер О’Гарро избавил меня от неприятной обязанности склонять вас ослушаться вашего адвоката, ибо он уже сообщил мне, что вы вместе с ним ушли отсюда в половине восьмого. – Он посмотрел на адвоката. – И я категорически отвергаю обвинения мистера Хансена. Моим клиентом является фирма «Липперт, Бафф и Асса». Вплоть до момента смерти мистера Ассы я служил исключительно интересам своего клиента, занимаясь делом, которое мне поручили. В сущности, я и сейчас занимаюсь все тем же, но обстоятельства изменились. Вопрос в том, что в этих новых условиях более всего соответствует интересам упомянутой деловой компании? Отсюда вытекает другой вопрос: смогу ли я выполнить порученную мне работу и выяснить, кто взял бумажник, не разоблачая при этом убийцу? Такой возможности у меня нет. – Он распластал на столе обе ладони. – Мистер Далманн обладал всеми данными, чтобы продолжить дело, начатое мистером Липпертом, и обеспечить жизнеспособность и процветание вашей фирмы, и он был убит – одним из вас. Мистер Асса ради интересов фирмы подверг себя огромному личному риску, и он тоже был убит – одним из вас. Так кто же здесь предатель? По чьей вине фирма переживает такой кризис, из которого она, возможно, уже не выберется? Если вы считаете, что вы вправе – и с полным на то основанием – ожидать от меня, чтобы я исходил прежде всего из интересов своего клиента, то не вправе ли и я ожидать от вас того же самого? А коли так, надо обладать просто непроходимой наивностью, чтобы не понимать, что интересы фирмы требуют скорейшего и неопровержимого разоблачения убийцы.

Глаза его остановились на адвокате.

– Вы, мистер Хансен, являетесь поверенным фирмы «Липперт, Бафф и Асса»?

– Да, вам это известно.

– Являетесь ли вы также личным адвокатом мистера Баффа?

– Вне официальных функций, связанных с делами фирмы? Нет.

– А мистера О’Гарро?

– Тоже нет.

– В таком случае я обвиняю вас в предательстве интересов вашего клиента. Я утверждаю, что, советуя этим людям уклоняться от ответов на мои вопросы, вы наносите непоправимый ущерб жизненным интересам корпорации. И пожалуйста, не трудитесь отвечать, лучше воспользуйтесь завтра на досуге своими профессиональными навыками и составьте по всей форме судебную записку, страничек на двадцать. – Вульф потерял к нему интерес и переключился на партнеров фирмы: – Я заметил, что вы даже ни разу не подняли вопрос о возможных мотивах убийства Далманна. Я-то не касался его просто потому, что практически ничего об этом не знаю, я имею в виду сами мотивы убийства. Вот у мистера Кремера гипотез на этот счет полным-полно, убедительных, не слишком и вообще всяких разных… Я же совершенно ничего не знаю о мистере Хансене и почти ничего – о мистере Хири, впрочем, их, похоже, все равно можно исключить из соображений времени. О мистере О’Гарро – тоже ничего. О мистере Баффе – ничего, что позволило бы прийти к каким-то окончательным выводам, но кое-какой материал для размышлений имеется. У меня есть сведения, что свое ведущее положение в фирме он в какой-то мере приобрел благодаря смерти мистера Липперта, который был его наставником, что со смертью мистера Липперта он получил статус старшего партнера и весьма цепко за него держится, что способности его, за исключением одной весьма узкой области, довольно посредственны и что, наконец, существовало широко распространенное мнение, будто недалек тот час, когда Далманн из слуги превратится в хозяина. Не могу оценить, насколько сильно подобные перспективы задевали мистера Баффа, вам, наверное, это лучше известно. – Вульф в упор уставился на старшего партнера фирмы. – Особенно вам, мистер Бафф. Может, расскажете поподробнее?

Бафф метнул взгляд на Хансена и, не получив никаких инструкций, вновь посмотрел на Вульфа. Круглое красное лицо его отекло и стало дряблым. Свисавшая на лоб седая прядь действовала настолько раздражающе, что меня так и подмывало посоветовать ему причесаться. Он сидел с того же края стола, по правую руку от меня, так что я мог без всякого труда осуществить свое намерение.

Бафф не выглядел возмущенным. Это был крупный и важный человек, и обвинение было слишком серьезным, чтобы вызвать просто взрыв негодования.

– Вы не слишком удачно выбрали мне мотив преступления, – с трудом проговорил он. – Мы все слегка недолюбливали Далманна. Он, знаете ли, действовал нам на нервы. А некоторые, думаю, просто его ненавидели – например, присутствующий здесь О’Гарро. Да, О’Гарро всегда его ненавидел. Но, пытаясь изобрести мне мотив, вы упустили из виду одну немаловажную вещь. Ведь если бы я действительно убил Далманна из опасения, что он подсидит меня в «ЛБА», тогда вы, по-видимому, считаете, что я просто не в своем уме, потому что зачем бы мне при этом прихватывать еще и бумажник? Ведь именно исчезновение бумажника и явилось причиной всех тех трудностей, которые переживает теперь наша фирма. Вы что, считаете меня сумасшедшим?

– Ни в коем случае. – Вульф не мигая встретил его взгляд. – Не исключаю, что, идя к Далманну, вы намеревались ограничиться одним бумажником и прихватили с собой пистолет, чтобы вернее добиться своей цели. Но потом, оказавшись наедине с ним, не смогли удержаться от соблазна заодно избавиться и от него. Ну а уходя, разумеется, взяли и бумажник, ведь именно за ним вы приходили. Да и в любом случае вас никак не устраивало, чтобы этот бумажник вместе с ответами нашли потом на теле убитого. Вы были не в том состоянии, чтобы трезво оценить все последствия исчезновения бумажника. Кстати, а куда вы дели листочек с ответами? Он ведь, должно быть, находился в бумажнике, иначе вы не смогли бы разослать конкурсантам ответы.

– Вульф, вы слишком далеко зашли. – Бафф слегка повысил голос. – Сначала вы только выдвинули возможный мотив, теперь уже речь идет о прямом обвинении в мой адрес. Не забывайте, что здесь находятся свидетели. Однако все, что вы сказали о жизненных интересах нашей фирмы, совершенно разумно, и тут я с вами полностью согласен. В такие времена личные соображения должны отходить на второй план. Поэтому я считаю своим долгом рассказать вам о небольшой ошибке, которую допустил здесь мистер О’Гарро, – я вовсе не утверждаю, что он сделал ее умышленно, возможно, он просто запамятовал, что это он договаривался о нашей встрече с Ассой в ресторане. Он был у себя в кабинете, потом зашел ко мне и сообщил, что ему только что звонил Асса и они договорились встретиться в четверть восьмого у «Грейнджерса».

Я подумал, что О’Гарро его ударит, и, похоже, был не далек от истины. О’Гарро, который сидел наискосок от меня, справа от Баффа, уже вскочил со стула с пылающими от гнева глазами и сжатыми кулаками, но не поднял их, а оперся ими о стол, наклонился в сторону Баффа, так что между их лицами оставалось менее трех футов, и впился глазами в старшего партнера.

– Вы слишком стары, чтобы вас бить, – процедил он сквозь зубы. – Слишком стары и к тому же чертовски грязная свинья. И вы говорите, что я ненавидел Далманна! Может, я и не слишком-то его любил, но ненавидеть – нет. Вот вы его действительно ненавидели. Еще бы, представляю, каково вам было наблюдать, как он стремительно шел вверх, уже наступая вам на пятки, и вот-вот готов был дать вам пинка под зад и занять ваше место. Еще бы вам его любить! Бог мой, а ведь я даже испытывал к вам жалость!

О’Гарро выпрямился и посмотрел на нас.

– Вы только представьте себе, джентльмены, мне действительно было его жалко. Нечего сказать, умник – нашел, кого жалеть! – Он перевел взгляд на Вульфа. – Вы спрашивали меня, кто договаривался о встрече с Ассой, и я ответил, что воздержусь от ответа. Так вот, теперь я скажу: это сделал Бафф. Он пришел в мой кабинет и сообщил мне об этом. У вас еще есть какие-нибудь вопросы?

– Да, пара вопросов к мистеру Баффу. – Вульф смотрел на него через полузакрытые веки. – Скажите, мистер Бафф, в какое время вчера после полудня вы оставались наедине с мистером Ассой и как долго?

– Я отказываюсь отвечать. – Бафф с трудом владел голосом. – Я отказываюсь отвечать по совету своего адвоката.

– Кто ваш адвокат?

– Рудольф Хансен.

– Но ведь он это отрицает. – Вульф перевел взгляд на Хансена. – Скажите, мистер Хансен, считаете ли вы, что выступаете сейчас в качестве адвоката мистера Баффа?

– Нет, не считаю. – Это прозвучало как окончательное решение. – В сложившейся ситуации я не смог бы, даже если бы захотел, из-за возможного конфликта интересов. Адвоката мистера Баффа зовут Арнольд Даффен, его офис всего в нескольких кварталах отсюда.

Бафф посмотрел на Хансена. Его круглое красное лицо, казалось, еще больше опухло.

– Но послушайте, Рудольф, ведь Арнольда может не оказаться сейчас на месте! Мне необходимо посоветоваться с вами, конфиденциально, прямо сейчас!..

– Нет, это невозможно.

– Тогда мне необходимо попробовать связаться со своим адвокатом. – Бафф привстал, явно намереваясь нас покинуть. – Только не отсюда. Из своего кабинета.

Я схватил его за руку, он попытался вырваться, но я знал, что держу убийцу, а не испуганную нимфу, так что он потрепыхался-потрепыхался и снова затих в кресле. Я отпустил Баффа, но на всякий случай встал и занял пост у него за спиной.

– Сожалею, джентльмены, что вынужден торопить события, – проговорил Вульф, – но мне не терпится как можно скорее сложить с себя ответственность за пузырек с ядом. Есть ли еще необходимость медлить?

Несколько секунд никто не проронил ни звука, потом молчание нарушил О’Гарро:

– Телефон слева от вас.

Глава двадцать вторая

Что касается жителей штата Нью-Йорк, то им главный итог всех этих событий стал известен лишь пару месяцев спустя, когда Оливер Бафф предстал перед судом по обвинению в преднамеренном убийстве и был признан виновным в совершении «тяжкого убийства первой степени». В доказательствах недостатка не было: Кремер вместе с командой прокурора федерального судебного округа собрал целую кучу неопровержимых улик, в числе которых фигурировал даже один вполне качественный отпечаток пальца, оставленный на пузырьке с цианистым калием. Для нас же последствия этой истории сказались намного раньше, на второй же день после развязки, когда после обеда нам позвонил Рудольф Хансен и попросил разрешения в шесть часов посетить Вульфа вместе с О’Гарро и Хири. Они явились минута в минуту. Вульф только что спустился из оранжереи. Проведя их прямо в кабинет, я заметил, что О’Гарро сразу же устремился к красному креслу, по-видимому сочтя, что имеет на это полное право как единственный уцелевший партнер. Может, теперь его имя даже войдет в название фирмы. Что ж, пожалуй, им сейчас не повредит немного подновить вывеску.

Судя по внешнему виду, всем троим также не мешало хорошенько выспаться, скажем, недельку или две подряд, но, слава богу, на сей раз они, по крайней мере, нашли время причесаться. Держались все хоть и мрачновато, но вполне любезно. После того как мы были проинформированы о некоторых последних новостях – в числе которых, кстати, было и заявление секретарши Баффа о том, что в понедельник после обеда она видела в кабинете своего шефа Ассу с коричневым бумажником в руках, – Хансен наконец перешел к цели визита. Для всех них было бы огромным облегчением, начал он, если бы после всего, что произошло, удалось найти способ довести конкурс до конца, не оставляя никаких лазеек для споров и разногласий, и в этой связи им требуется помощь Вульфа. Тот поинтересовался, каким же образом он сможет им помочь.

– Мы хотели бы, – ответил Хансен, – чтобы вы полностью взяли это дело на себя. Мы намерены предложить вам самому написать стихи, собственноручно раздать их конкурсантам, установить условия и сроки представления ответов, самостоятельно проверить их по мере получения и окончательно решить вопрос о присуждении призов. Мы решили передать в ваши руки всю процедуру от начала до конца. Хири категорически против того, чтобы проведение конкурса по-прежнему возглавляла «ЛБА», и в сложившихся обстоятельствах мы не можем его за это осуждать, ведь платит-то в конечном счете он. Так что вам будут предоставлены все полномочия и полная свобода действий. Никто не вправе будет хоть как-то вмешиваться в ваши действия. За эти услуги «ЛБА» готова заплатить вам пятьдесят тысяч долларов, не считая расходов.

– Я отклоняю ваше предложение, – ровным голосом ответил Вульф.

– Черт побери, но вы просто должны это сделать! – выпалил Хири.

– Нет, сэр. Я ничего не должен. Жизнь временами вынуждала меня рассматривать свою честь как понятие более или менее растяжимое, но она, поверьте, не настолько эластична, чтобы позволить мне писать стишки для парфюмерных конкурсов. Я вовсе не хочу ставить под сомнение честь всякого, кто возьмется за это дело. Честь подобна лицу: у всех разная, ведь не найдется двух людей, у которых были бы совершенно одинаковые лица. И я прошу вас не настаивать. Предупреждаю, что даже не стану обдумывать ваши аргументы. Признаться, мой отказ мог бы оказаться для меня еще более болезненным, если бы я не собирался послать фирме «Липперт, Бафф и Асса» счет как раз на ту же самую сумму, пятьдесят тысяч долларов. Плюс расходы.

– Интересно было бы узнать за что? – холодно осведомился Хансен.

– За работу, которая была мне поручена и которую я добросовестно исполнил.

– Мы уже это обсуждали, – вступил в разговор О’Гарро, – и так и не установили, в чем же состояла ваша работа.

– Вы не выполнили никакой работы, – пояснил Хансен, ставя точки над «i».

– Так-таки и никакой? – удивился Вульф. – А кто же тогда, позвольте полюбопытствовать, ее выполнил?

– Да никто. Обстоятельства, неподвластные нам, но лежавшие и вне сферы вашего контроля. Если уж кто-то и выполнил эту работу, то скорее сам Бафф, когда он разослал конкурсантам ответы… Или Асса, когда узнал, что бумажник находится у Баффа. Но решающую роль сыграло то, что у финалистов оказались ответы. Ведь, в сущности, именно это и спасло конкурс.

– Значит, этот факт вы признаете?

– Разумеется, признаем. Это же совершенно очевидно.

– Превосходно. Наверное, этого все равно не избежать. – Вульф обернулся ко мне. – Арчи, дай, пожалуйста, мистеру Хансену доллар.

Я вынул деньги, встал из-за стола и протянул Хансену доллар, но он не взял.

– Что все это значит? – поинтересовался адвокат.

– Я снова нанимаю вас в качестве своего поверенного, как в начале нашего знакомства. Мне хотелось бы, чтобы все, что я собираюсь вам сообщить, обрело статус доверительных отношений между вами и мной как клиентом и его официальным поверенным. Поскольку интересы мистера О’Гарро и мистера Хири в данном случае полностью совпадают с моими, я всецело полагаюсь на их умение держать язык за зубами. Вы вправе расторгнуть наши отношения в любой момент. Во всяком случае, так вы говорили в прошлый раз. Все началось с доверительных отношений, пусть этим и закончится.

Хансен без всякого энтузиазма принял протянутый доллар, и я вернулся на свое место.

– Можете приступать, – проговорил он.

– Имейте в виду, – нахмурившись начал Вульф, – что вы меня вынуждаете. Лично я предпочел бы оставить это при себе, но лучше раскрыть тайну, чем продолжать эти бессмысленные споры. Так вот, когда вы получите мой отчет о расходах, который будет приложен к счету, там будет указана статья: «Подержанная пишущая машинка „Ундервуд“», восемьдесят два доллара». Поскольку я хотел полностью исключить всякую возможность разоблачения, то теперь эта машинка покоится на дне реки, но у меня сохранились – или, вернее сказать, я знаю, где они хранятся, и без труда могу их заполучить – странички отпечатанного на ней текста… И если вам удастся раздобыть у инспектора Кремера листочки с ответами, которые получили конкурсанты, или, по крайней мере, их хорошие фотокопии, я смогу предоставить вам возможность провести сравнение. В результате которого вы убедитесь, что разосланные финалистам ответы напечатаны на той же самой машинке, которая означена в моем отчете о расходах.

Хири оглушительно расхохотался. За всеми хлопотами я как-то уже успел подзабыть, какой это большой мастер смеяться, и на этот раз он превзошел самого себя. Издав пару мощных рулад, Хири передохнул, сделал небольшую паузу, успев выпалить: «Потрясающий мерзавец!» – и потом смеялся еще некоторое время. Хансен и О’Гарро молча наблюдали за этой картиной, причем у О’Гарро был такой насупленный вид, будто он с трудом заглатывал эту малоприятную пилюлю.

Когда Хири уже слегка истощился и в комнате снова стало возможно услышать нормальную человеческую речь, заговорил Хансен:

– Вы хотите сказать, что это вы разослали конкурсантам ответы?

– Вернее сказать, это сделал человек, находившийся у меня на службе. Если вы настаиваете, я могу вам его представить, но я предпочел бы не называть его имени.

– Думаю, мы не будем настаивать, как вы считаете, Пэт? – поинтересовался Хири.

– Обойдемся! – ответил, слегка смягчившись, О’Гарро. – Пропади все пропадом!

– Неудивительно, что вы так настаивали на доверительных отношениях, – обратился Хансен к Вульфу. – Это в корне меняет дело.

– Хм… Еще бы, – сухо заметил Вульф. – Особенно если учесть, что вы сами только что заявили, что именно рассылка конкурсантам ответов и спасла конкурс от краха. Это составляло одну из моих задач, другая же заключалась в том, чтобы вынудить кое-кого предпринять какие-то действия. Я не знал, кого именно и какие конкретно действия, но мне представлялось, что это будет стимулировать развитие событий, и так оно и оказалось.

– Да уж, что верно, то верно, – согласился О’Гарро. – Пожалуй, события развивались даже слишком интенсивно, но этого вы не могли предотвратить.

– Я должен был это предотвратить. Мистер Асса должен был остаться в живых. Если бы я не совершил грубейшей ошибки… – Вульф мрачно сжал губы, потом снова расслабился. – Так что, дать вам для сравнения странички, отпечатанные на нашей машинке?

– Нет, не надо, – ответил Хансен. – Ваше мнение, Пэт?

– Да нет, ни к чему.

– И все-таки, – обратился Хансен к Вульфу, – мы по-прежнему хотим, чтобы вы взяли на себя организацию конкурса. Разумеется, оплата ваших услуг будет сверх той суммы, которая означена в вашем счете. Это никоим образом не…

– Я ведь уже сказал: нет! – как раненый зверь, прорычал Вульф.

И должен признаться, я всецело разделял его чувства. Ради каких-то смутных понятий о чести отказываться от пятидесяти тысяч – занятие и так достаточно тяжелое. Но заставлять человека проделывать этот номер несколько раз кряду – это уже смахивало на садизм… Они пытались его уломать, особенно долго не сдавался Хири, но в конце концов им все-таки пришлось сдаться. Правда, когда гости уже уходили и я вышел в прихожую их проводить, они загнали меня под вешалку и попытались внушить, что если бы я уговорил Вульфа, то не прогадал бы, но я занял твердую позицию и не оставил им никакой надежды. Честно говоря, в тот момент мне вообще было не до них. Меня мучила совсем другая, глубоко личная проблема, и, едва закрыв за гостями дверь, я тут же вернулся в кабинет, чтобы без всякого промедления приступить к ее решению.

– Что ж, – обратился я к Вульфу, – ничего не скажешь, это был блестящий трюк. Просто шедевр. Пальчики оближешь! Так что примите мои поздравления. Мало того что вы изменили правила игры и позволили себе откровенно лгать, глядя прямо мне в глаза, вы еще умудрились взгромоздить на эту ложь другую, уверяя меня, что и не думали менять никаких правил. Так как там насчет доверительных отношений? И как, интересно, я смогу после всего этого поверить хоть одному вашему слову?

Вульф скривил рот. По его замыслу, это должно было изображать улыбку.

– Ты всегда можешь верить мне, Арчи. Ну-ка воспользуйся своей несравненной памятью и попробуй дословно восстановить все, что я говорил тебе по этому поводу. Сначала я сказал: «На такую дерзкую провокацию я не мог даже рассчитывать». Что было чистой правдой. Я на нее вовсе и не рассчитывал, я был в ней совершенно уверен, ибо собственноручно ее организовал. Потом я сказал: «Я даже не включал это в число вероятных событий». И это тоже было правдой. Ибо оно было не вероятным, а стопроцентно достоверным. Так что я ни разу не солгал тебе и не собираюсь делать этого впредь. А если я и позволил себе пару каламбуров, то исключительно для того, чтобы уберечь тебя от необходимости говорить откровенную ложь мистеру Стеббинсу или кому-нибудь другому, кто вздумал бы задавать тебе нескромные вопросы. Ну что, точно ли я процитировал свои заявления?

Я что-то пробурчал в ответ, не желая компрометировать свою несравненную память.

– Или ты предлагаешь вовсе исключить из наших приватных бесед какие бы то ни было словесные уловки и каламбуры? Но тогда от этого пришлось бы отказаться не только мне, но и тебе. Ну как, ты готов к этому?

– Пожалуй, нет, сэр.

– То-то же… Вот так-то лучше. Без них нам не продержаться и недели, – с довольным видом сообщил Вульф.

И позвонил, чтобы принесли пива.

ИММУНИТЕТ К УБИЙСТВУ

Глава первая

Я стоял, сложив на груди руки, и гневно взирал на Ниро Вульфа. Он прочно устроил свои двести семьдесят восемь фунтов веса в массивном кресле, сколоченном из соснового бруса. Спинку и подлокотники кресла покрывали толстые пледы всех цветов радуги. Кресло это сочеталось с кроватью и остальной обстановкой комнаты – одной из шестнадцати в горном коттедже «Ривер-бенд», который принадлежал нефтяному магнату О. В. Брэгэну.

– Славный способ услужить своей стране, – сказал я ему. – Несмотря на поздний старт, я привожу вас сюда заблаговременно, чтобы вы успели устроиться и распаковаться, и умыться перед обедом, а вы хотите, чтобы я уведомил нашего хозяина о том, что вы будете ужинать у себя в комнате. Не пойдет! Я отказываюсь.

Вульф ответил мне столь же гневным взглядом.

– Проклятье, у меня люмбаго! – проревел он.

– Нет у вас никакого люмбаго. Просто у вас устала спина, что естественно, поскольку всю дорогу от Западной Тридцать пятой улицы на Манхэттене до Адирондакского горного хребта, все триста двадцать восемь миль, вы просидели в напряжении, готовясь выпрыгнуть из машины, хотя за рулем был не кто-нибудь, а я. Что вам сейчас нужно, так это хорошенько размяться. Например, прогуляться отсюда до столовой.

– Говорю же, у меня люмбаго.

– Ничего подобного. Это острое воспаление сварливости, вот что это такое. – Я расплел руки, чтобы подкрепить свою речь жестикуляцией. – Позвольте, я обрисую вам ситуацию. Мы оказались в тупике в том деле о страховке «Лэм-энд-Маккалоу», и я допускаю, что это немного огорчительно для величайшего из ныне живущих детективов, поэтому вы были в дурном настроении, когда вам позвонили из госдепартамента. Нового посла иностранной державы, с которой наша страна хотела бы заключить важный договор, спросили, нет ли у него каких-либо пожеланий, и он сказал, что есть: посол мечтает поймать американскую ручьевую форель, но это еще не всё – он хочет, чтобы потом эту форель приготовил для него сам Ниро Вульф. Не окажет ли ему мистер Вульф эту любезность? Все уже организовано: посол и ряд других лиц отправляются на неделю в Адирондак, в коттедж с тремя милями частных рыболовных угодий на горной речке. Если для вас неделя – это слишком долго, вы можете приехать на два дня или на один, да хотя бы на несколько часов – только чтобы приготовить форель. – Я вскинул руки. – Дальше. Вы поинтересовались моим мнением. Я ответил, что нам нужно работать над делом «Лэм-энд-Маккалоу». Вы заявили, что нашей стране нужно угодить тому послу и что ваш долг – ответить на призыв. Я сказал: чушь. Уж если вас тянет покашеварить для государства, то стоит вступить в армию и постараться дослужиться до сержанта, заведующего столовой. С другой стороны, я высказал предположение, что случай с компанией «Лэм-энд-Маккалоу» оказался для вас слишком крепким орешком. Прошло несколько дней. Орешек стал еще крепче. В результате сегодня в одиннадцать часов четырнадцать минут мы покинули дом, я одолел триста двадцать восемь миль менее чем за семь часов, и вот мы здесь. Условия тут шикарные, и притом весьма демократичные. Вас пригласили всего лишь в качестве повара, а смотрите, какую комнату вы получили. – Я обвел рукой помещение. – Ни единого неудобства в поле зрения, отдельная ванная. Моя комната чуть меньше, но я всего-навсего помощник повара или, скажем так, кулинарный атташе. Нам сказали, что ужин подадут в шесть тридцать, так как завтра вся компания с утра пораньше отправляется на рыбалку. Сейчас уже шесть тридцать четыре, и вдруг вы велите мне уведомить Брэгэна о том, что будете есть у себя. В каком положении я оказываюсь? Без вас меня за столом не захотят видеть, а когда еще мне выпадет шанс посмотреть, как жует живой посол? Если у вас люмбаго, то не в спине, а в душе. Это называется душевное люмбаго. Лучшим средством от него будет…

– Арчи. Хватит нести ерунду. «Люмбаго» означает конкретное место. Оно происходит от латинского слова «lumbus» – поясница. Душа находится не в пояснице.

– Нет? Докажите это. Я готов согласиться, что ваша душа расположена в другом месте, но я знавал случаи… например, вспомните того парня, я все время забываю его имя, который хотел нанять вас, чтобы вы встретились с четырьмя его бывшими женами и убедили их…

– Заткнись! – Он опустил ладони на ручки кресла.

– Да, сэр.

– Существуют разные степени дискомфорта, и некоторые из них граничат с мучением. Что ж, ладно. – Он принял вертикальное положение, сопровождая процесс гримасами, весьма разнообразными. – Это – люмбаго. И в таком состоянии я должен сидеть за чужим столом с кучей незнакомцев! Ты идешь?

И он направился к двери.

Глава вторая

Неудобство в конце концов обнаружилось, и сводилось оно к тому, что в коттедже не было столовой. А может, и была, но ассортимент оленьих, медвежьих и лосиных голов, перемежаемых то тут, то там рыбинами на досках, превращал ее также и в хранилище трофеев. Бильярдный стол в одном конце делал ее комнатой отдыха; шкафчики с оружием и рыболовными снастями – складом; стулья, пледы и столики с лампами – гостиной; а огромный размер помещения говорил о том, что это сарай.

Еда, подаваемая двумя профессионалами мужского пола в униформе, нареканий не вызывала, но я чуть не сгорел заживо. За большим квадратным столом нас сидело девять человек– с трех сторон по три человека, тогда как четвертая, обращенная к камину, пустовала. Шириной камин был футов двенадцать, и, наверное, с некоторого отдаления было весело и увлекательно наблюдать, как языки пламени лижут восьмифутовые бревна, но я-то сидел не в отдалении, а на ближайшем к огню стуле. Я еще не доел моллюски, когда мне пришлось вывернуть ноги влево, чтобы не вспыхнули брюки, а мою правую щеку уже можно было поливать соусом. Когда подали суп, я вынужден был задвинуть ноги еще левее и в процессе нечаянно задел ботинком щиколотку своего соседа.

– Прошу прощения, – сказал я ему. – Не подскажете, как называется то животное, которое живет в огне?

– Саламандра.

Этот невысокий жилистый человечек обладал сиплым тенором, зачесанными назад черными волосами и широкими мускулистыми плечами, которые были непропорционально велики по сравнению с остальным его телом.

– Что вы тут делаете? – спросил он у меня.

– Поджариваюсь. – Я повернулся к нему всем лицом, чтобы дать щеке отдохнуть. – Пожалуйста, запомните мои слова, – возможно, это последнее, что суждено мне произнести на этом свете. Меня зовут Арчи Гудвин, и я приехал сюда для того, чтобы доставить четырнадцать ингредиентов: петрушку, репчатый лук, шнитт-лук, кервель, эстрагон, свежие грибы, бренди, хлебные крошки, свежие яйца, паприку, помидоры, сыр и Ниро Вульфа. Итого тринадцать, должно быть, я что-то упустил. Всё это продукты, необходимые для приготовления американской ручьевой форели под соусом «Монбарри», за исключением последнего пункта: мистер Вульф в число ингредиентов не входит.

Незнакомец ухмыльнулся:

– Надеюсь, что нет. Иначе получилось бы чересчур жирное блюдо.

– Что вы. Это вовсе не жир, а сплошные мышцы. Вы бы только видели, как он поднимает ручку, чтобы подписать письмо – абсолютно без усилий. А вы что здесь делаете?

Вместо ответа он приступил к супу, и я последовал его примеру. Мне показалось, что мой сосед отнес меня к числу мальчиков на побегушках и вычеркнул из списка возможных собеседников, однако, когда его тарелка опустела, он обратился ко мне:

– Я эксперт, финансист и просто коварный человек. Сюда я…

– Назовите ваше имя, пожалуйста. Я его не расслышал.

– Разумеется, простите меня. Спайрос Паппс. Сюда я прибыл со своим другом мистером Теодором Келефи, послом, чтобы консультировать его по техническим аспектам его миссии. А также я приехал сюда, чтобы порыбачить, и за четыре дня поймал тридцать восемь форелей. Этим утром одиннадцать штук – гораздо больше, чем посол, тому удалось вытащить всего три. Говорят, что здешняя восточная ручьевая форель, Salvenalinus fontinalis, самая вкусная рыба на свете, но я приберегу свое мнение до тех пор, пока не попробую ее в исполнении мистера Ниро Вульфа. Вы, кажется, упомянули репчатый лук?

– Не волнуйтесь, – успокоил я его. – Мистер Вульф только помашет луковицей над сковородкой. Вы даете консультации исключительно послам, или я также могу рассчитывать на вашу осведомленность? Дело в том, что церемония представления прошла довольно скомканно.

Нас прервало появление официанта с блюдом ростбифа, а потом и с блюдом овощей. Но после того, как Паппс отведал того и другого, он негромко и вкратце описал мне всех, кто сидел за столом. О. В. Брэгэн, хозяин, возглавлял стол, сидя по центру лучшей – дальней от камина – стороны. Это был грузный мужчина ростом около шести футов с холодным и пронзительным взглядом серых глаз и квадратным подбородком. По возрасту он находился где-то между мной и Вульфом, и после нашего прибытия в коттедж и краткого обмена приветствиями с этим человеком я не испытал ни малейшего желания перейти на топливо марки «Хемоко», производимое его компанией.

Лучшую сторону стола делил с ним посол Теодор Келефи, сидящий по правую руку от хозяина. Невысокий, но широкоплечий и пухлый, практически без шеи, он выглядел так, будто старательно загорал десяток лет (хотя, возможно, процесс длился десяток поколений). Посол думал, что умеет говорить по-английски, и слова он, скорее всего, действительно знал, но ему не помешало бы проконсультироваться у Спайроса Паппса насчет того, как их произносить. С другой стороны от Брэгэна, то есть слева от него, сидел Дэвид М. Лисон. Если бы вы посмотрели на него и послушали минуту-другую, то невозмутимая, отработанная годами улыбка, невозмутимые интонации хорошо поставленного баритона, невозмутимое холеное лицо сразу сказали бы вам, что перед вами профессиональный дипломат, который к сорока годам уже достиг должности помощника госсекретаря. Это именно он звонил Вульфу с просьбой приготовить форель во имя отечества. Одной из ступенек на его пути наверх, как поведал мне Спайрос Паппс, стал пост секретаря посольства в столице той страны, откуда родом был посол Келефи.

Карьере дипломата очень помогает жена-соратница, и, если верить Паппсу, у Лисона была именно такая спутница жизни. Паппс высоко о ней отозвался, не забывая, впрочем, приглушать голос, так как она сидела с ним рядом, между ним и послом. У меня не возникло серьезных возражений относительно ее внешности, но высшую оценку эта дама не заслужила из-за слишком широкого лба. Гладкая бледная кожа, светло-каштановые волосы, собранные в пучок, живые карие глаза – все это было очень хорошо, но другой проблемой оказался рот. Вероятно, изначально задуман он был неплохо, но потом что-то оттянуло его уголки книзу. Либо эту женщину постигло какое-то разочарование, либо она слишком уж сильно сосредоточилась на карьере мужа. Будь супруга Лисона чуть помоложе, я бы не отказался разузнать, в чем именно причина, и предложить программу по исправлению дефекта. Коли Вульф мог послужить своей стране, готовя послу форель, то почему бы и мне не услужить родине, подлакировав жену-соратницу помощника госсекретаря?

Вторую женщину за столом лакировать не требовалось. На противоположной стороне, по диагонали от меня, сидела Адрия Келефи – не дочь посла, как можно было бы подумать, а его жена. Соратницей она, прямо скажем, не казалась, зато выглядела на все сто. Маленькая, смуглая, изящная, с сонным взглядом и шелковистыми черными волосами – ее так и хотелось подхватить на руки и куда-нибудь отнести, хотя бы в супермаркет, чтобы купить ей кока-колы (хотя я сомневаюсь, что это угощение показалось бы ей достойным). Помощник госсекретаря Лисон сидел справа от нее, а Ниро Вульф – слева, и с обоими она справлялась великолепно. Один раз миссис Келефи даже положила свою ладонь на руку моему боссу и удерживала ее там секунд десять, и он не отодвинулся. Памятуя о том, что больше всего на свете Ниро Вульф ненавидит физический контакт с кем бы то ни было и женщин, я счел своим долгом сблизиться с Адрией Келефи, чтобы выяснить, как она это проделывает. Но с этим придется подождать. Рядом с Вульфом, напротив меня, сидел девятый и последний за столом человек – высокий, худой, с неизменным прищуром и тонкими поджатыми губами, которые напоминали дефис, расположенный между костлявыми челюстями. Его левая щека была на четыре тона краснее правой, что я вполне понимал и чему сочувствовал. Камин, находящийся справа от меня, у него был слева. Паппс подсказал, что этого нашего сотрапезника зовут Джеймс Артур Феррис. Я предположил, что он, должно быть, мелкая сошка вроде меня – лакей или носильщик, – раз его усадили на вторую из сковородок.

Паппс хмыкнул:

– О нет, он вовсе даже не лакей. Мистер Феррис – очень важный человек. Он здесь благодаря мне. Мистер Брэгэн с бо́льшим энтузиазмом пригласил бы кобру, но поскольку он умудрился заполучить себе и посла, и помощника госсекретаря Лисона, то я подумал, что будет только справедливо, если мы позовем мистера Ферриса тоже, и настоял на этом. Я весьма злокозненный человек, мне доставляет удовольствие стравливать сильных мира сего. Вы говорите, что поджариваетесь здесь. Почему это происходит? Потому что стол стоит слишком близко к огню. Зачем же его поставили так близко к огню? А затем, чтобы мистер Брэгэн мог посадить мистера Ферриса так, чтобы тому было крайне неудобно. Нет на свете более мелочных людей, чем большие люди.

Когда моя тарелка опустела, я сложил нож и вилку, как было предписано этикетом, и поинтересовался:

– А вы сами какой человек – большой или маленький?

– Ни то ни другое. Я вне категории. Как говорится, «белая ворона».

– А что делает Ферриса большим человеком?

– Он представляет большой бизнес – синдикат из пяти крупнейших нефтяных компаний. Вот почему мистер Брэгэн так хочет подпалить ему перья. На кону сотни миллионов долларов. Все эти четверо суток мы по утрам рыбачили, днем грызлись, а вечерами братались. Мистер Феррис кое в чем сошелся с послом, но, боюсь, не с помощником госсекретаря Лисоном. Меня все это забавляет. В конце концов решение будет зависеть от меня, и я подвожу дело к тому, чтобы правительство, которое мне платит, получило бы дополнительные десять – двадцать миллионов. Не думайте, будто я излишне болтлив, это будет ошибкой с вашей стороны. Если вы повторите мои слова мистеру Вульфу и они затем через него достигнут ушей любого из здесь присутствующих, включая помощника госсекретаря Лисона, я не упрекну вас в несдержанности. Я человек откровенный. На самом деле я мог бы даже…

Мне не довелось услышать, на что способен этот коварный, злокозненный и откровенный человек, так как нас прервали. Джеймс Артур Феррис вдруг с грохотом отодвинул свой стул, поднялся, решительно пересек комнату, направившись к дальней стене – а это добрых двадцать шагов – и схватил с подставки бильярдный кий. Все головы повернулись к нему, и, наверное, не я один подумал, что он собирается промаршировать обратно и ударить кием нашего хозяина, но Феррис всего лишь поставил биток на ударную позицию и, не утруждая себя прицеливанием, разбил пирамиду. В гробовой тишине головы сначала повернулись к Брэгэну, а затем – друг к другу. Я ухватился за выпавшую мне возможность. Брэгэн мог поджаривать Ферриса сколько угодно, это меня не касалось, но поджаривать еще и меня было совсем ни к чему, и у меня появился шанс. Я встал и подошел к бильярдному столу, где вежливо предложил Феррису:

– Хотите, я соберу шары, и мы сыграем партию?

Он был так зол, что не мог говорить. Просто кивнул.

Пару часов спустя, когда было уже около десяти вечера и мы собирались ложиться спать, Ниро Вульф сказал мне:

– Арчи. Что касается твоего ухода из-за стола. Ты знаешь, как я отношусь к любым помехам во время приема пищи.

– Да, сэр.

Мы находились в его комнате. Моя спальня была чуть дальше по коридору, и к Вульфу я заглянул по его просьбе.

– Допускаю, – продолжал он, – что могут быть исключения, и сегодня был как раз такой случай. Мистер Брэгэн либо тупица, либо негодяй.

– Ага. Либо и то и другое. По крайней мере, меня не привязали – надо будет не забыть поблагодарить его за это. Завтра вы пойдете рыбачить?

– Ты же знаешь, что нет. – Сидя на стуле, он с кряхтением нагнулся, чтобы развязать шнурки на ботинках. Покончив с этим делом, Вульф выпрямился. – Я проверил кухню и оборудование, там все более или менее сносно. Свежий улов рыбаки принесут завтра к половине двенадцатого, а обед назначен на половину первого. Значит, на пост я заступаю в десять. Повар там учтивый и довольно компетентный. А сейчас я хочу сделать заявление. Ты был прав, возражая против этой поездки. Эти люди сошлись в жестокой и отчаянной схватке, и посол оказался в самом ее центре. Сомневаюсь, что он, в его нынешнем состоянии духа, способен отличить форель под соусом «Монбарри» от жаренного в жире карпа. Что до остальных, то слюна у них выделяется только при виде человечины.

– Согласен. Они тут все настоящие людоеды.

– Несомненно. – Вульф скинул ботинки. – Если мы уедем сразу после обеда, скажем часа в три, успеем ли вернуться домой засветло?

Я заверил босса, что успеем, и пожелал ему спокойной ночи. Когда я уже открыл дверь, Вульф сказал мне в спину:

– Кстати, это не люмбаго.

Глава третья

На следующее утро мы с Вульфом позавтракали вместе в половине десятого за маленьким столом в большой столовой, у единственного окна, куда через просвет между деревьями попадал солнечный свет. Оладьи сильно уступали тем, которые делал Фриц, но тем не менее были съедобными, а бекон, кленовый сироп и кофе, по признанию Вульфа, и вовсе оказались приятным сюрпризом. Пять рыбаков ушли на реку еще до восьми часов утра, каждый на выделенный ему участок.

Для себя я составил отдельную программу и с вечера согласовал ее с нашим хозяином. С тех пор как в возрасте семи лет я поймал на ручье в Огайо свою первую рыбину, при виде быстрины меня неизменно охватывают два ощущения: что там должна быть форель и что ее нужно как следует проучить. Конечно, здешняя река зарыблена искусственно, но рыба-то этого не знает и ведет себя так нахально, словно сроду не видывала инкубатора. Так что я пошел и договорился обо всем с Брэгэном. Пятеро рыболовов должны были вернуться в коттедж к половине двенадцатого, после чего все три мили частных угодий останутся свободными. Вульф не собирался садиться с ними за обеденный стол, и я там уж точно никому не понадоблюсь, а значит, у меня будет два часа на рыбалку. Брэгэн сказал мне, хотя и не очень сердечно, чтобы я сам подобрал себе снасти и забродный костюм, порывшись в шкафах и ящиках.

После завтрака я предложил было свою помощь на кухне – нарезать зелень или грибы или еще какую работу выполнить, но Вульф сказал, что я только буду путаться у него под ногами, и потому я пошел к шкафам со снастями и стал в них копаться. Ассортимент внутри обнаружился внушительный, и это после того, как пять человек там уже выбрали все самое лучшее. В результате я остановился на трехколенном удилище «Уолтон», катушке «Максим» с леской на клинообразных поводках, конических подлесках, коробочке с дюжиной разных мушек, плетеной корзине для рыбы, подсачке на алюминиевом ободе и сапогах-забродах фирмы «Уэзерсил». Экипированный, по моим приблизительным оценкам, не менее чем на четыре сотни баксов, я отправился на кухню, где раздобыл три бутерброда с ростбифом и пару шоколадных батончиков, которые уложил в корзину.

Не тратя времени на то, чтобы снять заброды, я прошествовал на улицу, чтобы взглянуть на небо и проверить ветер. День выдался погожий, возможно, даже слишком погожий для хорошей рыбалки: лишь несколько белых облачков плыли над высокими соснами, не в силах затмить солнце, и с юго-запада тянул легкий ветерок. Река огибала коттедж почти правильным полукругом – так, что главная веранда дома размером с теннисный корт выходила прямо на середину этой излучины. И там я столкнулся с проблемой из области этикета. На одном конце веранды, ярдах в десяти справа от меня, сидела Адрия Келефи и читала журнал. С противоположного края, ярдах в слева от меня, сидела Сэлли Лисон и, подперев подбородок кулаком, любовалась через перила на природу. Ни та ни другая не подавали виду, что заметили мое появление. Проблема состояла в том, что я не знал: должен ли я пожелать им доброго утра, и если да, то кому сначала – жене посла или жене помощника госсекретаря?

Я решил пропустить этот ход. Если дамочки хотят посоревноваться, кто выше нос задерет, пожалуйста. Но, подумал я, пусть хотя бы узнают, перед кем они задрали носы, и стал действовать. Между верандой и рекой (которую и рекой-то назвать нельзя: так, ручей) деревьев не было. Из ассортимента стульев, составленных у стены дома, я выбрал алюминиевый с холщовым сиденьем и высокой спинкой, снес его по ступенькам вниз на землю, установил на ровное место шагах в десяти от воды, достал из коробочки серую с ершиком мушку, сел на стул, с удобством откинувшись на спинку, взмахнул леской, положил мушку на перекат, дал ей проплыть по течению футов двадцать, а затем аккуратно подтянул ее и снова забросил.

Если вы спросите, надеялся ли я на поклевку на этом не самом удачном перекате, то отвечу вам: да. И вот как я рассуждал: человек, приложивший столько усилий, чтобы разыграть весь этот спектакль перед заносчивыми вторыми половинами двух шишек, заслуживает участия со стороны взрослого, зрелого самца форели, а если человек чего-то заслуживает, то он вполне может это и получить. Так и вышло бы, если бы не появился сынок того самца и не расстроил мои планы. Примерно на двадцатый заброс я заметил серебристую вспышку, леска натянулась, и вот у меня на крючке эта малявка. Я тут же вытащил малька на воздух в надежде, что он сойдет, но он сидел крепко. Будь это его папаша, я бы поводил его, утомляя, а потом подвел бы к себе и снял с крючка сухой рукой, поскольку вскоре ему предстояло бы оказаться на обеденном столе, но малыша нужно было вернуть в воду мокрыми руками. Пришлось мне оставить стул, окунуть руку перед тем, как взяться за рыбку, и таким образом испортить все впечатление.

Отчитав малыша и отправив его туда, откуда он явился, я задумался над ситуацией. Снова сесть на стул и продолжать как ни в чем не бывало уже невозможно. Проклятый малек сделал из меня посмешище. Можно было бы пройти чуть дальше по берегу и изобразить пару настоящих забросов, но вдруг сзади послышались шаги, и женский голос произнес:

– Я и не знала, что можно ловить рыбу сидя. Где она? – У нее получилось «рибу».

– Доброе утро, миссис Келефи. Я отпустил ее обратно. Слишком маленькая.

– О! – Она встала рядом со мной. – Дайте мне. – Адрия Келефи протянула руку. – Я тоже хочу поймать рыбку.

В ярком дневном свете ее хотелось подхватить на руки ничуть не меньше, чем прошлым вечером, а ее темные глаза были все такими же сонными. Когда у женщины такие глаза, любой мужчина, обладающий задатками исследователя, непременно захочет выяснить, что заставит их вспыхнуть. Но взгляд на запястье подсказал мне, что мне предстоит стартовать через восемнадцать минут, а этого времени слишком мало для того, чтобы познакомиться и начать исследование, особенно в присутствии Сэлли Лисон, которая напрочь забыла о красотах природы и теперь уже смотрела с веранды на нас.

Я покачал головой.

– С удовольствием понаблюдал бы за тем, как вы рыбачите, – сказал я миссис Келефи, – но я не могу дать вам удилище, так как оно не мое. Мне одолжил его мистер Брэгэн, и я уверен, что он и вам его одолжит, если вы попросите. Мне очень жаль, правда. В подтверждение своих слов могу рассказать вам о том, что я подумал, когда смотрел на вас вчера за ужином. Хотите?

– Я хочу поймать рыбу. Я еще никогда не видела, как ее ловят.

И она сжала пальцами рукоятку удилища. Но я упорствовал.

– С минуты на минуту сюда подойдет мистер Брэгэн.

– Если вы дадите мне удочку, я позволю вам рассказать, что вы вчера подумали.

Я пожал плечами:

– Да ничего особенного. Я и забыл уже.

Ни искорки в глазах. Но удилище миссис Келефи отпустила, и голос ее при беседе с глазу на глаз немного изменился.

– Разумеется, вы все помните. Что вы подумали?

– Попробую вспомнить. Что же это было? Ах да. Та большая зеленая штука в перстне на левой руке вашего мужа – это изумруд?

– Конечно.

– Мне так и показалось. Так вот, мне подумалось, что ваш муж не лучшим образом демонстрирует свои драгоценности. Два таких сокровища, как этот изумруд и вы, следует объединить. Самое правильное – это сережка в вашем правом ухе, а в левом – ничего. Вчера я чуть не предложил этот вариант послу.

Она повела головой.

– Мне так не понравится. Я люблю жемчуг. – И снова уцепилась за удилище. – А теперь я буду рыбачить.

Дело шло к рукопашной, что вполне могло закончиться поломкой «Уолтона», но нам помешало появление долговязой фигуры Джеймса Артура Ферриса. Экипированный с головы до ног, он подошел к берегу со словами:

– Доброе утро, миссис Келефи! Чудесный день, просто чудесный!

И снова меня игнорируют. Но в данном случае все было понятно: вчера я обыграл его в бильярд с разгромным счетом сто – сорок шесть.

– Я хочу ловить рыбу, – сказала ему миссис Келефи, – а этот человек не дает мне удочку. Не одолжите мне вашу?

– Ну конечно! – Феррис подскочил к ней. – С огромным удовольствием. У меня мушка «блю-дан», но если вы хотите попробовать что-нибудь другое…

Я отправился в путь.

Что касается общего направления, то ручей – ну ладно, ладно, река – тек на север, но разумеется, по пути русло всячески петляло и виляло, как я видел на большой настенной карте в коттедже. Три мили частных угодий были разделены при помощи пронумерованных столбиков на пять равных участков для отдельных рыбаков. Два таких отрезка находились южнее коттеджа в верхнем течении, а три – севернее, вниз по течению. С вечера рыбаки договорились, что в этот день Спайрос Паппс и посол Келефи будут ловить на южных участках, а Феррис, Лисон и Брэгэн – на трех северных.

На сухую мушку я ловить не люблю да и по мокрой тоже не большой спец, поэтому решил начать с верхнего края и рыбачить, спускаясь вниз по течению. Итак, я двинулся на юг по тропе, которая, если верить карте, не повторяла всех изгибов реки и была более или менее ровной. Шагах в пятидесяти от коттеджа мне встретился Спайрос Паппс. Он поздоровался со мной без явной злокозненности или коварства и приоткрыл крышку корзины, чтобы продемонстрировать семерых красавцев, в каждом из которых было более десяти дюймов в длину. Еще через четверть мили я встретил посла Келефи, который запаздывал с возвращением, но все же не мог не похвастаться. У него было восемь рыбин, и он был рад услышать, что это на одну больше, чем у Паппса.

Начав рыбачить с южной границы первого участка, за сорок минут я дошел до коттежда. Предпочту отчитаться за эти сорок минут голой статистикой. Количество испробованных мушек – три. Подскальзываний на грани падения – три. Подскальзываний с падением и намоканием выше забродов – одно. Зацепов за ветки – четыре. Поймано – одна достаточно большая рыбина, чтобы взять ее, и еще пять помельче (отпущены). Когда я добрался до коттеджа, было всего лишь двенадцать тридцать, время обеда, и я обошел дом, чтобы выйти на участок номер три – тот, где утром рыбачил Феррис. Там мои дела пошли лучше, и за двадцать минут я вытащил три крупные форели – одну больше двенадцати дюймов и две другие почти такие же. Вскоре я оказался у столбика с цифрой «четыре», то есть на участке помощника госсекретаря Лисона. Место там было прекрасное: зеленая лужайка, совсем рядом журчит вода. Я снял мокрую куртку, разложил ее на солнышке, а сам сел на камень и достал бутерброды и шоколад.

Но поскольку я обещал Вульфу вернуться к двум часам, а у меня оставалось еще более мили неопробованного берега, я наскоро перекусил, зачерпнул пару пригоршней воды из реки (которая на самом деле всего лишь ручей), накинул куртку, взял корзинку и продолжил путь. Следующие ярдов двести так заросли, что мне пришлось брести по воде, и место здесь было не из тех, где любит стоять рыба, но потом я очутился на двойном повороте с длинным пенным буруном вдоль одного берега. Заняв позицию в середине русла, я выпустил футов сорок лески, положил мушку – на этот раз «блэк-нэт» – на край водоворота и стал понемногу ее сплавлять. Она едва проплыла пару футов, как ее схватил здоровый конь – дедуля, не иначе, – и я подсек его. Он тут же рванулся против течения, то есть прямо на меня, что, естественно, является одним из недостатков ловли в таких местах. У меня получилось не дать слабину, но, когда этот экземпляр оказался так близко, что при желании мог бы цапнуть меня за ногу, он вдруг резко развернулся на сто восемьдесят градусов и понесся прочь – обратно к буруну, через него и дальше, за второй поворот. Так как леска у меня не бесконечная, я заплюхал вслед за ней, не успевая поглядывать, куда ставлю ноги. Сначала вода доходила мне до колен, потом – до бедер и потом – снова до колен, пока я наконец не оказался за поворотом. Дальше шел прямой, но порожистый участок футов тридцати шириной, весь утыканный валунами. Я двинулся к одному из них, чтобы использовать его как опору – иначе на течении было не устоять, как вдруг увидел нечто такое, что заставило меня остановиться. Если верить глазам, а им можно верить, то валун возле берега кто-то уже приспособил в качестве опоры. Не забывая о согнутом в дугу удилище с «дедулей» на крючке, я пробрался к тому валуну у берега. Это оказался помощник госсекретаря Лисон. Ступни и голени его были на берегу, колени – на границе суши и воды, а остальное тело находилось в реке, прибитое течением к камню. Бурный поток покачивал беднягу вверх и вниз, так что его лицо то выныривало из воды, то опять исчезало.

Одного быстрого взгляда на это лицо мне хватило, дабы ответить на главный вопрос, но всегда существует шанс на миллион, поэтому я выпрямился, чтобы смотать леску, и в этот момент рыба сделала свечку – впервые за все время вываживания. «Дедуля» целиком выскочил из воды, и, увидев его, я обомлел. Он был крупнее той рыбины, чтобы была вывешена на всеобщее обозрение в коттедже. Конечно, при виде такого трофея я инстинктивно стравил леску, а когда «дедуля» ушел под воду, подмотал, так что удилище снова согнулось.

– Проклятье, – вырвалось у меня. – Вот незадача.

Я переложил удилище в левую руку, прижимая леску кончиками большого и указательного пальцев, убедился, что под ногами у меня прочная опора, склонился и правой рукой схватил воротник куртки Лисона. Приподняв его из воды, я присмотрелся. Этого было достаточно. Даже если помощник госсекретаря и не утонул, к числу живых он уже не относился. Я медленно попятился к берегу, не выпуская куртку из руки, и, как только я опустил Лисона и его плечи коснулись земли, форель опять выпрыгнула из воды.

Обычно такая рыбина требует не менее четверти часа аккуратного вываживания, однако обстоятельства вынуждали меня поторопиться, и поэтому не прошло и половины этого времени, как я подвел «дедулю» туда, где смог подхватить его подсачком. Этот монстр был на семь дюймов длиннее, чем корзина, и мне жалко было сгибать его, но выбора у меня не было. Потом я еще раз осмотрел Лисона, вытащил его подальше из воды и подложил свой носовой платок ему под голову, чтобы она не соприкасалась с почвой. Верхнюю треть тела я накрыл курткой, сложил удилище и взглянул на часы. Двадцать минут второго. Отлично. От форели под соусом «Монбарри», должно быть, не останется и следа к тому моменту, когда я доберусь до коттеджа. Вульф и без того пребывает в раздраженном состоянии, но если я прибуду посреди именно этой трапезы с объявлением о трупе, то он меня со свету сживет. С удилищем в одной руке и корзинкой в другой я зашагал по тропинке.

Идти по тропе было гораздо быстрее, чем спускаться по реке вброд. Когда я вышел из деревьев к коттеджу, то увидел, что обед закончен, так как все его участники – четверо мужчин и две женщины – пили на веранде кофе. Взбираясь по ступеням и направляясь к двери, я ожидал, что меня в очередной раз предпочтут не заметить, но О. В. Брэгэн окликнул меня:

– Гудвин! Вы не видели на реке мистера Лисона?

– Нет. – Я не останавливался.

– Разве вы рыбачили не на его участке?

– Только с одного края. – Я притормозил лишь для того, чтобы добавить: – Я промок и хочу переодеться, – и затем пошел дальше.

Внутри я первым делом заглянул на кухню. За столом сидели повар и два официанта и ели. Я спросил у них, где Вульф, и они сказали, что он у себя в комнате, так что я вернулся, через холл попал в другое крыло дома, увидел, что дверь в комнату босса открыта нараспашку, и зашел. Вульф укладывал вещи в чемодан, положенный на кровать.

– Ты рано, – буркнул он. – Хорошо порыбачил?

– Да, сэр. Я поймал четыре форели и одну супер-форель, чтобы отвезти Фрицу, как и было обещано. Как прошел обед?

– Приемлемо. Я приготовил двадцать форелей, и все было съедено. Вещи я уже почти упаковал, можно ехать. Прямо сейчас.

– Да, сэр. Но сначала отчет. Примерно в трех четвертях мили ниже по течению я обнаружил в реке помощника госсекретаря Лисона. Его прибило к валуну возле берега, ноги его были на суше, а все остальное в воде. Судя по холодным подмышкам, пролежал он так довольно долго.

– О боже. – Вульф хмуро уставился на меня. – Арчи в своем репертуаре. Он утонул?

– Не знаю. Я…

– Ты сказал мистеру Брэгэну?

– Нет, сэр. Мой работодатель – вы, а не он. Я вытащил тело из воды на берег. У Лисона пробит череп за правым ухом и чуть выше – одним ударом или несколькими. На мой взгляд, орудием был камень или тяжелая дубинка. Но это точно не результат падения, подобное исключено, если только он не взобрался на самое высокое дерево, чтобы упасть с него, однако рядом нет ни одного достаточно высокого дерева. Кто-то пристукнул беднягу. Поэтому я считаю, что будет лучше, если я сообщу о трупе в вашем присутствии, и желательно, чтобы глаза у вас в этот момент были открыты.

– Ха. Ты думаешь, что его убили?

– Двадцать к одному, как минимум.

Вульф сжал губы и нахмурился еще сильнее:

– Ну ладно. Лисона скоро найдут. Пока все думают, что он упорствует, наполняя корзину, и решили пойти за ним после обеда. Поскольку он был почти целиком в воде, ты мог и не заметить его… Нет, проклятье, ты же вытащил тело на берег. Даже если и так, быстренько переоденься. Мы уезжаем. Я не намерен…

– Нет, сэр. – Я был тверд. – Как вы сами сказали, я вытащил тело. Все знают, что я рыбачил на том участке. Скорее всего, мы даже не доедем до дома. Нас остановят где-нибудь возле Олбани и заставят вернуться, и где мы тогда проведем ночь? Догадайтесь с первого раза.

Вульф вздохнул, и этот вздох наполнил его воздухом до самого пояса. Выдохнув, он яростно выпалил:

– Какого черта ты вообще вздумал рыбачить? – И снова вздохнул. – Иди и скажи мистеру Брэгэну.

– Да, сэр. Вы пойдете со мной?

– Нет! С какой стати? Я тут ни при чем. Иди!

Я уже взмок в сапогах-забродах, а потому первым делом стянул их и надел свои ботинки. Оказавшись на веранде, я увидел, что трое мужчин – Брэгэн, Феррис и Паппс – уже покинули ее и шагали по направлению к тропе. Я крикнул:

– Брэгэн! Возвращайтесь, пожалуйста, все трое!

Он отозвался удивленно:

– Зачем? Мы идем искать Лисона.

– Я уже нашел его. Идите сюда, и я все расскажу.

– Нашли? Где?

– Я же сказал – идите сюда.

Вульфу, может, и не интересно было посмотреть на лица гостей в тот момент, когда они услышат новость, но я хотел видеть их, всех до одного. Поэтому я игнорировал вопросы Брэгэна, пока трое мужчин не взошли по ступенькам на веранду. Наконец вся компания, включая посла Келефи и двух женщин, собралась передо мной.

– На самом деле я все-таки видел мистера Лисона, – сказал я им. – Но сначала рассказал об этом Ниро Вульфу, поскольку думал, что он захочет сам сообщить вам об этом, однако он предоставил это право мне. Лисон мертв. – Я сделал паузу.

Спайрос Паппс, стоявший рядом с Сэлли Лисон, взял ее за руку. Она молча смотрела на меня. Адрия Келефи разинула рот. Феррис и посол Келефи издавали невнятные звуки, а Брэгэн засыпал меня вопросами:

– Мертв? Как? Где?

– Его тело я обнаружил на берегу реки: оно почти все было погружено в воду, и голова тоже. Я вынул Лисона, но он был уже какое-то время мертв. – Свое внимание я сфокусировал на Брэгэне. – Вы, конечно же, вызовете врача, но нам также понадобится полиция, и тело нельзя перемещать до ее прибытия, так как…

Сэлли Лисон отбросила руку Паппса и кинулась к ступенькам. Я прыгнул следом и обхватил вдову за плечи.

– Одну минуту, – сказал я ей, – сейчас я вас туда отведу, если вы настаиваете. Только подождите одну минуту.

– Зачем полиция? – хотел знать Брэгэн.

– У Лисона пробит череп. Не спорьте со мной, приберегите силы для полицейских. Сейчас я вернусь к телу и останусь там до их прихода. Или вы хотите, чтобы сначала я позвонил в полицию?

– Нет. Я сам.

– И не забудьте про врача.

– Да.

– Хорошо. Это сразу за двойным поворотом, примерно через двести ярдов от начала четвертого участка. – Я немного ослабил объятия, отпуская вдову, но она как будто окаменела. – Вам лучше остаться здесь, миссис Лисон.

– Нет. Мне следует… Отведите меня.

– Тогда с нами должен еще кто-нибудь пойти. Феррис?

– Нет.

– Келефи?

– Пожалуй, я лучше останусь.

– Паппс?

– Конечно, – любезно сказал он, и мы втроем пошли к реке.

Глава четвертая

Два часа спустя, то есть без четверти четыре, там собралась целая толпа.

Первыми прибыли два местных патрульных, и Брэгэн привел их к нам, на двойной поворот. Вскоре после этого появился врач, и хотя это был далеко не столичный судмедэксперт, он все-таки соображал неплохо. Когда врач спросил, зачем я подложил Лисону под голову носовой платок, я ответил, что предпринял это на тот случай, если вода не смысла полностью с черепа следы орудия, которым был нанесен удар, и он сказал, что с моей стороны это было очень разумно, посетовав, что у него нет при себе хорошей лупы. Но самое главное, доктор официально засвидетельствовал факт смерти и настоял на том, чтобы Паппс проводил миссис Лисон обратно в коттедж. Тело, заявил он, трогать нельзя, пока не приедет шериф.

И шериф приехал, и привез с собой двух детективов. Потом появились еще полицейские с лейтенантом во главе, а затем и прокурор округа – энергичный лысый тип по имени Джаспер Колвин в очках без оправы, которые постоянно сползали ему на нос, так что бедняге приходилось все время поправлять их. С ним было еще двое мелких чиновников прокуратуры. И наконец, к нам присоединилась пара журналистов: один с блокнотом, а второй с фотоаппаратом. Всем им нужен был я, и все, казалось, даже не сомневались в том, будто я что-то утаиваю. Однако ничего нового в этом нет: любой представитель закона скорее сдохнет, чем поверит, что вы говорите ему правду, только правду и ничего, кроме правды.

Когда в конце концов за покойником прибыли носилки, большинство госслужащих разбрелись в поисках орудия и других имеющих отношение к происшествию предметов. Я вызвался помочь с переноской тела, и мое предложение приняли. Груз был нелегким, и дело было непростым. После того как мы задвинули носилки в карету «скорой помощи», которой едва нашлось место на переполненной парковке за коттеджем, я обошел дом и увидел, что на веранде пусто, если не считать одного патрульного. Он стоял и кусал губу. Внутри дома, в большой комнате, Феррис и Паппс сидели на стульях у окна и беседовали, а за столом какой-то незнакомец говорил по телефону.

Паппс окликнул меня:

– Есть новости?

– У меня нет, – ответил я и вышел через другую дверь в холл.

Вульф был у себя, сидел в кресле, накрывшись пледами, и читал книгу. Он оторвал от нее глаза лишь на мгновение, когда я вошел, после чего снова вернулся к чтению. Я остановился перед боссом.

– Хотите отчет?

– Только если он имеет отношение к нашему отъезду.

– Не имеет. У вас есть вопросы или указания?

– Нет.

– Елки-палки, – вежливо произнес я, – между прочим, вы сами отпустили меня на рыбалку. Где моя форель?

– На кухне в большом холодильнике. Почищенная.

– Большое вам спасибо. – Я оставил Вульфа и пошел в свою комнату.

Там я провел час, а потом пришел патрульный и сказал, что меня вызывают. Я предположил, что сейчас продолжатся расспросы, однако в коридоре за дверью стоял Вульф. При моем приближении он двинулся в сторону большой комнаты. Я пошел за ним, а патрульный замыкал нашу колонну.

Похоже, назревало что-то необычное. Все пятеро гостей сидели единой группой по центру комнаты, неподалеку стоял Брэгэн и о чем-то говорил с окружным прокурором Колвином. Шериф и двое патрульных заняли места около двери, а один из двух помощников прокурора устроился за маленьким столиком, открыв блокнот. Войдя, Вульф сделал три шага и остановился.

– Вы посылали за мной, мистер Брэгэн? – подал он голос.

Ответил Колвин:

– Это я вызвал вас. Меня зовут Джаспер Колвин, я окружной прокурор. – Он подтолкнул пальцем очки к переносице. – Вы – Ниро Вульф, частный детектив?

– Да.

– Сядьте вон там, пожалуйста. Вы тоже, Гудвин. Мне нужно кое-что сказать вам всем.

Я бы не удивился, если бы Вульф развернулся и ушел, поскольку поводов у него было целых три: во-первых, тон, которым говорил с ним Колвин; во-вторых, то, что его назвали просто «частным детективом», а не «тем самым частным детективом»; и, в-третьих, размер стула позади группы гостей, на который указал ему прокурор. Но после секундного колебания Вульф все-таки пошел и сел, а я занял свободный стул по соседству.

Окружной прокурор встал лицом к собравшимся и прочистил горло.

– Уверен, леди и джентльмены, что нет необходимости…

– Уже записывать? – Это спросил человек с блокнотом.

Колвин посмотрел на него и отчеканил:

– Да, всё, каждое слово!

Потом он опять повернулся к нам, поправил очки и еще раз откашлялся.

– Нет необходимости говорить вам, леди и джентльмены, сколь тягостная обязанность выпала мне сегодня. Однако, как известно, помощник госсекретаря Лисон, находясь на своем высоком посту, всегда ставил на первое место долг дипломата и государственного деятеля. Вот и я сегодня, правда в куда более скромном качестве, поступлю точно так же. Не сомневаюсь, что вы все поймете правильно и окажете мне поддержку.

Никаких заверений на этот счет Колвин от слушателей не получил, но продолжал:

– Когда два часа назад я прибыл сюда со своей трагической миссией, то обнаружил, что шериф Делл и лейтенант Хопп уже здесь. Мы посоветовались и пришли к соглашению, что нет смысла беспокоить вас, пока не будут проверены определенные версии, и поэтому до сих пор вам задали лишь несколько рутинных вопросов и попросили оставаться в коттедже на тот случай, если потребуется более детальное собеседование. В этой связи я желаю выразить искреннюю признательность от себя лично и от имени жителей штата Нью-Йорк послу Келефи. Он и его жена, а также сотрудник посольства мистер Спайрос Паппс защищены дипломатическим иммунитетом от ареста или задержания, однако они не возражали против нашей просьбы. Могу сказать, что я специально звонил в госдепартамент для консультаций по этому вопросу.

– Это было лишнее, – заверил его Келефи. – Даже дипломаты время от времени – всего лишь обычные люди. – Произношение посла ничуть не улучшилось в кризисной ситуации, но я не буду пытаться воспроизводить его.

Колвин кивнул ему, отчего очки съехали на кончик носа. Подтолкнув их к переносице, окружной прокурор продолжил свою речь:

– Но теперь я, как ни прискорбно, вынужден уведомить вас о том, что нам придется пойти дальше рутинных вопросов ввиду того, что в деле обнаружились новые обстоятельства. Нам пришлось отказаться от версии о том, что гибель помощника госсекретаря Лисона наступила в результате несчастного случая. Два врача подтвердили, что, учитывая характер местности, подобные повреждения черепа в результате падения там получить было нельзя. Они также сходятся в том, что покойный не мог нанести их себе сам. Следовательно, мы имеем дело с преднамеренным убийством.

Поскольку мы с Вульфом сидели в заднем ряду, лиц слушателей я видеть не мог, а их затылки не отличались выразительностью. Единственным, кто шевельнулся, был Джеймс Артур Феррис. Он повернул голову, чтобы взглянуть на Сэлли Лисон.

Первым заговорил О. В. Брэгэн:

– Я бы хотел прокомментировать ваше заявление.

– Прошу вас, мистер Брэгэн.

– Когда вы прибыли сюда, я сразу сказал вам, что это, скорее всего, убийство. Я напомнил вам и патрульным, что меня в последнее время беспокоят браконьеры, и предложил немедленно направить людей для проверки версии о том, что Лисон столкнулся на реке с одним из таких браконьеров и тот напал на него. Вы это сделали?

Колвин откашлялся, после чего был вынужден вновь поправить очки.

– Мы не отвергли такую возможность, мистер Брэгэн, но позвольте мне закончить. Изучение раны на черепе при помощи увеличительного стекла выявило три фрагмента древесной коры, которые не смыло водой. Это говорит о том, что удар или несколько ударов были нанесены деревянной дубинкой. Если так, то где она? Около места происшествия ничего не нашли. Врял ли убийца унес орудие преступления с собой. Скорее всего, он выбросил его, причем логично было бы предположить, что в реку. И мы обнаружили этот предмет – а точнее говоря, мы нашли полено. Несите его сюда, Нэйт.

Шериф встал рядом с прокурором и продемонстрировал всем полено. Длиной оно было около трех футов и толщиной с мою руку.

– Его нашли, – вещал Колвин, – в реке в пятистах футах от поворота ниже по течению. Оно застряло между двумя камнями, принесенное туда водой. Это ясень. Полено находилось под водой, но еще не успело промокнуть, то есть пробыло в реке недолго. Как видите, дерево отпилено с обоих концов. С одного края несколько дюймов коры сорвано, как будто полено ударилось обо что-то твердое. Потребуется микроскоп, чтобы узнать, остались ли на коре частицы тканей, не смытые водой, но думаю, можно не сомневаться в том, что именно это полено и послужило орудием убийства. А теперь позвольте мне, мистер Брэгэн, сказать следующее. Если мистер Лисон спугнул на вашей реке браконьера, то я не могу найти ни одного логичного объяснения тому, почему у того браконьера оказалось в руке полено. Шериф Делл и лейтенант Хопп согласны со мной.

– Вам не нужно искать никаких объяснений, – буркнул Брэгэн. – Лучше разыщите браконьера и спросите у него.

– Такая возможность существует, – допустил прокурор. – Двое из людей шерифа и двое патрульных изучают ее. Но вот еще один факт. Около вашего коттеджа имеются две большие поленницы дров. В одной из них восьмифутовые поленья для вашего камина. Во второй сложены дрова поменьше, предназначенные для остальных каминов коттеджа, и среди них десятки, даже сотни точно таких же ясеневых поленьев, как то, которое только что показал вам шериф. Другой такой поленницы нет в радиусе двух миль, а то и больше. Так что поверьте мне, мистер Брэгэн, мы были вынуждены прийти к выводу, который нам совсем не по душе. Однако долг есть долг, каким бы тягостным он ни оказался. Итак, наш вывод таков: помощника госсекретаря Лисона убили поленом преднамеренно, полено это было взято из ваших дров, и сделано это было кем-то из присутствующих. Так, Нэйт?

– Не вижу иной возможности, – провозгласил шериф.

– Вы согласны, лейтенант?

– Такой вывод, – кивнул полицейский, – удовлетворяет всем фактам и может быть взят за основу расследования.

Брэгэн подался вперед:

– То есть, по сути, вы заявляете, что я или один из моих гостей убили помощника госсекретаря мистера Лисона? Вы хоть знаете, кто мои гости?

– Разумеется, знаем. – Колвин вновь поправил очки. Он делал это постоянно, так что дальше я буду упоминать об этом только через четыре раза на пятый. – Но среди ваших гостей есть двое, кто мог иметь мотив для… – Он остановился. – Нет. – И обратился к человеку с блокнотом: – Вычеркните последнее предложение.

– Хорошо. – Тот несколько раз чиркнул ручкой.

Колвин возобновил свою речь:

– Я вполне осознаю серьезность ситуации, мистер Брэгэн, но следствие должно проводиться в полном соответствии с законом и, разумеется, беспристрастно. Возможно, позднее возникнет необходимость в беседе с кем-то из вас с глазу на глаз, но думаю, лучше начать прямо сейчас и, естественно, с вас. Я спрашиваю вас для протокола: это вы ударили Лисона тем поленом или каким-либо другим предметом?

– Нет. Боже праведный. Нет.

– Есть ли у вас основания полагать, что это сделал кто-либо из присутствующих здесь лиц?

– Нет. Этого еще не хватало.

Колвин оглядел присутствующих. Очки упали.

– Эти же два вопроса адресуются каждому из вас, господа. Вы слышали их. Пожалуйста, дайте ответ. Миссис Лисон?

– Мой ответ «нет». – Ее голос звучал тихо, но твердо. – На оба вопроса.

– Миссис Келефи?

– Минуточку, – перебил прокурора Феррис. – Задавать подобные вопросы супруге посла дружественной нам иностранной державы абсолютно недопустимо.

Меня так и подмывало спросить, допустимо ли задавать такие вопросы супруге посла недружественной державы, но я прикусил язык. Тем более что заговорил сам господин посол.

– Сейчас не подхоящий момент для того, чтобы прятаться за правилами этикета. Ответь, дорогая.

– Разумеется, – сказала она. Мне хотелось увидеть ее глаза. – «Нет» на оба вопроса.

– Теперь посол Келефи, если не возражаете?

– Ни в коем случае. Я отвечаю «нет».

– Мистер Паппс?

– «Нет» и «нет».

– Мистер Феррис?

– «Нет» два раза.

– Ниро Вульф?

– Нет.

– На оба вопроса?

– Да.

– Гудвин?

– Меня уже спрашивали об этом. Опять «нет», дважды.

Колвин обвел всех взглядом справа налево.

– Вас также спрашивали о том, где и когда вы в последний раз видели мистера Лисона живым, но при нынешних обстоятельствах я бы хотел еще раз это уточнить. Посол Келефи и мистер Паппс, чьи рыболовные участки находились южнее, то есть выше по течению, в последний раз видели Лисона сегодня утром, незадолго до восьми часов, на веранде, перед тем как отправиться на рыбалку. Миссис Лисон видела супруга, когда он покинул их комнату, чтобы пойти на завтрак. Миссис Келефи в последний раз видела убитого вчера вечером, когда они с мужем отправилась к себе, чтобы лечь спать. Мистер Феррис расстался с ним на тропе, когда мистер Феррис сошел с нее, чтобы выйти к берегу на свой участок, а именно – на участок номер три. Мистер Лисон и мистер Брэгэн продолжили движение по тропе, и мистер Брэгэн в последний раз видел Лисона, когда тот свернул к реке в начале выделенного ему участка под номером четыре. Мистер Брэгэн дошел по тропе до границы своих угодий, чтобы приступить к рыбалке на пятом участке. Вульф и Гудвин в последний раз видели помощника госсекретаря прошлым вечером в этой комнате. Вот такие данные у нас зафиксированы в соответствии с тем, что вы нам сказали. Теперь я спрашиваю каждого из вас – верны ли эти данные во всем, что касается лично вас или кого-то другого? Если нет, скажите мне.

Ни звука. Колвин перевел дыхание. Про очки я уже не упоминаю.

– Мистер Брэгэн, я обязан задать вам вот какой вопрос. В позавчерашней газете была заметка – сообщение из Вашингтона о рыболовной экспедиции в вашем коттедже. Разумеется, я с интересом прочитал заметку, поскольку это мой округ. Там говорится, что основной задачей посла Келефи на его новом посту является проведение переговоров о концессиях на добычу нефти в его стране, что речь идет о колоссальных суммах и что для этой цели посол привез с собой мистера Спайроса Паппса. Из той же заметки я узнал, что помощник госсекретаря Лисон был включен в состав данной экспедиции, поскольку он лично знаком с послом Келефи еще с тех пор, когда работал в его родной стране в качестве сотрудника нашего посольства. В газете сообщалось также, что здесь, на берегу форелевой речки, переговоры могут достичь заключительной стадии ввиду участия в экспедиции двух главных претендентов на получение концессий. В заметке указывались их имена: О. В. Брэгэн из компании «Хемисфиэр ойл» и Джеймс Артур Феррис, представляющий синдикат «Юниверсал».

– И что с того?

– Поскольку это была статья «Ассошиэйтед пресс», она обошла всю страну. В заметке упоминалось, что между «Хемисфиэр ойл» и «Юниверсал» существует острая и беспощадная – да, там так и сказано: беспощадная – конкуренция. Я ни на что не намекаю, но вы должны понять, что теперь неминуемо возникнут самые разные домыслы. Вы ничего не хотите сказать по этому поводу?

– Нет.

– Вы бы очень помогли следствию, описав хотя бы в общих чертах, на какой стадии находились переговоры – в конфиденциальной обстановке, если желаете. Также нам хотелось бы знать о взаимоотношениях всех участников, чтобы исключить это как… э-э… как версию.

– Ее и так уже следует исключить. Вы превышаете свои полномочия, Колвин.

– Вот именно. – Феррис выступил в поддержку своего беспощадного конкурента. – Это неслыханно. Займитесь лучше поисками браконьера.

– Если позволите, господа, – дипломатично вмешался посол Келефи. – Я согласен с мистером Брэгэном и мистером Феррисом. Американцы не убивают друг друга поленьями, даже ради миллионной прибыли.

Я мог бы назвать ему имя американца, который избил соотечественника дубинкой ради суммы в два доллара тридцать восемь центов, но тот, конечно, не был нефтяным магнатом.

– Вы не только превышаете свои полномочия, – сказал Брэгэн прокурору, – но и слишком скоропалительно делаете выводы. Даже если то полено было орудием убийства и взяли его из моей поленницы, даже если убийство было преднамеренным, почему его обязательно совершил один из нас? Кто угодно мог пробраться сюда через лес и стащить это полено.

– Верно, – согласился Колвин, – абсолютно верно. Несомненно пока только то, что убийство было преднамеренным и что помощник госсекретаря Лисон был заранее намечен жертвой. Как я уже сказал, четыре высококвалифицированных специалиста работают над этой версией. Но законы теории вероятности призывают нас сконцентрировать внимание на этом месте и на тех, кто здесь находится. Я ни в коем случае не ограничиваю круг таких людей лишь вами, мистер Брэгэн, и пятью вашими гостями. Есть еще пятеро подозреваемых: Вульф, Гудвин и трое ваших слуг. Что касается трех последних, то их всех допросили, но мы еще не до конца. Я хочу расспросить вас о слугах. Повара зовут Майкл Самек?

– Да. Это нелепо. Майк работает у меня пятнадцать лет: в моем доме в Нью-Йорке, а зимой – во Флориде. Другие…

– Скажите, Самек – это русская фамилия? Он русский?

– Нет, он американец. Колвин, что за бред! Майк родился в Буффало. Другие двое слуг – из нью-йоркского агентства, я пользовался их услугами уже много раз. На протяжении многих лет. Вас интересует название агентства?

– Мы уже узнали это у них самих. Есть ли у вас основания полагать, что один из этих троих может иметь отношение к происшествию?

– Нет. У меня есть все основания полагать, что ни один из них не имеет к этому никакого отношения.

– Хорошо, но поймите, что ваших слуг нужно будет тщательно проверить. А теперь что касается Вульфа и Гудвина. В газетной заметке писали, что Ниро Вульф приехал сюда, чтобы приготовить для посла Келефи форель. Это правда?

– Да.

– Вы сами договаривались о его приезде?

– Нет, все сделал мистер Лисон.

– Когда эти двое прибыли сюда?

– Вчера к вечеру, перед самым ужином.

– Зачем здесь понадобился Гудвин?

– Думаю, он вел машину. Спросите у него самого.

– Я так и сделаю. Но сначала скажите мне, пожалуйста: что-то еще стояло за той договоренностью, по-вашему мнению? Имелись ли какие-то иные причины для приезда Вульфа и Гудвина?

– Насколько мне известно, нет.

– В таком случае, если и существовала некая тайная причина, некий скрытый мотив, то знал о нем только помощник госсекретаря Лисон, который теперь мертв. Так?

– Не могу вам сказать. Я ни о чем таком не знаю.

Переведя взгляд на Вульфа, прокурор приподнял подбородок и возвысил голос:

– Теперь я спрашиваю вас, Вульф. Гудвин утверждает, что о вашем приезде сюда предварительно договаривался по телефону мистер Лисон. Есть ли у вас какие-либо записи о том, что было сказано во время тех телефонных разговоров, помимо того, что осталось у вас в памяти?

Даже если бы Колвин старался целую неделю, он все равно не мог бы придумать худшего подхода к Ниро Вульфу.

Глава пятая

Вульф, сидя рядом со мной, медленно водил головой из стороны в сторону, и я решил было, что он просто откажется отвечать, и всё. Но нет. Он заговорил:

– Как это неудачно, мистер Колвин.

– Что именно?

– То, что вы все портите. Ваши люди до сих пор вели следствие оперативно и эффективно, и вы сами превосходно описали ситуацию – хотя, думаю, на данном этапе слово «предположение» было бы более уместно, чем «вывод». Вы даже проявили…

– Я задал вам вопрос! Отвечайте!

– Непременно. Вы даже проявили незаурядную храбрость, имея дело с двумя миллиардерами и одним послом, и я не могу винить вас за желание произвести на них впечатление, используя по отношению ко мне более резкий тон и демонстрируя полнейшее отсутствие манер. При всем при этом я, не задумываясь, послал бы вас к черту, если бы не одно «но»: я очень хочу поскорее уехать отсюда домой. Поэтому предлагаю следующий порядок действий: я сделаю заявление – у вас тут есть стенографист. Когда я закончу, вы можете задать вопросы, на которые я, возможно, отвечу.

– Я уже задал вам один. Для начала ответьте на него.

Вульф терпеливо покачал головой:

– Я предложил сделать заявление. Разве это не является общепринятой процедурой?

Шериф, который вернулся к группе у двери, вставил:

– Может, он хочет в суде отвечать на вопросы?

Окружной прокурор проигнорировал это замечание и подтолкнул очки к переносице.

– Давайте, делайте свое заявление.

– Да, сэр. – Вульф старался скрыть самодовольную ухмылку. Он и вправду очень хотел уехать домой. – Одиннадцать дней назад мне позвонили из Вашингтона и сказали, что со мной желает побеседовать мистер Дэвид М. Лисон, помощник госсекретаря. Мистер Лисон, с которым я не был знаком, сообщил, что для посла Келефи, только что прибывшего в нашу страну, организуется рыболовная экспедиция и что посол выразил желание отведать свежей форели, приготовленной лично Ниро Вульфом. В связи с этим он спросил, не соглашусь ли я присоединиться к этой экспедиции. Мистер Лисон заявил, что будет мне крайне признателен. На тот момент я был занят сложным делом и не смог дать ответ. Мистер Лисон перезвонил мне спустя два дня, а потом еще раз через три дня, и я наконец согласился поехать, после чего он дал мне все необходимые пояснения. В ходе этих переговоров ни один из нас не поднимал иных вопросов.

– Лисон не писал вам?

– Нет. Мы с ним обо всем условились по телефону. Вчера утром мы с мистером Гудвином выехали из моего дома в Нью-Йорке на моем автомобиле и прибыли сюда около шести часов вечера. Мистер Гудвин сопровождает меня, потому что всегда это делает, и я об этом заранее предупредил мистера Лисона. Мы поужинали в этом помещении вместе с остальными и разошлись по своим комнатам на ночь. Это было около десяти часов вечера. Ни я, ни мистер Гудвин раньше не встречались ни с одним из этих людей и не имели с ними никаких частных бесед вечером или ночью. Этим утром мы поднялись довольно поздно и в половине десятого позавтракали вдвоем в этой комнате. Нам сообщили, что остальные пятеро ушли ловить рыбу еще до восьми утра. После завтрака я отправился на кухню, чтобы начать приготовления к обеду, а мистер Гудвин стал собираться на рыбалку. С этого момента о передвижениях мистера Гудвина нужно спрашивать у него самого, что вы наверняка уже сделали. Я находился на кухне до окончания обеда; там же пообедал сам. В самом начале второго я пошел к себе в комнату и оставался там до тех пор, пока не прибыл мистер Гудвин с известием о том, что он обнаружил тело мистера Лисона.

– Во сколько это?..

– Прошу вас, я скоро закончу. Вы намекали – тонко, но тем не менее намекали – на вероятность того, что существует связь между убийством мистера Лисона и борьбой за нефтяные концессии, о которых договаривается здесь посол Келефи. Уверен, что в ходе следствия вы еще вернетесь к этому вопросу во время личных бесед и рано или поздно кто-нибудь обязательно упомянет про инцидент, который произошел за этим столом вчера за ужином. Например, о нем может поведать мистер Гудвин, поскольку он невольно оказался вовлечен в это происшествие. И потому я сам сейчас обо всем расскажу. Мистер Бэгэн установил стол и рассадил гостей так, что мистер Феррис и мистер Гудвин едва не зажарились прямо у нас на глазах. Альтернативой кремации была только невоспитанность, и поэтому, оставив стол, они пошли играть в бильярд. Я не говорю, что это имеет какое-то отношение к убийству, но инцидент был примечательный, и я сообщаю о нем только потому, что хочу избежать обвинений в сокрытии фактов. – Вульф опустил веки и поднял их снова. – Это все, по-моему, могу только добавить, что понимаю всю затруднительность вашего положения. Всё подтверждает гипотезу о том, что убийца – один из тех, кто находится в этом доме. Всего нас здесь одиннадцать человек. Трое слуг – это, скорее всего, малоперспективные кандидатуры. Остается восемь. Миссис Лисон – в высшей степени маловероятно. Остается семь. Посол Келефи, его жена и мистер Паппс – вне вашей юрисдикции, вы не можете ни допросить их, ни тем более задержать. Остаются четверо. Мистер Брэгэн и мистер Феррис – влиятельные и богатые люди, которых опасно задевать, не имея неопровержимых доказательств; вы же не хотите рисковать своей головой. Таким образом, остаются лишь два человека, мистер Гудвин и я. Итак, я понимаю ваше стремление обвинить нас, но это бесполезно. Не тратьте на нас свое время и силы.

– Вы закончили?

– Да. Если вы желаете получить заявление от мистера Гудвина, он…

– Мы уже ознакомились с его версией событий. Естественно, она полностью согласуется с вашей. – Судя по тону окружного прокурора, на мирное сосуществование надеяться не приходилось. – Для протокола: я отрицаю ваши голословные утверждения, будто мы стремимся обвинить вас. Мы стремимся только к одному, а именно – выяснить, как произошло данное убийство. Вы говорите, что расстались с Гудвином утром, когда отправились на кухню?

– Да.

– И было это около десяти часов утра.

– Почти ровно в десять.

– Когда вы увидели его в следующий раз?

– Незадолго до одиннадцати часов утра он заходил на кухню за бутербродами себе на обед, после чего ушел. Затем я увидел его, когда он пришел ко мне в комнату и рассказал о том, что нашел тело мистера Лисона.

Колвин кивнул.

– Ориентировочно в час тридцать. – Очки. – Гудвин признает, что он был один в течение примерно сорока минут после того, как вы ушли на кухню. Он говорит, что находился здесь, в этой комнате, подбирая себе снасти и экипировку, но у него было достаточно времени, чтобы выскользнуть через боковую дверь, добраться до четвертого участка, найти там мистера Лисона и разобраться с ним. После чего ему оставалось только появиться на веранде и показаться на глаза миссис Келефи и миссис Лисон. Или, как вариант, у Гудвина были причины полагать, что мистер Лисон задержится на рыбалке после назначенного часа. Тогда, пройдясь на юг и встретившись на тропе с мистером Паппсом и послом Келефи, он мог вернуться лесом, обойти коттедж, найти Лисона, который, возможно даже, дожидался его по предварительной договоренности, и убить помощника госсекретаря.

Вульф вскинул брови:

– Разве он сошел с ума? Я знаю, порой мистер Гудвин действует импульсивно, но это, по-моему, переходит все границы.

– Да, убийство переходит все границы. – Колвин стал говорить еще громче. – Можете приберечь свой сарказм, Вульф. Догадываюсь, что в Нью-Йорке он вызывает восторг, но здесь, в сельской местности, не котируется. Если Гудвин сделал это, то у него, конечно же, должен иметься мотив. Сейчас я не готов назвать этот мотив, но вижу массу вариантов. Вы любите деньги. Что, если помощник госсекретаря Лисон мешал кому-то и тот человек предложил вам большую сумму за то, чтобы вы помогли избавиться от помехи? Этот некто узнал, что вас просят приехать сюда и что у вас с Гудвином будет отличная возможность выполнить задание. Поэтому вы в конце концов согласились на просьбу Лисона и прибыли сюда. Совсем не обязательно, чтобы Гудвин или вы внезапно обезумели.

– Уф, – вздохнул Вульф. – Нелепые построения неизбежно имеют место в процессе следствия, мистер Колвин, но лучше не болтать попусту, пока они не подкреплены хотя бы одним фактом. Это чистый вздор. У вас есть мое заявление. Вы можете и дальше предаваться фантазиям, но меня, пожалуйста, оставьте в покое. Давайте начистоту. Вы считаете меня лжецом?

– Да!

– Тогда нет никакого смысла продолжать нашу беседу. – Вульф встал со стула, который все это время поддерживал не более восьмидесяти процентов его седалища. – Я буду у себя в комнате, и, пожалуйста, более не беспокойте меня, кроме как ради сообщения известия о том, когда я смогу уехать домой. Поскольку всю информацию от мистера Гудвина вы уже получили, он вам также не понадобится. Пойдем, Арчи. – Он сделал шаг.

– Подождите! – скомандовал Колвин. – Я еще не закончил с вами! Вы в своем заявлении ничего не упустили?

Вульф, сделавший еще один шаг, притормозил и повернул голову:

– Нет.

– Вы упомянули про некий примечательный инцидент, если воспользоваться вашим выражением. А больше ничего примечательного не было?

– Нет. Во всяком случае, мне ничего такого не известно.

– Совсем?

– Совсем.

– То есть вы не считаете примечательным, например, то, что, приехав сюда, чтобы лично приготовить форель для посла Келефи – вы ведь приехали именно ради этого? – вы почему-то не использовали ни одной рыбины из улова посла, когда рыбаки принесли вам и повару свои корзины? Этот факт, по-вашему, не примечателен?

Плечи Вульфа приподнялись на четверть дюйма и снова опустились.

– По-моему, не особенно.

– А по-моему весьма примечателен. – Колвин с каким-то остервенением набросился на Вульфа. – Повар, Самек, говорит, что на корзинах были таблички с именами. Вы лично отбирали из них рыбу. Брэгэн поймал десять форелей, и вы взяли девять из них. Из девяти рыбин Ферреса вы отобрали шесть. Паппс принес семь, и из его корзины вы взяли пять. У посла Келефи было восемь рыбин, все хорошего размера, и вы не взяли ни одной. Они так и остались на кухне, и Самек показывал их мне. Насколько я мог судить, это отличная форель. Вы отрицаете это?

– О нет. – Я заметил, что в глазах Вульфа мелькнул огонек. – Но вы не объясните мне, какое отношение это имеет к убийству, которое вы расследуете?

– Я и сам не знаю. Однако считаю это обстоятельство примечательным инцидентом, а вы о нем не упомянули. – Колвин повернул голову. – С вашего позволения, господин посол: вы знали, что Вульф не приготовил сегодня ни одной из пойманных вами форелей?

– Нет, мистер Колвин, этого я не знал. И мне это кажется довольно странным.

– Вы не знаете, какие у него могли быть на это причины? Вам ничего не приходит в голову?

– Увы, нет. – Келефи перевел взгляд на Вульфа, а потом опять посмотрел на окружного прокурора. – Но я не сомневаюсь, мистер Вульф сможет нам все объяснить.

– Конечно, сможет. Ну, Вульф? Почему?

Мой босс качнул головой:

– Сначала свяжите это с убийством, мистер Колвин. Утаивать улики я не имею права, но я и не утаиваю: форель на кухне. Изучайте ее, режьте на кусочки, пошлите в ближайшую лабораторию на анализ. Меня возмущают ваш тон, ваши слова, ваши манеры и ваши методы. И надо быть совсем уж недалеким, чтобы назвать лжецом человека с моим чувством собственного достоинства. Идем, Арчи.

Трудно сказать, чем бы все закончилось, если бы нас не отвлекли. Когда Вульф направился к двери в холл, а я – за ним по пятам, шериф, лейтенант и один из патрульных кинулись наперерез, желая остановить нас, и им это удалось, поскольку Вульф не обладает ни подходящим телосложением, ни должным темпераментом для того, чтобы бросаться наутек. Но только двое служителей закона перекрыли выход, как тотчас раздался телефонный звонок, и лейтенанту пришлось изменить курс и подойти к столу, чтобы снять трубку. Спустя мгновение он позвал окружного прокурора:

– Это вас, мистер Колвин. Генеральный прокурор Джессел.

Колвин пошел к телефону, оставив обе группы – шесть человек на стульях посреди комнаты и нас четверых, стоящих у двери, – молча ждать продолжения. Разговор продолжался недолго, причем участие Колвина в нем было минимальным. Повесив трубку, он повернулся к нам, водрузил очки повыше на переносицу и объявил:

– Это был мистер Герман Джессел, генеральный прокурор штата Нью-Йорк. Я звонил ему перед тем, как собрать вас здесь, и описал ситуацию. Он переговорил с губернатором Холландом и сейчас выезжает из Олбани сюда. Мистер Джессел хочет, чтобы до его прибытия вас, леди и джентльмены, пока ни о чем не расспрашивали. Мы ожидаем его около восьми часов вечера. Тем временем мы займемся другими сторонами расследования. Лейтенант Хопп установил кордон вокруг коттеджа, чтобы сюда не проникли посторонние, в частности представители прессы. Всех вас просят оставаться в здании или на веранде. – И он в очередной раз поправил очки.

Глава шестая

Вульф сидел в своей комнате в кресле всех цветов радуги: голова откинута, глаза прикрыты, губы сомкнуты, а пальцы сцеплены на середине живота. Я пристроился у окна и смотрел наружу. В пятидесяти шагах от дома, на краю леса, стоял патрульный и не сводил глаз с одного дерева. Я тоже туда посмотрел, думая, уж не забрался ли на верхнюю ветку журналист. Но нет. Должно быть, белка или птица.

У меня за спиной раздался голос Вульфа:

– Который час?

– Двадцать минут шестого. – Я обернулся.

– Где бы мы сейчас были, если бы выехали в два?

– На двадцать втором шоссе в четырех милях к югу от Хусик-Фоллз.

– Чушь. Ты не можешь этого знать.

– Это я как раз таки на самом деле знаю. Чего я не знаю, так это почему вы не накормили посла его рыбой.

– В общей сложности было поймано тридцать четыре штуки. Я приготовил двадцать. Вот и все.

– Ладно, если не хотите, не говорите. Меньше знаешь – крепче спишь. Лучше я скажу вам, что я думаю. А моя гипотеза такова: тот тип, который послал нас сюда убить Лисона, отправлял ему сообщения, засовывая их внутрь форелей и отпуская рыб в реку, и часть из них оказалась в улове Келефи, вот почему вам пришлось ждать момента, чтобы вытащить послания, когда никто не видит, и тогда…

В дверь постучали, и я открыл ее. В комнату вошел наш хозяин, О. В. Брэгэн. О хороших манерах он как будто в жизни не слышал. Когда я закрыл за ним дверь и повернулся, он уже оказался возле Вульфа со следующим заявлением:

– Я хочу попросить вас кое о чем.

Вульф открыл глаза:

– Да, мистер Брэгэн? Прошу вас, не надо церемоний. И не хотите ли присесть? Меня смущает необходимость смотреть на человека снизу вверх.

Я подвинул коренастому здоровяку кресло. Услышать слова благодарности я не ожидал – и не услышал. Существует два типа боссов: которые говорят «спасибо» и которые «спасибо» не говорят. Я уже определил, к какому типу относится Брэгэн, а потому не питал иллюзий. Но поскольку Вульф позволил себе съязвить насчет церемоний, я подумал, что и я могу пройтись разок, и сказал Брэгэну, что не стоит меня благодарить. Но он меня даже не услышал.

Его холодные цепкие глаза были устремлены на Вульфа.

– Мне понравилось, как вы справились с Колвином, – сказал он.

Вульф фыркнул:

– А мне нет. Я хочу поехать домой. Если я поговорил с человеком, в чьей власти дать мне что-то, но в результате не получил этого, значит, я не справился. Надо было улестить его. Тщеславие – могучий рычаг управления.

– Он дурак.

– Отнюдь. – Вульф явно был не в том настроении, чтобы соглашаться с кем-либо или с чем-либо. – Мне показалось, что у Колвина в целом неплохо получилось. Для безвестного чиновника из глубинки его поведение с вами и мистером Феррисом можно назвать почти бесстрашным.

– Ха! Он дурак. Идея о том, что кто-то из нас намеренно убил Лисона, настолько нелепа, что только полный идиот мог всерьез высказать ее.

– Она не столь нелепа, как гипотеза о браконьере, позаимствовавшем полено из ваших дров в качестве трости, а потом вдруг вздумавшем использовать его в качестве смертоносного оружия. Браконьеры, застигнутые на месте преступления, не убивают; они бросаются наутек.

– Ладно, пусть убийца не браконьер, – резко заявил Брэгэн. – Но и не кто-то из нас. Но страшно подумать, как это все скажется на моих планах. Если убийство не раскроют немедленно, случиться может все что угодно. Раз Лисона убили в моем коттедже, госдепартамент перестанет иметь со мной дело, и не только это. Посол Келефи может отказаться от заключения сделки, что гораздо, гораздо хуже.

Он ударил по подлокотнику кресла кулаком.

– Нужно раскрыть это убийство немедленно! Но видит Бог, с этими растяпами рассчитывать не на что. Я наслышан о вас, Вульф, и только что беседовал с одним из своих деловых партнеров в Нью-Йорке. Он говорит, что вы честный и толковый, лучше вас никого нет, правда у вас заоблачные гонорары. Ну и черт с ним. Если эта канитель затянется и нарушит мои планы, я потеряю в тысячу раз больше. Словом, я хочу, чтобы вы занялись этим. Хочу, чтобы вы узнали, кто убил Лисона, и поскорее, черт побери.

– Сидя здесь? – Вульф явно не вдохновился предложением. – Не смея шагу ступить за пределы дома и веранды? Очередная нелепица.

– С этим я разберусь. Через пару часов здесь будет Джессел, генеральный прокурор. Я хорошо его знаю и даже оплачивал его выборы. Я с ним поговорю, и тогда, прочитав ваше заявление и, если потребуется, задав вам несколько вопросов, Джессел отпустит вас. На взлетной полосе в двенадцати милях отсюда у меня стоит самолет, вы с Гудвином полетите в Вашингтон и возьметесь за дело. Я назову вам фамилии нескольких человек, которые могут оказаться полезными, и сам позвоню им отсюда. Как мне кажется, кто-то заимел зуб на Лисона и решил прикончить его здесь. Вы отыщете этого типа и «пришьете» ему убийство, только действуйте поживее. Я не буду объяснять вам, как это сделать, это ваша работа. Ну, согласны?

– Нет, – коротко сказал Вульф.

– Почему?

– Меня это не привлекает.

– К черту лирику, мы с вами деловые люди. Почему нет?

– Я не обязан ни перед кем отчитываться, мистер Брэгэн. Однако я у вас в гостях и поэтому дам объяснения. На самолете я соглашусь полететь, только будучи совсем уж в отчаянном положении, тогда так сейчас мое положение таковым не назовешь. Кроме того, я хочу домой, а не в Вашингтон. Далее, даже если ваша гипотеза верна, для обнаружения преступника и сбора доказательств его вины может потребоваться столько времени, что ваши планы уже ничто не спасет. Есть и четвертая причина, еще более убедительная, но я не готов открыть ее вам.

– Что за причина?

– Нет, сэр. Вы властный человек, мистер Брэгэн, зато я – упрямый. Как гость, я обязан вести себя учтиво по отношению к вам, но это всё, и от работы я отказываюсь. Арчи, стучат.

Я уже был на пути к двери. На этот раз, освоившись со здешними правилами этикета и не желая быть растоптанным, я распахнул дверь и отошел в сторону. И не просчитался: посетитель ворвался в комнату, не обратив на меня внимания. Это был Джеймс Артур Ферри. Брэгэн сидел спиной к входу, и когда Фэррис очутился достаточно далеко, чтобы увидеть, кто это, он застыл как вкопанный и выпалил:

– И вы здесь, Брэгэн? Хорошо.

Брэгэн в ответ буркнул:

– Что в этом хорошего?

– Я как раз собирался попросить Вульфа и Гудвина о небольшом одолжении. Хотел попросить их пойти со мной в вашу комнату и поприсутствовать во время нашего с вами разговора. Как подсказывает мне опыт, с вами лучше говорить при свидетелях.

– О, да прекратите вы, ради бога. – Брэгэн был сыт по горло. Сначала Вульф отказал ему, а теперь еще и это. – Совершено преступление. Убит государственный деятель. Об этом трубят на каждой радиостанции и на каждом телеканале, завтра новость подхватят тысячи газет. А вы все о своем.

Феррис, очевидно, не слушал. Он прищурился, глядя на Вульфа.

– Если вы не против, – начал он, – я скажу, что хотел, прямо здесь. Можете не опасаться, что вам придется потом давать показания в суде: у Брэгэна кишка тонка лгать, когда он знает, что три человека слышали правду. А я буду очень вам признателен. – Феррис обратил свой прищур на Брэгэна. Казалось бы, его рот-дефис слишком узок, чтобы выразить им ненависть, однако у Ферриса это получилось. – Я просто хочу сказать вам о том, что собираюсь сделать, чтобы вы не говорили потом, будто вас не предупредили.

– Валяйте. – Брэгэн откинул голову назад, встретившись взглядом с прищуром Ферриса. – Выкладывайте, что там у вас.

– Как вам известно, сюда едет генеральный прокурор. Он непременно поинтересуется, на какой стадии находятся наши переговоры с Келефи и Паппсом, а также спросит о том, какую позицию занимал в этом деле Лисон. Может, он и не станет напрямую связывать переговоры с убийством, но расспрашивать о них будет, это точно, и не на общей встрече, как это сделал Колвин, а в беседах с глазу на глазах. Когда он спросит меня, я ему все расскажу.

– И что же вы ему расскажете?

– Правду. О том, как ваш человек в Париже начал обрабатывать Келефи и Паппса, когда они еще были в своей стране. О том, как вы пытались навесить на Паппса какой-то компромат. О том, как вы подсадили на их рейс ту женщину, чтобы она повлияла на миссис Келефи, только этот план у вас не выгорел. О том, как двое ваших людей, чьи имена я могу назвать, пытались нажать на Лисона, и…

– Придержите язык, Феррис. Мой вам совет – придержите язык. Мы не одни. Здесь ваши свидетели.

– Вот именно. Когда я буду говорить с генеральным прокурором, свидетелей у меня будет еще больше. Я собираюсь рассказать ему, как пробовали подкупить Паппса – подкупить, между прочим, деньгами ваших акционеров. Как, наконец, вы уломали Лисона и заставили его плясать под вашу дудку. Как вы подбили его устроить эту рыбалку здесь, в вашем коттедже, чтобы иметь возможность обхаживать Келефи и Паппса без помех. Как Паппсу это не понравилось, и он пригласил меня. Расскажу о том, как мне удалось уже здесь загнать вас в угол, раскрыв вашу грязную аферу, когда вы думали, что у вас все получилось, и о том, как вчера, ближе к вечеру, Лисон наконец начал что-то понимать. Больше уже ничего и не требовалось – еще один день, и вам крышка. И вот этот день настал. День-то настал, но Лисона больше нет. Вот что я собираюсь поведать генеральному прокурору, и не хочу, чтобы для вас это оказалось сюрпризом. А еще я не хочу, чтобы вы потом стали ныть, что я вас якобы не предупреждал, – вот зачем понадобились свидетели. Это все.

Феррис повернулся и двинулся к двери. Брэгэн окликнул его, но миллиардер не остановился. Тогда Брэгэн вскочил и направился следом, но, когда он оказался у выхода, Феррис уже скрылся, захлопнув за собой дверь. Брэгэн посмотрел на меня невидящим взглядом, пробормотал:

– Бог ты мой, да он же сам купил Паппса! – и тоже умчался.

Я закрыл за ним дверь и спросил у Вульфа:

– Мне пойти и предупредить кого-нибудь? Или подождать немного, а потом отправиться на поиски трупа?

– Ну просто плейстоцен, – проворчал он. – Саблезубые гиены.

– Допустим, – сказал я, – но все равно, по-моему, вы здорово промахнулись. Этот пройдоха и вправду мог вытащить нас отсюда. Если так, давайте прикинем. Поездка на автомобиле отсюда до Западной Тридцать пятой улицы на Манхэттене – это семь часов. Полет отсюда до Вашингтона – три часа. Я беру такси в город и начинаю действовать, а вы прыгаете на рейс до Нью-Йорка. Полет до аэропорта Ла Гуардия – час с четвертью. Такси от аэропорта до Тридцать пятой улицы – сорок пять минут. Общее время пути – пять часов. На два часа быстрее, чем если ехать на машине, не говоря уже о том, что нас просто так не отпустят. И вдобавок – счет Брэгэну штук на десять, как минимум. Можете сказать ему…

– Арчи.

– Да, сэр.

– На полке в большой комнате есть книга «Власти и политика» Томаса К. Финлеттера. Я хотел бы заглянуть в нее.

Между нами давно было условлено, что дома Вульф сам достает себе книги с полок, но должен признать, сейчас ситуация была иной, так что я сделал ему поблажку. Спускаясь в холл, я прислушивался, не доносятся ли откуда-нибудь звуки схватки, но все было тихо. В большой комнате у двери сидел патрульный. Я без проблем отыскал книгу и вернулся с ней к Вульфу.

– Как я понимаю, – сказал он, – немного погодя на кухне начнется шевеление. Может даже, всех попробуют собрать за столом, чтобы перекусить. В холодильнике есть ветчина, половина жареной индейки, оливки, молоко и хлеб. Хлеб тут несъедобный, но в буфете можно найти крекеры, а на полке стоит банка с черничным джемом. Если увидишь что-то еще, заслуживающее внимания, неси тоже.

Он раскрыл книгу и устроился в кресле поудобнее. Мне еще было что сказать по поводу того, что Вульфу надо было разрешить Брэгэну вызволить нас отсюда и заодно обеспечить себе гонорар, тем более что, на мой взгляд, гипотеза, которую выдвинул хозяин коттеджа относительно убийства, пока была наименее фантастичной из всех. Но я подумал, что полчаса с книжкой сделают Вульфа более восприимчивым к мысли о полете, и потому снова вышел в холл, а оттуда попал на кухню. Повар Самек уже разложил там повсюду блюда, подносы и разнообразную снедь. Я сказал, что, если он не против, я соберу пару подносов для себя и Вульфа, и он не возражал. Доставая бутылку молока из холодильника, я бросил небрежно:

– А кстати, я хотел взглянуть на тех форелей, что поймал господин посол. Где они?

– Их забрали копы.

Нагруженные подносы пришлось доставлять в два приема. Уже идя со своим подносом, я встретил в холле Паппса и обменялся с ним кивками. Наша трапеза в комнате Вульфа прошла хорошо, если не считать того, что босс запивал еду пивом – дома он делает это редко, – которое разрушило его вкусовые луковицы, как он мне сказал, и бедняга не смог прочувствовать вкус черничного джема. Я пил молоко, и моим вкусовым луковицам ничто не помешало насладиться джемом.

Вернув подносы на кухню, я отправился обратно в комнату, прикидывая, как мне лучше уговорить Вульфа принять предложение Брэгэна. Свои шансы я оценивал как один к пятидесяти, но нужно же было чем-то занять время, так почему бы и не попробовать? К тому же Вульф платит мне, в числе прочего, и за то, чтобы я его время от времени тормошил. Однако с этим пришлось повременить. На подходе к комнате я увидел, что дверь открыта, а когда вошел, то застал там новых гостей. В кресле, которое чуть ранее я любезно подставлял Брэгэну, сидела Адрия Келефи, в то время как посол придвигал для себя еще одно.

Я закрыл дверь.

Глава седьмая

Меня снова игнорировали. Когда я пересек комнату, направляясь к стулу у стены, Вульф и миссис Келефи едва глянули в мою сторону, а посол не снизошел и до этого. Он держал речь.

– Я хорошо знаком, – говорил он, – с теорией Финлеттера о том, что в атомный век мы больше не можем полагаться на промышленный потенциал как на определяющий фактор в очередной мировой войне, и я думаю, что Финлеттер приводит достаточные обоснования, но при этом заходит слишком далеко в своих выводах. Несмотря ни на что, это хорошая, ценная книга.

Вульф вложил в книгу листок бумаги, отмечая место, где он остановился (в изданиях из своей личной библиотеки он загибал уголок страницы), и отложил том.

– В любом случае, – сказал Вульф, – человек – необыкновенное животное, обладающее уникальной особенностью. Из миллионов видов, вымерших в ходе эволюции, мы – единственные, кто знает заранее, что именно нас погубит. И это не что иное, как наше неизбывное любопытство. Мы можем этим гордиться.

– Действительно, это так. – По-видимому, нарисованная перспектива не слишком огорчила Келефи. – Я надеялся, мистер Вульф, выразить свою признательность при более счастливых обстоятельствах. Смерть мистера Лисона превратила нашу поездку в трагедию, и тем не менее я не мог пренебречь своим долгом. Благодарю вас, было в высшей степени любезно с вашей стороны исполнить мою просьбу.

– Для меня это привилегия и честь, – ответствовал Вульф. Ни один дипломат не перещеголяет его в вежливости. – Мне посчастливилось быть избранным моей страной в качестве инструмента ее гостеприимства. Вместе с вами я могу только сожалеть о катастрофе, которая омрачила ваше пребывание здесь.

– Разумеется, – согласился посол. – Я также хотел рассказать вам, чем была вызвана моя просьба к помощнику госсекретаря Лисону. В Риме, где я одно время занимал пост, есть ресторан, которым управляет человек по имени Паскуале Донофрио. Я похвалил его соус, который он подает к жареным почкам, и он сказал, что создатель этого соуса – вы. Нечто подобное произошло со мной в Каире, а затем и в Мадриде. А потом от моего друга Лисона, когда он работал в нашей стране, я узнал о вашей деятельности в качестве частного детектива. Поэтому, когда руководство вашей страны поинтересовалось моими пожеланиями, я вспомнил о вас.

– Я польщен, сэр. Просто счастлив.

– И моя жена присоединяется к моим словам. – Он улыбнулся ей. – Да, дорогая?

Ее темные глаза были еще более сонными, чем обычно. Видимо, потребуется нечто большее, чем убийство, чтобы заставить их вспыхнуть. Она заговорила:

– Я настояла на том, чтобы прийти сюда вместе с мужем, так как желала лично поблагодарить вас, мистер Вульф. Я тоже много наслышана о вас, и форель была превосходна. Поистине, ничего вкуснее я не пробовала. И еще. Мне хотелось спросить вас, из чистого любопытства: почему вы не приготовили ни одной рыбы из тех, что поймал мой муж?

– О да, – кивнул Келефи. – Мне тоже любопытно.

– Прихоть, – сказал Вульф. – Мистер Гудвин подтвердит, что я неисправимый эксцентрик.

– То есть вы и в самом деле не использовали мой улов?

– Насколько я понимаю, это установленный факт.

– Но это довольно странно, поскольку вы здесь именно по моей просьбе. Даже прихоть должна иметь под собой какие-то основания.

– Необязательно, сэр. – Вульф демонстрировал недюжинное терпение. – Каприз, причуда, сиюминутная фантазия.

Посол упорствовал:

– Прошу прощения за настойчивость, но я хотел бы избежать возможных недоразумений. Мистер Колвин интерпретировал этот эпизод как нечто значительное – вероятно, из желания нажать на вас, и будет крайне прискорбно, если он просочится в прессу. В громких делах – а это дело неминуемо будет громким – любой непонятный факт становится почвой для самых невероятных слухов, и в данном случае они коснутся лично меня – всего лишь потому, что вы не захотели готовить пойманную мной форель! Верно, этот факт не имеет никакой связи с убийством помощника госсекретаря Лисона, но ее непременно изобретут, тогда так положение посла крайне уязвимо, особенно у меня в настоящий момент. Все это вам известно, разумеется.

Вульф кивнул:

– Разумеется.

– Тогда вы видите, в чем проблема. Если вы откажетесь дать объяснение или же по-прежнему будете называть свой поступок прихотью, что подумают люди? Или – чего они не подумают?

– Да. – Вульф поджал губы. – Я понимаю, что вы хотите сказать. – Он издал тяжелый вздох. – Хорошо. Эта проблема разрешима. Я могу сказать, что у меня весьма своеобразное чувство юмора (кстати, не погрешив в этом против истины) и что меня забавляют небольшие розыгрыши над высокопоставленными персонами. Дескать, поскольку вы выразили желание порыбачить и отведать форели, приготовленной лично мною, а я прибыл сюда именно с этой целью, я решил подшутить над вами и не приготовил ни одной форели, которую поймали вы лично. Устроит ли вас такое объяснение?

– Абсолютно. Вы готовы сказать это прокурору?

– В данный момент я не вижу против этого возражений. Конечно, непредвиденные обстоятельства могут изменить положение дел, так что на будущее никаких гарантий дать не могу.

– Этого я ни в коем случае и не ждал. – Наш гость, безусловно, был хорошим дипломатом. – И снова примите мою искреннюю благодарность. У меня есть еще одно маленькое дело – но, возможно, я злоупотребляю вашим временем?

– Ни в коей мере. Подобно остальным, я всего лишь дожидаюсь прибытия генерального прокурора.

– Я постараюсь быть кратким. Мистер Феррис рассказал мне о своей беседе с мистером Брэгэном, состоявшейся в вашем присутствии. Как он сам пояснил, обратиться ко мне его побудило то обстоятельство, что в данной беседе упоминалось мое имя, а также то, что она касалась моей миссии в вашей стране. Я сказал ему, что глубоко ценю его щепетильность, и затем выразил надежду, что он откажется от своего намерения посвящать генерального прокурора в названные им подробности. Обсуждение этого вопроса заняло у нас некоторое время, но в конце концов он согласился со мной и признал, что несколько погорячился. Если бы мистер Брэгэн осуществил свое намерение, то нанес бы непоправимый ущерб переговорам, в исходе которых мы оба заинтересованы. Мистер Феррис теперь сожалеет о том, что сделал, когда застал у вас мистера Брэгэна. Он раскаивается. Не будет преувеличением сказать, что он в отчаянии, поскольку считает, что скомпрометировал себя, беседуя с мистером Брэгэном при свидетелях, и что бессмысленно теперь обращаться к вам и к мистеру Гудвину с просьбой стереть из вашей памяти ту беседу. Я сказал ему, что обращение к благородным людям с просьбой совершить благородный поступок не может быть бессмысленным и что я сам попрошу вас об этом. Что я сейчас и делаю. Поверьте, пересказ кому бы то ни было той сцены, что произошла между мистером Феррисом и мистером Брэгэном, не послужит никакой разумной цели.

Вульф фыркнул.

– Я верю вам. В данном случае я могу предоставить вам любые гарантии. – Он обернулся ко мне: – Арчи?

– Да, сэр.

– Мы ничего не помним из того, что мистер Феррис сказал сегодня днем мистеру Брэгэну, и никакие уговоры с чьей бы то ни было стороны не освежат нашу память. Вы согласны на это?

– Да, сэр.

– О нас отозвались как о благородных людях. Ты даешь слово чести?

– Честное благородное.

Он повернулся к послу:

– Я тоже даю вам слово. Достаточно ли этого?

– Более чем, – с чувством произнес Келефи. – Мистер Феррис будет счастлив. Что же до меня, то мне не достает слов, чтобы в полном объеме выразить свою признательность, но я надеюсь, что вы примете от меня вот этот небольшой сувенир. – Он поднял левую руку и пальцами правой стал стягивать перстень с изумрудом. Перстень сидел крепко, но после нескольких рывков и вращений поддался. Посол потер его о рукав своего пиджака и обратился к жене.

– Мне кажется, дорогая, – сказал он, – будет более уместно, если ты сама вручишь перстень мистеру Вульфу. Ты же специально пошла вместе со мной, чтобы поблагодарить его, а это – символ нашей благодарности. Пожалуйста, попроси мистера Вульфа принять подарок.

Миссис Келефи как будто замялась на секунду, и я предположил, уж не полюбилась ли ей моя идея с сережкой: небось жалко расставаться с украшением. Потом она, глядя в сторону, взяла у мужа перстень и протянула его Вульфу.

– Я прошу вас принять это, – произнесла она так тихо, что я едва расслышал. – В знак нашей благодарности.

Вульф не стал ломаться. Он взял перстень, посмотрел на него и сомкнул вокруг него пальцы. Я ожидал, что босс разразится очередной тирадой, выдаст что-нибудь особенно цветистое, но он в который уже раз удивил меня (что в общем-то не удивительно).

– Это совершенно излишне, мадам, – сказал он Адрии Келефи и перевел взгляд на посла: – Совершенно излишне, сэр. Такая дорогая вещь.

Келефи уже стоял на ногах. Он улыбался.

– В противном случае это не доставило бы нам такого удовольствия. Я должен идти и сообщить обо всем мистеру Феррису. Еще раз спасибо, мистер Вульф. Пойдем, дорогая.

Я поднялся и открыл им дверь. Они прошли мимо, одарив меня дружелюбными улыбками, но не изумрудами. Закрыв за супругами дверь, я вернулся к Вульфу. Его кресло стояло довольно далеко от окон, и к тому же дневной свет уже начал угасать, поэтому он включил настольную лампу и любовался под нею перстнем. Я тоже им полюбовался. Размером он был с лесной орех.

– Возможно, мое честное слово не столь ценно, как ваше, – сказал я, – но оно тоже чего-то да стоит. Давайте так: вы носите перстень с понедельника по пятницу, а я – в субботу и воскресенье.

Он фыркнул.

– Арчи, ты захватил с собой рабочий чемоданчик?

– Да. В нем мой пистолет.

– Принеси мне самую сильную лупу, пожалуйста.

Я дошел до своей комнаты, отпер чемоданчик, достал лупу и вернулся. С ее помощью Вульф теперь уже как следует рассмотрел изумруд и потом отдал его мне. Тем самым, казалось, он признавал мои права на камень, поэтому я изучил зеленый символ признательности спереди, сзади и с боков.

– Я не эксперт, – сказал я, возвращая перстень Вульфу, – и, возможно, то мелкое коричневатое пятнышко около центра делает изумруд особенно редким и красивым, но на вашем месте я бы отдал кольцо послу обратно и попросил бы взамен хороший чистый камень вроде того, что я не так давно видел в витрине «Вулворта».

Никакой реакции. Я ушел к себе, чтобы убрать лупу на место. Если я все еще надеялся убедить босса принять предложение Брэгэна, то пора было действовать, поскольку времени оставалось совсем немного. Мой первый залп уже был наготове, когда я вновь вернулся в его комнату, но, сделав пару шагов к его креслу, я остановился как вкопанный. Вульф откинулся на спинку с закрытыми глазами и шевелил губами: вытягивал их трубочкой, потом втягивал обратно, вытягивал, втягивал, вытягивал, втягивал…

Я стоял и смотрел на него. Вульф делал так только тогда, когда его мозг работал на полную катушку, когда все его колесики вращались и напрягались все извилины. А сейчас что это было? О чем он мог думать? Подозревать Вульфа в притворстве я не мог, так как это был единственный феномен, который он на моей памяти ни разу не имитировал. Когда у него закрыты глаза, а губы так вот шевелятся, он по-настоящему работает, и работает изо всех сил. Но над чем? Клиента нет, улик нет, никаких стимулов, кроме желания сесть в машину и поехать домой, тоже не наблюдается. Однако у нас существовало непреложное правило: когда бы на босса ни снизошло это состояние, отвлекать его нельзя было ни при каких условиях, поэтому я подошел к окну и стал смотреть, что происходит снаружи. Патрульный по-прежнему стоял на своем посту, спиной ко мне. Солнце опустилось за деревья, а может, даже уже и за горизонт, начинались сумерки. Если смотреть в одну точку, то не заметно, как уходит свет, но если сначала посмотреть тридцать секунд в одну точку, а потом еще тридцать секунд– в другую и снова вернуться взглядом в первую, тогда другое дело. Я научился этому в Огайо, примерно в то же время, когда поймал свою первую рыбешку.

Голос Вульфа заставил меня повернуться:

– Который час?

Я глянул на запястье.

– Без двадцати минут восемь.

Он выпрямился и пытался приподнять веки.

– Мне нужно позвонить. Где это можно сделать?

– Телефон есть в большой комнате, вы его видели. Должны быть и параллельные аппараты, например в спальне у Брэгэна наверняка есть, только я ни одного не видел. Судя по всему, телефонные звонки здесь не запрещены, но их отслеживают. В большой комнате сидит коп, хотя, думаю, этим дело не ограничивается. Готов поспорить, что линию прослушивают.

– Я должен сделать один звонок. Это важно. – Вульф уперся ладонями в подлокотники и поднял себя в вертикальное положение. – Какой домашний номер у Натаниэля Паркера?

– Линкольн, три-четыре-шесть-один-шесть.

– Пойдем. – Вульф направился к двери.

Я проследовал за ним через холл в большую комнату. Патрульный был там, ходил по периметру и включал светильники. Он посмотрел на меня, но ничего не сказал. На столике рядом с телефоном стоял поднос с пустой тарелкой и кофейной чашкой, то есть его, по-видимому, кормили. Когда Вульф взялся за трубку, патрульный придвинулся к нам, но не стал возражать и не вытащил оружие. Вульф вынул свой блокнот и положил его перед собой, после чего патрульный через стол сосредоточенно уставился на раскрытую страницу, хотя она была девственно чистой.

Вульф сказал оператору:

– Разговор с абонентом по номеру в Нью-Йорке. Мой номер: Уайтфейс, семь-восемь-ноль-восемь. Имя – Ниро Вульф. Я хочу поговорить с мистером Натаниэлем Паркером, в Нью-Йорке по номеру: Линкольн, три-четыре-шесть-один-шесть.

По лицу патрульного я видел, что он изнывает от желания получить хоть какую-нибудь косточку, и сказал, обращаясь к нему:

– Паркер – наш юрист. Почтенный член коллегии адвокатов и просто прекрасный человек. Он трижды вытаскивал меня из тюрьмы.

А вот поддерживать беседу патрульный был не в настроении. Он поднялся. Я тоже поднялся. В столь поздний час Вульфа соединили быстро, и вскоре он уже заговорил в трубку:

– Мистер Паркер? Да, Ниро Вульф. Надеюсь, что не прерываю ваш ужин… Я звоню из коттеджа мистера Брэгэна в Адирондаке… Да, конечно, вы слышали… Мне нужна от вас кое-какая информация, mais il faut parler français exclusivement. Vous comprenez? Bien…66

Он продолжал говорить, и тогда у патрульного появились возражения. Телефонные переговоры наверняка где-то прослушиваются и записываются, но ему, несомненно, поручили стоять рядом с телефоном и фиксировать суть сказанного, а фиксировать бессмысленные звуки он не мог. Глядя, как меняются выражения на лице служителя закона, я прекрасно представлял себе, что происходит в его голове. Прежде всего недоумение – французского он не знал, это было очевидно. Затем у копа возникло желание протянуть руку и прервать связь – он даже сделал движение рукой, – но передумал. После этого он попытался принять умный и высокомерный вид, притворяясь, будто понимает каждое слово, однако отказался от этой затеи, когда встретился со мной взглядом. Наконец, патрульный решил изобразить беззаботность: дескать, никакой проблемы вовсе нет и стоит он рядом с нами лишь ради того, чтобы Вульф не смел перекручивать телефонный шнур. Прохождение через эти фазы заняло довольно много времени – четверть часа, а то и больше, – и он уже очень неплохо справлялся с последней, когда Вульф сделал ему одолжение, взяв карандаш и начав писать в блокноте. Копу теперь было на что смотреть, и это стало большим облегчением для него и для меня, хотя я сомневаюсь, что бедняга смог разобрать убористый почерк Вульф, видя слова вверх ногами и с расстояния в пять футов. Я стоял ближе и, вытянув шею, разглядел, что пишет Вульф на том же языке, на каком и говорит. Французского я тоже не знал, поэтому просто сделал умный вид.

Вульф заполнил целую страницу и еще часть, а потом внезапно перешел на английский:

– Большое спасибо, мистер Паркер. Я удовлетворен. Прошу прощения за то, что помешал вам ужинать, но дело срочное… Нет, я не хочу ничего добавить, и вопросов у меня больше нет… Да, непременно, но вряд ли мне еще понадобится сегодня ваша помощь. Всего доброго, сэр.

Он повесил трубку, положил блокнот в карман, повернулся ко мне и открыл рот, чтобы сказать что-то, но не успел. Дверь с веранды распахнулась, и в комнату один за другим вошли окружной прокурор Колвин, среднего роста человек с круглым красным лицом и большими ушами и, наконец, шериф Делл.

При виде нас Колвин остановился и обратился к человеку, шедшему вслед за ним:

– Это Ниро Вульф. Вульф и Гудвин. – Он решил представить нас друг другу: – Вульф, это мистер Герман Джессел, генеральный прокурор штата Нью-Йорк. Я ввел его в курс дела, и сначала он хочет побеседовать с вами. Прямо сейчас.

– Прекрасно, – провозгласил Вульф. – Я готов, и полагаю, что беседа не займет много времени. Но говорить мы будем не с глазу на глаз. Если мне предстоит назвать имя убийцы мистера Лисона, что я и собираюсь сделать, то произойти это должно в присутствии всех заинтересованных лиц. Будьте добры, пригласите всех собраться здесь.

Они изумленно вытаращились на него. Шериф что-то сказал. Очки Колвина сползли на самый кончик носа, но он даже не заметил этого.

Джессел встал напротив Вульфа:

– Повторите, пожалуйста, что вы сказали.

– Я думал, что выразился предельно ясно. Я готов назвать убийцу. Сделаю я это только в присутствии остальных участников экспедиции. А до тех пор я больше ничего не скажу и не буду отвечать ни на какие вопросы. Когда же они соберутся здесь, все до единого, и вы, господа, разумеется, тоже, то я сначала поговорю по телефону с госсекретарем. Если он сейчас не в Вашингтоне, то придется разыскать его. Уверяю вас, господа, бесполезно орать на меня или тащить куда-либо: я буду нем. Существует только один приемлемый способ продолжить разговор, и я его вам только что предложил.

Шериф и окружной прокурор переглянулись, а Джессел внимательно смотрел на Вульфа.

– Однажды мы с вами уже встречались, мистер Вульф. Вы, должно быть, не помните этого.

– Нет, сэр, я помню.

– И конечно, мне известна ваша репутация. Вы говорите, что можете назвать убийцу. У вас есть улики?

– Имеющихся улик достаточно для обвинения, но не для ареста. После того как меня выслушают, сомнений ни у кого не останется.

– А при чем здесь госсекретарь?

– Я должен начать с разговора с ним. Причины этого станут ясны с первых же моих слов.

– Хорошо. Мы сможем связаться с ним. Но у меня тоже есть условие. Сначала вы должны сообщить мне с глазу на глаз, в чем будет состоять суть вашего заявления.

– Нет, сэр. – Тон, которым говорил Вульф, не допускал возражений. – Ни слова.

– Но почему?

– Потому что мне нужно заплатить по счету, а если я уведомлю вас заранее, вы можете каким-то образом помешать этому. – Вульф развернул руку ладонью кверху. – Что тут сложного? Соберите здесь всех. Установите телефонную связь с госсекретарем. Я поговорю с ним. Вы сможете остановить меня в любой момент, на любом слове. Стойте рядом со мной, чтобы вырвать у меня из рук трубку, если понадобится. Или поставьте у меня за спиной полицейского с дубинкой.

– И все же я прошу вас оказать мне личное одолжение – переговорите сначала со мной.

Вульф повел головой:

– Прошу прощения, мистер Джессел. Я слишком упрям. Не утруждайте себя понапрасну.

Генеральный прокурор оглянулся по сторонам. Если он ожидал предложений, то их не последовало. Тогда он сунул руки в карманы, развернулся на пятках и направился к камину. На полпути он резко остановился и пошел обратно.

– Они все здесь? – спросил он Колвина.

– Да, конечно.

– Пошлите за ними. Мне надо позвонить.

Глава восьмая

Генеральный прокурор Джессел стоя говорил в телефонную трубку:

– Тогда вы понимаете ситуацию, господин госсекретарь. Один момент. Даю вам Ниро Вульфа.

Он предоставил аппарат в распоряжение Вульфа, который сидел у стола. Брэгэн и посол с женой находились на диване, переставленном от стены в середину комнаты. Миссис Лисон усадили в кресло рядом с диваном. Спайрос Паппс, человек коварный, злокозненный и откровенный, устроился на большой пухлой подушке у ног миссис Лисон. Феррис и шериф оккупировали стулья чуть в стороне; за ними стояли лейтенант Хопп и двое его коллег. Окружной прокурор Колвин занял пост возле стола, почти вплотную к Вульфу, а Джессил, передав трубку, также остался стоять рядом. Я тоже был на ногах, у босса за спиной. У меня не было ни малейшего представления, к чему идет дело, но Вульф сказал, что собирается назвать имя убийцы, поэтому, пока передвигали мебель и рассаживались, я сбегал к себе в комнату, достал из чемодана пистолет и на всякий случай сунул его в боковой карман.

Вульф заговорил непринужденным тоном:

– Это Ниро Вульф, господин госсекретарь. Мне следовало попросить мистера Джессела, чтобы он предупредил вас: наша беседа займет некоторое время, минут десять, а то и более. Надеюсь, вы удобно сидите… Да, сэр, я понимаю и не отниму у вас времени больше, чем необходимо. К сожалению, иного выхода нет. Вы уже знакомы с подробностями дела, так что перейду прямо к сути. Я знаю, кто убил мистера Лисона. Разоблачать его перед представителями закона будет бесполезно; тем не менее я хочу разоблачить этого человека: во-первых, потому, что, если я этого не сделаю, меня будут держать здесь и докучать глупостями неопределенно долгое время; а во-вторых, потому, что он имел глупость задеть мое самолюбие… Да, сэр, но если я буду говорить, то только по-своему, и думаю, что сначала вам следует выслушать меня…

Сегодня я должен был готовить на обед форель. Мне принесли четыре корзины с уловом, на каждой из которых имелась бирка с именем рыбака. В трех корзинах рыба была безупречно свежей, а в корзине посла Келефи – нет. Его форель не окоченела, не обесцветилась – ничего такого, что бросалось бы в глаза. Даже повар не заметил, что с ней что-то не так. Но поймана она была явно не сегодня. Это долго объяснять, но опытный человек всегда может точно сказать, насколько свежа рыба, вне зависимости от того, как ее хранили. Поверьте мне, я никогда в таких случаях не ошибаюсь. Разумеется, я не стал использовать эту форель в своем блюде. Повар поинтересовался почему, но я не открыл ему истинную причину, не желая ставить посла в неловкое положение. Сам я предположил, что этим утром господину послу недостало либо везения, либо умения и он каким-то образом раздобыл эту ранее пойманную форель, чтобы скрыть сегодняшнюю неудачу.

Постараюсь быть как можно более кратким. Известие о насильственной смерти мистера Лисона заставило меня пересмотреть это предположение. И я пришел к заключению, что убийство совершил посол Келефи и что оно было преднамеренным. Он поймал те восемь форелей днем ранее, помимо тех, что предъявил в качестве вчерашнего улова – я не уточнял, сколько именно, – и спрятал их в реке, погрузив в воду. Вероятно, рыба была еще жива, когда он сделал это, но я не обладаю достаточной квалификацией, чтобы назвать точный час, когда она погибла. Кроме того, я предполагаю, что орудием убийства посол также запасся вчера, заблаговременно вытащив его из поленницы и где-то спрятав. Итак, сегодня ему не пришлось тратить время на ловлю, чтобы заполнить корзину, и у него было целых четыре часа, чтобы заняться другим делом, а именно убить мистера Лисона. Пробраться через лес незамеченным не составляет труда.

Вот к какому заключению я пришел, но я был бы ослом, если бы его обнародовал. Это всего лишь умопостроения, и я был единственным человеком, способным оценить состояние рыбы в корзине посла Келефи. Представители закона осмотрели ее, но не увидели того, что увидел я, – хотя справедливости ради стоит отметить, что я осматривал рыбу, когда она предположительно была только что вынута из воды, тогда как они сделали это четырьмя часами позже. Тем не менее, когда окружной прокурор спросил, почему я не стал готовить пойманную послом рыбу, я мог бы поделиться с ним своими выводами, но не стал этого делать из-за явной недоброжелательности мистера Колвина, которая не имеет под собой абсолютно никакой почвы.

Теперь, однако, мои заключения нашли подтверждение. Нельзя сказать, что господин посол открыто признался мне во всем, но это и не требуется. Чуть более часа назад он пришел ко мне в комнату вместе со своей женой якобы для того, чтобы поблагодарить меня, и тоже поинтересовался, почему я не взял ни одной рыбины из его корзинки. Из моего ответа и последующего разговора мистер Келефи понял, что я обо всем догадался. По его просьбе я придумал фиктивное объяснение своему поступку. Он попросил, чтобы я пообещал придерживаться этого объяснения, но я отказался. Тогда он обратился ко мне с еще одной просьбой, неважно, какой именно. Важно, что она была абсолютно излишней, так как мы оба хорошо понимали друг друга и без слов, – по крайней мере, посол так считал. И когда я без колебаний эту его просьбу удовлетворил, он подарил мне в знак признательности перстень с изумрудом, сняв его с пальца и попросив жену преподнести его мне. Она сделала это, и сейчас перстень лежит в кармане моего жилета.

Тем самым, господин госсекретарь, он нанес удар по моему самолюбию. Изумруд не был символом признательности; это была плата за молчание. Если бы вознаграждение оказалось соразмерно моему достоинству – будь это «Королева Изабелла» или изумруд герцога Девонширского, – он мог бы выполнить свое предназначение, но это всего лишь крупный камень с заметным изъяном. Естественно, я был уязвлен. После ухода посла я обдумал все еще раз. Меня не только оскорбили, но и подвергли опасности, как и остальных присутствующих здесь. Если посла не разоблачить, мы будем вынуждены страдать от длительных разбирательств и, вероятно, на всю жизнь останемся под подозрением, и только я в силах назвать имя преступника. Я решил, что должен действовать, однако сначала нужно было понять, что я могу сделать, а что нет, и поэтому я позвонил своему адвокату в Нью-Йорк.

Сверившись с источниками в своей библиотеке, он предоставил мне необходимую информацию, которую я записал. Чтобы мое сообщение было полным, я должен зачитать вам свои записи.

Итак, выдержка из статьи двадцать пятой Уголовного кодекса штата Нью-Йорк: «Послы и иные сотрудники иностранных государств, аккредитованные при президенте или правительстве Соединенных Штатов и официально признанные в соответствии с законами Соединенных Штатов, а также их секретари, курьеры, члены их семей и обслуживающий персонал не подлежат уголовной юрисдикции в данном штате и должны быть высланы в свою страну для осуществления судопроизводства и определения меры наказания».

Из статьи двести пятьдесят два, раздел двадцать два Уголовного кодекса Соединенных Штатов: «Любые судебные акты или постановления, предъявляемые любым гражданином в любом суде Соединенных Штатов или отдельного штата, а также любым судьей или судом, в результате которых любой посол или сотрудник любого посольства иностранного принципата или государства, признанный и аккредитованный в данном качестве президентом, равно как и любой член семьи такого посла или сотрудника, подвергается аресту или тюремному заключению, или же его движимое и недвижимое имущество описывается, арестовывается либо конфисковывается, надлежит считать не имеющим юридической силы».

Из статьи двести пятьдесят три – я приведу это положение в сокращении: «Любого судью, издавшего судебный акт или постановление в нарушение статьи двести пятьдесят два, и любое должностное лицо, связанное с исполнением такого судебного акта или постановления, надлежит считать нарушителем международного права и возмутителем общественного спокойствия; такой судья или должностное лицо подлежат тюремному заключению сроком до трех лет, а также наложению денежного штрафа в размере, установленном судом».

Последняя цитата, господин госсекретарь, объясняет, почему я так настаивал на беседе с вами. Если бы я уведомил о своих выводах представителей закона, которые здесь находятся, и они в своем рвении вершить правосудие нарушили бы права посла, то по федеральному законодательству не только они подлежали бы уголовному преследованию, но и я тоже. Не желая подвергнуться трехлетнему тюремному заключению или хотя бы риску чего-то подобного, я вынужден был обратиться лично к вам. Разумеется, неизбежно возникает вопрос: каков был мотив преступления? Почему посол Келефи убил мистера Лисона? Ответа у меня нет, но имеются определенные соображения. Думаю, вам будет небезынтересно узнать, что мотив посла, скорее всего, никак не связан с его дипломатической миссией или переговорами, которые он вел.

Как я уже упоминал, посол не собственноручно вручил мне перстень – сделать это он попросил свою жену. Я могу привести его точные слова: «Мне кажется, дорогая, будет более уместно, если ты сама вручишь перстень мистеру Вульфу». Двусмысленной была не только сама фраза, но и тон, которым она была произнесена. Посол презентовал мне изумруд в качестве платы за то, чтобы я не разглашал свои умозаключения относительно того, кто убил мистера Лисона. Тогда почему поднести перстень должна была его жена? Не потому ли, что она сама имела непосредственное отношение к этому преступлению? Не потому ли, что это она дала послу мотив или импульс совершить убийство? Не потому ли, что это из-за нее муж вынужден был прибегнуть к крайней мере?..

Вот так и вышло, что не я, а Вульф сумел выяснить, что заставит вспыхнуть глаза Адрии Келефи. Дикой кошкой соскочила она с дивана, прыгнула к столу и одним взмахом руки сбросила телефон, блокнот и все остальное, что там лежало, на пол. Колфин и Джессел кинулись поднимать телефон. Я занялся дикой кошкой, схватив ее сзади за обе руки. Она дергалась, и изворачивалась, и колотила меня пяткой по ногам. Джессел прижал трубку к уху и забубнил:

– Алло, алло, алло…

Вдруг раздался еще один голос:

– Да, всё случилось из-за нее.

Это была Сэлли Лисон. Она встала с кресла и обошла Паппса, чтобы встать напротив жены посла. Я крепче сжал руки Адрии. Сэлли продолжила говорить ровным, тусклым, мертвенным голосом, от которого, казалось, все вокруг покрылось корочкой льда:

– Ты даже не змея, Адрия. Мне не подобрать для тебя сравнения. Ты соблазнила моего мужа в доме своего мужа. Я знала об этом. Дэйв сказал мне, что не может вырваться от тебя; тогда я вырвала его, устроив так, чтобы его отозвали на родину. Думаю, ты рассказала обо всем супругу – это вполне в твоем стиле. Должно быть, это случилось после нашего отъезда, во время одной из твоих истерик. Потом Дэйву пришлось ехать сюда, и, как только он тут появился, ты снова стала преследовать его. Я знала об этом и пыталась тебя остановить, но не сумела. Зато сумел твой муж. Он убил Дэйва. Ну почему он не убил тебя? – Сэлли Лисон сжала кулаки опущенных вдоль тела рук, напряглась и задрожала. – О боже! – вскричала она. – Почему не тебя?

Когда приступ дрожи отпустил ее, она повернулась к окружному прокурору и произнесла опять тихо и без выражения:

– Я солгала вам, когда сказала, что никого не подозреваю. Конечно, я подозревала. Но я знала, что вы не сможете арестовать этого человека, и не хотела признаваться в том, каким глупцом был мой муж, – да и какой в этом смысл? Какой вообще теперь во всем смысл? – Ее снова била дрожь.

Посол встал с дивана и шагнул к столу, так что на секунду я поверил, будто он собирается ответить Сэлли. Но он обратился не к ней, а к своей жене, положив руку на плечо Адрии. Я отступил назад.

– Пойдем, дорогая, – сказал посол Келефи. – Все это очень утомительно.

Она пошла за мужем, а он повернул голову и резко окликнул:

– Спайрос!

Это было зрелище, которое я не ожидал когда-либо увидеть и вряд ли увижу еще хоть раз. В помещении находились генеральный прокурор, окружной прокурор, шериф и три патрульных в форме, не считая пары детективов. Однако ни один из них не шелохнулся, когда мимо них спокойно прошествовал убийца, уводя с собой жену, из-за которой он лишил жизни человека, и своего сотрудника, который наверняка знал о содеянном.

Зато зашевелился Вульф. Он сказал вслед удаляющимся спинам:

– Мистер Келефи! Одну минуту, пожалуйста. У меня сугубо личный вопрос. Ваша просьба о том, чтобы я приехал сюда и приготовил для вас рыбу, – что это было: еще одна попытка унизить мое достоинство? Желание, ко всему прочему, одурачить меня?

– Нет, мистер Вульф. – Посол остановился в дверях. – Когда я выразил пожелание отведать вашей форели, я еще не предполагал, что совершу действие, которое может вызвать у вас профессиональный интерес. Нет, прошлое я не забыл, но смирился с ним. Когда же события заставили меня задуматься над таким действием, то просить вас не приезжать было бы совсем уж неосмотрительно с моей стороны.

Повернувшись, он притронулся к локтю жены, и супруги удалились, а за ними и Спайрос Паппс.

В большой комнате сразу стало оживленно. Джессел забормотал что-то насчет госсекретаря и взялся за телефон. Колвин поправил очки. Шериф и лейтенант обменивались впечатлениям. Патрульные переглядывались с ошалелым видом.

Вульф, уже на ногах, достал из кармана перстень и отдал его окружному прокурору.

– Распорядитесь им как сочтете нужным, мистер Колвин. Конечно же, вы были правы насчет примечательного обстоятельства. Мы с мистером Гудвином соберемся и будем готовы к отъезду через пять минут. Пожалуйста, дайте соответствующие указания своим людям. Пойдем, Арчи.

Он направился в холл, и я пошел за ним.

Глава девятая

Само собой, вам интересно узнать, поплатился ли Келефи за свое преступление. Я тоже хотел бы это знать. Он отбыл на родину на следующий день вместе с женой и Паппсом, а месяц спустя его застрелили, но вот за что – за убийство или за срыв переговоров, – я не в курсе. Выражаясь языком дипломатов, вряд ли для него это имело существенное значение.


ОКНО К СМЕРТИ

Глава первая

Восседая за письменным столом, Ниро Вульф недовольно поглядывал на посетителя в красном кожаном кресле. Я же, развернувшийся на вращающемся кресле спиной к своему столу, держал наготове блокнот и никакого недовольства не выказывал.

Вульф и всегда-то встречал клиентов неласково, а тут еще этот самый Дэвид Р. Файф не позвонил заранее, чтобы договориться о визите. Ну и что с того, возможно, подумаете вы. Вот же контора в первом этаже облицованного бурым песчаником старого особняка на Западной Тридцать пятой улице. Вот Вульф – сидит в своем любимом кресле и точит перочинный ножик на старом оселке, который хранит в ящике письменного стола.

Вот я, Арчи Гудвин, – горю желанием отработать свое жалованье, исполняя любой каприз босса (разумеется, в рамках разумного). На кухне Фриц Бреннер моет посуду после обеда, готовый по звонку – один короткий и один длинный – нести пиво. В оранжерее под крышей Теодор Хорстман ухаживает за десятью тысячами орхидей.

И вот, в красном кожаном кресле, посетитель, который явно нуждается в услугах частного детектива, а иначе зачем бы ему сюда приходить? Если бы не он и ему подобные, пришлось бы Фрицу, Теодору и мне околачиваться в поисках работы. А что делал бы Вульф, одному Богу известно.

И тем не менее Вульф досадливо хмурился, глядя на посетителя. Перед тем как явиться на прием, приличные люди сначала договариваются о встрече по телефону.

Между тем Дэвид Файф не откинулся на спинку, а весь подался вперед в красном кожаном кресле. Узкие плечи поникли, узкое бледное лицо осунулось. На вид я дал бы ему лет пятьдесят, но люди, которых обстоятельства вынуждают обращаться к частным детективам, часто выглядят старше своих лет.

Сообщив нам усталым, настороженным голосом свое имя, адрес и род занятий – заведующий кафедрой английского языка в школе имени Одюбона в Бронксе, – он сказал, что хотел бы поручить Вульфу расследование одного семейного дела.

– Супружеская неверность? – И Вульф издал звук под стать мрачному взгляду. – Нет.

Посетитель покачал головой:

– Ничего подобного. Я вдовец. У меня двое детей – старшеклассники. Речь о моем брате Бертраме… о его смерти. Он скончался в субботу ночью от пневмонии. Тут нужно… Мне придется объяснить все с самого начала.

Вульф глянул на меня, и я понял, что́ у него на уме. Если он позволит Файфу все рассказать, то, возможно, должен будет взяться за работу, а он ненавидит работать, особенно когда на счету в банке достаточно денег. Но я неодобрительно поджал губы в ответ на его взгляд, и босс, вздохнув, обратился к посетителю.

– Прошу вас, – буркнул он.

Файф приступил к рассказу, а я стал за ним записывать. Его брат Бертрам появился в Нью-Йорке месяц назад – свалился как снег на голову после двадцати лет отсутствия. Снял апартаменты в «Черчилль тауэрз» и связался с родными: старшим братом Дэвидом, тем самым, что вел рассказ; младшим братом Полом и сестрой Луизой, в замужестве миссис Винсент Таттл.

Все они, включая сестрина мужа, рады были вновь увидеться с Бертрамом после стольких лет разлуки. Порадовала их и новость о том, что он сумел-таки сорвать банк – напал на золотое дно, как выразился Дэвид. Бертрам разведал и застолбил четырехмильную жилу урана неподалеку от местечка Блэк-Элбоу, в Канаде. Всегда приятно знать, что в твоей семье кому-то крупно повезло.

Итак, родня с распростертыми объятиями приняла Бертрама, своего брата Берта, а с ним – и молодого человека по имени Джонни Эрроу, который приехал с Бертом из Канады и вместе с ним поселился в «Черчилль тауэрз».

Берт вел себя вполне по-родственному, с удовольствием вспоминал прошлое и даже попросил Пола, который торговал недвижимостью, узнать, нельзя ли приобрести старый дом в Маунт-Киско, где все они родились и росли. Судя по всему, Берт хотел вернуться в семью.

Десять дней назад он пригласил родных отужинать с ним шестого числа в субботу, а потом посетить театр, но, увы, в четверг слег с пневмонией. Ложиться в больницу Берт отказался наотрез и настоял, чтобы приглашенные поужинали у него, как собирались, и не дали пропасть билетам в театр.

Так что в субботу, ближе к вечеру, родные собрались у Берта и выполнили всю намеченную программу, а после спектакля опять заглянули к нему, чтобы выпить по бокалу шампанского.

Точнее, в театр пошли не все, а только четверо: сестра Луиза с мужем, Джонни Эрроу из Канады и сам брат Дэвид. Младший брат Пол заявил, что негоже бросать Берта одного на попечении сиделки, и остался с ним в отеле.

По возвращении из театра четверка застала в номере у Берта довольно странную сцену: Пола и след простыл, а у сиделки порван халат, и на лице, шее, руках проступают недвусмысленные отметины. Она уже позвонила врачу с просьбой прислать ей замену и намеревалась уйти, как только та появится.

Кое-какие замечания сиделки пришлись не по вкусу сестре больного, и Луиза велела девушке немедленно покинуть апартаменты, что та и сделала. Луиза связалась с врачом и сказала, что сама дождется прихода новой сиделки.

Джонни Эрроу куда-то исчез, и в номере остались только Дэвид и Луиза с мужем, Винсентом Таттлом. Дэвид наведался в комнату Берта, убедился, что брат крепко спит после укола морфина, который сделала ему сиделка по предписанию врача, и отправился домой.

Луиза и Таттл устроились на ночь в комнате, которую до них, судя по всему, занимал Джонни Эрроу. Но не успели супруги улечься, как в дверь позвонили. Таттл пошел открыть. За дверью стоял Пол.

Младший брат объяснил, что сидел в баре на первом этаже отеля. Джонни Эрроу явился туда и набросился на него с кулаками. В доказательство своих слов Пол продемонстрировал синяки. Драчуна Эрроу, сказал Пол, увели двое полицейских. Опасаясь, что у него сломана челюсть и, возможно, пара ребер, Пол не решился сесть за руль и ехать домой в Маунт-Киско. Его уложили на диване в гостиной, и через тридцать секунд он уже вовсю храпел. Еще раз заглянув в комнату Берта, Луиза и Таттл вернулись в кровать.

Около шести часов утра супругов разбудил Пол. Сам он проснулся оттого, что свалился с дивана, после чего решил проведать Берта и обнаружил, что брат мертв.

Они позвонили портье с просьбой позвать здешнего врача. Вообще же Берта лечил по его настоянию их старый семейный доктор, но ждать, когда тот доберется на Манхэттен из Маунт-Киско, не было времени. Тем не менее семейного врача тоже известили, и он приехал, только позднее.

Вульф начал проявлять нетерпение. Когда с ним такое случается, его палец обычно выводит на подлокотнике кресла кружки́ размером с мелкую монету.

– Смею надеяться, – буркнул он, – что заключения врачей – хотя бы одного из них – оправдывают ваш визит ко мне и этот пространный рассказ.

– Нет, сэр, – отрицательно качнул головой Дэвид Файф. – Они не обнаружили ничего подозрительного. Мой брат умер от пневмонии. Доктор Буль – доктор Фредерик Буль, наш старый семейный врач из Маунт-Киско, – подписал свидетельство о смерти. И в понедельник, то есть вчера, мы похоронили брата на семейном участке. Конечно, уход сиделки делает ситуацию… гм… неловкой, но серьезных недоразумений это не вызвало.

– Так какого дьявола вы хотите от меня?

– Я как раз к этому подошел. – Файф прочистил горло, а когда заговорил снова, в его голосе слышалось еще больше настороженности, чем раньше. – Вчера после похорон Джонни Эрроу пригласил нас к себе в отель к одиннадцати часам сегодняшнего утра, чтобы присутствовать при оглашении завещания. Мы, разумеется, явились. Луиза прихватила с собой мужа. Последнюю волю Берта огласил прилетевший из Монреаля адвокат по фамилии Макнил, у которого хранилось завещание. Суть всей обычной в таких случаях юридической абракадабры сводилась к тому, что Берт оставляет свое состояние Полу, Луизе и мне, а душеприказчиком назначает канадского компаньона Эрроу. Размер состояния в завещании не был обозначен, однако из рассказов Берта я вынес впечатление, что принадлежащее ему урановое месторождение может стоить миллионов пять, а то и вдвое больше.

Вульф насторожился.

– Затем, – продолжал Файф, – адвокат достал из портфеля и зачитал еще один документ – копию договора между Бертрамом Файфом и Джонни Эрроу, составленного по их просьбе год назад. В преамбуле говорилось, что они пять лет вместе искали уран и вместе же обнаружили жилу рядом с Блэк-Элбоу, а потому в случае кончины одного из компаньонов оставшемуся в живых отходит не только само месторождение, но и все имущество, приобретенное покойным на доходы от разработки жилы. Формулировка была иной, изложенной в юридических терминах, однако смысл именно таков. Как только адвокат дочитал документ, Джонни Эрроу заявил, что все имущество Берта приобретено на доходы от урана и теперь принадлежит ему, Эрроу, как и средства на счетах в канадских банках. Затем Эрроу добавил, что, собираясь в Нью-Йорк, Берт перевел в нью-йоркский банк тридцать или сорок тысяч долларов и что он, Эрроу, не претендует на оставшееся от этой суммы. Остаток и есть то состояние, на которое мы можем рассчитывать. – Дэвид сдержанно развел руками. – Что ж, я счел, что это великодушно со стороны Эрроу. Ведь он вполне мог заявить права и на эту сумму. Мы задали адвокату несколько вопросов, после чего распрощались с ним и с Эрроу и отправились в ресторан пообедать. Пол рвал и метал. У моего брата Пола, знаете ли, порывистый характер. Он хотел обратиться в полицию с заявлением, что Берт скончался при странных обстоятельствах, и потребовать расследования. По его догадкам, сближение Берта с семьей заставило Эрроу опасаться, как бы компаньон, осыпая родных щедротами, не выделил нам долю в месторождении. Подаренное имущество не перешло бы к Эрроу в случае смерти Берта. Потому-то Эрроу будто бы и решил ускорить кончину компаньона. Даже если и так, возразил мой зять Винсент Таттл, Эрроу не успел исполнить своего намерения, ведь два сведущих врача согласны в том, что Берт скончался от пневмонии. Мы с Луизой поддержали Таттла, однако Пол стоял на своем, намекая, будто ему известно побольше нашего. Впрочем, он всегда любил напустить туману. Итак, он продолжал тянуть нас в полицию, а мы упирались. Наконец я предложил компромисс: обратиться не к полицейским, а к Ниро Вульфу. Пусть он – то есть вы – расследует обстоятельства смерти брата. Если вы решите, что у нас есть причины для обращения в полицию, мы уступим настояниям Пола. В противном случае он должен выкинуть из головы завиральную идею. Пол согласился принять ваш вывод, и вот я здесь. Мы знаем, ваши услуги стоят недешево, но наше дело не потребует чересчур… гм… Я хочу сказать, что оно не выглядит слишком сложным. Ситуация достаточно простая, как на ваш взгляд?

Вульф крякнул:

– Может быть. Вскрытие проводилось?

– Нет-нет, что вы. Боже упаси.

– И зря. Это первое, что следовало бы сделать. Но теперь без полиции уже ничего не поправишь. До захоронения тела вскрытие можно было объяснить желанием медиков уточнить диагноз, но эксгумация потребует решения суда. Если я правильно понял, вы хотите, чтобы я провел расследование и решил, следует ли вам обращаться в полицию.

Файф энергично закивал:

– Именно так, все верно. Скандал нам не нужен. Мы не хотим, чтобы пошли всякие слухи…

– Этого мало кто хочет, – сухо заметил Вульф. – Но вы должны отдавать себе отчет в том, что, наняв меня, рискуете сами вызвать скандал. Вы, несомненно, понимаете, что, обнаружив свидетельства грязной игры, я не позволю вам их утаить. Я не стану прятать улики, указывающие на убийство, если таковые найдутся. Коль скоро в ходе моего расследования выяснится, что вы сами совершили преступление, я буду вправе действовать так, как сочту необходимым.

– Конечно. – Файф попытался изобразить улыбку, и у него это почти получилось. – Я ведь знаю, что никакого преступления не совершал, и сомневаюсь, что преступление вообще имело место. У моего брата Пола слишком буйное воображение. Вы захотите встретиться с ним, как я понимаю, и он тоже этого захочет.

– Я захочу встретиться со всеми вами, – угрюмо пробурчал Вульф, удрученный необходимостью браться за работу, и тут же ухватился за соломинку: – Учитывая обстоятельства, я вынужден просить об авансе в знак серьезности ваших намерений. Готовы ли вы выписать чек на тысячу долларов?

Попытка выглядела не такой уж безнадежной. Вполне может быть, что у заведующего кафедрой английского языка, имеющего на иждивении двух детей-подростков, не отыщется лишней тысячи, и тогда сделка не состоится.

Однако Файф даже не подумал сбивать цену. Он, правда, глотнул воздуха, услышав цифру, и потом еще раз, когда вынул чековую книжку с ручкой и выписал чек. Поставив свою подпись, он протянул чек мне, а я поднялся и передал его Вульфу.

– Дороговато, – произнес Файф, не жалуясь, а просто констатируя факт, – но ничего не поделаешь. Иначе Пол не утихомирится. Когда вы намерены встретиться с ним?

Вульф глянул на чек и положил его под пресс-папье – кусок окаменевшего дерева, которым некий Дагган проломил череп своей дорогой супруге. Потом Вульф посмотрел на настенные часы. Оставалось двадцать минут до четырех часов, а это время его ежедневного визита в оранжерею.

– Сначала, – объявил он Файфу, – я должен поговорить с доктором Булем. Вы сможете пригласить его сюда к шести часам?

На лице Дэвида отразилось сомнение:

– Ну, я попробую. Ему придется ехать из Маунт-Киско, и он занятой человек. А нельзя ли как-нибудь обойтись без него? Он констатировал смерть, и репутация у него отменная.

– Без него ничего не получится. Я должен увидеть его, прежде чем займусь остальными. Если он сможет прибыть сюда к шести часам, договоритесь, чтобы все остальные подъезжали к половине седьмого. Я имею в виду ваших брата и сестру, а также мистера Таттла и мистера Эрроу.

Файф изумленно уставился на Вульфа.

– Ради бога, – запротестовал он, – только не Эрроу. Да он и не согласится. – Файф замотал головой. – Нет. Его я звать не буду.

Вульф пожал плечами:

– Тогда я сам его приглашу. К тому же… да, так будет лучше. Дело может затянуться, а я ужинаю в половине восьмого. Если вы сумеете устроить так, чтобы доктор Буль был здесь к девяти часам, тогда привозите остальных к половине десятого. Таким образом, если понадобится, мы сможем задержаться – в нашем распоряжении будет целый вечер. Кое-что мы с вами, мистер Файф, могли бы обсудить прямо сейчас. Например, ту сцену, которую вы застали в апартаментах по возвращении из театра, а также примирение вашего брата Бертрама с семьей. Но у меня назначена встреча. И кроме того, все это можно будет детально обговорить сегодня вечером. А пока дайте, пожалуйста, мистеру Гудвину адреса и телефоны тех, кто имеет отношение к делу.

С этими словами босс накренил свое необъятное туловище вперед, дотянулся до перочинного ножа и стал осторожно водить им по оселку. Его прервали, но он намерен был во что бы то ни стало завершить начатое.

– Я уже описал ту сцену, – проговорил Файф более резким тоном, – и даже не стал скрывать, что Пол, возможно, остался в номере, чтобы приударить за сиделкой. Его манеру ухаживания за женщинами я нахожу совершенно недопустимой. Как я уже говорил, он человек порывистый.

Подушечкой большого пальца Вульф вдумчиво проверял остроту лезвия.

– И почему вы считаете нужным обсуждать примирение Берта с семьей? – спросил Файф.

– Да потому, что вы употребили это слово. – Вульф продолжил затачивать лезвие. – Раз речь идет о примирении, значит, была ссора. Возможно, это не имеет отношения к делу, но то же самое верно в отношении большинства фактов, всплывающих в ходе расследования. Впрочем, все это вполне может подождать до вечера.

Файф хмурился.

– Это давняя история, – буркнул он. Резкий тон уступил место настороженности. – И вероятно, она-то как раз имеет отношение к делу, поскольку частично объясняет позицию Пола. Как и то, полагаю, почему мы так боимся скандала. Для нас пневмония – щекотливая тема. Двадцать лет назад от пневмонии скончался наш отец. Тогда полиция подозревала, что его убили. Да и не только полиция. Он лежал в спальне на первом этаже нашего дома в Маунт-Киско. Дело было в январе. Однажды разразилась сильная метель, а кто-то открыл в его спальне два окна и оставил их распахнутыми на всю ночь. В пять часов утра я застал отца уже мертвым. На полу намело сугробы высотой почти в фут, снег лежал даже на кровати. В ту ночь за отцом присматривала Луиза, но она крепко спала на диване в соседней комнате и ничего не слышала. Полагали, что кто-то подсыпал снотворное в горячий шоколад, который она выпила в полночь, но доказательств не нашли. Окна не были заперты на щеколду, то есть их могли открыть и снаружи. Скорее всего, так и случилось. Мой отец занимался недвижимостью и был довольно жестким дельцом, так что в округе имелись люди, которые… гм… которые недолюбливали его. – Файф опять развел руками. – Как видите, налицо определенное совпадение. К несчастью, мой брат Берт – тогда ему было всего двадцать два года – поссорился с отцом и больше не жил с нами. Он поселился в меблированных комнатах примерно в миле от нашего дома и нашел работу в автомастерской. Полиция сочла, что нашла достаточно улик, чтобы арестовать его за убийство, и дело дошло до суда. Однако улик все же не хватило, и Берта оправдали. Более того, выяснилось, что у него есть алиби. В ту ночь он до двух часов играл в карты со своим приятелем Винсентом Таттлом – тем самым, который позднее женился на нашей сестре, – в комнате Таттла в том же пансионе. Так как метель прекратилась вскоре после двух часов, окна должны были открыть задолго до этого. Во время суда нам – Полу, Луизе и мне – пришлось давать показания, и Берту кое-какие наши слова не понравились, хотя мы говорили только правду и только то, что и так было известно, в частности о его ссоре с отцом. О ней все знали. На следующий же день после оправдательного приговора Берт покинул город, и мы больше не слышали о нем. Ничего за двадцать лет. Вот почему я употребил слово «примирение».

Вульф опустил ножик себе в карман и убрал оселок на место, в ящик стола.

– На самом деле, – не умолкал Файф, – Эрроу ошибался, говоря, будто все, чем владел Берт, приобретено на доходы от уранового месторождения. Берт так и не получил свою долю в отцовском наследстве, поскольку его не смогли найти, а мы не обращались в суд с просьбой распределить ее между нами. Завещанная ему четверть состояния в то время оценивалась примерно в шестьдесят тысяч долларов, а с тех пор эта сумма удвоилась. Конечно, теперь ее получим мы: Пол, Луиза и я, но, честное слово, никакой радости нам это не принесет. Не буду скрывать, мистер Вульф, мне жаль, что Берт вернулся. Его появление вскрыло старые раны, а теперь он умер, да еще таким вот образом, и Пол со своими…

Было уже без одной минуты четыре, и Вульф отодвигал от стола кресло, вставая.

– Да-да, мистер Файф, – согласился он. – Живой причинял неприятности, и от мертвого одни проблемы. Пожалуйста, сообщите мистеру Гудвину все данные и позвоните, когда договоритесь насчет вечера.

И он направился к двери.

Глава вторая

Даже когда все, казалось бы, ясно, не мешает навести справки. Вот почему сразу после ухода Файфа я обзвонил свои источники и стал обладателем скудных сведений сомнительной ценности. Дэвид преподавал в средней школе Одюбона двенадцать лет, из них четыре года возглавлял кафедру английского языка. Агентство недвижимости Пола в Маунт-Киско не процветало, но и банкротство ему, по-видимому, не грозило. Аптека в том же Маунт-Киско, где работал Винсент Таттл, принадлежала ему и считалась преуспевающим заведением.

Дэвид не знал ни адреса, ни телефонного номера сиделки – только ее имя, Энн Горен. А поскольку Вульфу требовались все, в том числе и эта самая Энн Горен, я отыскал ее в телефонном справочнике Манхэттена, в разделе «Лицензированные сиделки». Первые два раза, что я набрал ее номер, линия была занята, а следующие три никто не ответил.

Не смог я дозвониться и до Эрроу. Звонки в «Черчилль тауэрз» поступали на коммутатор, и я оставил для Эрроу сообщение с просьбой перезвонить, после чего сам позвонил ему еще раз шесть.

Наконец, буквально за несколько минут до того, как Фриц позвал нас ужинать, я разыскал Тима Эвартса, штатного шпика (а для вас – сотрудника службы безопасности отеля), и задал ему несколько деликатных вопросов. Ответы свидетельствовали как в пользу Эрроу, так и против него. С одной стороны, Эрроу оплачивал апартаменты класса люкс и пользовался расположением барменов и ресторанной обслуги, особенно за щедрые чаевые. С другой – в субботу вечером Эрроу изрядно поколотил одного парня, и пришлось вызывать полицию, чтобы утихомирить драчуна. Тим сказал, что на драку стоило посмотреть, классное представление, однако бар отеля не место для таких шоу.

Потом позвонил Файф и сообщил, что обо всем договорился. В девять часов вечера, ко времени прибытия доктора Фредерика Буля, мы с Вульфом уже расправились с четырьмя фунтами мусса из лосося, приготовленного по рецепту босса, а также летним салатом, и перешли в кабинет.

Звонок в дверь заставил меня отправиться в прихожую. Когда же я включил свет и обозрел посетителей через стеклянную панель с односторонней видимостью, то меня ожидал двойной сюрприз. Во-первых, доктор Буль, если это был он, оказался не дряхлым и убогим сельским лекарем, а импозантным седовласым джентльменом, который держался очень прямо и был отменно одет. Во-вторых, его сопровождала очень видная молодая особа. Ее достоинства бросались в глаза даже на расстоянии и невзирая на помеху в виде стекла.

Я отворил им дверь. Джентльмен отошел в сторону, пропуская даму, а затем последовал за ней со словами, что он – доктор Буль и что у него назначена встреча с Ниро Вульфом. Благородные седины доктора не были покрыты шляпой, так что, не задерживаясь у вешалки, я повел их по коридору в кабинет. В дверях доктор помедлил, чтобы осмотреться, затем прошагал к столу Вульфа и напористо произнес:

– Я Фредерик Буль. Меня попросил приехать сюда Дэвид Файф. Что вообще происходит?

– Понятия не имею, – едва слышно проговорил Вульф. После еды он обычно говорит очень тихо, если только его не выведут из себя. – Меня наняли, чтобы я это выяснил. Присаживайтесь, сэр. А кто эта молодая дама?

– Сиделка. Мисс Энн Горен. Садитесь, Энн.

Она уже расположилась в кресле, которое я ей придвинул. Мое мнение о Поле Файфе претерпело изменения. Может, он и поддался порыву, но соблазн был поистине велик. Что касается следов на лице и шее, они, вероятно, уже сошли, поскольку ничего такого я не заметил. И думаю, белый халатик сиделки провоцирует куда сильнее, чем платье из синего набивного ситца под жакетом болеро в тон. Но даже синий ситчик мог бы подвигнуть меня… однако опустим это. Она же пришла сюда по делу. За кресло мисс Горен поблагодарила – холодно, без улыбки.

Доктор Буль, устроившись в красном кожаном кресле, потребовал объяснений:

– Ну, так в чем дело?

Вульф проговорил:

– Разве мистер Файф не объяснил вам?

– Он сказал, что Пол считает смерть Берта подозрительной и хочет идти в полицию, а Луиза, Дэвид и Винсент Таттл не в силах его отговорить. Поэтому они договорились, что попросят вас провести расследование и подчинятся вашему решению. Дэвид повидался с вами, и вы настояли на беседе со мной, которая мне представляется абсолютно ненужной. Моя репутация всем известна, и я констатировал смерть от пневмонии.

– Да, я в курсе, – прошелестел Вульф. – Но если от меня ждут окончательного решения, его следует надежно обосновать. У меня и в мыслях не было сомневаться в достоверности выписанного вами свидетельства о смерти. Тем не менее несколько вопросов я хотел бы вам задать. Когда вы в последний раз видели Бертрама Файфа живым?

– В субботу вечером. Я провел с ним полчаса и ушел в двадцать минут восьмого. Его родственники были рядом, ужинали в гостиной. Ложиться в больницу Берт отказался. Я установил кислородную палатку, но больной постоянно ее срывал. Не хотел лежать под ней, и все тут. Я так и не сумел уговорить его, как не сумела и мисс Горен. У Берта были сильные боли – по крайней мере, он так говорил, – но температура опустилась до ста двух градусов67. Вообще он был трудным пациентом. Никак не мог заснуть. И я попросил сиделку ввести ему четверть грана морфина, как только разойдутся гости. А если этого окажется недостаточно, то через час повторить. Предыдущим вечером он также получил полграна.

– Затем вы вернулись в Маунт-Киско?

– Да.

– Вы предполагали, что той ночью он может умереть?

– Конечно нет.

– Значит, вы удивились, когда в воскресенье утром вам сообщили, что он скончался?

– О да. – Буль обхватил ладонями рукоятки кресла. – Мистер Вульф, я терплю это только потому, что обещал Дэвиду Файфу. Вы ведете себя глупо. Мне шестьдесят. Я практикую уже тридцать с лишним лет, и добрая половина моих пациентов удивила меня тем или иным образом. Ты ожидаешь сильного кровотечения, а оно слабое, и наоборот. Кого-то обметывает сыпью после таблетки аспирина. У кого-то, судя по анализу крови, температура должна быть высоченной, а она в норме. Один живет, когда по всем статьям должен умереть, другой умирает ни с того ни с сего. Это скажет вам любой врач общей практики. Да, смерть Бертрама Файфа застала меня врасплох, но подобных случаев было достаточно. Я очень тщательно осмотрел тело через несколько часов после кончины и не обнаружил ничего, что заставило бы меня сомневаться в причине смерти. Поэтому и выписал свидетельство.

– А почему вы осматривали тело очень тщательно? – Вульф по-прежнему говорил едва слышно.

– Да потому, что сиделка оставила больного одного посреди ночи – вынуждена была оставить – и я не сумел быстро найти ей замену. Мне удалось договориться лишь о том, чтобы другая сиделка пришла к семи часам утра. При таких обстоятельствах я счел разумным провести более тщательный осмотр.

– И вы абсолютно убеждены, что причиной смерти стала пневмония и никакие сопутствующие факторы тому не способствовали?

– Нет, конечно нет. Абсолютная убежденность – редкость в моей профессии, мистер Вульф. Но я достаточно убежден, что у меня были все основания констатировать смерть от естественных причин и выписать свидетельство. Имелись все признаки того, что Бертрам Файф, говоря языком обывателей, умер от пневмонии. Я не играю словами. Много лет назад другой мой пациент также скончался от пневмонии, только это случилось холодной зимней ночью в комнате, где кто-то оставил открытыми окна. В случае же с Бертрамом Файфом стояла жаркая летняя ночь и окна были закрыты. Апартаменты оборудованы кондиционером, и я велел сиделке поддерживать в комнате температуру восемьдесят градусов68, поскольку пациенты с пневмонией должны находиться в тепле. Она так и делала. Для того пациента, о котором я упоминал, распахнутые окна и метель действительно стали сопутствующими факторами, но в случае с Бертом ничего такого не было.

Вульф одобрительно кивнул:

– Вы превосходно разъяснили этот вопрос, доктор, однако из ваших слов возникает новый. Кондиционер. Что, если после ухода сиделки кто-то настроил термостат на самую низкую температуру? Могло ли это вызвать смерть вашего пациента, когда вы предполагали, что он выздоровеет?

– Я бы сказал, что нет. Такую возможность я тоже рассматривал. Мистер и миссис Таттл заверили меня, что не прикасались к термостату и температура в комнате оставалась неизменной. В любом случае такой жаркой ночью кондиционер не смог бы опустить температуру до критического уровня. Тем не менее я хотел все проверить, ведь сиделки при больном не было. И я попросил персонал отеля провести эксперимент в субботу вечером, прямо в той комнате, где все случилось. После того как кондиционер проработал в режиме охлаждения шесть часов, температура в комнате опустилась всего лишь до шестидесяти девяти градусов69. Для человека с пневмонией, даже хорошо укрытого, это слишком холодно, но точно не смертельно.

– Понятно, – пробормотал Вульф. – Вы не стали полагаться на заверения мистера и миссис Таттл.

Буль улыбнулся:

– Мне кажется, вы несправедливы. Я полагался на них в той же степени, в какой вы полагаетесь на меня. Я проявил скрупулезность. Я вообще скрупулезный человек.

– Прекрасное качество. Я им тоже обладаю. Не возникло ли у вас подозрений – обоснованных и нет, – будто кто-то сумел использовать пневмонию, чтобы убить вашего пациента?

– Нет. Я просто проявил скрупулезность.

Вульф кивнул:

– Хорошо.

Он издал протяжный вздох и повернул голову, чтобы сосредоточиться на сиделке. Во время беседы спина ее оставалась прямой, а подбородок – гордо вздернутым, руки она держала сложенными на коленях. Я любовался ее профилем. Не так уж часто линия подбородка у женщин сбоку выглядит такой же безупречной, как и спереди.

Вульф заговорил, обращаясь к ней:

– Всего один вопрос, мисс Горен, или два. Вы согласны со всем, что рассказал сейчас доктор Буль – со всем, что вам известно?

– Да, согласна. – Голос у нее оказался сипловатым, но ей пришлось долго молчать; может, в этом было все дело.

– Насколько я понял, пока все были в театре, Пол Файф пытался оказывать вам знаки внимания, которые вы отвергли. Верно?

– Да.

– Не помешало ли это вам исполнять свои обязанности? Не пострадал ли от этого ваш пациент?

– Нет. Пациент крепко спал под воздействием снотворного.

– Не хотите ли вы добавить что-либо или уточнить? Дэвид Файф нанял меня, чтобы выяснить, есть ли основания для обращения в полицию в связи со смертью его брата. Не располагаете ли вы какими-то сведениями, которые могли бы мне помочь?

Энн Горен на мгновение отвела глаза, чтобы взглянуть на Буля, потом снова посмотрела на Вульфа.

– Нет, – отрезала она и поднялась. Конечно, сиделкам положено вставать со стула, не производя шума, но она буквально вспорхнула. – Это все?

Вульф не ответил, и она двинулась к выходу. Буль тоже встал. Но когда Энн Горен была уже на полпути к двери, Вульф окликнул ее, на этот раз довольно громко, а не полушепотом:

– Мисс Горен! Минуточку!

Она обернулась и посмотрела на него вопросительно.

– Присядьте, пожалуйста, – попросил он сиделку.

Энн Горен замерла на миг, опять встретилась глазами с Булем и возвратилась на место.

– Да? – спросила она.

Вульф несколько секунд смотрел на нее, а потом неожиданно повернулся к Булю.

– Я мог бы спросить раньше, – пояснил он, – зачем вы привели мисс Горен. В этом, кажется, не было нужды, ведь вы обо всем осведомлены и способны ответить на мои вопросы. Да и втягивать ее в столь щекотливое дело не очень-то красиво. С моей стороны логично было предположить, что вы ожидали от меня вопросов, на которые мисс Горен сможет ответить, а вы – нет, и потому сочли нужным взять ее с собой. Очевидно, этих вопросов я не задал, но спровоцировал ее. Когда я спросил, не хочет ли она что-нибудь добавить, мисс Горен посмотрела на вас. Безусловно, она что-то скрывает, и вам известно, что именно. Я не в силах выудить это из вас: мне нечем вас прельстить, как и нечем вам угрожать. Однако во мне заговорило любопытство, и его придется так или иначе удовлетворить. Возможно, вы согласитесь это сделать.

Буль сел и, уперев локоть в ручку кресла, прихватил кончик своего римского носа большим и указательным пальцами. Потом он опустил руку.

– А вы не пустомеля, – рассудил доктор. – Да, вы совершенно правы. Я ожидал, что вы поднимете тему, которая потребует присутствия мисс Горен, и удивлен тем, что этого не произошло. Мне бы хотелось поразмыслить об этом, но я не против рассказать вам, в чем дело. Вам говорили о грелках?

– Нет, сэр. О грелках мне никто и ничего не говорил.

– Тогда, значит, Пол… хотя это не важно. Расскажите им о грелках, Энн.

– Он уже все знает, – процедила она. – Его нанял один из Файфов.

– Все равно расскажите, – попросил Вульф. – Для сравнения.

Его обращение с женщинами отличалось как от манеры Пола Файфа, так и от моей.

– Хорошо. – Она вздернула свой очаровательный подбородок. – Я положила пациенту на грудь две грелки с горячей водой, по одной с каждого бока, и меняла воду каждые два часа. В последний раз я поменяла ее перед самым уходом – перед тем, как миссис Таттл велела мне уйти. В воскресенье вечером ко мне домой явился Пол Файф – я снимаю небольшую квартиру на Сорок восьмой улице вместе с подругой, которая тоже работает сиделкой. Пол сказал, что, обнаружив брата мертвым в то утро, откинул одеяло, и грелки лежали на месте, только они были пустыми. Он забрал их и отнес в ванную комнату. Потом там их заметила его сестра, миссис Таттл, и позвала Пола взглянуть на них. Она решила, что это сиделка забыла наполнить их, и собиралась сообщить об этом доктору. Пол спросил, не меняла ли она сама воду до того, как лечь спать, и миссис Таттл сказала, что нет, ей и в голову не приходило, что нужно это делать, поскольку сиделка перед уходом налила горячей воды.

В голосе мисс Горен не осталось ни намека на сиплость. Он был чистым, твердым и уверенным.

– По словам Пола Файфа, он якобы заверил сестру, будто сам вылил воду из грелок, когда относил их в ванную. Он говорит, что придумал это под влиянием момента, не желая, чтобы его сестра пожаловалась на меня доктору. Но потом, опять же с его слов, понял, что напрасно это сделал, потому что пустые грелки могли иметь какое-то отношение к смерти брата. Он предложил мне поужинать с ним, чтобы обсудить это. Мы стояли на пороге моей квартиры, поскольку я не позволила ему войти, и мне достаточно было захлопнуть дверь у него перед носом. На следующий день, то есть вчера, Пол трижды звонил, а вечером пришел на квартиру, но я ему не открыла. Поэтому он рассказал все своему брату Дэвиду и уговорил родных прийти к вам. Совпадает ли мой рассказ с тем, что вам уже известно?

Вульф нахмурился, глядя на нее.

– Пф, – фыркнул наконец босс и, оставив в покое сиделку, снова обратился к Булю: – Вот, значит, о чем вы говорили, – пробурчал он.

Буль кивнул:

– Мисс Горен звонила мне в воскресенье вечером, чтобы все рассказать, а потом еще вчера днем и ближе к ночи, что вполне естественно. Ведь под сомнение ставился ее профессионализм. Вы по-прежнему удивлены тем, что я привел ее с собой?

– Больше нет. Но я ничего не слышал о грелках. Какова вероятность того, что мисс Горен сама забыла налить в них воды?

– Нулевая, раз уж она говорит, что воду налить не забыла. Она проходила обучение в больнице Маунт-Киско, и я хорошо ее знаю. К своим нью-йоркским пациентам я всегда вызываю мисс Горен, если она свободна. Так что эту версию можете смело отбросить.

– Тогда либо Пол Файф лжет, либо кто-то достал грелки из кровати, опорожнил их и положил обратно, что кажется бессмысленным: это не могло сколько-нибудь серьезно сказаться на состоянии больного, не так ли?

– На состоянии больного – нет. – Буль провел ладонью по седой шевелюре. – Зато вполне могло испортить репутацию мисс Горен. И я чувствую некоторую ответственность, поскольку пригласил ее присмотреть за Бертрамом Файфом. Вы не интересовались моим мнением, но я все же выскажу его. По-моему, Бертрам умер от пневмонии и этому не способствовали никакие внешние обстоятельства – кроме тех, в которых повинен он сам. Я имею в виду его отказ госпитализироваться и лежать под кислородной палаткой. Я также считаю, что он совершенно напрасно настоял на приходе гостей, несмотря на болезнь. В детстве он был очень упрям и, по-видимому, с тех пор не изменился. Что касается грелок, то мне кажется, что Пол Файф лжет. Не хочу оговаривать его за глаза, но в нашем городке все знают, на какие дикие выходки он способен в погоне за женщинами. Стоит Полу кем-то увлечься, как это превращается в настоящую манию, в одержимость. Заметив грелки в постели, он запросто мог придумать, как с их помощью сломить сопротивление мисс Горен. Подобный ход вполне согласуется с его характером и прошлыми поступками. Вот почему он отнес грелки в ванную и опорожнил их.

– Тогда глупо было говорить сестре, что это сделал он, – возразил Вульф.

Буль покачал головой:

– Нет, Пол просто хотел отвлечь ее внимание. А вот мисс Горен этот жест он мог представить как услугу и в то же время намекнуть, что способен взять свои слова обратно и обвинить ее в нерадивости. Я не утверждаю, что Пол Файф чрезвычайно хитроумен. Люди, страдающие манией, обычно не отличаются большим умом. Я всего лишь хочу сказать, что, как мне кажется, сестре Пол сказал правду, а мисс Горен солгал. Думаю, это он вылил воду из грелок. Как я понимаю, позднее он придет сюда вместе с остальными. Прошу предупредить их, что дам отпор любой попытке обвинить мисс Горен в халатности. Я посоветую ей обратиться в суд с иском о клевете и сам выступлю свидетелем. Если вы предпочтете, чтобы я лично сказал им…

В дверь позвонили. Я поднялся и сходил в прихожую, чтобы взглянуть, кто явился, а потом вернулся в кабинет.

– Они пришли, – сказал я Вульфу. – Дэвид и с ним двое мужчин и женщина.

Босс сверился с часами.

– Опоздали на десять минут. Приведи их сюда.

– Нет! – Энн Горен вскочила с места. – Ни за что! Я не желаю находиться с ними в одной комнате! Доктор Буль, пожалуйста!

Должен сказать, я был с ней согласен. Не одержим ею, но вполне с ней согласен. После секундного размышления доктор Буль тоже согласился и уведомил об этом Вульфа. Вульф задумчиво посмотрел на сиделку и решил присоединиться к мнению большинства.

– Хорошо, – кивнул он. – Арчи, проводи мисс Горен и доктора Буля в переднюю и выпусти их после того, как остальные пройдут в кабинет.

– Да, сэр.

Когда я шел отворять дверь, звонок раздался снова. Наверняка трезвонил порывистый Пол. Если бы он знал, кто здесь, думаю, проломил бы стеклянную панель в нашей входной двери.

Глава третья

Проводив вновь прибывших в кабинет Вульфа, а Буля с сиделкой – к выходу, я уселся за свой стол и приготовился записывать. Судя по всему, расследование смерти, удивившей доктора, грозило скатиться к выяснению того, какими способами некий торговец недвижимостью добивается благосклонности женщин. А это не та работа, какую Вульф считает достойной своего гения, независимо от гонорара. Я уже предвкушал интересное зрелище.

Внешне Пол не оправдывал свою репутацию. Ниже меня на добрых восемь дюймов, он был широк в кости и пухловат. Вероятно, он обнаруживал в себе сходство с Наполеоном, и не без оснований, хотя впечатление немного портил синяк под левым глазом и ссадины на распухшей челюсти. Джонни Эрроу, сделал я вывод, пускает в ход оба кулака. Пол и Таттлы сели в желтые кресла, выставленные шеренгой перед столом Вульфа, а красное кожаное кресло досталось Дэвиду.

Луиза была выше обоих братьев и куда привлекательнее. Для женщины среднего возраста она выглядела совсем недурно, несмотря на некоторую костлявость и слишком уж коротко подстриженные волосы. Что касается ее мужа, Таттла, то у него волос не было вовсе. Его блестящий заостренный кверху купол совершенно затмевал все остальные черты лица – глаза, нос, подбородок. Чтобы разглядеть их, приходилось напрягать внимание.

Ко времени моего возвращения из прихожей Вульф говорил:

– …и доктор Буль вновь выразил уверенность в том, что ваш брат умер от пневмонии и что в обстоятельствах его кончины не было ничего подозрительного. Поскольку он уже зафиксировал факт естественной смерти в подписанном им свидетельстве, ничего нового нам его заявление не дает. – Он остановил взгляд на Поле: – Как я понимаю, вы считаете, что необходимо полицейское расследование. Это верно?

– Да. Чертовски верно, – изрек густой баритон.

– А ваши родственники против. – Вульф повернул голову к старшему брату: – Вы против, сэр?

– Да, как и говорил. – Дэвид выглядел еще более утомленным, чем раньше. – Я против этого.

– И вы, миссис Таттл?

– Категорически против. – Она говорила отрывисто, резким высоким голосом. – Зачем навлекать на себя неприятности? Мой муж такого же мнения. – Луиза мотнула головой в его сторону: – Винс?

– Так точно, дорогая, – прогудел Таттл. – Я всегда соглашаюсь с тобой, даже когда не согласен. А на этот раз я согласен.

Вульф опять повернулся к Полу:

– То есть все зависит от вас. Если вы обратитесь в полицию, что́ скажете?

– Да много чего скажу. – В льющемся с потолка свете синяк Пола выглядел чернее, чем был на самом деле. – Скажу, что, уходя в субботу вечером, доктор Буль назвал состояние Берта удовлетворительным и заверил: мы можем смело идти в театр – а несколько часов спустя Берт умер. Скажу, что этот пройдоха Эрроу заигрывал с сиделкой, строившей ему глазки, и запросто мог порыться среди ее склянок и подменить морфин, который она собиралась ввести Берту, – доктор Буль говорил нам, что прописывает брату морфин. Скажу, что Эрроу нацелился на миллионы, к которым и близко не подобрался бы, будь Берт жив. Скажу, что Эрроу пришлось не по вкусу сближение Берта с родными, воссоединение нашей семьи, и он положил этому конец.

Пол умолк, чтобы осторожно ощупать кончиками пальцев челюсть.

– Мне больно говорить, – сообщил он нам. – Проклятый отморозок. Послушайте, я далеко не святой. Вы на меня так смотрите, будто хотите спросить, что это я распереживался из-за брата. Да нет, ни черта подобного. Я не очень-то ладил с Бертом, когда мы были детьми. И потом двадцать лет его не видел. С чего мне переживать? А волнует меня вот что. Убийца не должен получить выгоду от своего преступления. И коли Эрроу убил Берта, то их соглашение можно выкинуть в форточку и все имущество брата должно достаться нам. Это же очевидно, так к чему молчать? И мне даже не нужно будет говорить это полиции, они и сами сообразят.

– Ты говоришь неподобающие вещи, Пол, – осадил брата Дэвид.

– Верно, верно, – подхватил Таттл. – Так нельзя.

– Ах, да неужели?! – язвительно прищурился Пол на зятя. – Ты-то кто такой вообще?

– Он мой муж, – отчеканила Луиза. – И мог бы многому тебя научить, будь ты способен учиться.

Вот он, милый семейный кружок. Слово взял Вульф.

– Признаю, – сказал он Полу, – ваши соображения могут вызвать интерес у полиции, но одних догадок и предположений недостаточно. Есть ли у вас что-то более существенное?

– Нет. Но больше ничего и не нужно.

– Я так не считаю. – Вульф откинулся на спинку кресла, втянул в себя бушель воздуха и выпустил его обратно. – Давайте посмотрим, не сможем ли мы обнаружить что-нибудь. Во сколько вы прибыли к брату в субботу?

– Около пяти часов пополудни. – Нижняя часть лица Пола внезапно перекосилась. Я было подумал, что это судорога, однако потом сообразил: он пытается ухмыльнуться, а это непросто сделать после удара в челюсть. – А-а, понимаю, – произнес он. – Вопрос в том, где я был в пять пятьдесят одну шестого августа? Ладно. Я выехал из Маунт-Киско в Нью-Йорк без четверти четыре в своем автомобиле, один. Сначала остановился на Мэдисон-авеню возле «Шрамма», чтобы купить две кварты их фирменного мангового мороженого для воскресной вечеринки. Затем поехал на Пятьдесят вторую улицу и припарковался – по субботам ближе к вечеру там это возможно. Оттуда я пешком пошел в «Черчилль тауэрз» и оказался в номере у брата вскоре после пяти. Я приехал пораньше, потому что уже побеседовал с сиделкой по телефону и мне понравился ее голос. Вот я и подумал, что неплохо бы с ней познакомиться поближе до того, как соберутся остальные. Но у меня не было никаких шансов. Тот парень, Эрроу, уже сидел с ней в гостиной и плел что-то про урановые прииски. Каждые несколько минут она выскальзывала, чтобы проверить своего пациента, а потом снова возвращалась к байкам о рудниках. Затем пришел Дэвид, за ним Луиза с Винсом, и мы как раз садились за стол, когда появился доктор Буль. Дальше рассказывать?

– Да, продолжайте.

– Как скажете. Буль пробыл у Берта около получаса и, когда уходил… я уже говорил, что́ он сказал нам тогда. Мы не только ели, но и пили. И пожалуй, я немного перебрал. Я рассудил, что негоже бросать сиделку одну с Бертом, и остался, когда все отправились на спектакль. Подумал, коли ей нравится болтовня о разведке урана, то она рада будет послушать и о чем-нибудь другом. Но оказалось, ничего подобного. После того как… После короткого разговора она ушла в комнату Берта и закрылась там на замок. Потом она говорила моей сестре, будто я ломился в дверь и орал, что, если она не выйдет, вынесу дверь к чертям. Но лично я ничего такого не припомню. В любом случае Берт к тому часу сделался все равно что мертвый от морфина, если это вообще был морфин. В конце концов сиделка вышла, и мы поговорили. Допускаю, что мог прикоснуться к ней, но те отметины, что она показывала, когда все вернулись из театра… должно быть, она сама их наставила. Я не был так уж пьян, просто чуть навеселе. Потом она схватилась за телефон и сказала, что если я не уйду, то она вызовет охрану. Пришлось сматывать удочки. Дальше?

– Да.

– О’кей. Я спустился в бар, сел за стол и выпил. Два или три стакана. Потом почему-то вспомнил о мороженом, которое осталось в холодильнике в номере Берта, и стал раздумывать, не сходить ли за ним, как вдруг передо мной появился Эрроу и потребовал, чтобы я встал. Схватил меня за плечо, сдернул со стула и велел защищаться. И вдруг как замахнулся да как врезал мне. Не знаю, сколько раз он меня ударил. Если вам это интересно, гляньте на мое лицо. Сами все поймете. Наконец его оттащили от меня, пришел коп. Я по-тихому отошел в сторонку, улизнул из бара и поднялся на лифте в апартаменты. Мне открыл Винс. Эту часть я помню совсем смутно. Знаю только, что меня положили на диван. И пробудился-то я оттого, что грохнулся с него на пол, хотя до конца все-таки не проснулся. В голове у меня сидело, что меня поколотили и что мне нужно увидеть сиделку. Поэтому я пошел в комнату Берта. Занавески там были задернуты, я включил свет и подошел к кровати. У Берта был открыт рот, и выглядел он… мертвее не бывает. Я откинул с его груди одеяло и приложил ему к сердцу руку. На ощупь он тоже был мертвым. У груди по бокам лежали грелки, на вид пустые. Я взял одну в руки: точно, пустая. Я тогда подумал, что, должно быть, это сиделка оплошала из-за моих приставаний и что так не пойдет. Вторая грелка тоже оказалась пустой, и я отнес их в ванную перед тем, как пойти…

– Пол! – воскликнула Луиза. – Мне ты сказал, что сам вылил из них воду!

– Ну да, сказал. – Он ухмыльнулся ей, точнее, попытался это сделать. – Я же не хотел, чтобы ты побежала докладывать об этом доктору. Какого черта, неужели мужчина не может проявить галантность? – Он повернулся к Вульфу: – Вы сказали, что вам нужно что-то более существенное. Хорошо, вот оно. Ну как, нравится?

– Значит, ты обманул Луизу, – заворчал Таттл.

– Или обманываешь нас сейчас, – добавил Дэвид. Его утомление как рукой сняло. – Мне ты ничего об этом не сказал.

– Ну разумеется, не сказал. Проклятье! Говорю же, это простая галантность.

Они загомонили, набросились друг на друга – вся семейка разом. Получился отменный квартет, в котором высокое сопрано Луизы стремилось перекрыть баритон Пола, басок Таттла и Дэвидов фальцет.

Вульф закрыл глаза и поджал губы, подождал немного, а потом положил конец концерту:

– Хватит нести вздор! Остановитесь, пожалуйста. – Он посмотрел на Пола: – Вы, сэр, толкуете о галантности? Я вам этого не говорил, но мисс Горен уже приходила сюда с доктором Булем. Она поведала мне о ваших визитах к ней домой и о телефонных звонках. Так что давайте оставим галантность в покое и обсудим лучше два других вопроса. Во-первых, мне нужно знать: грелки были пустыми, когда попались вам на глаза, или вы сами опорожнили их?

– Они уже были пустыми. Я сказал сестре…

– Я слышал, что́ вы сказали сестре, и помню, какие причины приводили. Допустим, вы обнаружили пустые грелки, но даже в таком случае идти в полицию с одним этим фактом неблагоразумно. Доктор Буль заявил: даже если мисс Горен забыла налить в них горячей воды, чему он категорически не верит, это не могло иметь большой важности для состояния больного. А значит, не имеет важности и для меня. А теперь второй вопрос. Ваше другое предположение – о подмене морфина – может оказаться значимым, если вы способны его чем-то подкрепить. Вы способны?

– Мне это ни к чему. Пусть полиция этим занимается, коли сочтет нужным.

– Нет, так не пойдет. В ходе частного расследования допустимо выдвигать различные предположения, но официальное следствие не может основывать на них обвинение в убийстве. К примеру, я мог бы, и не без оснований, предположить, что это вы убили брата, поскольку не знали о соглашении между ним и мистером Эрроу и надеялись унаследовать треть состояния Берта. Однако же я не пойду с этим…

– Вот именно, не советую этого делать, – вставил Пол. Его физиономию снова перекосило при попытке усмехнуться. – К тому же я знал о соглашении.

– Да? Откуда?

– От меня, – вставил Дэвид. – Берт рассказал мне, а я – Полу и Луизе.

– Вот видите? – Вульф развернул руку ладонью кверху. – Мое предположение лопнуло. Будь я упрямцем, продолжал бы цепляться за него и выдвинул новое. Сказал бы, что вы трое предвидели мои умопостроения и сговорились между собой. Тем более что ваш покойный брат уже не может ничего опровергнуть. Но это обернулось бы пустой тратой времени, если бы я не располагал ни единым фактом, способным подкрепить мои теории. – Он укоризненно покачал головой. – Боюсь, вы пытаетесь открыть огонь из несуществующих орудий. Но меня наняли проводить расследование, поэтому я изучу все версии. – Затем он обратился к Дэвиду: – Я знаю ваше мнение по этому вопросу, мистер Файф, и не жду от вас ничего нового, но несколько вопросов не помешают. Что вам известно о морфине?

– Ничего. Совсем ничего. Знаю только со слов доктора Буля, что он оставил сиделке дозу, чтобы она сделала укол Берту после нашего ухода.

– Вы заходили в комнату брата после ухода доктора?

– Да. Мы все заходили: Пол, Луиза, Винс и я. Поблагодарили Берта за отличный ужин и посетовали, что он не сможет пойти с нами в театр.

– Где был мистер Эрроу?

– Не знаю. Кажется, он говорил что-то насчет рубашки – хотел переодеться.

– Он был в комнате вашего брата после ухода доктора Буля?

– Этого я точно не знаю. – Дэвид замотал головой.

Вульф крякнул:

– Ну, это не так важно. А позднее, когда вы вернулись из театра? Тогда он заходил к вашему брату?

– По-моему, нет. Если и заходил, то я этого не видел. – Дэвид хмурился. – Я уже рассказал вам обо всем. Сиделка была расстроена и сказала, что позвонила доктору Булю с просьбой прислать замену. Когда она объяснила нам, что́ случилось, Эрроу исчез – ушел из апартаментов. Потом между моей сестрой и сиделкой состоялся неприятный разговор, и Луиза велела мисс Горен уходить. Когда та ушла, Луиза созвонилась с доктором Булем и сказала, что они с мужем останутся в номере до прихода новой сиделки. Вскоре после этого я отправился домой. Живу я в Ривердейле.

– Но перед уходом вы зашли к брату?

– Да.

– И как он себя чувствовал?

– Он крепко спал. Дышал как будто с трудом, но в остальном, казалось, был в порядке. Когда Луиза говорила с доктором Булем по телефону, тот сообщил ей, что Берту ввели полграна морфина и что до утра брат вряд ли проснется.

Вульф слегка повернул голову:

– Миссис Таттл, вы слышали, что́ сказали сейчас ваши братья. Есть ли у вас какие-то уточнения или дополнения?

С Луизой происходило что-то неладное. У нее дрожали губы. Руки, лежащие на коленях, сцепились так, что побелели костяшки пальцев. Она встретилась глазами с Вульфом, но ничего не отвечала ему, пока наконец не выкрикнула:

– Я не виновата! Никто не смеет обвинять меня в этом!

Вульф состроил гримасу:

– Почему вы думаете, что вас кто-то обвиняет, мадам?

– Да потому, что меня обвиняли в смерти отца! Вы слышали, что́ случилось с нашим отцом?

– Я знаю, как он умер. Мне рассказал об этом ваш брат.

– Говорили, что он умер из-за меня. Все так говорили! Потому что я присматривала за ним в ту ночь, но заснула и не зашла в его комнату, а там кто-то открыл окна! Меня даже спрашивали, не добавляла ли я снотворное в шоколад, который пила на ночь! Как будто двадцатичетырехлетней девушке нужно снотворное, чтобы заснуть!

– Ну-ну, дорогуша. – Таттл погладил ее по плечу. – Это в прошлом, все забыто. В комнате Берта в субботу вечером все окна были закрыты.

– Но это я отослала сиделку. – Луиза говорила, обращаясь к Вульфу. – И сказала доктору Булю, что позабочусь о Берте, а сама пошла спать, даже не взглянув на грелки, а они оказались пустыми. – Она развернулась лицом к младшему брату: – Скажи правду, Пол, только правду. Грелки были пустыми?

Он тоже прикоснулся к ее плечу:

– Не принимай это так близко к сердцу, Лу. Ну конечно, они были пустыми, честное слово бойскаута, только не из-за этого он умер. Я не говорил, что из-за этого.

– Никто тебя не винит, – заверил жену Таттл. – Да, ты пошла спать, ну, а что тебе было делать? Шел уже второй час ночи, и доктор Буль сказал, что Берт проспит до утра. Поверь мне, дорогая, ты делаешь из мухи слона.

Она опустила голову и закрыла лицо руками. Ее плечи затряслись. Для Вульфа любая дама в расстроенных чувствах не что иное, как истеричка в припадке. А если дама начинает всхлипывать, то он вскакивает проворнее, чем можно ожидать от такой туши, и бежит к дверям, а оттуда – к лифту. Луиза не завыла. Он с подозрением посмотрел на нее, решил, что пока она угрозы не представляет, и занялся ее мужем:

– Да, насчет отхода ко сну. Вы сказали, мистер Таттл, что шел второй час ночи. Это было после того, как вам пришлось встать с постели, чтобы впустить Пола?

– Да. – Он не убирал руку с плеча жены, пытаясь ее успокоить. – Потребовалось какое-то время, чтобы выслушать Пола и устроить его на диване. Потом мы заглянули к Берту, убедились, что он спит, и сами отправились в кровать.

– И вы не просыпались до тех пор, пока около шести утра вас не разбудил Пол?

– Думаю, супруга моя не просыпалась. Она очень устала в тот день. Порой она ворочалась, но во сне. Я же пару раз поднимался, чтобы сходить в туалет. Для меня это обычное дело. А так – да, я спал, пока нас не позвал Пол. Когда я ходил в туалет во второй раз, то приоткрыл дверь в комнату Берта. Там было тихо, так что я не стал заходить. А что? Это важно?

– Не очень. – Вульф бросил настороженный взгляд на Луизу, проверяя, не грозит ли ему опасность, и вернулся к ее мужу: – Я думаю о мистере Эрроу и пытаюсь изучить все варианты. Конечно, у него имелся ключ от апартаментов, а значит, он мог прийти туда ночью, исполнить свой преступный замысел и уйти незамеченным. Возможно ли такое?

Таттл задумался. Я хотел понаблюдать за ним, и мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы отвлечься от сияющего черепа и сосредоточиться на выражении его лица. Было бы гораздо проще, если бы глаза, нос и рот находились у него на макушке.

– Возможно, – наконец решил он, – но маловероятно. Я сплю довольно чутко и, думаю, услышал бы его. К тому же ему надо было бы миновать гостиную, где спал на диване Пол. Хотя, полагаю, Пол был в отключке.

– Наглухо, – подтвердил Пол. – Ему пришлось бы снова заехать мне, если бы он захотел, чтобы я его заметил. – Затем он с интересом уставился на Вульфа: – А ведь это идея. Что, по-вашему, мог задумать Эрроу?

– Ничего особенного. Я просто задаю вопросы. Мистер Таттл, когда вы в следующий раз видели мистера Эрроу?

– В то утро, в воскресенье, он пришел в апартаменты около девяти часов утра, вскоре после доктора Буля.

– Где он был все это время?

– Не знаю. Я его не спрашивал, а он не сказал. Это было… тогда мы только что узнали о кончине Берта. Эрроу забросал нас вопросами. Многие из них я бы назвал грубыми. Но учитывая обстоятельства… наверное, его можно понять.

Вульф откинулся на спинку, прикрыл глаза и опустил подбородок на грудь. Братья Файфы молча смотрели на него. Таттл, обернувшись к жене, стал поглаживать ее плечо и бормотать что-то утешительное. Довольно скоро она убрала от лица ладони и подняла голову. Заботливый супруг достал из нагрудного кармана свежий носовой платок. Луиза взяла его и приложила несколько раз к щекам. Вообще-то никаких мокрых дорожек от слез на ее лице я не заметил.

Наконец Вульф открыл глаза и обвел ими посетителей слева направо и обратно.

– Не вижу смысла дольше задерживать вас, – объявил он. – Я надеялся, что этим вечером мы сумеем прийти к решению. – Босс остановил взгляд на Поле. – Однако ваше предположение относительно подмены морфина заслуживает проверки. Я этим займусь, разумеется осторожно. – Затем его глаза нашли Дэвида и потом Таттла. – Кстати, я не передал вам сообщение от доктора Буля. Он просил сказать, что, если мисс Горен обвинят в халатности, он посоветует ей обратиться в суд и готов выступить свидетелем с ее стороны. Она утверждает, что перед уходом налила горячую воду в грелки, и доктор ей верит. Я свяжусь с вами, вероятно, не позднее…

Напомнил о себе дверной звонок. Когда мы с Вульфом заняты в кабинете, дверь обычно открывает Фриц. Однако сейчас у меня возникло некое предчувствие, что со мной частенько случается. Поэтому я поднялся, пробрался за спинами наших клиентов и вышел в прихожую – как раз вовремя, чтобы опередить Фрица, уже шагающего из кухни.

Фонарь над крыльцом был включен, и сквозь панель я увидел незнакомого субъекта с квадратными плечами, примерно моего возраста и почти одного со мной роста. Сказав Фрицу, что займусь гостем сам, я открыл дверь на длину накинутой цепочки и спросил через щель:

– Чем могу помочь?

В ответ зазвучал мягкий тягучий голос:

– Меня зовут Эрроу. Джонни Эрроу. Я хочу увидеть Ниро Вульфа. Если вы откроете дверь, нам будет удобнее.

– Да, но сначала я должен спросить его. Подождите минутку.

Я захлопнул дверь, вынул из кармана листок бумаги и написал на нем: «Эрроу». Вернувшись в кабинет и пройдя к столу Вульфа, я вручил боссу листок. Посетители уже поднялись со своих мест и собирались уходить.

Вульф глянул на имя.

– Проклятье, – проворчал он. – Я-то думал, что на сегодня закончил. Но, может, я сумею… Ну, ладно.

Согласен, я заслужил упрек в неосмотрительности, ведь мне было известно, что́ случилось в субботу вечером в баре отеля «Черчилль», однако никакого умысла с моей стороны не было. К кабинетной мебели я отношусь не менее трепетно, чем Вульф или Фриц. Я просто не подумал.

В общем, я вернулся к парадной двери, впустил уранового принца в дом, провел его в кабинет, а сам отошел в сторонку, чтобы понаблюдать за лицами.

Стоило Эрроу увидеть Пола, как канадец тут же кинулся в бой. Я в тот миг был слишком далеко, вот почему одно из желтых кресел оказалось безнадежно испорчено. Утешением мне послужила шикарная демонстрация того, как челюсть Пола была изукрашена сразу с двух сторон. Сначала Эрроу ударил его левой – достаточно сильно, чтобы Пол потерял равновесие, а потом с размаху так заехал ему правой, что младший Файф отлетел на добрых шесть футов и рухнул на злополучное кресло.

Когда Эрроу рывком попытался поднять противника, явно с намерением заняться вторым его глазом, я уже добрался до места стычки и обхватил канадца рукой за шею, а коленом уперся ему в спину. Подскочивший следом Таттл уцепился за рукав Эрроу. Дэвид кружил поблизости, очевидно собираясь вклиниться между дерущимися – неразумная тактика, должен сказать. Луиза пронзительно визжала.

– Все, – сказал я родне Пола, – просто отойдите. Я держу его.

Эрроу попробовал вырваться, но быстро понял, что оказался перед выбором: сломать себе сначала шею, а потом спину, или наоборот, – и перестал дергаться.

Вульф с неприязнью в голосе осведомился, не лучше ли всем им отправиться по домам.

Пол встал на ноги, и мне даже показалось, что он собирается ударить Эрроу, пока я держу канадца, но Дэвид успел схватить брата за руку и потянул его к двери. Таттл приобнял Луизу и тоже повел ее прочь. Уже из коридора Дэвид обернулся, чтобы крикнуть Вульфу:

– Вам не следовало его впускать. Вы могли бы догадаться.

Когда они все оказались в прихожей, я отпустил Эрроу и пошел проводить гостей. Стоя на пороге, я пожелал им доброй ночи, но только Дэвид ответил мне тем же.

В кабинете, куда я затем вернулся, Джонни Эрроу уже устроился в красном кресле и осторожно двигал головой вперед и назад. Да, пожалуй, я прижал его сильнее, чем следовало, но откуда мне было знать, я же видел его впервые в жизни!

Глава четвертая

Я сел спиной к своему столу и стал разглядывать Джонни Эрроу. Да, это был многогранный объект для изучения. Во-первых, урановый миллионер новейшего образца. Во-вторых, самозабвенный драчун, готовый сворачивать людям челюсти, невзирая на обстановку. Наконец, он неплохо разбирался в хорошеньких сиделках и, завидев одну из них, знал, как взяться за дело. А еще его назвали кандидатом на электрический стул. В свои годы он много что успел.

И далеко не урод, если только вы не отдаете предпочтение красавцам с рекламы сигарет. Лицо и руки отнюдь не грубые и обветренные, как можно было ожидать от человека, который пять лет воевал со скальной породой в безлюдном краю. Очевидно, после открытия урановых залежей в Блэк-Элбоу у него было время поухаживать за собой.

Джонни Эрроу перестал разминать шею и с любопытством воззрился на меня карими глазами. От их уголков веером разбегались морщинки – не иначе как он много щурился, высматривая уран.

– Неслабо вы меня прижали, – произнес он своим тягучим голосом без всякой враждебности. – Я уж думал, вы мне шею сломаете.

– А следовало бы, – сурово уронил Вульф. – Только посмотрите на кресло.

– О, да я заплачу за него. – Эрроу вынул из кармана толстую пачку «зелени». – Сколько?

– Мистер Гудвин пришлет вам счет. – Вульф был мрачен. – Мой кабинет не гладиаторская арена. Полагаю, вы пришли, получив сообщение, которое мы вам оставили?

Он отрицательно качнул головой:

– Никаких сообщений я не получал. Если вы передавали его через отель, то меня там с утра не было. А что там говорилось?

– Только то, что я хотел увидеться с вами.

– Нет, не дошло до меня ваше сообщение. – Он поднял руку, чтобы помассировать шею. – Я пришел, потому что захотел встретиться с вами сам. – Последнее слово он подчеркнул, протянув его дольше остальных. – С Полом Файфом я тоже хотел встретиться, но не знал, что он здесь. С этим мне просто повезло. Я намеревался с ним потолковать по поводу шуточки, которую он попробовал разыграть с моей знакомой. Вы ведь знаете о грелках?

Вульф кивнул:

– Знаю.

– Я хотел встретиться с вами, потому что прекрасно понимаю: вы собираетесь навесить на меня убийство моего партнера, Берта Файфа. – Карие глаза немного сузились. Очевидно, они всматривались с прищуром не только в уран. – Вот я и подумал, не предложить ли вам свою помощь.

Вульф крякнул:

– У вас неточные сведения, мистер Эрроу. Меня наняли для того, чтобы я провел расследование и выяснил, нет ли в обстоятельствах смерти мистера Файфа чего-то такого, что требует вмешательства полиции. О намерении что-либо на кого-либо «навесить», как вы выразились, речи не идет. Вероятно, вы иронизировали, говоря о предложении помочь мне, однако я действительно нуждаюсь в помощи. Приступим?

Эрроу рассмеялся. Ничего похожего на лай или гогот – приятный легкий смех, очень идущий к его тягучему произношению.

– Приступим к чему? – спросил он.

– К обмену информацией. Мне нужно кое-что узнать. Вам, возможно, тоже. Во-первых, мне кажется, что все вам известное вы узнали от мисс Горен. Если я ошибаюсь, поправьте меня. Скорее всего, вы беседовали с ней после четырех часов пополудни. Не сомневаюсь, что она точно описала события. Но если с ее слов у вас возникло впечатление, будто я вынашиваю по отношению к вам дурные намерения, то она заблуждается. Вы готовы признать, что вас привели сюда именно слова мисс Горен?

– Ну конечно. Мы вместе ужинали. Доктор Буль забрал ее прямо из ресторана, чтобы ехать к вам.

Только не подумайте, будто Джонни Эрроу горел желанием рассказать Вульфу все, что тому ни потребуется. Нет, это он хвастался. Эрроу жадно хватался за любой шанс поведать кому угодно, кстати и не кстати, о том, что мисс Горен приняла его приглашение на ужин.

– Тогда, – продолжал Вульф, – вам следует учесть, что ее рассказ не был беспристрастным. Хотя я и не утверждаю, будто она намеренно исказила факты. Вот что я вам скажу: до сих пор я не обнаружил ни единой улики, позволяющей инкриминировать вам убийство Бертрама Файфа. Если пожелаете, я попрошу напечатать эти мои слова и поставлю под ними свою подпись. Но давайте займемся фактами. Что вам известно о грелках? Меня интересует не то, что вам говорили другие, а то, что вы знаете не понаслышке.

– Ничего не знаю. Я их даже не видел.

– И не прикасались к ним?

– Конечно нет. Зачем мне к ним прикасаться? – Он все так же растягивал слова. – И если вы спрашиваете об этом потому, что Пол Файф якобы нашел их пустыми, то при чем здесь факты?

– Вероятно, ни при чем. Я не простофиля. Когда вы в последний раз видели Бертрама Файфа живым?

– В субботу вечером, перед тем, как мы пошли в театр. Я заглянул к нему буквально на минутку.

– Мисс Горен была с ним в это время?

– Да, разумеется.

– Вы не заходили к нему после спектакля?

– Нет. Вы хотите знать почему?

– Это я уже знаю. В отеле вы застали то, что мистер Дэвид Файф называет странной сценой, и снова ушли, никому ничего не сказав. Я делаю вывод, что вы отправились на поиски Пола Файфа. Это так?

– Ну да. И я нашел его. После того, что рассказала мисс Горен, я был готов искать его всю ночь, но этого не потребовалось. Я сразу наткнулся на него в баре.

– И набросились с кулаками.

– Ага. Я же искал его не для того, чтобы начистить ему ботинки. – Снова веселый и миролюбивый смешок. – Пожалуй, мне нужно радоваться, что вмешался коп. Уж очень я был зол. – Он посмотрел в мою сторону с дружелюбным интересом: – Неплохо вы меня прижали.

– Что было потом? – спросил Вульф. – Как я понимаю, в апартаменты вы не вернулись.

– Я не мог туда вернуться. В бар пришел еще один коп. Я все еще был в ярости и не хотел, чтобы меня держали за руки. И тогда они тоже разозлились. Кончилось все тем, что на меня надели наручники и отвели в участок. Я не говорил им, кого отколошматил и за что. А они, думаю, пытались отыскать его, чтобы он возбудил против меня дело. Наконец мне разрешили позвонить, и я попросил знакомого, чтобы прислал адвоката. Тот меня и вызволил. Оказавшись на свободе, я вернулся в отель и узнал, что Пол Файф там вместе с Таттлом и его женой и что Берт умер. Доктор тоже присутствовал.

– Разумеется, смерть Бертрама стала для вас потрясением.

– Да. А сказал бы я «нет», вы решили бы, что это я убил его, да? – хохотнул Эрроу. – Если вы действительно честно ведете дело, если не пытаетесь свалить все на меня, то вот что я вам скажу, мистер. Мы с Бертом горбатились бок о бок пять лет, и порой нам приходилось совсем несладко. Голодать мы не голодали, но пару раз дело едва не доходило до этого. Никто нам не помогал. Когда мы нашли жилу в Блэк-Элбоу, потребовалось разом провернуть много важных дел, чтобы застолбить за собой участок. В одиночку ни я, ни он с этим не справились бы. Вот тогда мы и пошли к адвокату заключить договор, чтобы никакие чужаки не влезли в наше дело и не испортили все, если с одним из нас что-то случится. Так уж сложилось, что нам нравилось работать на пару, несмотря на стычки, происходившие время от времени. Вот почему я приехал с Бертом в Нью-Йорк, когда он меня об этом попросил. Лично мне в Нью-Йорке ничего и не нужно. Все наши дела мы могли уладить в Блэк-Элбоу или в Монреале. И уж конечно, я приехал сюда не для того, чтобы убить его.

Вульф не отрывал от Эрроу взгляда.

– То есть Бертрам Файф приехал в Нью-Йорк не по делам бизнеса?

– Нет, сэр. По личному делу, как он сказал. Когда мы прибыли сюда, он связался с сестрой и братьями. И вот тогда я стал догадываться, что ему не дает покоя какое-то событие из прошлого. Несколько раз Берт ездил в Маунт-Киско и брал меня с собой. Мы объехали городок на «кадиллаке», посетили дом, где он родился, и обошли его весь – там сейчас живет семья итальянцев. Еще мы ели мороженое в аптеке-закусочной Таттла, пытались найти хозяйку пансиона, где когда-то снимал комнату Берт, но оказалось, что она давно переехала. Буквально на прошлой неделе он узнал, что сейчас она живет в Покипси, и мы отправились туда.

Эта тирада заняла довольно много времени, потому что речь Эрроу оставалась такой же тягучей и неторопливой. В подобной манере говорить было свое преимущество: ему не приходилось останавливаться посреди фразы, чтобы перевести дыхание.

– Что-то я болтаю без умолку, – спохватился канадец. – Но это из-за того, что речь о Берте. Пять лет я только с ним и говорил, а вот теперь, должно быть, мне хочется поговорить о нем. – Он склонил голову в задумчивости, а потом продолжил: – Я бы не хотел, чтобы мне шили преступление, но и никого другого не хочу оговаривать. И все-таки мои слова о том, что Берту не давало покоя прошлое, слишком уж расплывчаты. Он рассказал мне об этом кое-что, когда мы сидели с ним под скалой там, в Канаде. Берт упомянул, что если нам улыбнется удача, то он хотел бы вернуться домой и завершить одно дело. Вам известно о том, как умер его отец? Берта даже подозревали в убийстве, и был суд.

Вульф подтвердил, что ему это известно.

– Ну вот, об этом он мне и рассказал тогда. Признался, что не потребовал причитающуюся ему долю наследства, потому как не хотел иметь отношения к дрязгам, от которых сбежал. И если бы вы знали Берта, вас такой его поступок не удивил бы. Он сказал, что обманывал себя, думая, будто все позади и забыто, но теперь, когда впереди забрезжила крупная удача, ему хотелось бы вернуться и осмотреться. Так он и сделал. Если у него и были какие-то подозрения, со мной он ими не делился, но кое-что я подметил сам. Он всегда пристально наблюдал за выражением лиц родственников, когда делился с ними планами. Например, когда Берт известил их о намерении запросить копии свидетельских показаний с того суда, им это явно не понравилось. Как и новость о том, что Берт встречался с бывшей хозяйкой пансиона. Мне казалось, он нарочно их подначивает.

Его глаза сузились, и к вискам побежали морщинки.

– Но только не подумайте, будто я пытаюсь кого-то подставить. Док говорит, что Берт умер от пневмонии, а он вроде бы врач толковый. Просто я хотел, чтобы всем было понятно, зачем Берт приехал к Нью-Йорк. Еще вопросы будут?

Вульф качнул головой:

– Сейчас нет. Может быть, позднее. Как вы помните, я предлагал вам обмен информацией. Вы хотите что-нибудь узнать?

– Вот это я понимаю – вежливость. – Слова Эрроу прозвучали искренне. – Да нет, пожалуй, ничего. – Он поднялся с кресла и замер на секунду. – Хотя… Вы говорили, что не обнаружили никаких доказательств… что там было за выражение?

– Позволяющих инкриминировать вам убийство.

– Вот-вот. Тогда почему вы не снимаетесь с места? Мы с Бертом всегда так делали, когда понимали, что участок пустой, – снимались с места.

– Я не сказал, что этот участок пустой. – Вульф насупился. – Нет, он не пустой, в этом-то и загвоздка. Есть одно загадочное обстоятельство, которое я должен как-то объяснить, прежде чем двигаться дальше.

– И что это за обстоятельство?

– Я уже спрашивал вас о нем, и вы сразу пустились в полемику. Мне нужно быть во всеоружии, чтобы снова заговорить с вами об этом. Мистер Гудвин пришлет вам счет за поломанное кресло, когда нам станет известна сумма ущерба. Доброго вечера, сэр.

Эрроу попытался что-нибудь выспросить о загадочном обстоятельстве, но остался ни с чем, как ни старался. Поняв, что участок пуст, он снялся с места, и я пошел в прихожую его проводить. Переступив порог, он обернулся и повторил:

– Неслабо вы меня прижали.

В кабинете Вульф полулежал в кресле с закрытыми глазами и хмурил брови. Я перенес сломанное кресло в угол, остальные расставил по местам, убрал все на своем столе, запер сейф и потом приблизился к боссу.

– Чего вы добиваетесь? Хотите разозлить его? Если загадочное обстоятельство и вправду упоминалось, то я, значит, в это время спал. О чем все-таки речь?

Не поднимая век, Вульф буркнул:

– Грелки.

Я потянулся и зевнул.

– Понятно. Вы заставляете себя взяться за решение загадки, понимаете, что никакой загадки нет, и придумываете ее. Бросьте! Удовольствуйтесь полученной тысячей. Не так уж это мало за восемь часов работы. А клиентам скажите, что повода для обращения в полицию нет, дело закрыто.

– Не могу. Загадка есть. – Вульф открыл глаза. – Кто же, черт возьми, опорожнил грелки? И зачем?

– Пол. Разве не так?

– Не верю. Постарайся забыть о его неоднократных заявлениях, хотя звучали они весьма убедительно, и представь себе эту сцену. Пол заходит в комнату брата и видит, что тот мертв. Потом откидывает одеяло, находит под ним грелки – пустые. Он поворачивается, чтобы выйти из комнаты и позвать сестру и ее мужа, но тут ему приходит в голову, что пустые грелки могут стать оружием для завоевания мисс Горен. Он не хочет, чтобы сестра обратила на них внимание, поэтому, перед тем как позвать ее, относит грелки в ванную. По-твоему, это правдоподобно?

– Конечно, но…

– Прошу тебя! В качестве ответа я приму «но». Теперь рассмотрим второй вариант. Пол откидывает одеяло, чтобы послушать сердце. Грелки лежат на месте, в них теплая вода. Увидев их, он задумывает уловку – подчеркну, он только что обнаружил труп там, где ожидал увидеть живого брата. Итак, прямо у постели только что умершего брата у него возникает идея: унести грелки в ванную и вылить из них воду, чтобы когда-нибудь в будущем отправиться к мисс Горен и сказать ей, что он нашел их пустыми. И он так и делает. А такой сюжет тебе кажется правдоподобным?

– В вашем изложении он выглядит несколько надуманным, – признал я.

– Я излагаю все так, как должно было произойти, если вообще произошло. А я говорю, что этого не было. Пол Файф обратил внимание на грелки только потому, что они были пустыми. Будь они полными, он бы их не заметил – ни на постели больного, ни на смертном одре. Несомненно, есть люди, способные выстраивать хитроумные комбинации в столь трагический момент, но Пол не принадлежит к их числу. Я вынужден сделать вывод, что он нашел грелки уже пустыми. И что теперь делать?

– Мне придется подумать над этим.

Я сел.

– Ни до чего хорошего тут не додумаешься. – Вульф был исполнен скорби. – Я уже думал. Если я хочу сохранить уважение к себе – а в этом мне никто не поможет, кроме меня самого, – придется разбираться с этим делом. Не вина ли это мисс Горен? Не она ли положила в кровать пустые грелки?

– Нет, сэр. Я подумываю жениться на ней. Кроме того, мне в это просто не верится. Она лицензированная сиделка, а ни одна лицензированная сиделка не допустит подобного промаха. Это попросту невозможно.

– Согласен. И вот что мы имеем в результате. Около полуночи, перед самым своим уходом, мисс Горен налила в грелки горячей воды и положила их больному в постель. Примерно в шесть часов утра Пол Файф нашел эти грелки у тела брата, но они были пусты. Кто-то взял их, опорожнил и положил обратно. Объясни это.

– И не надо смотреть на меня. Я этого не делал, так почему должен что-то объяснять?

– Ты не можешь найти объяснения. Предположение, что это было сделано с целью убить Бертрама Файфа, смехотворно. Это необъяснимо, а все необъяснимое, что происходит на смертном ложе, обретает зловещий оттенок, особенно если это смертное ложе миллионера. Но перед тем как задуматься над вопросом «кто?», я должен ответить на вопрос «почему?».

– Совсем необязательно, – заспорил я. – Предлагаю другой вариант. Удовольствуйтесь тысячей, но не говорите клиентам «нет» – скажите «да», и пусть Пол идет с их загадкой в полицию. И все довольны.

– Пф. Ты это серьезно?

Я сдался:

– Нет. Вы в тупике. Копы наверняка решат, что грелки оставила пустыми сиделка и просто не хочет признаваться, а Джонни Эрроу отколошматит весь списочный состав убойного отдела, начиная с инспектора Кремера. – Внезапно я заподозрил подвох: – Да это вы цену себе набиваете! Вы уже знаете, почему грелки были пустыми, – ну, или думаете, что знаете, – и теперь хотите, чтобы я осознал, до чего вы гениальны, раз отгадали эту загадку!

– Нет. Я в растерянности. Даже не знаю, за что хвататься. Это не просто загадочное дело – оно абсурдно. – Он посмотрел на часы. – Пора спать. И значит, придется мне ложиться в кровать с этим безобразием в голове. Но сначала указания на утро. Приготовь свой блокнот, пожалуйста.

Я достал блокнот из ящика стола.

Глава пятая

В среду утром, позавтракав, как заведено, на кухне вместе с Фрицем, пока Вульф по заведенному порядку вкушал свой завтрак у себя наверху, я приступил к работе. Данные мне указания были просты, но выполнить их оказалось не так-то легко.

Первым и главным пунктом шел звонок доктору Булю. Надлежало договориться, чтобы он приехал к нам к одиннадцати, когда Вульф спускается из оранжереи, и привез с собой Энн Горен. Начать с того, что дозвонился я до доктора только около полудня.

С девяти до десяти утра я попадал на автоответчик, который уведомлял всех интересующихся, что доктор на вызовах. Я оставил сообщение с просьбой перезвонить мне, но Буль не перезвонил. С десяти часов трубку стала снимать медсестра. Она была сама вежливость и сочувствие первые три раза, когда я говорил с ней, но потом стала проявлять некоторую холодность. Нет, доктор еще не вернулся с вызовов, да, ему передали мою просьбу перезвонить, и она ничем не может помочь, если доктор занят.

Когда Буль наконец добрался до телефона и позвонил мне, я уже не мог пригласить его с мисс Горен к одиннадцати, так как было без четверти двенадцать. Поэтому я предложил три часа и получил категорический отказ. Ни в три, ни в какое другое время. Он уже сообщил Вульфу все, что мог, о смерти Бертрама Файфа. Если Вульф пожелает переговорить по телефону, доктор Буль сумеет уделить ему пару минут. Справившись на этот счет у босса, я получил еще один отказ: нет, по телефону никак. Тупик.

В итоге пришлось мне после обеда брать из гаража машину и ехать за сорок миль по Вестсайдскому шоссе и дальше по парковой магистрали Сомил-Ривер в Маунт-Киско.

Кабинет Буля я отыскал в большом белом здании посреди обширной зеленой лужайки. Мне сказали, что доктор выслушает меня, когда закончит послеобеденный прием, который длится с двух до четырех часов. Однако, когда я появился в приемной, там все еще ожидали своей очереди пятеро пациентов. Так что на мою долю выпал традиционно долгий визит к врачу с традиционным же набором журналов.

Наконец медсестра, должно быть прослужившая у Буля не менее шестидесяти лет, впустила меня к доктору.

Буль сидел за столом, утомленный, но все такой же импозантный.

– Мне надо ехать на вызовы. Я уже опаздываю, – сказал он резко. – В чем дело?

Я тоже могу быть резким.

– Один вопрос, – произнес я в ответ. – Его задал родственник покойного. Мог кто-нибудь подменить морфин другим препаратом? Мистер Вульф не хочет отдавать дело полицейским, не проверив все версии, но если вы предпочитаете…

– Морфин? Вы имеете в виду тот морфин, который вводили Берту Файфу?

– Да, сэр. Поскольку вопрос был…

– Чертов глупец. Конечно, это Пол. Нет, это чепуха какая-то. Кто подменил и на что?

– Не уточняется. – Я сел, не дождавшись приглашения. – Но мистер Вульф не может оставить вопрос без ответа. Поэтому он был бы очень признателен вам за помощь. Вы сами давали сиделке морфин?

Судя по лицу почтенного доктора, ему очень хотелось послать меня подальше. Например, на дерево, и желательно такое, которое вот-вот рухнет. Но он сдержался, решив, очевидно, что избавится от меня быстрее, если ответит на мои вопросы.

– Морфин, – сообщил он, – был взят из флакона, который хранится у меня в чемоданчике. Я достал из флакона две таблетки для приготовления раствора, по четверть грана каждая, и лично вручил их сиделке с указанием ввести пациенту одну дозу сразу после ухода гостей, а вторую – через час, если будет нужно. Она потом отчиталась, сказав, что сделала две инъекции, как я предписывал. Предположения о том, что морфин подменили, чистая фантастика.

– Конечно, сэр. Где сиделка держала таблетки, перед тем как сделать укол больному?

– Я этого не знаю. Она квалифицированная сиделка, на нее можно положиться. Вы хотите, чтобы я спросил ее об этом?

– Нет, спасибо, я сам спрошу. А что насчет вашего флакона с морфином? До него не мог кто-нибудь добраться?

– Это невозможно. Нет.

– У вас эти таблетки уже давно? Когда вы насыпали во флакон новую партию лекарства?

– Довольно давно. Недели две назад, а то и раньше.

– Какова, по-вашему, вероятность того, что вы дали сиделке таблетки не из того флакона? Скажем, один на миллион?

– Нет. Ни единого шанса – ни на миллион, ни на миллиард. – Его брови взметнулись кверху. – Мне кажется, все эти вопросы совершенно излишни. Из сказанного вчера Дэвидом я понял, что подозрения падают на компаньона Берта из Канады. На мистера Эрроу.

– Может, и так, но мистер Вульф тоже скрупулезный человек, знаете ли. – Я поднялся. – Огромное спасибо, доктор. Если вас интересует, почему я тащился в такую даль всего лишь ради этих нескольких вопросов, отвечу: мистер Вульф к тому же очень осторожный человек. Ему не нравится обсуждать внезапную смерть по телефону.

Я попрощался с доктором, вернулся к машине и покатил обратно.

Путь на трассу вел через центр городка, и на углу красного кирпичного дома – бойкое место, как раз для коммерческого заведения – я увидел вывеску: «Аптека Таттла». Мне требовалось позвонить. Так почему бы не из аптеки, подумал я и нашел неподалеку место для парковки.

Внутри заведение выглядело очень солидно: современное, хорошо оснащенное, с богатым ассортиментом и массой покупателей – с полдюжины клиентов сидели на табуретах возле буфетной стойки и по торговому залу бродили еще три-четыре человека. Одного из них у дальнего прилавка обслуживал сам владелец заведения, Винсент Таттл.

Я прошел к телефонной будке, попросил оператора связать меня с номером, который знал лучше всех остальных, и через мгновение в моем ухе прозвучал голос Вульфа.

– Звоню из автомата, – известил я его, – расположенного в аптеке Таттла, в Маунт-Киско. Доктор Буль уверен, цитирую: идея о подмене морфина – «чистая фантастика». Что до происхождения таблеток, то доктор сам дал сиделке две таблетки по четверть грана из личных запасов. Продолжать?

– Нет. – Это был не голос, а недовольный рык, какой обычно слышался, когда Вульфа отрывали от священнодействий в оранжерее. – Хотя да, но сначала еще одно задание в Маунт-Киско. После твоего отъезда я размышлял над загадкой с грелками и, возможно, нашел ответ – а может, и нет. В любом случае попробовать стоит. Навести Пола Файфа и спроси, что́ случилось с мороженым. Ты ведь помнишь…

– Да, он купил его в «Шрамме» для воскресной вечеринки в Маунт-Киско и положил в холодильник в апартаментах Бертрама Файфа. Вы хотите знать, что́ с ним случилось?

– Хочу. Встреться с Полом и узнай. Если он в курсе, расспроси его подробно. Если нет, проверь, не помнят ли чего-нибудь мистер или миссис Таттл. Если и они о мороженом не вспомнят, уточни у мисс Горен, когда будешь говорить с ней насчет морфина. Наконец, если она тоже ничего не знает, найди мистера Эрроу и спроси у него. Я очень хочу знать, что́ случилось с мороженым.

– Это чувствуется. Скажите, почему вас это интересует. Чтобы у меня было представление, в какую сторону копать.

– Нет. Держать язык за зубами ты умеешь, но не стоит испытывать твою сдержанность без особой на то нужды.

– Вы совершенно правы, и я глубоко ценю вашу заботу. Таттл здесь. Могу я начать с него?

Он сказал, что нет, первым должен быть Пол, и повесил трубку. Выйдя из аптеки и направляясь к агентству Пола, я усиленно искал связь между знаменитым манговым мороженым из «Шрамма» и грелками в кровати Берта Файфа. Но если она и существовала, отыскать ее я не смог. Что в общем-то было только к лучшему, поскольку я терпеть не могу, когда злоупотребляют моим умением держать язык за зубами.

Пола я нашел на втором этаже старого деревянного строения, над бакалейной лавкой. Его контора занимала всего одну тесную комнатку, где ютилось два письменных стола и несколько потертых деревянных стульев, доставшихся Полу, скорее всего, после раздела отцовского имущества.

За меньшим столом сидела женщина с длинной тощей шеей и большими ушами, раза в два старше Пола. Даже с таким юбочником, как Файф-младший, она была в полной безопасности. Сам Пол, сидящий за вторым столом, не соизволил подняться при моем появлении.

– Вы? – произнес он. – Что-нибудь выяснили?

Я посмотрел на женщину, которая шуршала бумагами. Пол разрешил ей идти домой, и она просто плюхнула на бумаги пресс-папье, после чего удалилась – без единого вежливого слова.

Когда дверь за ней захлопнулась, я ответил Полу:

– Не выяснил, но выясняю. Мистер Вульф послал меня расспросить доктора Буля о морфине и узнать у вас о судьбе мороженого. Вот последнее, что нам известно о мороженом: вы положили его в холодильник в апартаментах вашего брата. Что с ним стало потом?

– Ну вы даете. – Он уставился на меня во все глаза – ну, по крайней мере, во весь здоровый глаз. О том, что делает другой, заплывший, судить было трудно. – А мороженое-то здесь при чем?

– Не знаю. С мистером Вульфом я часто пребываю в неизвестности, но это его автомобиль, его шины и его бензин, и это он платит мне жалованье, так что я согласен делать то, что он попросит. Для вас это тоже самый простой и быстрый образ действий – если только с мороженым не связано чего-то такого, о чем вы предпочли бы помалкивать.

– Да нет ничего такого!

– Тогда я даже садиться не стану. Вы привезли мороженое в Маунт-Киско для вечеринки, которая, как вы говорили, намечалась на воскресенье?

– Нет, не привез. Я вернулся сюда только к ночи воскресенья, и мне было не до вечеринки.

– Но на следующий день, в понедельник, вы снова были в Нью-Йорке – чтобы присутствовать на похоронах и еще разок встретиться с мисс Горен. Может, в тот приезд вы забрали мороженое?

– Послушайте, давайте не будем приплетать сюда мисс Горен.

– Как это благородно! – одобрительно отозвался я. – Галантность я уважаю, но что стало с мороженым?

– Не знаю, да и знать не желаю.

– Вы видели его после того, как положили в холодильник в субботу после полудня?

– Не видел. И если хотите выслушать мое мнение, все это чушь собачья. Уж не знаю, как ваш толстяк Вульф сумел прославиться, но если он все дела ведет таким… Эй, с чего вдруг такая спешка?

Я уже был у двери. Открыв ее, я обернулся, вежливо попрощался:

– Приятно было повидаться с вами, – и ушел.

По возвращении в аптеку Таттла я обнаружил, что покупатели там новые, но торговля по-прежнему идет бойко. Блестящий купол хозяина заведения сиял теперь над витриной с косметикой. Поймав его взгляд, я приблизился и попросил уделить мне пару минут, когда он освободится, после чего отошел к буфетной стойке и заказал себе порцию молока.

В стакане уже показалось дно, когда Таттл окликнул меня, так что я допил все одним глотком и проследовал за фармацевтом в служебное помещение. Там он облокотился о прилавок и выразил удивление моим приходом.

– У меня несколько поручений в Маунт-Киско, – известил я Таттла. – Мне нужно спросить доктора Буля о морфине и узнать у вас о мороженом. С Полом Файфом я уже побеседовал. Вы, наверное, помните, что в субботу днем он купил в «Шрамме» мороженое и отнес его в апартаменты Бертрама Файфа. Там он положил покупку в холодильник, намереваясь забрать мороженое, когда поедет домой.

Таттл поправил меня:

– Я помню, как он рассказывал об этом. И что за вопрос?

– Мистер Вульф интересуется, что́ стало с мороженым. Пол говорит, что не знает. Якобы он не видел свое мороженое с тех пор, как убрал его в холодильник. А вы?

– Я его вообще не видел.

– А мы надеялись, что хоть вы что-то знаете. Ведь вы с женой оставались в апартаментах в ночь с субботы на воскресенье. Наутро вашего шурина нашли мертвым, однако вы все равно должны были что-то есть. Я думал, вы могли заглянуть в холодильник в поисках съестного и заметить мороженое.

– Мы заказали завтрак в ресторане, нам принесли его наверх. – Таттл задумчиво хмурился. – В апартаментах нет никаких принадлежностей для готовки. Но теперь я кое-что припомнил. В субботу за ужином Пол упомянул, что мороженое, которым торгуют у меня в аптеке, не сравнится со шраммовским, и спросил, почему бы мне не перейти на эту марку. Я ответил ему, что продукция «Шрамма» продается только в фирменных магазинах и в любом случае это мороженое слишком дорогое. Позже, в воскресенье, моя жена заводила речь про это мороженое, когда наведалась на кухню за льдом для напитков.

– Так вы ели его в воскресенье? Или взяли с собой, когда поехали домой?

– Нет. Я же говорил, что вообще не видел этого мороженого. Мы оставались в отеле до понедельника и вернулись домой после похорон.

– Вы не знаете, что́ с ним стало?

– Не знаю. Наверное, так и лежит в холодильнике. Если только тот парень Эрроу… но лучше вам спросить у него самого.

– Я так и сделаю. Но сначала, раз уж я здесь, стоит расспросить вашу жену. Она где-то неподалеку?

– Луиза дома, на Айрон-Хилл-роуд. Я могу позвонить ей и предупредить, что вы зайдете, а если хотите, просто побеседуйте с ней по телефону. Только я что-то не пойму, какое отношение имеет это мороженое к смерти Берта. Где тут связь?

Мне этот вопрос показался запоздалым, но, с другой стороны, Таттл не кровный родственник, может, поэтому не хотел вмешиваться в чужие семейные дела.

– Понятия не имею, – ответил я ему. – Я всего лишь выполняю поручения. Давайте свяжемся с вашей супругой по телефону, чтобы я не беспокоил ее дома.

Таттл повернулся к телефонному аппарату, стоящему тут же на прилавке, набрал номер, сообщил жене, что я хочу кое-что спросить у нее, и вручил мне трубку.

Луиза, будучи кровной родственницей, тут же заявила, что это возмутительно – донимать их такими нелепыми вопросами, однако после недолгих пререканий выложила-таки все, что знала, то есть ничего. Она не видела мороженого, хотя упаковка, кажется, попадалась ей на глаза – в воскресенье днем, когда Луиза доставала лед из холодильника. На нижней полке она заметила большой бумажный пакет и, вернувшись в гостиную к мужу и брату Дэвиду, сказала им, что, должно быть, это мороженое Пола, и спросила, не хочет ли кто-нибудь угоститься. Они оба отказались, и внутрь пакета Луиза даже не стала заглядывать. Что сделалось с ним потом, она не имеет ни малейшего понятия.

Я поблагодарил ее, повесил трубку, рассыпался в благодарностях перед ее супругом и был таков.

Моей следующей остановкой была Сорок восьмая улица на Манхэттене.

Глава шестая

Учитывая ситуацию с местами для парковки, а точнее, полное отсутствие таковых, я давно уже перестал пользоваться машиной, когда исполнял поручения в центре города. Поэтому я съехал с трассы на Сорок шестой улице и повернул в гараж. Можно было бы оттуда позвонить Вульфу и отчитаться, но от гаража до нашего особняка рукой подать, так что вместо телефонного звонка я решил отрапортовать боссу лично.

Дома меня ждал сюрприз: на звонок в дверь мне открыл не Фриц, а Сол Пензер. На первый взгляд кажется, будто Сол, чей нос занимает чуть ли не половину узкого лица, без чужой помощи не сложит два и два. На самом деле помощь ему ни в чем не требуется. Он не просто лучший из четырех-пяти сыщиков, чьими услугами пользуется Вульф, он вообще лучше всех.

– Что ж, – приветствовал я его, – ты наконец получил мое место, да? Пожалуйста, проводи меня в кабинет.

– Тебе назначено? – парировал он, закрывая дверь, и потом пошел вслед за мной.

Вульф сидел за столом и при виде меня проворчал:

– Так быстро справился?

– Нет, сэр, – ответил я. – Заскочил на минуту после того, как поставил машину в гараж. Хотите выслушать отчет о беседах с Полом и мистером и миссис Таттл?

– Да. Дословно, пожалуйста.

В случае с Вульфом «дословно» означает, что нужно не только воспроизвести каждое слово, но и передать все жесты, движения и мимику, так что я сел и приступил к рассказу. Лучшего слушателя, чем Вульф, я не знаю. Обычно он ставит локоть на ручку кресла, опускает на кулак подбородок, прикрывает глаза и в такой позе слушает.

Когда я закончил, он посидел некоторое время молча и потом кивнул:

– Приемлемо. Продолжай. Раз автомобиль тебе не нужен, можно Солу взять его?

Вопрос этот, между прочим, не такой пустяковый, каким может показаться. Между нами давно установлено, что машина – единственное имущество Вульфа, которым распоряжаюсь я.

– Надолго? – спросил я.

– Сегодня на весь день до вечера и, вероятно, на несколько часов завтра.

Мои наручные часы показывали, что оставалось пять минут до семи.

– Сегодня уже почти закончилось. Ладно. Расскажете, зачем ему машина?

– Не сейчас. Может, все это напрасная затея. Какие у тебя планы на ужин?

– Не знаю. – Я встал. – Если найду мороженое, им и подкреплюсь. – И с этими словам я вышел.

На Десятой авеню я остановил такси и стал частичкой тысячеколесного червя. По дороге к центру и дальше, через Сорок восьмую улицу к Ист-Сайду, я думал о том, что наверняка Вульф что-то нащупал, ведь ставка Сола достигает десяти баксов в день, а это весомая сумма, если отрывать ее от жалкой тысчонки.

Вот только мороженое и грелки мне никак не удавалось увязать друг с другом. Конечно, босс мог пустить Сола по другому следу. А что касается привычки Вульфа держать свои соображения при себе, то я уже давно зарекся расстраиваться из-за этого.

Нужный мне номер на Сорок восьмой улице нашелся между Лексингтон– и Третьей авеню. Это был старый кирпичный дом в четыре этажа, выкрашенный желтой краской. В вестибюле на маленькой табличке у второй сверху кнопки звонка были указаны две фамилии: Горен и Полетти. Я надавил на кнопку и, когда раздался щелчок замка, толкнул входную дверь и вошел в подъезд. Два марша узкой лестницы, по которым я поднялся, оказались неожиданно чистыми и даже были застланы ковровой дорожкой.

На площадке третьего этажа я остановился, и тут вдруг дверь одной из квартир распахнулась и я узрел на пороге отнюдь не Горен и не Полетти, а Эрроу. Джонни Эрроу с его неизменным прищуром.

– А-а, – протянул он. – Я думал, что опять заявился Пол Файф.

Я приблизился.

– Мне бы увидеть мисс Горен, если это удобно.

– Зачем?

Его требовалось слегка осадить.

– Вот так так… – проговорил я. – Еще вчера вы хвастались тем, что угощали ее ужином. Только не говорите, что вас уже произвели в сторожевые собаки. Я хочу задать мисс Горен один вопрос.

Мне показалось, что сейчас Эрроу потребует, чтобы я назвал этот вопрос. Должно быть, ему тоже так казалось, однако он вовремя спохватился и вместо этого хмыкнул. Потом он пригласил меня войти, провел через арочный проем в гостиную, сверх меры заставленную всякими женскими безделушками, исчез и через минуту вернулся.

– Она переодевается, – сообщил он мне и сел. – Кажется, вы поддели меня насчет хвастовства. – В его тягучем голосе слышалось дружелюбие. – Мы только что вернулись с бейсбольного матча, а сейчас собираемся пойти поужинать. Кстати, сегодня утром я хотел позвонить вам.

– Вы имеете в виду – позвонить Вульфу?

– Нет, вам. Меня интересовало, где вы купили тот костюм, что был на вас вчера вечером. А теперь мне очень интересно, где вы купили этот костюм, только я боюсь показаться невежей.

Я проявил понимание. Что тут говорить, у парня сложная ситуация: пять лет он провел в дикой глуши, а теперь вот оказался в Нью-Йорке, сразу и не сообразить, как принарядиться, чтобы завоевать девичье сердце. Да и зеленых у него всего-то с десяток миллионов.

В общем, я ему выложил все тонкости, от носков до рубашек. Мы как раз обсуждали плюсы и минусы жилетов с рисунком, когда в гостиную вплыла Энн Горен. При виде ее я горько пожалел, что давал Эрроу советы. Я бы и сам с удовольствием повел ее поужинать, если бы не работа.

– Простите, что заставила вас ждать, – благовоспитанно сказала она. – В чем дело?

Она не села, поэтому поднялись мы с Эрроу.

– Пара мелочей, – ответил я. – Сегодня днем я встречался с доктором Булем. Скорее всего, он звонил вам после этого, но раз вас дома не было, то он не дозвонился. Начнем с таблеток морфина, которые он выдал вам для Бертрама Файфа. Он утверждает, что вынул две таблетки по четверть грана из своего флакона и передал их вам лично с инструкцией, когда вводить морфин пациенту. Все верно?

– Подождите, Энн. – Эрроу прищурился на меня: – К чему вы клоните?

– Ни к чему. – Я пытался разглядеть за прищуром его карие глаза. – Мистер Вульф ведет расследование, и ему нужна информация, только и всего. Вы согласны предоставить мне эту информацию, мисс Горен? Я спрашивал у доктора Буля, где вы держали таблетки до того, как сделать укол больному, и он посоветовал обратиться с этим вопросом к вам.

– Я положила таблетки на блюдце, а блюдце поставила на крышку комода в комнате больного. Таковы правила.

– Конечно. Вы не против рассказать, как все происходило? С того момента, когда доктор Буль дал вам эти таблетки.

– Он дал их мне перед самым своим уходом. Я сразу подошла к комоду и положила обе таблетки на блюдце. Доктор велел растворить одну таблетку и сделать больному укол, как только уйдут гости, а вторую дозу ввести через час, если будет необходимо. Я так и поступила. – Она держалась спокойно, как и положено вышколенной сиделке. – В десять минут девятого я растворила одну таблетку в кубике дистиллированной воды и ввела раствор больному. Часом позже он спал, но во сне метался. и я сделала ему вторую инъекцию. После этого он совершенно успокоился.

– А вам не показалось, что таблетки на блюдце подменили? Что вы ввели больному не то лекарство, которое оставил вам доктор Буль?

– Нет. Это невозможно.

– Послушайте-ка, – протянул Эрроу, – мне это уже совсем не нравится. Завязывайте со своими вопросами.

В ответ я ухмыльнулся:

– Ишь какой обидчивый! Если дело попадет к копам, они часами будут терзать мисс Горен вопросами. Пять человек – и вы в том числе – признали, что наведывались в комнату больного после ухода доктора Буля. Так что будьте уверены: фараоны перекопают эту тему вдоль и поперек. Я же вовсе не хочу испортить мисс Горен аппетит перед ужином, а всего лишь спрашиваю, не видела ли она чего-нибудь подозрительного. Или не слышала ли. Так, что скажете, мисс Горен?

– Не видела и не слышала.

– Ну, нет так нет. Теперь второе. Вам, может быть, известно, что Пол Файф принес с собой мороженое и положил его в холодильник. Это обстоятельство упоминалось за столом, но вас там не было. Вы знаете, что́ стало с этим мороженым?

– Нет. – Ее голос зазвучал резче. – Какая-то глупость, вам не кажется? Мороженое!

– Я часто говорю глупости. Не обращайте на это внимания. Мистер Вульф хочет знать о мороженом. Вам хоть что-нибудь известно о нем?

– Нет. Впервые слышу.

– Хорошо. – Я обернулся к Эрроу: – Мне нужно спросить об этом и вас. Вам что-нибудь известно о мороженом?

– Ничего. – И Эрроу добавил со смехом: – После того приемчика, которым вы вчера меня прижали, можете задавать мне какие угодно вопросы, но не пытайтесь зайти сзади. Отныне я буду подпускать вас только спереди.

– На этот случай у меня есть другой приемчик. Вы помните, как Пол Файф говорил за столом о мороженом?

– Ну да, теперь припоминаю. Я совсем забыл об этом.

– Но сами вы мороженое не видели и не прикасались к нему?

– Да.

– И не знаете ничего о том, что с ним стало после?

– Не знаю.

– Тогда я попрошу вас об одолжении. В ваших интересах пойти мне навстречу, потому что это самый быстрый способ избавиться от меня. Где вы будете ужинать?

– Я заказал столик в «Рустермане».

А он быстро осваивается, этот Эрроу. Должно быть, не без помощи Энн.

– Отлично, – одобрил я. – Это всего лишь в одном квартале от нужного мне места. Я хочу, чтобы вы завезли меня в «Черчилль тауэрз» и позволили заглянуть в холодильник в ваших апартаментах.

Все-таки удачно вышло, что я не поленился и просветил канадца насчет портных и галантерейных лавок. А то он наверняка отказал бы. Тогда мне пришлось бы разыскивать и уговаривать Тима Эвартса из службы безопасности отеля, чтобы разрешил зайти в номер, то есть тратить время и деньги.

Джонни Эрроу, конечно, поупирался, но вмешалась Энн – сказала, что быстрее будет исполнить просьбу, чем спорить, и уладила дело. Мне подумалось, что с годами Энн станет все чаще и чаще вмешиваться и улаживать дела, и я тут же решил уступить ее канадцу.

Она позволила ему накинуть ей на обнаженные плечи расшитую желтую шаль, а сам он взял со стола фетровую шляпу. Пока мы спускались по лестнице и ехали на такси в отель, у меня было время подсказать Эрроу, когда, где и с чем уместно носить такую шляпу, но, конечно, в присутствии Энн я не стал этого делать.

В «Черчилль тауэрз» мы поднялись на тридцать третий этаж. Прихожая в апартаментах Эрроу была размером с мою спальню, а в гостиной запросто встали бы три бильярдных стола – игрокам не пришлось бы толкаться локтями. Гостиную и спальни разделял холл; в его дальнем конце разместилась буфетная с отдельным входом для прислуги. Помимо длинной столешницы из нержавеющей стали в буфетной имелся объемный шкаф для подогрева еды, еще более объемный холодильник и люк мусоропровода, но никаких приспособлений для готовки.

Эрроу и Энн остановились у двери, касаясь друг друга локтями, а я вошел в помещение и открыл холодильник.

В морозилке я обнаружил шесть подносов с кубиками льда и ничего больше. На полках холодильного отделения помещалось дюжины две бутылочек – пиво, содовая, тоник, – лежали бок о бок пять бутылок шампанского, стояло блюдо с апельсинами и тарелка винограда. Там не было ни одного бумажного пакета – ни большого, ни маленького – и ни намека на мороженое.

Я закрыл холодильник и открыл дверцу шкафа. Пусто. Наконец я поднял люк мусоропровода и сунул туда голову. Там пахло, и еще как, но не мороженым.

Я обернулся к двум голубкам.

– Вот и все, – сказал я им, – сдаюсь. Большое спасибо. Как я и говорил, это был самый быстрый способ отделаться от меня. Приятного аппетита!

Они расступились, пропуская меня, я открыл дверь и вышел.

Когда Вульф спрашивал меня о планах на ужин, я сказал, что их у меня нет, зато теперь они появились. Я успевал домой к восьми тридцати, а на ужин, между прочим, Фриц задумывал приготовить любимое блюдо Вульфа в жаркую погоду. Днем я видел, что на кухне ждали своего часа восемь молодых омаров, восемь авокадо и несколько кочанов хрустящего листового салата. Когда их в правильных пропорциях соединяют со шнитт-луком, петрушкой, томатной пастой, майонезом, солью, перцем, паприкой, острым стручковым перцем и сухим белым вином, то получается салат из омаров по-бразильски под редакцией Вульфа. Такое количество салата даже Вульф не сумел бы умять к половине девятого.

Он и не умял. Я застал босса в столовой, он как раз приступал к воздушному черничному пирогу, едва видневшемуся из-под взбитых сливок. Омаров в поле зрения не было, но вскоре появился Фриц (он открывал мне дверь и поэтому знал, что я вернулся) с большим серебряным блюдом, на котором оставалось еще предостаточно салата.

Вульф запрещает всякие разговоры о работе за столом, и делает это не только ради себя, но и ради других, в том числе и ради меня. Так что я мог направить все свое внимание туда, куда следует, а именно на правильное сочетание ингредиентов в каждой ложке. Только после того, как я отдал должное салату, вкусил свою долю черничного пирога и мы перешли в кабинет, куда Фриц принес кофе, Вульф потребовал отчета.

И я отчитался. Завершив рассказ кульминацией – пустым холодильником, вернее, полным холодильником, в котором не было мороженого, – я поднялся и налил нам по второй чашке кофе.

– Но, – заключил я, – если уж вам непременно хочется знать, что́ стало с мороженым, хотя я ума не приложу, зачем вам это, у нас еще есть слабая надежда. В моем списке не было Дэвида. Я собирался позвонить вам из отеля и справиться, не нужно ли и его расспросить, но побоялся остаться без омаров. Дэвид, кстати, провел в апартаментах бо́льшую часть воскресенья. Съездить к нему?

Вульф пробурчал:

– Я звонил ему сегодня, и он заезжал ко мне к шести часам. Он говорит, что ничего о мороженом не знает.

– Ну, значит, это все, что мы имеем, – заметил я, сел и отпил кофе.

Фриц варит несравненный кофе. Я делаю все точно так же, как он, но получается совсем по-другому. Я отпил еще глоток.

– Итак, трюк не сработал.

– Это не трюк.

– А что же тогда?

– Окно к смерти. Я думаю, так и есть. Вернее, было. На сегодня я бы оставил это, Арчи. Завтра всё узнаем.

– Конечно, сэр.

– Мне не понравился твой взгляд. Если ты намерен докучать мне расспросами, то не стоит. Пойди куда-нибудь.

– С удовольствием. Добуду-ка я себе еще кусочек пирога.

С этими словами я подхватил свою чашку с блюдцем и отправился на кухню.

Там я и провел остаток дня – болтал с Фрицем, пока ему не пришло время ложиться спать. Около одиннадцати часов я заглянул в кабинет, чтобы запереть сейф и пожелать Вульфу спокойной ночи, после чего поднялся к себе в комнату.

Обычно после рабочего дня я укладываюсь в постель довольный собой и своими трудами, но не в этот вечер. Я не сумел узнать судьбу мороженого и даже предположить не мог, какое отношение оно имеет к делу. Я не понимал, при чем тут окно к смерти, хотя был в курсе, какую роль открытые окна сыграли зимней ночью двадцать лет назад. Я палец о палец не ударил, чтобы остановить Эрроу, хотя святой долг любого мужчины – спасать хорошеньких девушек из лап миллионеров. Да и вообще, дело дрянь, вряд ли нам удастся выжать что-то сверх тысячи баксов, ведь вся наша работа сводится к принятию решения, вызывать полицию или нет. Куда ни глянь – все плохо. Обычно я засыпаю через десять секунд после того, как моя голова коснется подушки, однако в ту ночь я ворочался в постели целую минуту, прежде чем наконец отключился.

Утро одним плохо: оно наступает, когда человек еще спит. Для меня все теряется в тумане, пока я умываюсь, одеваюсь и бреду на кухню. Там я первым делом вливаю в себя апельсиновый сок, и это немного помогает, но только после четырех оладий и двух чашек кофе я просыпаюсь окончательно.

Однако в этот четверг все происходило в ускоренном темпе. Протягивая руку к стакану с соком, я сумел разобрать сквозь туман, что Фриц собирает на поднос еду, и посмотрел на часы.

– Бог мой, – изумился я, – ты припозднился. Сейчас четверть девятого.

– Не беспокойся, – ответил он. – Завтрак мистеру Вульфу я уже отнес. А это для Сола. Он наверху с мистером Вульфом. Он сказал, что позавтракал, но ты же знаешь, как он любит мои колбаски по-летнему.

– Когда он пришел?

– Около восьми. Мистер Вульф просил, чтобы ты тоже поднялся к нему, когда поешь.

Он взял поднос и ушел.

И все, сон как рукой сняло. Да только в преждевременном пробуждении тоже нет ничего хорошего, потому что оно мешает тебе насладиться завтраком. Колбаски-то я съел, но не распробовал вкуса, а потом еще забыл намазать медом последнюю оладью и спохватился, уже когда от нее оставалось меньше половины. Передо мной на подставке стояла утренняя газета, и я делал вид, что читаю, но на самом деле читать не мог.

Было всего восемь тридцать две, когда я допил кофе, отодвинул стул, прошагал через прихожую и поднялся на этаж, где обитал Вульф. Дверь в его комнату была открыта, и я вошел.

Вульф, в желтой пижаме, босой, сидел за столом возле окна, а Сол, поедающий оладьи и колбаски, расположился напротив. Я встал перед ними.

– С добрым утром, – холодно поздоровался я. – Начистить ботинки?

– Арчи, – укорил Вульф.

– Да, сэр. Отпарить костюм?

– Утро не лучшее время суток для тебя, знаю, но мне нужно, чтобы ты этим занялся. Собери их всех, включая доктора Буля. Постарайся, чтобы они были здесь в одиннадцать. А если это невозможно, то к полудню. Скажи им, что я пришел к решению и хочу его огласить. Если доктор Буль заупрямится, сообщи, что это решение и ход моих рассуждений будут интересны ему с профессиональной точки зрения и что я очень хотел бы, чтобы он присутствовал. Если ты позвонишь ему немедленно, то сможешь застать его до начала рабочего дня. Начни с него.

– Это все?

– На данный момент все. Мне нужно еще закончить с Солом.

Я оставил их.

Глава седьмая

Было без двадцати двенадцать, когда я сообщил Вульфу по внутреннему телефону, что все собрались. Он спустился в кабинет, прошествовал к своему столу, приветствуя пришедших кивком налево и кивком направо, и сел. В телефонной беседе с доктором Булем мы после живой дискуссии столковались на половине двенадцатого, но он опоздал на десять минут.

Дэвиду, как старшему представителю семьи, я выделил красное кожаное кресло. Доктор Буль, Пол и Таттлы уселись в ряд перед столом Вульфа, причем Пол был посажен на ближайшее ко мне кресло – я хотел, чтобы он был у меня под рукой, если Джонни Эрроу затеет очередную потасовку. Эрроу и Энн оказались в дальнем ряду, бок о бок, за креслом доктора Буля. Сол Пензер пристроился у большого глобуса в одном из желтых кресел. Ноги он поставил на носки и задвинул под сиденье – он всегда так сидит, даже когда мы играем в карты.

Вульф остановил взгляд на Дэвиде.

– Меня наняли, – начал он, – чтобы изучить обстоятельства смерти вашего брата и решить, обращаться ли в полицию с просьбой о расследовании. Я даю утвердительный ответ. Дело действительно требует полицейского расследования.

Последовал обмен восклицаниями и взглядами. Пол развернулся и грозно воззрился на Джонни Эрроу. Луиза Таттл протянула руку к мужу. Доктор Буль заявил авторитетным тоном:

– Возражаю! Как лечащий врач, я хочу услышать, на чем основано такое решение.

Вульф кивнул:

– Разумеется, доктор. Ваше требование справедливо. Полиция тоже захочет узнать, чем я руководствовался. Интересно это и всем, кто здесь сидит. Считаю, что проще всего будет, если я прямо сейчас, в вашем присутствии продиктую письмо инспектору Кремеру из отдела убийств и свое заключение. – Он обвел всех взглядом. – Убедительно прошу не перебивать меня. Если возникнут вопросы, я отвечу на них, когда закончу диктовку. Арчи, твой блокнот, пожалуйста. Сначала письмо мистеру Кремеру.

Я крутанулся на кресле, чтобы взять блокнот и ручку, возвратился в исходное положение, закинул ногу на ногу и устроил блокнот на колене. Так я мог писать, не упуская из виду наших гостей.

– Готово! – сказал я боссу.

– «Уважаемый мистер Кремер, считаю необходимым привлечь Ваше внимание к обстоятельствам смерти некоего Бертрама Файфа, скончавшегося в ночь на прошлую субботу в „Черчилль тауэрз“. В подтверждение своего мнения прилагаю запись бесед с семью лицами, а также заключение по результатам расследования, проведенного мною. С уважением».

Он направил на меня палец.

– Подготовишь записи бесед и личные данные. Из заключения тебе будет понятно, что́ нужно включить, а что не нужно. Заключение напечатай на моем бланке, в обычной форме. Все ясно?

– Все.

Вульф откинулся в кресле и сделал глубокий вдох.

– «Заключение. Поскольку трое из причастных к делу лиц, включая усопшего, носят фамилию Файф, я буду называть их по именам. Подозрения Пола относительно подмены морфина можно отбросить, как мне кажется. Крайне маловероятно, что кто-то из посетивших в тот день номер отеля принес с собой отраву, столь схожую по виду с таблетками морфина, что опытная сиделка не заметила подмены. Один из фигурантов, владелец аптеки Таттл, в принципе мог располагать подобными таблетками, приобрести их или изготовить, но в таком случае пришлось бы допустить, что он предвидел возможность подмены, а это маловероятно».

– Это просто смешно, – провозгласил доктор Буль. – Любое ядовитое вещество, упомянутое в фармакопее, вызвало бы характерные симптомы, которые я обязательно заметил бы.

– Сомневаюсь, доктор. Это преувеличение, и не советую вам повторять его со свидетельской трибуны. Я просил не перебивать меня. Арчи?

Ему требовались три последние слова из продиктованных, и я напомнил ему:

– «А это маловероятно».

– Угу. «После проверки, проведенной мистером Гудвином, я признал версию о подмене морфина химерой воспаленного воображения Пола. Я бы счел химерой и все это дело, если бы не одна загвоздка – грелки». Абзац.

«Я пришел к выводу – и, уверен, Вы согласитесь с ним, учитывая все обстоятельства, – что грелки были уже пусты, когда Пол заметил их в кровати брата. Меня это озадачило. После ухода сиделки ночью кто-то вынул грелки из постели, опорожнил их и положил обратно. Что может быть причиной столь странных действий? Нельзя было просто отмахнуться от этой загадки. Она беспокоила меня. Я послал мистера Гудвина в Маунт-Киско, чтобы он расспросил родственников покойного о морфине, но этот опрос был простой формальностью. Требовалось найти какое-то объяснение тому факту, что грелки были пусты. Я рассматривал его со всех возможных точек зрения, примерял ко всему, что рассказывали мне участники событий, и в конце концов нашел объяснение, опираясь на две подсказки. Первая – это ответ на вопрос, какой цели могли служить пустые грелки в постели больного человека. А вторая – тот факт, что глава семейства Файф также умер от пневмонии после того, как кто-то открыл окно и впустил в комнату зимний холод. Открыл окно к смерти, так сказать. Этот вопрос и это обстоятельство натолкнули меня на одну мысль». Абзац.

«Я сделал три телефонных звонка…» Нет. «…четыре телефонных звонка. Сначала я позвонил управляющему магазина „Шрамм“ на Мэдисон-авеню и спросил, как там упакуют две кварты мороженого в жаркий летний день для покупателя, которому предстоит довольно долгая поездка на автомобиле. Управляющий сказал, что мороженое обычно кладут в картонку, которую помещают в картонную коробку на слой сухого льда и обкладывают сухим льдом по бокам и сверху. По словам управляющего, такова их неизменная практика. Потом я связался с доктором Волмером, который живет по соседству, и, следуя его совету, позвонил представителю фирмы, производящей сухой лед. От этого последнего я узнал, что, во-первых, несколько фунтов сухого льда, помещенных под одеяло на грудную клетку человека существенно понизят температуру его тела, возможно даже до значений, критических для больного пневмонией. Во-вторых, только контрольный эксперимент способен показать, приведет ли это критическое понижение температуры тела к летальному исходу. В-третьих, сухой лед вызывает ожоги на коже даже через одежду, так что при контакте с ним на кожных покровах останутся заметные следы. В-четвертых, идеальной прокладкой между льдом и телом, позволяющей избежать ожогов, могут служить резиновые грелки. И наконец, я позвонил…»

– Это же какая-то фантастика, – перебил доктор Буль. – Чистая фантастика.

– Согласен, – признал Вульф. – Однако мне и надо было объяснить нечто фантастическое. Абзац. «Наконец, я позвонил Дэвиду Файфу и пригласил его к себе. Моей следующей задачей было выяснить, что́ стало с мороженым. Гипотеза, которую я строил, оказалась бы беспочвенной, если бы мы узнали, что в воскресенье упаковка с мороженым оставалось нетронутой. Когда мистер Гудвин позвонил мне из Маунт-Киско, я попросил его уточнить этот вопрос. Он задал его Полу, мистеру и миссис Таттл, мисс Горен и мистеру Эрроу, и все они заявили, что ничего не знают о мороженом. Еще он…»

Высокий пронзительный голос Луизы Таттл заставил его смолкнуть:

– Это неправда! Я сказала ему, что в воскресенье видела мороженое в холодильнике!

Вульф качнул головой:

– Вы сказали, что видели большой бумажный пакет и предположили, что в нем лежит мороженое. Вы не заглядывали внутрь пакета. Вы не видели сухой лед. – Он не сводил с нее внимательного взгляда. – Или видели?

– Не отвечай, – вдруг приказал жене Таттл.

– Вот как? – Вульф приподнял брови. – Неужели мы уже достигли той стадии, когда опасно отвечать? Так видели вы лед, миссис Таттл?

– Нет! Не видела!

– Тогда я продолжу. Арчи?

Я напомнил ему:

– «…мороженом. Еще он…»

– Да. «Еще он заехал в отель и осмотрел холодильник в номере. Мороженого там не было. Дэвида я сам спросил о мороженом, и он сказал, что ничего о мороженом не знает. Итак, моя гипотеза обретала плоть и кровь. Кто-то действительно что-то сделал с мороженым и скрывал это. Если сухой лед использовали так, как я предположил, то есть чтобы убить больного пневмонией, то доказать это будет невозможно, поскольку сухой лед испаряется бесследно, а значит, мое предположение так и осталось бы не более чем предположением. Следовало зайти с другой стороны, что я и сделал, задав определенные вопросы Дэвиду Файфу и вызвав известного Вам Сола Пензера». Абзац.

«Из прилагаемых записей видно, что беседы с участниками событий придавали верное направление ходу наших мыслей. Берта Файф подозревали в убийстве отца, судили и оправдали. Ему не понравились показания сестры и братьев во время суда, а главным пунктом защиты было алиби, предоставленное его другом Винсентом Таттлом. Таттл заявил тогда, что они с Бертом играли в карты в пансионе, где оба снимали комнаты. Как сказал мистер Эрроу, Берт приехал в Нью-Йорк вовсе не по делам бизнеса, а потому, что, говоря словами мистера Эрроу, ему не давало покоя прошлое. Сам Эрроу чист от подозрений, так как ночь с субботы на воскресенье провел в полицейском участке. Вы не пропу́стите и другие значимые моменты, самым показательным из которых я считаю то обстоятельство, что Берт не только посетил пансион, где снимал комнату двадцать лет назад, но, узнав, что бывшая хозяйка пансиона поселилась в Покипси, отправился к ней туда. Как Вы увидите из записи моего разговора с Дэвидом, состоявшегося днем ранее…» Я дам тебе эту запись, Арчи. «…Берт прожил в ее пансионе совсем недолго, около двух месяцев, и вряд ли за этот период успел так привязаться к владелице, чтобы настойчиво искать ее двадцать лет спустя. Логично допустить, что им двигал иной мотив». Абзац.

«Во время вчерашней беседы с Дэвидом я получил еще одну подсказку – она прозвучала в его ответе на один из моих вопросов. После смерти его матери отношения отца с детьми не складывались. Он выгнал Берта из дома и велел больше не показываться ему на глаза, с Дэвидом и Полом также не ладил. Он не разрешил дочери выйти замуж за молодого человека по имени Винсент Таттл, в то время работавшего продавцом в местной аптеке, и запретил ей встречаться с ним. После смерти отца Луиза и Таттл поженились и позднее купили ту самую аптеку на деньги, унаследованные от отца. Из предыдущих бесед мне уже было известно, что после смерти главы семейства его состояние поделили поровну между детьми».

Вульф повернул голову к аптекарю:

– Прежде чем я продолжу, мистер Таттл, не могли бы вы ответить на два-три вопроса? Это правда, что за день до болезни Берт говорил при вас, что разыскал миссис Доббс – хозяйку пансиона, где вы оба в свое время снимали комнаты, – и побеседовал с ней?

Таттл провел языком по губам.

– Да вроде бы нет, – хрипло ответил он и, откашлявшись, добавил: – Я ничего такого не помню.

– Но он же рассказывал, Винс, и это было при тебе! – воскликнул Дэвид. Он посмотрел на Вульфа: – Вчера я говорил вам.

– Знаю. Я проверяю его память. – Затем Вульф обратился к Полу: – А вы помните это?

– А как же. – Пол смотрел на Таттла, хотя обращался к Вульфу. – Еще как помню. А в другой раз Берт говорил, что снова поедет к ней, как только выздоровеет.

Вульф крякнул.

– Вас я не буду спрашивать, миссис Таттл. – И он опять сосредоточил внимание на супруге Луизы. – Другой вопрос: где вы были вчера вечером с шести до десяти часов?

Это совершенно сбило Таттла с толку. Он не ожидал такого поворота и был застигнут врасплох.

– Вчера вечером? – промямлил он.

– Да. С шести до десяти. Чтобы освежить вашу память, напомню, что мистер Гудвин приезжал вчера в вашу аптеку расспросить вас и вашу супругу о мороженом и отбыл примерно в пять тридцать.

– Моя память в порядке, – заявил Таттл. – Но я не обязан отвечать на ваши вопросы. Я не обязан отчитываться перед вами.

– То есть вы отказываетесь отвечать?

– Вы не имеете права меня расспрашивать! Вас это не касается.

– Прекрасно. Я всего лишь подумал, что у вас есть право ответить мне. Арчи?

Поскольку диктовка прерывалась надолго, я зачитал ему из блокнота не три последних слова, а больше:

– «…что после смерти главы семейства его состояние поделили поровну между детьми».

Вульф кивнул:

– Абзац. «Как видно из записи моей беседы с мистером Эрроу, это от него я узнал, что Берт рассказывал родственникам о своей встрече с хозяйкой пансиона. Вчера Дэвид подтвердил слова Эрроу и назвал имя той женщины – миссис Роберт Доббс. Во время диктовки заключения это же подтвердил и Пол. Безусловно, было очень желательно узнать, чего Берт хотел от миссис Доббс. И поскольку мистер Гудвин мог понадобиться для иных поручений, я позвонил Солу Пензеру и попросил прийти, после чего отправил его в Покипси. Дэвид не знал адреса миссис Доббс, и мистер Пензер не сразу смог отыскать ее. Только к десяти часам вечера он оказался возле дома, где она проживает у своей замужней дочери. Когда он приблизился к двери, из дома вышел мужчина и спросил мистера Пензера, кого тот хочет видеть. Как вы знаете, мистер Пензер – человек в высшей степени чуткий и сообразительный. В ходе поисков он выяснил, что зятя миссис Доббс зовут Джим Хитон, и потому ответил, что пришел к мистеру Хитону. Мужчину такой ответ устроил, и он ушел. Позднее, докладывая мне о результатах, мистер Пензер описал его, и описание полностью соответствовало внешности Винсента Таттла. В настоящий момент они оба находятся в моем кабинете, и мистер Пензер опознаёт мистера Таттла как мужчину, который вышел из дома миссис Доббс прошлым вечером». – Вульф глянул в дальний угол кабинета: – Сол?

– Да, сэр. Ответ утвердительный.

– Мистер Таттл, не хотите ничего сказать?

– Нет.

– Думаю, вы поступаете разумно. – Босс повернулся ко мне: – Абзац. «Перед тем как продиктовать предыдущий абзац, я спросил мистера Таттла, где он был вчера вечером, и он отказался отвечать. К заключению я прилагаю также краткое содержание беседы мистера Пензера с миссис Доббс. Должен признать, что конкретных сведений в ходе этой беседы получено мало. Миссис Доббс не назвала имени человека, который перед этим покинул ее дом. Она не рассказала, зачем к ней приезжал Берт Файф. Она не захотела обсуждать то, что произошло морозной зимней ночью двадцать лет назад. Разумеется, сразу возникают очевидные предположения. Возможно, алиби, предоставленное мистером Таттлом, было ложью, которую Берт не посмел опровергнуть. Возможно, миссис Доббс знает, что алиби ложное. Возможно, в ту непогожую ночь из пансиона отлучался Таттл, а не Берт, и миссис Доббс это также известно. Возможно, Таттл ходил к дому Файфов, и Луиза впустила его, а он подсыпал снотворное в ее горячий шоколад, чтобы позднее вернуться и открыть окна с улицы. Я не обвиняю его, но все эти предположения говорят сами за себя. Меня наняли не для того, чтобы найти улики, изобличающие убийцу, а для того, чтобы решить, следует ли обратиться в полицию, и я, опираясь на вышеперечисленные причины, считаю, что да, следует. Сегодня утром я звонил Вам и предлагал, чтобы Вы обратились в полицию Покипси с просьбой приставить охрану к миссис Доббс. Я пообещал Вам вскоре объяснить, почему это необходимо. Теперь Вы знаете почему». Абзац.

«Остаются вопросы, связанные со смертью Берта Файфа. Вот один, лишь в качестве примера. Если допустить, что Винсент Таттл, опасаясь быть изобличенным в прошлом преступлении, вновь помог пневмонии убить человека и применил на сей раз сухой лед вместо распахнутого окна, то почему он в ту ночь оставил в холодильнике бумажный пакет, предположительно с мороженым? Если ответа от мистера Таттла Вы не получите, то попытайтесь ответить сами. Возможно, он просто не знал, что в буфетной есть мусоропровод. А когда обнаружил его, по-видимому в воскресенье днем, то при первой возможности выбросил туда пакет. Что же касается сухого льда, то следов он не оставляет, так что вещественных доказательств Вы не найдете и должны будете положиться на оценки и выводы экспертов, как сделал я. Само собой, Таттл не наполнял грелки кусочками льда. Мягкие пустые грелки он использовал как прокладки, чтобы избежать контакта льда с кожей. Вероятно, эксперты скажут Вам, сколько времени требуется, чтобы мелкие кусочки сухого льда полностью испарились, но эта цифра не так важна. Ведь мистер Таттл находился в апартаментах неотлучно, и у него была возможность избавиться от остатков льда – если что-то осталось – до того, как тело обнаружил Пол. Предоставляю Вам ответить как на этот вопрос, так и на остальные. Работу, для которой меня наняли, я выполнил, и надеюсь, у Вас не возникнет необходимости консультироваться со мной. Вся информация, которой я располагаю, прилагается к данному заключению».

Вульф положил ладони на подлокотники и обвел взглядом слушателей.

– Это все, – объявил он. – Я не хотел сначала излагать все вам, а потом повторять еще раз мистеру Кремеру. Вопросы?

Дэвид сгорбился в красном кожаном кресле, опустил голову и уставился в пол. При последних словах Вульфа он медленно выпрямился и так же медленно оглядел всех, одного за другим, пока его глаза не остановились на Вульфе. Когда он заговорил, было видно, что слова даются ему с трудом.

– Наверное, мне следует чувствовать раскаяние, но я не раскаиваюсь. Я всегда думал, что это Берт убил отца. Я всегда думал, что алиби Винса было ненастоящим, что он солгал, чтобы спасти Берта, но теперь я вижу, что заблуждался. Без этого алиби Берта осудили бы, так что в каком-то смысле оно действительно спасло его, но оно спасло и Винса. Конечно, Берт знал, что Винс лжет. Он знал, что Винса не было рядом с ним в ту ночь. Но если бы он заявил об этом, если бы сказал, что Винс уходил на время, то разрушил бы свое алиби, а он боялся этого… И он не знал, что Винс убил нашего отца. Подозревал – может быть, но точно не знал. Теперь все понятно. Я даже вижу, какую роль играет во всем этом миссис Доббс. – Он нахмурил лоб. – Я пытаюсь вспомнить ее показания в суде. Она говорила, что не слышала, чтобы кто-то из них выходил. Но, может быть, на самом деле она слышала и даже знала, кто именно выходил. Но если бы она сказала, что тот или другой покидал пансион, то лишила бы Берта алиби, а она души в нем не чаяла, отца же нашего не любила. Его почти никто не любил.

Он собирался сказать еще что-то, но передумал, встал с кресла и спросил брата:

– Ты этого добивался, Пол? Ты догадывался об этом?

– Черт, нет! – вскинулся Пол. – Ты сам знаешь, кого я подозревал. И если этот толстяк прав насчет сухого льда… – Он вскочил на ноги и обернулся лицом к Джонни Эрроу. – Тогда почему это не мог быть он? У него же был ключ от двери! Я же не говорил, что знаю, как именно он это сделал! И если вы… эй, отстань!

Дэвид сделал шаг и схватил Пола за руку. Я уж подумал, что Пол собирается дать тумака старшему брату, но, очевидно, Дэвид знал его лучше, чем я. Он ничего не сказал, да это и не требовалось. Он просто потянул Пола за руку, провел его позади кресел, и они скрылись в прихожей. Сол пошел следом, чтобы проводить их.

– У меня вопросов нет, – произнес доктор Буль. Он встал и посмотрел сверху вниз сначала на Таттлов, потом на Вульфа. – Бог мой, прошло двадцать лет. Вы употребили выражение «окно к смерти». Да, определенно, одно такое окно вы открыли. – Он опять посмотрел на супругов. – Луиза, ты была моей пациенткой почти всю свою жизнь. Могу я быть тебе полезен? Как ты себя чувствуешь?

– Я в порядке. – Она очень старалась не сорваться на визг. – Я не верю этому.

Буль открыл рот, чтобы ответить, но счел за лучшее промолчать, повернулся и ушел. Вульф сказал владельцу аптеки и его жене:

– Если и у вас нет вопросов, то можете идти.

Луиза, кусая губы, дернула мужа за рукав пиджака. Он глубоко вздохнул, положил ладонь ей на плечо и поднялся с кресла. Она тоже встала вместе с ним. Бок о бок они направились к двери. Их я тоже оставил на попечение Сола.

Когда Таттлы скрылись из виду, Вульф направил взгляд на парочку в заднем ряду и резко спросил:

– Ну? Навесил я на вас что-нибудь или нет?

Клянусь, они держались за руки, пока сидели, и не разняли рук, даже когда поднялись и пошли к столу Вульфа. Я и сам не прочь иногда подержаться за руки, но не на людях же? Казалось, Энн хочется заплакать, но она явно намерена была крепиться. Хорошо, что она держалась за левую руку Джонни, потому что правая ему понадобилась для другого дела. Остановившись напротив Вульфа, он протянул руку через стол и сказал:

– Уважаю.

Глава восьмая

Я должен объяснить кое-что. Джонни и Энн не принимали участия в представлении, так почему Вульф велел позвать и их тоже? Спрашивать его об этом мне ни к чему. Я и так знаю. Одна жалкая тысяча – довольно скудная плата за разгадку двух смертей. А вот если Джонни Эрроу придет и увидит красивое действо, в финале которого все узнают, кто убил партнера Джонни, то, может, ему захочется выразить свою признательность в виде малой толики уранового богатства.

Таков был замысел, никаких сомнений. И несколько недель кряду я, проверяя утреннюю почту, проглядывал обратные адреса на конвертах. Но интересующего меня послания все не было, и я перестал его ожидать.

Но на прошлой неделе, всего через четыре дня после того, как суд присяжных признал Винсента Таттла виновным в умышленном убийстве отца Файфов (его решили судить за первое преступление, поскольку доказательств тут было больше, особенно когда заговорила миссис Доббс), конверт со штампом: «Корпорация „Файф – Эрроу“, Монреаль» в углу все-таки прибыл. Когда я вскрыл его и увидел сумму на чеке, брови мои взлетели выше некуда. Толика оказалась не такой уж и малой.

Письма к чеку не прилагалось, но оно и понятно. Нет у него времени письма писать. Он слишком занят, объясняя жене, как ищут уран.


СЛИШКОМ МНОГО СЫЩИКОВ

Глава первая

Женщинам не место в сыске. Таково мое принципиальное убеждение. Разумеется, мы, сыщики, не всегда и не везде играем жестко, но наше ремесло по большей части не оставляет места для дружеских чувств и милых душевных порывов. Поэтому сыщице требуется крепкая, толстая шкура. И что, скажите, за удовольствие к такой прикасаться? По мне, так совсем никакого. А если же сыщица не обладает дубленой кожей, то непременно раскиснет в тот самый момент, когда требуются трезвый взгляд и стальные нервы, и значит, в сыске женщинам нечего делать.

Впрочем, иногда и самые стойкие принципы почивают, и это был как раз такой случай. Из семи присутствующих частных сыщиков, включая Ниро Вульфа и меня, двое принадлежали к полу, который принято называть слабым.

Теодолинда – для друзей Дол – Боннер, примерно одного со мной возраста, чьи от природы черные и длинные, загнутые кверху ресницы осеняли глаза цвета карамели, мало того что имела лицензию частного детектива, так еще и владела собственным агентством. И дела у нее, надо признать, шли неплохо. Свой отлично скроенный и хорошо сидящий твидовый костюм она приобрела не иначе как в «Бергдорфе»70 и там же, вероятно, прикупила норковый жакет.

С Дол я уже встречался раньше, а вот имя второй девушки – Салли Колт – услышал впервые, когда собравшиеся обменялись приветствиями и отрекомендовались по предложению Джея Керра.

Я встал со стула и прошел в тот угол, где устроились дамы. Дождавшись, когда они поднимут на меня глаза, я проговорил:

– Мисс Колт? Не уверен, что вы расслышали мое имя. Я Арчи Гудвин.

– Ну конечно же! – воскликнула она.

Ни кожу ее, ни голос я не назвал бы грубыми. По возрасту она годилась мне в младшие сестренки, однако в сестрах я не нуждаюсь. Свое шерстяное платьице и пальтецо из верблюжьей шерсти мисс Колт явно присмотрела не в «Бергдорфе», но я не падок на дорогие шмотки.

Я взглянул на часы, а потом перевел взгляд на Салли.

– Сейчас четверть двенадцатого, – сказал я ей. – И неизвестно, сколько еще мы здесь проторчим. Внизу я приметил буфет и хочу принести кофе для всей честной компании. Не согласитесь ли вы мне помочь? Мисс Боннер ведь не откажется от чашки кофе?

Мисс Колт посмотрела на мисс Боннер, свою начальницу. Та милостиво кивнула, а мне сказала, что это прекрасная мысль. Я обернулся к остальным и, возвысив голос, спросил, есть ли среди них такие, кто не хочет кофе. Таковых не нашлось, и мы с Салли удалились.

Я действительно был не прочь выпить кофе. Кроме того, наружность и манеры мисс Колт наводили на мысль, что моя теория о женщинах-детективах не так уж безупречна. И мне не терпелось это проверить. Но больше всего я желал отдохнуть от созерцания Ниро Вульфа.

Таким кислым своего босса я еще не видывал, и тот факт, что у него имелись все основания киснуть, не делал его физиономию краше. История на самом деле очень печальная. Недавние скандалы вокруг прослушивания телефонных разговоров привлекли внимание властей к частному сыску. Например, к тому, что частные детективы, коих в одном городе Нью-Йорке насчитывается четыреста тридцать два, а в штате Нью-Йорк набирается аж пятьсот девяносто, при получении лицензии не сдают письменного экзамена. Никто не проверяет их квалификацию и опыт. Госдеп понятия не имеет, сколько на лицензированных сыщиков работает наемных агентов, поскольку последним лицензия вообще не требуется. И так далее и тому подобное.

В итоге администрация штата решила закрутить гайки. Все пятьсот девяносто частных сыщиков были вызваны на собеседование, чтобы держать ответ за незаконную прослушку, если таковая имела место, и отчитаться в части общей постановки дела.

Поскольку лицензии имелись и у меня и у Вульфа, к ответу притянули нас обоих. Конечно, приятного в этом было мало. И тем не менее недовольство Вульфа свелось бы к обычному брюзжанию и бухтению – как-никак не один он мучается, а еще шесть сотен коллег без малого, – если бы не два момента.

Во-первых, разбирательство частью проходило в Нью-Йорке, а частью – в Олбани. Нас почему-то высвистали в Олбани, и просьбу Вульфа разобраться с нами в Нью-Йорке проигнорировали.

Во-вторых, тот единственный раз, когда Вульф прибег к прослушиванию телефонной линии, не добавил ему ни славы, ни денег. Так что босс вовсе не горел желанием, чтобы ему лишний раз об этом напоминали.

Вот почему, когда зимним утром, ни свет ни заря, Фриц принес завтрак в спальню Вульфа на втором этаже старого особняка, облицованного бурым песчаником, а я заглянул туда с известием, что погода не препятствует автомобильной поездке и боссу не придется подвергать себя превратностям путешествия по железной дороге, он был настолько погружен в уныние, что даже ворчать не мог.

За всю дорогу до Олбани – а это сто шестьдесят миль, или четыре часа, пути – Вульф, устроившийся, по обыкновению, сзади, дабы в случае аварии не влететь в лобовое стекло, произнес не больше двух десятков слов, среди которых не было ни одного приятного.

Когда я привлек его внимание к достоинствам новой скоростной трассы, которой мы еще не ездили, он закрыл глаза.

К месту назначения мы прибыли в 9.55, за пять минут до назначенного срока. Нас проводили на четвертый этаж и велели ждать. Естественно, достойного сиденья для массивной туши Вульфа в комнате не нашлось. Он постоял, оглядываясь с несчастным видом, буркнул: «Доброе утро», – тем, кто уже сидел, прошел к стулу у дальней стены и осторожно опустился на него. Так и провел, дуясь на весь свет, следующие час с четвертью.

Признаться, те пятеро, что ожидали своей очереди вместе с нами, тоже не испытывали особого восторга. Когда Джей Керр решил завести общий разговор, то сумел извлечь из нас только имена. На этом общение практически застопорилось, хотя все мы состояли в Ассоциации лицензированных частных детективов штата Нью-Йорк. За исключением, разумеется, Салли Колт, которая была всего лишь наемным сотрудником.

По-моему, этими потугами нас сплотить Джей Керр, плешивый толстячок в очках без оправы, стремился хоть как-то искупить множившуюся его стараниями разобщенность. Во всем Большом Нью-Йорке ни одно сыскное бюро не разоблачило столько супружеских неверностей, сколько Джей со своими парнями.

Харленд Айд, высокий, костлявый, с седыми висками и длинным ястребиным носом, одетый как банкир, тоже пользовался широкой известностью в нашей среде, правда, известностью несколько иного рода. Это был опытный профессионал с безупречной репутацией. Поговаривали даже, что с ним не раз и не два консультировалось ФБР. Только на меня не ссылайтесь.

О третьем, Стиве Амзеле, я мало что знал, слышал только пару отзывов о его работе. Несколько лет назад Стива выгнал с работы Дел Бэском, после чего Амзель выправил себе лицензию и снял комнатку под офис недалеко от центра города. Бэском, владелец одного из лучших агентств Нью-Йорка, сказал как-то, что Амзель не одинокий орел, а стервятник-одиночка. Аккуратно одетый, невысокий, темноволосый и востроглазый, Амзель, вероятно, выглядел моложе своих лет. Когда мы с Салли Колт отправились за кофе, он двинулся было вслед за нами с намерением предложить помощь, но передумал.

В буфете, сделав заказ, я посоветовал Салли не беспокоиться:

– Если вашу контору прижмут за прослушку, просто позвоните мистеру Вульфу. Он поручит мне с этим разобраться, и я все улажу. Бесплатно. Ведь мы коллеги.

– Как это мило!

Салли склонила головку набок, чтобы я мог по достоинству оценить изящную линию ее подбородка, и линия эта была воистину хороша. Сразу стало ясно, что Салли не просто привлекательная девушка, но еще и отзывчивый товарищ, думающий о других.

– Отвечу вам тем же: когда прижмут вас, наберите номер мисс Боннер. Мой босс будет покруче вашего.

– Вот это я понимаю! – одобрил я. – Преданность – высшая добродетель. Вам за это воздастся на том свете. Полагаю, ваш метод состоит в том, чтобы завлечь объект в шикарный бар, вроде «Павлиньей аллеи» в «Уолдорф-Астории», и все из него вытянуть одной лишь силой очарования. Захотите попрактиковаться на мне – обращайтесь. Может, я и соглашусь. Только учтите: меня очаровать непросто.

Она вздернула подбородок и выстрелила в упор темно-синими глазами.

– Да, вы, похоже, крепкий орешек, – согласилась Салли. – Думаю, мне потребовалось бы не меньше часа на то, чтобы вас расколоть.

Тут нам принесли кофе, и пикировку пришлось прервать. По пути к лифту я придумал ответный удар, прямо-таки сокрушительный. Однако в лифте мы были не одни, так что пришлось приберечь его на потом. Общество коллег также не располагало к галантному поединку.

Салли подала кофе Вульфу, а я обслужил Дол Боннер. После того как каждый получил свою порцию, я присоединился к дамам в их уголке. Разить Салли насмерть при ее начальнице я, конечно, не стал. Мы просто обменялись предположениями о том, сколько еще нам придется ждать.

Скоро это выяснилось. Для меня, по крайней мере. В моем стаканчике еще оставался кофе, когда на пороге комнаты появился какой-то человек и объявил, что Ниро Вульфа и Арчи Гудвина просят на выход.

Вульф издал шумный вздох, поставил стаканчик на соседний стул, поднялся и направился к двери. Я последовал за ним. Нас провожал тихий говор заметно оживившейся компании.

Служитель провел нас по коридору, шагов через двадцать открыл дверь и вошел, поманив за собой пальцем. М-да, сотрудникам администрации штата не мешало бы пройти курс хороших манер.

Мы очутились в средних размеров комнате с тремя большими окнами, мутными от дождевых потеков. В центре стоял большой ореховый стол, обставленный стульями. Возле стен приткнулись два столика поменьше и еще несколько стульев.

В конце большого стола сидел человек, рядом с которым справа высилась гора папок. Он жестом предложил нам занять места по левую руку от него. Приведший нас служитель прикрыл дверь и устроился у стены.

Человек за столом смотрел на нас без сердечности, но и не враждебно.

– Ну, вы в представлениях не нуждаетесь, – сказал он Вульфу, намекая то ли на растиражированность прославленной физиономии босса, то ли на его беспрецедентную толщину (выбирайте на свой вкус), и глянул в раскрытое перед ним досье. – Я ознакомился с отчетами – вашим и мистера Гудвина. Думаю, мы ускорим дело, если я побеседую с вами обоими сразу. Я – Альберт Хайатт, особый уполномоченный секретаря штата71, которому поручено данное разбирательство. Оно проводится без соблюдения формальностей, но если возникнут обстоятельства, требующие протоколирования, порядок будет изменен.

Тем временем я изучал его. Возраст его вращался возле сорока: то ли сорок с чем-то, то ли сорок без чего-то. И был он весь гладкий: гладкая свежая кожа, гладкие темные волосы, гладкий приятный голос, гладкие манеры и гладкий серый габардин.

Конечно, я заранее навел справки о двух уполномоченных, на которых возложили обязанность с нами разбираться, и уже доложил Вульфу, что этот самый Хайатт – партнер в крупной юридической фирме с офисом в Нью-Йорке, активно занимается политикой, неплохо справляется с ведением дел в суде, то есть умеет и любит задавать вопросы, семьей не обременен.

Уполномоченный снова сверился с досье.

– В апреле прошлого, одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого, года вы организовали прослушивание частной телефонной линии Отиса Росса, проживающего по адресу: Западная Восемьдесят третья улица, Манхэттен, Нью-Йорк. Верно?

– Я указал это в своем отчете, – буркнул Вульф.

– Да, указали. При каких обстоятельствах это произошло?

Вульф двинул пальцем в направлении папки:

– Если перед вами лежит мой отчет, а также отчет мистера Гудвина, то вы обладаете исчерпывающей информацией.

– Да, тут есть ваши отчеты. Но я бы хотел послушать, что вы скажете при личной встрече. Пожалуйста, ответьте на мой вопрос.

Вульф состроил было красноречивую гримасу, но понял, что этим нисколько не облегчит своего положения, и сдержался.

– Пятого апреля тысяча девятьсот пятьдесят пятого года ко мне явился человек, назвавшийся Отисом Россом. Он сказал, что хочет поставить на прослушивание свой домашний телефон. Я сообщил ему, что не занимаюсь решением супружеских проблем. Он заявил, что его проблема иного рода, что он вдовец. В ходе нашей беседы выяснилось, что он имеет многопрофильный бизнес и разнообразные финансовые интересы и все дела ведет из дома. В последнее время он стал подозревать своего секретаря в двойной игре. Ему часто приходится отлучаться на день-два. Прослушивание телефона призвано выяснить, обоснованны ли его подозрения в адрес секретаря.

Вульф поджал губы. Он терпеть не мог даже простых упоминаний о том деле. Тем более противно ему было рассказывать о своем фиаско со всеми подробностями. На мгновение мне показалось, что он заартачится, однако мой босс продолжил:

– Разумеется, я знал, что закон позволяет прослушивать телефонную линию абонента с его согласия. И тем не менее я отказался взяться за дело на том основании, что не имею опыта в подобных операциях. Но тут вмешался мистер Гудвин, который присутствовал при данном разговоре, как и при всех моих встречах с клиентами. Он сказал, что знает человека, который мог бы взять на себя техническую сторону. Вмешался он по двум причинам. Во-первых, его привлекала новизна и специфика телефонного прослушивания. Во-вторых, он считает своим долгом побуждать меня к зарабатыванию гонораров даже в тех случаях, когда сам я предпочел бы отказаться от дела. Признаюсь, порой его действия бывают оправданными. Если хотите, можете обратиться к нему лично за подтверждением сказанного.

Хайатт качнул головой:

– Сначала закончите. Продолжайте.

– Хорошо. Мистер Росс вручил мне тысячу долларов наличными – десять стодолларовых купюр, – аванс на текущие расходы. Пояснил, что заплатить чеком не может: хочет сохранить в тайне от секретаря сам факт обращения к частному детективу. По той же причине он попросил нас не посылать ему почтой ни отчетов, ни любых других сообщений. Сказал, что будет сам нам звонить или заходить за ними. Также мистер Росс настаивал на том, чтобы я не звонил ему домой. Он подозревал, что секретарь иногда выдает себя за него в телефонных разговорах. Как следствие, он хотел иметь запись всех без исключения телефонных переговоров, ведущихся по его линии, так как не знал, когда на линии он сам, а когда его секретарь.

Вульф опять сжал губы. Ему приходилось заставлять себя говорить.

– Естественно, все это не могло не вызвать у меня любопытства и определенных сомнений. Просить у него документы было бессмысленно: их можно подделать или украсть. Поэтому я сказал, что мы должны удостовериться в истинности предоставленных им сведений, и предложил, чтобы к нему домой зашел мистер Гудвин. Можете не говорить мне, сколь неразумным было это предложение. Я уже сам себе это сказал. Мистер Росс сразу согласился, так как наверняка предвидел такой поворот событий. Он оговорил только, что визит должен произойти в такой час, когда его секретаря не будет в квартире, ибо последний может узнать мистера Гудвина. Так мы и договорились. Тем же вечером в девять часов мистер Гудвин прибыл к дому на Западной Восемьдесят третьей улице и поднялся в квартиру мистера Росса. Мистеру Гудвину открыла горничная. Представившись вымышленным именем, о котором мы условились заранее, он объяснил, что пришел к мистеру Россу. Его провели в гостиную, где он увидел моего клиента. Тот сидел около торшера, читал книгу и курил сигару.

Вульф постучал кончиком пальца по столешнице.

– Я называю его «мой клиент» намеренно, так как заслужил этот позор… Проклятье, он в самом деле был моим клиентом! После короткой беседы с ним мистер Арчи Гудвин вернулся домой и обо всем доложил мне. Было решено взяться за это дело. Мистер Гудвин тут же связался с известным ему специалистом, и мы наметили план на утро. Вам нужны подробности?

– Нет, их можете опустить. – Хайатт пригладил ладонью и без того гладкие волосы. – Это есть в отчете Гудвина.

– В любом случае мне мало что о них известно. Технику для прослушивания подключили, и мистер Гудвин получил новую игрушку. Однако на нее у моего помощника оставалось мало времени, так как он нужен мне более или менее постоянно. Поэтому прослушиванием занимались люди организовавшего его технического специалиста. Я даже не просматривал отчеты, за которыми мистер Росс ежедневно заходил к нам – в тот час, когда я обычно бываю занят у себя в оранжерее. То есть мы с ним больше не встречались. На пятый день мистер Гудвин попросил у него еще тысячу долларов, и мистер Росс дал деньги, опять наличными. После оплаты установки оборудования и собственно прослушивания у меня мало что осталось от гонорара. Вы знаете, что такое внешний перехват?

– Разумеется. Практически все нелегальное прослушивание осуществляется при помощи внешних устройств.

– Возможно. – Вульф развернул руку ладонью кверху. – Но я понятия не имел, что вовлечен в незаконные операции, вплоть до восьмого дня прослушивания. Тринадцатого апреля мистер Гудвин провел два часа в том помещении, где записывались телефонные переговоры. Там он услышал долгую беседу по телефону с участием самого мистера Росса. Был ли это на самом деле мистер Росс или его секретарь, выдававший себя за него, неизвестно. Так или иначе, услышанный мистером Гудвином голос не имел ничего общего с голосом нашего клиента, и это насторожило мистера Гудвина. Из прочитанных им отчетов о прослушивании он почерпнул немало информации об интересах и занятиях мистера Росса. В частности, ему стало известно, что губернатор недавно назначил того председателем Комитета по расследованию деятельности благотворительных фондов. Мистер Гудвин вышел на улицу, отыскал телефонную будку и позвонил мистеру Россу. Ему ответил тот же голос, который насторожил мистера Гудвина при прослушивании перехваченного телефонного разговора. Мой помощник представился журналистом из «Газетт», договорился об интервью, приехал на Западную Восемьдесят третью улицу, встретился с мистером Россом и поговорил с ним. Также он увидел секретаря. Ни тот, ни другой не был нашим клиентом. Меня обвели вокруг пальца.

Вульф сглотнул комок горечи.

– Меня одурачили как последнего мальчишку, – скорбно признал он. – Мистер Гудвин вернулся домой и обо всем осведомил меня. Обсудив ситуацию, мы решили дождаться нашего клиента – он должен был прийти к пяти часам, как обычно, за ежедневным отчетом. Однако прослушивание мы отменили немедленно. Мы не видели иного выхода, кроме как сообщить об этом человеке в полицию и заодно рассказать во всех подробностях о моем скудоумии. Но это можно было сделать только после того, как мы заполучим его.

Вульф опять сглотнул.

– Только он не пришел. Почему – не могу вам сказать. То ли он откуда-то узнал о том, что мы отменили прослушивание, то ли ему стало известно о визите мистера Гудвина к мистеру Россу. Строить догадки бесполезно. Он не пришел. Больше мы его никогда не видели. Примерно месяц почти все время мистера Гудвина, которое оплачиваю я, было посвящено поискам самозванца. Безуспешным, несмотря на всю компетентность и изобретательность моего помощника. Не смогли мы найти и горничную, которая впустила мистера Гудвина в квартиру. Когда первая неделя поисков не принесла никаких результатов, я договорился о встрече с настоящим мистером Россом и приехал к нему домой с тем, чтобы обо всем рассказать. Он, естественно, встревожился, но выслушал наши доводы и согласился, что информировать власти нет смысла, пока я не найду махинатора. Мистер Гудвин был со мной, и вместе мы дали мистеру Россу исчерпывающее описание нашего клиента, но он не сумел вспомнить никого, кто подходил бы под это описание. Что касается горничной, то она работала на мистера Росса очень недолго, а затем исчезла без предупреждения, и он о ней ничего не знал.

Вульф сделал паузу, втянул в себя воздух и протяжно выдохнул.

– Вот и все. Прошел месяц, и мистер Гудвин не мог больше отдавать поискам все свое время, поскольку у него много других обязанностей. Но это ни в коем случае не означает, что он забыл о нашем клиенте, как не забыл о нем и я. Мы никогда его не забудем.

– Я так и подумал. – Хайатт улыбался. – Не буду скрывать, мистер Вульф: лично я верю вашему рассказу.

– Конечно, сэр, у вас есть для этого все основания.

– Надеюсь, надеюсь. Но вы, разумеется, отдаете себе отчет в уязвимости вашего положения. Никто, кроме вас и мистера Гудвина, не видел этого вашего клиента. Никто, кроме вас, не знает о том, что именно произошло между вами. Вы не можете его найти и не можете установить его личность. Буду откровенным: если вас обвинят в противозаконном прослушивании телефонной линии и дело дойдет до суда, вполне вероятно, что вас сочтут виновным.

Брови Вульфа приподнялись на одну шестнадцатую дюйма:

– Если это угроза, то что вы предлагаете? Если укор, то он заслужен. Я заслуживаю большего, чем укор. Можете прочитать мне нотацию, если хотите.

– Нотация вам не помешала бы, – согласился Хайатт и опять улыбнулся. – И я бы с удовольствием прочитал ее вам, но воздержусь. Дело в том, что у меня есть для вас сюрприз. Просто сначала я хотел познакомиться с вами. – Он перевел взгляд на служителя, сидящего у стены: – Корвин, в комнате тридцать восемь, в другом конце коридора, сидит человек. Приведите его сюда.

Корвин поднялся и вышел, оставив дверь открытой. Слышно было, как его тяжелые шаги удаляются по коридору, затем хлопнула дверь, опять послышались шаги, но уже приглушенные, потом наступила краткая тишина, которую разорвал крик: «Мистер Хайатт! Сюда!»

Это был не столько призыв, сколько вопль ужаса, как будто Корвина схватили за горло. Поэтому, когда Хайатт вскочил и кинулся к двери, я тоже поспешил следом: из кабинета в коридор, вперед по коридору к распахнутой двери и внутрь. Я встал у Хайатта за спиной, когда он остановился рядом с Корвином у дальнего края стола.

На полу лежал человек. Мы уставились на него. Ответить нам тем же он не мог. Бедняга распростерся на спине, раскинув ноги в стороны. Он был полностью одет, включая галстук, только галстук, прежде повязанный под воротником рубашки, теперь был туго обмотан вокруг шеи. Хотя лицо посинело, глаза вылезли из орбит и вывалился язык, я сразу узнал его.

Корвин и Хайатт таращились на задушенного и, вероятно, не замечали, что я стою рядом, а через секунду меня там уже не было. Вернувшись в кабинет, где сидел за столом мрачный Вульф, я порадовал:

– Сюрприз удался на славу. Там на полу – наш клиент. Кто-то слишком туго повязал ему галстук, и он умер.

Глава вторая

Я знал, конечно, что мошенник больно ранил самолюбие Вульфа, фигурально выражаясь, вогнал нож в самое сердце его самооценки, но до сего момента не представлял всю глубину раны. Похоже, после моего сообщения у Вульфа резко отказал слух. Он поднялся со стула и сделал шаг к двери, остановился, повернул голову и воззрился на меня.

– О… – промолвил он. – Умер?

– Ага. Его задушили.

– Вид его трупа не принесет мне удовлетворения.

Вульф посмотрел на дверь, на меня и опять сел, возложил ладони на стол и прикрыл глаза. Спустя некоторое время он поднял веки.

– Будь проклят этот мерзавец… – пробормотал мой босс. – Живой, он одурачил меня. Теперь, мертвый, впутал бог знает во что. Может, если мы пойдем… Но нет. Я в отчаянии.

Он вновь поднялся.

– Пойдем, Арчи.

С этими словами Вульф двинулся к двери. Я встал у него на пути.

– Стойте! Я тоже хочу домой, но вы, черт побери, отлично знаете, что мы не можем вот так удрать.

– Разумеется, знаю. Я всего лишь хочу взглянуть на наших собратьев по ремеслу. Идем же!

Я посторонился и пропустил босса вперед. Он протопал по коридору в ту комнату, откуда нас привели в кабинет Хайатта. Войдя туда вслед за Вульфом, я закрыл дверь. Дамы так и сидели в своем углу, а трое мужчин сбились в кучку, по-видимому сломав лед отчуждения.

Все обернулись к нам, и Джей Керр спросил:

– Что, вы еще на свободе? Ну и как он?

Вульф стоял и внимательно оглядывал их. Я тоже. Мы не имели никаких оснований полагать, будто один из этих людей столь туго повязал галстук нашему клиенту. Однако покойник был как-то связан с прослушиванием телефонных линий, а всех присутствующих вызвали сюда именно по этому поводу. Вот почему мы с Вульфом с пристрастием всматривались в лица. Пока никто не задрожал, не побледнел, не облизывал губы и не устроил истерику.

Наконец Вульф отверз уста:

– Леди и джентльмены, мы с вами принадлежим к одной профессиональной ассоциации. И следовательно, вы вправе ожидать, что я поделюсь с вами любыми касающимися вас сведениями, которые поступят в мое распоряжение. Только что я узнал о событии, происшедшем сегодня утром в этом здании и грозящем нам с мистером Гудвином массой неудобств, а возможно, и серьезных неприятностей. У меня нет причин полагать, что к этому событию причастен кто-то из вас. И все-таки полностью я этого не исключаю. Вы ничего не потеряете, если услышите об этом событии не от меня. Так я что уступлю сомнительную честь ознакомить вас с последними новостями кому-то другому. Вам не придется долго ждать. А пока прошу принять заверения, что я не желал никого обидеть бесцеремонным разглядыванием. Мне всего лишь хотелось понять, не замешан ли кто-либо из вас в том происшествии. Если вы…

– Какого черта?! – фыркнул Амзель. Его быстрые черные глазки вспыхнули. – Что вы хотите сказать?

– Неплохая речь. Мне понравилось, – оценил Джей Керр. – Продолжайте. – Его высокий голос так и вонзался в перепонки. Но нельзя же на столь зыбком основании строить вывод, что Керр задушил человека? Просто у него такой пронзительный тембр.

Похожий на банкира Харленд Айд откашлялся.

– Если мы не замешаны, – сухо заметил он, – то нас это и не касается. Вы говорите – в этом здании, сегодня утром? Что за происшествие?

Вульф качнул головой и продолжал разглядывать коллег. Истерику так никто и не закатил. Напротив, все заговорили, как будто даже с облегчением оттого, что наконец нашлось о чем поговорить. Стив Амзель предложил Дол Боннер и Салли Колт взять Вульфа в клещи и, напустив на него женские чары, вытянуть все до последней мелочи. Дамы вежливо отказались.

Вульф так и стоял посреди комнаты, переводя взгляд с одного на другого, когда дверь распахнулась и появился Альберт Хайатт. Увидев моего босса, он резко остановился и выпалил:

– А, вы здесь.

Из его гладкой прически выбилась прядь. Он посмотрел на меня:

– И вы тоже. Вы ведь ходили за мной и видели его, так?

Я кивнул.

– А потом поспешно ушли?

– Ну да. Вы же сказали мистеру Вульфу, что приготовили ему сюрприз. Мне не терпелось поведать ему, в чем этот сюрприз заключается.

– Вы узнали его?

– Да. Это наш клиент, о котором мы вам рассказывали.

Вульф вмешался в наш диалог:

– Я бы предпочел, чтобы мне показали его живым.

– Возможно. Конечно, вы уже сообщили все этим людям?

– Нет, сэр.

– Не сообщили?

– Нет.

Хайатт обвел всех глазами.

– Как я вижу, все в сборе. Джей Керр?

– Это я, – признался Керр.

– Харленд Айд?

– Здесь.

– Стивен Амзель?

Амзель поднял руку.

– Теодолинда Боннер?

– Я, между прочим, торчу здесь уже два часа. Мне бы очень хотелось…

– Один момент, мисс Боннер. Салли Колт?

– Здесь.

– Прекрасно. Разбирательство, которым я занялся по поручению секретаря штата, временно приостановлено. Но вы все должны оставаться в этом помещении. В комнате на этом этаже обнаружен труп мужчины. Судя по всему, его задушили. Разумеется, этим займутся полицейские и захотят вас расспросить. Пока не могу сказать, когда мы продолжим собеседование. Оно отложено на неопределенный срок, но непременно состоится. Не выходите отсюда до приезда полиции.

Хайатт повернулся, чтобы уйти, но его остановил чей-то голос:

– А кто убит? – Это спрашивал Харленд Айд.

– Вам все сообщит полиция. Слава богу, хоть с этим придется разбираться не мне.

– Мистер Хайатт. – Голос Дол Боннер был ясным и звонким. Она поднялась на ноги. – Вы ведь мистер Хайатт?

– Да, это я.

– Мы с мисс Колт сегодня завтракали очень рано и сильно проголодались, поэтому собираемся выйти перекусить.

Чертовски смело, подумал я. Уж ей-то наверняка известна расхожая теория о том, что убийца после содеянного ощущает пустоту и поэтому хочет есть. Хайатт сказал, что ей придется дождаться полиции, пропустил мимо ушей протесты Стива Амзеля и ушел, плотно закрыв за собой дверь.

Явившиеся на собеседование сыщики так и остались стоять, переглядываясь. Я в них разочаровался. Мне не раз и не два доводилось оказываться запертым в четырех стенах с разными людьми после убийства, но теперь это были не кто-нибудь, а сплошь детективы. Казалось бы, они должны реагировать быстрее обычных людей. Куда там!

Простому обывателю потребовалась бы примерно минута, чтобы прийти в себя после сообщения Хайатта и накинуться на нас с Вульфом с расспросами. Нью-йоркским детективам понадобилось примерно столько же. Первым сориентировался Стив Амзель. Он был чуть не вдвое ниже Вульфа, и ему пришлось задрать голову, чтобы встретиться с моим боссом глазами.

– Так вот что это было за происшествие. Убийство. – Он прищурил черные бусины глаз. – Понятно. Так кто это был?

Джей Керр подхватил:

– Да, Гудвин узнал его. Скажите имя!

Даже Дол Боннер покинула свой угол и подошла поближе в сопровождении верной Салли Колт.

Харленд Айд спросил:

– Правильно ли я понял, мистер Вульф, что убитый являлся вашим клиентом?

Они окружили Вульфа, и он отступил на шаг.

– Я не могу вам сказать, кто это, – признался он, – потому что сам этого не знаю. Как, впрочем, и мистер Гудвин. Нам неизвестно имя этого человека.

Салли Колт, прыснув, прикрыла рот ладонью.

– Чушь, – презрительно процедил Стив Амзель. – Гудвин же узнал его! Что за шарады вы тут устраиваете?

– И это при том, что он был вашим клиентом? – заверещал Джей Керр.

– В самом деле, мистер Вульф, – возмутилась Дол Боннер, – это больше похоже на фарс. Не ожидала такого от вас, с вашей-то репутацией. Уж не хотите ли вы нас убедить, будто взялись за дело, не спросив имени у клиента?

– Нет. – Вульф сжал губы. Потом снова открыл рот: – Леди и джентльмены, я вынужден просить вас о снисхождении. Сегодня, прямо здесь, меня настигли последствия глупейшего промаха. Я унижен и, возможно, уничтожен. Чего еще вы хотите? Большего бесчестья представить невозможно. Да, мистер Гудвин узнал того человека. Да, убитый был моим клиентом. И да, я не знаю его имени. Ни до, ни после того краткого периода, что я работал на него, мне ничего не доводилось о нем слышать. Это все.

Вульф протопал к стулу, стоящему у стены, сел, пристроил кулаки на коленях и смежил веки.

Я приблизился к нему и спросил вполголоса:

– Будут какие-нибудь указания?

– Нет, – буркнул он, не открывая глаз.

– Как вы знаете, Гил Тобер сейчас здесь, в Олбани. У него наверняка есть связи с местной полицией. Может, мне стоит отыскать телефон и попросить Гила быть наготове на тот случай, если нам что-нибудь понадобится?

– Нет.

У него явно не было желания поболтать. Я вернулся к коллегам, все еще стоящим кучно, и сказал им:

– Если вы, ребята, хотите посудачить о нашем с Вульфом позоре, то, прошу, не обращайте на меня внимания. А я послушаю. Вдруг вы скажете что-то полезное.

– Где труп? – спросил Стив Амзель.

– Комната тридцать восемь, дальше по коридору.

– Что стало причиной смерти?

– Галстук, затянутый на горле. Хотелось бы думать, что покойный сделал это сам, но вы не хуже меня понимаете, что вряд ли. Думаю, сначала его успокоили тяжелой латунной пепельницей – она валялась рядом на полу.

– Вы с Вульфом сегодня прибыли последними, – припомнил Харленд. – Этот человек не попадался вам на глаза по пути сюда?

Я широко ему улыбнулся:

– Эй, послушайте! Копы еще проймут нас до самых печенок своими вопросами. Помилосердствуйте. Мы же с вами члены одной профессиональной ассоциации. Неужели вы станете допрашивать меня?

– Ни в коем случае, – чопорно заявил Айд. – Я всего лишь предположил, что если та комната находится между этим помещением и лифтом и дверь ее была открыта, вы могли заметить его или даже поговорить с ним. Я ни в коем случае не намеревался…

Его перебили. Дверь открылась, и вошел здоровый такой тип. Крупный широкоплечий орангутанг, на круглой морде которого почти терялись невыразительные черты. Он захлопнул дверь, пересчитал нас, шевеля губами, а потом подтянул к двери стул и уселся. Сказать нам что-нибудь ему просто не пришло в голову.

И опять эти профи не оправдали моих ожиданий. Они прекрасно знали, что присутствие фараона никак не ограничивает свободу общения. А если их смущали чужие уши, то одного взгляда на рожу этого типа было достаточно, чтобы понять: его умственных способностей категорически не хватит на то, чтобы воспринять и запомнить услышанное. И еще не факт, что он вообще слышит.

Тем не менее детективы как будто проглотили языки на добрые полчаса. Из спортивного интереса я предпринял несколько попыток завязать беседу, но впустую. Пробовал я разговорить и дам, которые вернулись в облюбованный ими угол. У меня сложилось впечатление, что Салли готова разрядить напряжение, обменявшись шутками, зато у Дол Боннер такое желание отсутствовало напрочь, а она как-никак была босс.

Когда я в очередной раз глянул на часы, они показали десять минут второго. Наконец-то дверь опять отворилась. На этот раз к нам пожаловали двое. Первым вошел шестифутовый здоровяк с длинной узкой физиономией и седеющими волосами. Сделав три шага, он остановился, окинул нас взглядом и представился:

– Я Леон Грум, начальник сыскной полиции города Олбани.

Он сделал паузу – для аплодисментов, должно быть, но их не последовало. На лице его было написано неимоверное высокомерие. Чувствовалось оно и в голосе. Конечно, это было объяснимо в данных обстоятельствах. Не так уж часто начальнику сыскной полиции доводится обращаться к аудитории, состоящей исключительно из частных детективов, к ненавистному племени, которое он с огромным удовольствием стер бы с лица земли. Более того, все мы как на подбор были из Нью-Йорка, и одно это уже делало нас грязью в его глазах.

Он продолжил:

– Вам сообщили, что в комнате на этом этаже умер насильственной смертью человек. Поэтому вас попросили остаться для допроса в качестве свидетелей. Ниро Вульф и Арчи Гудвин пройдут вместе со мной. Сейчас. Остальных вскоре тоже вызовут, по одному, чтобы показать тело. – Он ткнул большим пальцем в сторону своего спутника: – Этот человек узнает, какими сэндвичами вы хотели бы перекусить, а потом вам их принесут. За счет городского бюджета. Вы Теодолинда Боннер?

– Да.

– Сюда уже едет сотрудница полиции – на тот случай, если понадобится вас обыскать.

– С согласия леди, – агрессивно уточнил Стив Амзель.

– Только с ее согласия. Ниро Вульф? Следуйте за мной, вы и Арчи Гудвин.

Вульф поднялся и пошел к двери, кивнув мне по пути:

– Пойдем, Арчи.

Я все-таки состоял на службе у Вульфа, и он не мог допустить, чтобы приказания мне отдавал кто-то еще.

Глава третья

В коридоре я насчитал трех человек. Один, в штатском, имел важный вид, а двое в полицейской форме скучали, сидя без дела перед входом в тридцать восьмую комнату. Внутри обнаружились еще трое – два криминалиста с оборудованием для снятия отпечатков пальцев и один с фотокамерой. Они старательно изобразили на лицах высокомерие, подражая Груму, велели нам ни к чему не прикасаться, а потом отвели Вульфа за стол к трупу.

Ноги убитого теперь были сведены вместе, с шеи сняли галстук, а в остальном ничего не изменилось.

Вульф нахмурился, разглядывая тело.

Грум спросил:

– Вы можете опознать этого человека?

– Нет, – провозгласил Вульф. – Опознать я его не могу, так как не знаю его имени. Тем не менее я узнаю в нем человека, которого видел однажды в апреле прошлого года. Он пришел ко мне, представился как Отис Росс и нанял меня для оказания детективных услуг. Позднее мне стало известно, что на самом деле он не Отис Росс. Во всяком случае, не тот Отис Росс, за которого себя выдавал. Мистер Гудвин, который видел его не один раз, а целых девять, уже показал, что это именно тот человек.

– Я в курсе. Гудвин, вы по-прежнему придерживаетесь данного мнения?

– Это не мнение. – Коли Вульфу можно его поправлять, то и мне не возбраняется. – Это убеждение. Он – тот самый человек. Точнее, был им.

– Тогда мы можем… Да, кстати. – Он обернулся к столу, показал на стоящий там предмет и спросил криминалиста: – Вы закончили с пепельницей, Уолш?

– Все готово, капитан. Она ваша.

– Вы не поможете нам, Гудвин? С вашего позволения, я хотел бы кое-что проверить. Возьмите эту пепельницу так, как будто собираетесь ударить ею человека по голове. Берите сразу, не думая. Как рука ляжет.

– Нет проблем, – отозвался я и протянул руку за пепельницей.

Подбросив ее в руке разок-другой, я прикинул, что весит она никак не меньше фунта, а скорее всего, больше.

– Нанести удар этой штукой можно двумя способами. Во-первых, если схватить ее за край, вот так. Этот способ удобен, когда у вас есть место и время для замаха.

Я замахнулся для наглядности.

– Человек с большой лапой и длинными пальцами, вроде меня, может просто обхватить ее за днище, вот так. А потом хоть замахивайся, хоть наноси короткий прямой удар или же боковой.

Я изобразил хороший такой короткий прямой удар, потом переложил пепельницу в левую руку, достал правой носовой платок и старательно протер латунь.

– Средненько, – оценил Грум. – Может, там, откуда вы родом, такой балаган пройдет на «ура», но здесь, в Олбани, его не оценят. И не думайте, будто он вам чем-то поможет.

– А что мне поможет? – поинтересовался я. – И чего вы от меня ожидали? Чтобы я отказался прикасаться к ней?

Закончив тереть пепельницу, я водрузил ее обратно на стол.

– Идите за мной, – скомандовал Грум и вышел из комнаты.

Мы проследовали гуськом вдоль коридора, почти до самого конца, где он открыл очередную дверь и встал сбоку, пропуская нас внутрь. Это была угловая комната с окнами на две стены и парой ковров на полу. За столом спиной к одному из окон сидел Альберт Хайатт и говорил по телефону.

К нам приблизился мужчина с большими ушами и шрамом на щеке и спросил Грума, как поставить стулья. Так, разумеется, был ответ, чтобы Вульф и я оказались лицом к окну. К тому моменту, когда Хайатт закончил телефонный разговор, мы все уже расселись: Вульф и я – бок о бок, а ушастый – за маленьким столиком неподалеку с блокнотом и ручкой наперевес.

Хайатт встал и пригласил Грума сесть рядом с ним за стол, но тот поблагодарил и отказался, устроившись на стуле перед столом, лицом к нам. Все свое внимание он сосредоточил на Вульфе.

– Мистер Хайатт разрешил мне ознакомиться с вашими отчетами. Я говорю об отчетах администрации штата относительно прослушивания телефонных линий. Также он передал мне содержание вашей с ним сегодняшней беседы. В основном она свелась к повторению отчета. Сейчас вы не хотите что-то изменить в ваших показаниях?

– Нет, сэр.

– Тогда, может быть, желаете добавить что-нибудь?

– Это зависит от ситуации. Если меня или мистера Гудвина подозревают в убийстве, то я считаю нужным добавить пару слов. Мы под подозрением?

– Скажем так: обвинений против вас не выдвигают. Вы задержаны для дачи показаний. Мы хотим выяснить, чт́о вам известно об убийстве человека, с которым, по вашему собственному признанию, вы вступали в деловые отношения и к которому у вас имелись претензии. У вас ведь были к нему претензии?

– Действительно, были. Я желаю сделать заявление.

– Прошу вас.

– Я получил предписание от администрации штата явиться по этому адресу в Олбани сегодня к десяти часам утра. В шесть утра я выехал из своего дома в Нью-Йорке на автомобиле, за рулем которого сидел мистер Гудвин. По дороге мы один раз остановились, чтобы перекусить тем, что взяли с собой, и выпить кофе. К месту назначения мы прибыли немногим ранее десяти часов и вошли в здание. Нас проводили в комнату сорок два на четвертом этаже. Мы проследовали туда, нигде не останавливаясь и ни с кем не разговаривая. Я оставался там вплоть до того момента, когда меня пригласили к мистеру Хайатту. Мистер Гудвин ненадолго покидал сорок вторую комнату в обществе мисс Салли Колт – они ходили за кофе. За все это время я не видел и не общался с… Как мне называть этого человека?

– Которого убили?

– Да.

– Называйте его своим клиентом.

– В данных обстоятельствах я бы предпочел этого не делать. Бывали у меня клиенты, но этот… Касательно этого человека, который явился ко мне в апреле прошлого года, назвался Отисом Россом и нанял меня для оказания услуг, могу показать одно: как отмечено в моем отчете, после тринадцатого апреля одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года я не встречался с ним, не имел никаких отношений и не получал никаких сведений о его местонахождении. Впервые с той даты я услышал о нем сегодня утром, когда мистер Гудин вернулся после краткого отсутствия с известием о том, что этот человек лежит мертвый в одном из соседних помещений. Впервые с той даты я увидел его несколько минут назад, когда меня отвели в то самое помещение и показали его тело. Я не знал о том, что он находился в этом здании. Можно бесконечно городить предложения, допуская обратное. Я не располагаю никакими сведениями о его смерти или передвижениях перед смертью. Помимо фактов, указанных в моем отчете секретарю штата, я не обладаю никакой информацией, полезной для расследования этого убийства. – Вульф подумал секунду и потом закончил: – Это все, мистер Грум. Я не вижу большого смысла в дальнейших вопросах, но вы, конечно, можете попробовать.

– Да, попробовать можно.

Грум взглянул на меня, и я подумал, что настала моя очередь, но он опять обратил глаза на Вульфа.

– Вы сказали, что вошли в это здание немногим ранее десяти часов утра. Насколько ранее?

– Могу сказать только с чужих слов. Сам я не ношу часы. Но, когда мы вошли, мистер Гудвин заметил, что было без пяти минут десять. Он утверждает, что его часы никогда не ошибаются более чем на тридцать секунд.

– А который был час, когда вы вошли в сорок вторую комнату?

– Не знаю. Могу только прикинуть. Думаю, у нас ушло четыре минуты на то, чтобы дойти до лифта, подняться на четвертый этаж и пройти по коридору до указанной комнаты. То есть мы появились там без одной минуты десять.

– А что, если один или несколько человек из тех, что уже находились в комнате, заявят, будто вы прибыли туда в четверть одиннадцатого?

Вульф смерил его презрительным взглядом:

– Мистер Грум, это бессмысленный вопрос. Да вы и сами это прекрасно понимаете. Как угроза он наивен, как гипотеза – несерьезен. И если действительно кто-то скажет подобное, это вызовет немало сомнений, в том числе в правдивости таких утверждений. Пусть даже это будет несколько человек или все, кто там был. Если вы все же настаиваете на ответе в той форме, в какой был задан вопрос, то я скажу так: либо у этого человека – или нескольких человек – спешат часы, либо его подвела память, либо он лжет.

– Угу. – По-видимому, Грума не так-то легко было вывести из себя. – Естественно, вы, Гудвин, подтверждаете все, что сказал Вульф. Подтверждаете?

– Естественно, – кивнул я.

– Да или нет. Подтверждаете?

– Да.

– В том числе время вашего прибытия в здание?

– Да. Девять пятьдесят пять.

Он встал и сделал шаг по направлению ко мне:

– Дайте-ка мне взглянуть на ваши часы.

Я согнул руку и оттянул манжет рубашки. Грум посмотрел на мои часы, потом на свои, потом опять на мои и велел лопоухому с блокнотом:

– Запишите: установлено, что часы Гудвина отстают на двадцать секунд.

Затем он вернулся на свой стул.

– Возможно, вам интересно, – изрек он, – почему я не вызвал вас по отдельности. Да потому, что это было бы пустой тратой времени. Из того, что мне известно о вас и вашей репутации, я сделал вывод: если вы состряпали на пару историю, поймать вас на несоответствии мне все равно не удастся. Даже и пытаться не стоит. Кроме того, мистер Хайатт намеревался отлучиться на обед, а я хотел, чтобы он присутствовал при нашей с вами беседе. Сейчас узнаете почему. – Он обернулся к уполномоченному: – Вы скажете им то, что сказали мне, мистер Хайатт?

Выбившаяся из гладкой шевелюры прядь волос была уже водворена на прежнее место. Лощеный уполномоченный оперся локтями о стол.

– Вы говорите о том, что случилось сегодня утром? – уточнил он у Грума.

– Да. Только об этом.

– Ну, я пришел рано, еще до девяти часов. Один из моих сотрудников, Том Фрейзер, уже был здесь. Мы вместе с ним сидели вот за этим столом и просматривали документы, готовясь к собеседованию с теми, кому было назначено явиться сегодня. Мне позвонила секретарша и сообщила, что меня хочет видеть какой-то человек по срочному и конфиденциальному, как он сказал, вопросу. Он назвался Донахью. Эта фамилия ничего мне не говорила. Я не хотел, чтобы он поднимался к нам сюда, поэтому спустился вниз с намерением выпроводить его. Однако он отказался разговаривать там. Пришлось отвести его в ближайший пустой кабинет, а именно в комнату тридцать восемь. Это был мужчина среднего возраста, примерно моего роста, с каштановыми волосами и карими глазами…

– Они его видели, – вставил Грум.

– О… – Хайатт запнулся. – Точно, видели. Он сказал, что его зовут Уильям Донахью и что он хочет заключить сделку. По его словам, ему было известно, кого я жду сегодня на собеседование. Знал он и то, что в числе прочих ко мне явится мистер Вульф. Он признался, что угодил в переплет. «Сдрейфил и ищет выхода» – так он выразился. Повторять весь разговор полностью, капитан? Мы проговорили минут двадцать.

– Нам будет достаточно сути. Перечислите только главные моменты.

– На самом деле главный момент всего один. Этот Донахью долго ходил вокруг да около, но, если вкратце, суть была такова: в связи с одним делом – каким именно, он уточнять отказался – Донахью организовал прослушивание нескольких телефонных линий. С этой целью он обратился к частным детективам. Одним из них был Ниро Вульф, которому Донахью заплатил две тысячи долларов. Когда начался скандал с прослушкой – «поднялась большая вонь», как он сказал, – и арестовали Джона Броди72, он решил, что в Нью-Йорке для него стало слишком опасно, и покинул штат. Недавно Донахью узнал, что администрация штата намерена провести разбирательство, которое затронет всех частных детективов. Это его встревожило, особенно из-за Ниро Вульфа. Вульф внезапно отменил прослушку, которую вел для него. Они поссорились, и с тех пор Вульф точит на него зуб. Он знал, сколь коварен Вульф, и теперь, когда того вызвали… Вы не запутались в моих местоимениях?

Хайатт смотрел на Вульфа, который и ответил:

– Вовсе нет. Продолжайте.

– Так вот, теперь, когда Вульфа вызвали, Донахью знал, что Вульф попытается так или иначе выпутаться, сделав его крайним. На него навесят не просто нелегальное прослушивание, а что-нибудь похуже. Поэтому он хотел договориться со мной. Если я пообещаю употребить свое влияние и уломаю окружного прокурора сделать ему поблажку, то он готов дать под присягой исчерпывающий отчет обо всей операции, хотя бы и в суде, если потребуется. Я спросил, знал ли Вульф, что прослушивание ведется нелегально. Донахью ответил утвердительно. Затем я поинтересовался, действительно ли моего собеседника зовут Донахью и этим ли именем он представлялся Вульфу, и снова получил утвердительный ответ. Когда я попробовал вытянуть из него какие-либо дополнительные сведения о его личности, он отказался сообщить что-либо, пока я не соглашусь на его предложение. Упомянул только, что в Нью-Йорке останавливался в отеле «Марбери». Я пояснил ему, что не могу принять столь важное решение сразу, что мне надо подумать. Попросив его обождать в тридцать восьмой комнате, я вернулся к себе в этот кабинет и…

– Во сколько это было? – спросил Грум.

– В половине девятого или минутой-двумя позднее. Я не слежу за точностью хода своих часов так пристально, как мистер Гудвин, но они показывают время довольно верно. – Он посмотрел на запястье. – Сейчас на них один час сорок две минуты.

– Они спешат на три минуты.

– Значит, было ровно девять тридцать, когда я вернулся в этот кабинет. – Он опять зачем-то посмотрел на Вульфа. – Я сверился с часами, конечно, потому, что мне нужно было знать, сколько еще у меня есть времени. Собеседование должно было начаться в десять. Я подумал, что необходимо проконсультироваться с секретарем штата и попробовал дозвониться до него. Но мне сказали, что он в Нью-Йорке на конференции. Секретарша не знала, как связаться с ним в этот час. Я позвонил в прокуратуру округа Нью-Йорк и попал на помощника окружного прокурора Ламберта, своего приятеля. Я сказал ему, что мне срочно нужны любые имеющиеся у полиции сведения об Уильяме Донахью, который прошлой весной останавливался в отеле «Марбери». В четверть одиннадцатого мне еще не перезвонили. Тогда я попытался найти помощника секретаря штата, но его тоже не было на месте. Обо всем этом я рассказал Тому Фрейзеру, и…

Грум остановил его:

– Думаю, этого достаточно. Вы не вернулись в тридцать восьмую комнату, где ждал вас Донахью.

– Нет. Я предупреждал его, что мне потребуется час или более, а скорее, и все два. Когда к одиннадцати часам из окружной прокуратуры не поступило никаких сообщений – их нет до сих пор, – я решил свести Вульфа и Донахью лицом к лицу и посмотреть, чт́о будет. Я пошел в комнату, где мы проводим собеседование, и послал за Вульфом и Гудвином. – Хайатт поднес к глазам руку с часами. – Я опаздываю на встречу, назначенную на обед.

– Да, понимаю. – Грум посмотрел на Вульфа: – Вы хотите о чем-либо спросить мистера Хайатта?

Вульф сидел скрестив ноги. Он всегда так сидел, когда стул был слишком мал для него и не имел подлокотников. Он расплел ноги и положил ладони на колени.

– Всего один вопрос, максимум два. Вы наверняка помните, мистер Хайатт, свои слова о том, что верите моему рассказу. Почему вы сказали так?

– Потому, что я действительно вам верю.

– На тот момент вы уже поговорили с этим Донахью.

– Да, но ему я не поверил. О вашей карьере и авторитете я много слышал, тогда как того человека не знал вовсе. Я выбрал тот вариант, который представлялся мне наиболее достоверным, по крайней мере предварительно.

– Вы по-прежнему верите моим словам?

– Ну… – Взгляд Хайатта перепрыгнул на Грума и вернулся к Вульфу. – При существующих обстоятельствах, боюсь, мое личное мнение не имеет значения и ничем не обосновано.

– Допустим. Еще кое-что, если позволите. Этот Донахью упомянул, что заказал прослушивание нескольких телефонных линий. Не одной, а нескольких. Упоминал ли он еще чьи-либо имена, помимо моего?

– Да, он назвал еще ряд фамилий, но на протяжении всего разговора концентрировал свое внимание на вас.

– Что это были за фамилии?

– Минуточку! – встрял Грум. – Так дело не пойдет. Мы не будем вас больше задерживать, мистер Хайатт.

– Я желаю знать, – настаивал Вульф, – упоминал ли тот человек кого-нибудь из частных детективов, вызванных сегодня на собеседование.

С его желанием не стали считаться. Хайатт посмотрел на Грума, Грум мотнул головой, и Хайатт поднялся и вышел.

Вульф снова скрестил ноги и заодно сложил на животе руки, но должного впечатления не производил. Человек не может выглядеть внушительно, сидя на стуле, с которого свисают валики его не уместившейся на сиденье плоти.

Когда дверь за уполномоченным закрылась, Грум произнес:

– Я хотел, чтобы вы услышали все из уст самого мистера Хайатта. Чтобы не возникало лишних вопросов. Вам так и не захотелось изменить ваши показания? Или добавить к ним что-то? Конечно, Донахью мертв, но у нас есть его следы и мы знаем, где копать. Для вас не тайна, как это делается.

– О да… – Вульф хрюкнул. – Я люблю поговорить, мистер Грум, но только когда в этом есть смысл. Изменить показания? Что ж, я мог бы подправить стиль или пунктуацию, однако по существу менять в них что-либо не считаю нужным. А вот несколько добавлений сделать могу. Например, я добавил бы, что тот человек солгал, заявив мистеру Хайатту, будто представился мне как Донахью и будто я знал, что берусь за незаконное прослушивание. Впрочем, это и так очевидно из моего отчета. Тем не менее у меня есть одна просьба. Теперь мне известно имя этого человека. По крайней мере, то, которым он назвался мистеру Хайатту. А также название отеля, где он останавливался. Здесь от меня вам не будет никакой пользы, ибо мне нечего вам сказать по поводу убийства. Но если бы вы позволили мне вернуться в Нью-Йорк, то я немедленно направил бы все свои таланты и ресурсы на то, чтобы выяснить, кто этот человек, чем он занимался, с кем был связан…

Он умолк, потому что Грум отвернулся от него. А отвернулся Грум, поскольку дверь открылась и в комнату вошел человек – сотрудник Грума в полицейской форме. Коп промаршировал к начальнику сыскной полиции и со словами: «Это вам, капитан» – вручил ему сложенный листок.

Грум развернул бумагу, не спеша ознакомился с ее содержимым, велел копу далеко не уходить, еще раз перечитал документ и наконец направил взгляд на нас с Вульфом.

– Это ордер, – сообщил он. – Ордер на ваш арест как основных свидетелей по делу об убийстве. Настоящим я привожу его в действие. Хотите ознакомиться?

Я повернулся к Вульфу. Торжественно заявляю, что в течение целых десяти секунд он ни разу не моргнул. Потом он открыл рот, но выдал всего одно короткое слово:

– Нет.

– Я хочу, – сказал я и протянул руку.

Грум передал мне ордер. Документ был составлен по всем правилам, даже наши имена не переврали. Подпись судьи читалась примерно как «Бимньомр».

– Похоже, настоящий, – доложил я Вульфу.

Он не сводил взгляда с Грума.

– Даже не знаю, как это назвать, – ледяным тоном изрек мой босс. – Самодурством? Наглостью? Тупостью?

– Вы не в Нью-Йорке, Вульф. – Грум старался не показать, какое удовольствие доставляла ему ситуация. – Это Олбани. Я еще раз спрашиваю: хотите вы что-то изменить в ваших показаниях или добавить?

– Вы на самом деле собираетесь привести этот ордер в исполнение?

– Я уже это сделал. Вы арестованы.

Вульф повернулся ко мне:

– Какой номер у мистера Паркера?

– Иствуд шесть-два-шесть-ноль-пять.

Вульф встал, прошествовал вокруг стола к стулу, который недавно освободил Хайатт, сел и взялся за телефон. Грум подскочил следом, сделал шаг, замер и остался стоять на месте, сунув руки в карманы. Вульф произнес в трубку:

– Звонок в Нью-Йорк, пожалуйста. Иствуд шесть-два-шесть-ноль-пять.

Глава четвертая

Четыре часа спустя, то есть в шесть вечера, нас все еще не отпустили. Конечно, я уже бывал за решеткой, но вместе с Вульфом – никогда. Насколько мне известно, для него это был первый опыт подобного рода.

На самом деле за решетку мы не угодили. По крайней мере, перед глазами она не маячила. Нас закатали в камеру предварительного заключения, которая при близком знакомстве оказалась не так уж плоха. Если не считать засаленных стульев и запаха – воняло там, как в госпитале посреди джерсийских болот. Тут даже имелась отдельная уборная в угловом закутке.

При нас неотлучно находился полицейский. Очевидно, он видел свою цель в том, чтобы мы не избежали электрического стула, покончив с собой прямо в камере. Когда я сказал ему, что мы готовы заплатить доллар за вечернюю газету, он открыл дверь, высунул голову в коридор и крикнул кому-то, что нужна газета, но пост свой не покинул. Никакого риска.

Вскоре после водворения под стражу нам было предложено заказать еду. Я попросил два ржаных тоста с говяжьей солониной и кварту молока. Вульф от предложения отказался, а ведь он с десяти утра не имел во рту ни крошки, только выпил кофе. Даже не знаю, решил ли он объявить голодовку или просто был слишком взбешен, чтобы есть. Принесенные мне тосты на поверку оказались пшеничными, а солонина – ветчиной, причем неважного качества. Молоко меня устроило.

Выяснилось, что в неволе Вульф не только не ест, но и не говорит. Он застелил старую деревянную скамью у стены своим пальто, уселся на него прямо в шляпе да так и сидел, закрыв глаза и сплетя пальцы рук на вершине необъятного живота.

Глядя на босса – а за время службы мне довелось повидать его в самых разных состояниях, – я догадывался, что он нисколько не успокоился, а только злится все сильнее и сильнее. Молчание он нарушил лишь однажды, когда по прошествии двух часов приоткрыл глаза и заявил, что хотел бы услышать мое мнение по одному вопросу, но только искреннее. Я изъявил готовность поделиться с ним искренним мнением обо всем на свете, благо времени у нас предостаточно.

Он хрюкнул.

– Предвижу, что в будущем, если мы продолжим совместную деятельность, этот эпизод будет часто упоминаться в том или ином контексте. Ты согласен?

– Согласен. Если только он не окажется для нас последним. Вы допускаете, что у нас все же есть будущее?

– Пф. Мы примем меры. Ответь мне вот на какой вопрос. Как думаешь, если бы тебя не соблазнила перспектива попробовать себя в операции с прослушиванием и познакомиться с технической стороной дела, взялся бы я за работу, предложенную тем человеком? Мне всего лишь хочется услышать твое мнение.

– Хм, только вы его не услышите.

Я поднялся и посмотрел на него сверху вниз:

– Если я скажу «нет», все будущие суждения окажутся однобокими. Если скажу «да», это только подбросит дров в топку вашего негодования. Вы не сможете вытащить нас отсюда, пока внутри у вас все кипит так, что вы не в состоянии думать. Так что я сделаю следующее: поделю.

– Что поделишь?

– Вину. Мы разделим ее. Пятьдесят на пятьдесят Мы поделим вину поровну. Нас обоих следует поколотить, но в меру.

– Ладно, будущее покажет, – пробурчал он и сомкнул веки.

В шесть часов я был погружен во второй раздел вечерней газеты, где рассказывалось, как починить нейлоновый бюстгальтер, если тот каким-то образом порвется. Все остальные статьи я уже изучил.

Вдруг дверь настежь распахнулась. Наш охранник развернулся на каблуках, готовый отразить попытку вооруженного захвата заключенных, но это был всего лишь другой коп, который привел к нам посетителя. Посетитель – краснолицый малый в коричневом кашемировом пальто – огляделся, стоя на пороге, а потом шагнул к нам с протянутой рукой.

– Мистер Вульф? Я Стэнли Роджерс. Страшно извиняюсь за задержку. Вы уже, наверное, гадали, где это я застрял. Видите ли, Нат Паркер нашел меня только к трем часам, а потом судья был на заседании, и мне пришлось подергать за ниточки. Не очень-то мы здесь гостеприимны, а? Это мистер Гудвин? Рад, очень рад познакомиться.

Он пожелал обменяться со мной рукопожатием, и я не возражал.

– Я попросил судью ограничить сумму залога пятью тысячами, но он уперся и ни о чем меньше двадцати тысяч и слышать не хотел. Двадцать тысяч за каждого. Так или иначе, теперь вы свободные люди. И я не сомневаюсь, что ничего другого вы и не заслуживаете. Только вам нельзя покидать округ без разрешения суда. Я забронировал для вас номер в отеле «Латэм», но заказ легко отменить, если у вас другие планы.

Роджерс принес с собой документы, требовавшие нашей подписи. Он добавил, что Паркер, звоня из Нью-Йорка, велел ему сделать для нас все, что только возможно. И он, Роджерс, готов даже отменить встречу за ужином, если будет нам нужен. Вульф заверил, что в данный момент нам нужно только одно: поскорее выбраться из узилища и поесть.

Однако другое предложение Роджерса мы приняли. У выхода его ждал автомобиль. И после того как мы сделали ручкой охраннику: «Прощайте, чаевых не будет», зашли в канцелярию оформить бумаги и забрали личные вещи, изъятые при аресте, Роджерс вывел нас на улицу, усадил в машину и довез до гаража, где мы оставили свой седан.

Вульф снова занял свое обычное место на заднем сиденье, а я сел за руль и взял курс на гостиницу. Там я вытащил из багажника наши чемоданы и сдал машину швейцару. Эти самые чемоданы давали мне полное основание кое-что припомнить Вульфу и позлорадствовать: «Я же вам говорил…», но я сжалился над боссом, решив, что он не в том состоянии.

Предыдущим вечером он в присущей ему манере заупрямился и отказался принимать в расчет вероятность того, что нам придется провести ночь вне дома. Вульф стоял на том, что багаж нам не понадобится. Я же, руководствуясь принципом: человек предполагает, а располагает кое-кто другой, сам упаковал вещи босса, конечно при содействии Фрица.

И теперь, когда коридорный вошел вслед за нами в номер девятьсот два и положил оба наших чемодана на полку, мне представилась чудесная возможность съязвить, однако я благоразумно решил приберечь колкость до лучших времен.

Когда его пальто оказалось в шкафу по соседству с моим, Вульф скинул пиджак, снял жилет, галстук и сорочку, прошел в ванную и умыл лицо и руки. Выйдя оттуда, он натянул свой халат, желтый в тонкую черную полоску, достал шлепанцы, сел на стул, чтобы разуться, и велел мне позвонить в обслуживание номеров с просьбой прислать нам меню. Я напомнил боссу слова Роджерса: в отеле «Латэм» кормят терпимо, но не более того, а всего в двух кварталах находится лучший в городе ресторан.

– Меня это не волнует, – заявил он. – У меня нет аппетита, и я все равно не смогу ничего распробовать. Я поем просто потому, что это необходимо. Ты отлично знаешь, что я плохо соображаю на пустой желудок.

Итак, он собирался шевелить мозгами.

Более унылой трапезы я не припомню. Ужин оказался вполне съедобен: устрицы, консоме, ростбиф, картофель со сметаной, брокколи, салат, яблочно-творожный пирог, кофе. Мы съели все подчистую, но атмосфера была гнетущей.

Хотя во время еды Вульф никогда не обсуждает дела, поговорить за столом он любит – о чем угодно, кроме работы, – и обычно болтает без умолку. На этот раз он ни слова не проронил от начала ужина и до самого его конца, и я не делал попыток его разговорить. Допив вторую чашку кофе, он отодвинул свой стул от стола и буркнул:

– Который час?

– Двадцать минут девятого.

– Хорошо.

Он втянул через рот воздух вдогонку за ростбифом и выдохнул через нос.

– Не знаю, понимаешь ли ты, в каком затруднении я оказался.

– Затруднение мы тоже поделим. Пятьдесят на пятьдесят.

– Только до определенной степени. Риски – да, но у меня особая проблема. Нас будут держать здесь до тех пор, пока не раскроют убийство. Я могу ускорить наше освобождение, вычислив убийцу, однако делать этого не хочу. Конечно, нельзя допускать, чтобы люди безнаказанно убивали друг друга, но к поимке этого убийцы я предпочел бы не прилагать руку, ибо он избавил мир от ненавистного мне субъекта. Что же мне делать?

Я махнул рукой:

– Это просто. Отсидитесь здесь. Номер не так уж плох. Вы сможете посещать сессии законодательного собрания штата и брать книги в местной библиотеке. Я поучу кое-чему Салли Колт, если она захочет. Ну, а коли расследование затянется на месяцы – а оно непременно затянется, если никого башковитее Грума у них не имеется, – можно снять здесь квартирку и послать за Фрицем…

– Заткнись.

– Слушаюсь, сэр. Есть и другой вариант: мы с Салли раскроем убийство без вас. Я-то не обременен чрезмерной благодарностью к типу, который прикончил мерзавца, в отличие от вас. Если же…

– Вздор. Благодарность тут ни при чем. Я хотел еще раз увидеть его, но живым. Ладно. Выбирая между невыносимым и неприятным, я остановлюсь на втором. Полагаю, остальным тоже не позволили уехать из Олбани?

– Если вы говорите о наших собратьях по цеху, то, думаю, они все здесь. Вряд ли их арестовали, как нас, но задержали уж точно. Грум не настолько верит в нашу вину, чтобы отпустить других свидетелей. В любом случае они нужны Хайатту для разговоров по душам.

Вульф кивнул:

– Я должен встретиться с ними. Возможно, кто-то из них также остановился в этой гостинице. Найди их и собери здесь.

– Прямо сейчас?

– Да.

– У вас появились какие-то соображения?

– Нет. Мне никак не собраться с мыслями. Я постараюсь сосредоточиться к тому времени, когда ты приведешь наших коллег.

Такое случалось и раньше, причем много раз. Вульф знал, что мне остается либо возмутиться – черт побери, он откусывает больше, чем я могу прожевать! – либо воспринять его приказ как комплимент. Ну как же, если боссу нужно чудо, ему достаточно лишь щелкнуть пальцами. Я вмиг сведу землю с небом. А еще Вульф знал, чт́о я выберу.

– Ладно, – сказал я ему. – Тогда, пожалуйста, вызовите горничную. Пусть заберет грязную посуду. И заодно позвоните Фрицу, чтобы он не начал волноваться. А мне надо подумать.

С этими словами я отошел к окну, раздвинул портьеры, поднял жалюзи и стал смотреть вниз на вечернюю улицу. Я не в первый раз получал задание собрать в одном месте компанию людей, но никогда еще эта компания не состояла из частных сыщиков. Этой породе людей потребуется особое приглашение.

У меня стали возникать блестящие идеи. Что же им сказать? Вульф считает, что им будет интересно услышать, о чем расспрашивал его Хайатт в ходе собеседования. Нет, лучше так: Вульф придумал, как освободить нас всех от подписки о невыезде, и хочет посоветоваться с ними на эту тему. А может, иначе: Вульф разжился информацией об убитом, которую не пожелал открыть полиции, но которой готов поделиться с коллегами. Или: Вульф счел необходимым уточнить время прибытия каждого в комнату сорок два. И прочее в том же духе. Не менее дюжины ловких ходов. Я поиграл ими в уме. Теперь оставалось лишь выбрать ход, который сработает со всеми детективами.

И тут я припомнил сказанное однажды Вульфом: выбирая между несколькими идеями, отдавай предпочтение самой простой. Я опустил жалюзи и развернулся.

Босс только что закончил говорить с Фрицем и опускался в кресло с подлокотниками, почти подходившее ему по ширине. Я уточнил:

– Вы ведь хотите видеть их всех разом?

Он это подтвердил.

– А как скоро?

– О… минут через двадцать. Через полчаса.

Я подошел и сел на край кровати, взял телефонную трубку и сказал принявшей звонок девушке, что, по моим сведениям, в «Марбери» остановился мистер Харленд Айд, не соединит ли она меня с ним, пожалуйста? Через пару мгновений его бас, более хриплый, чем мне помнилось, произнес «алло».

– Мистер Харленд Айд?

– Слушаю.

– Это Арчи Гудвин. Я звоню от имени мистера Вульфа. Мы остановились в номере девятьсот два. Он очень хотел бы проконсультироваться с вами кое о чем, но не по телефону. Сейчас он отдыхает. Не окажете ли любезность зайти в девятьсот второй номер? Скажем, через полчасика? Мистер Вульф будет вам крайне признателен. Примерно в девять. Мы очень надеемся.

После недолгого молчания он спросил:

– Не скажете, о чем речь?

– Лучше не говорить об этом по телефону.

Молчание на этот раз было чуть дольше.

– Ладно, приду.

Чем проще, тем лучше, это точно. И еще я понял, что нащупал подход к сыщикам. Стоит сказать любому из них, что хочешь потолковать о том, чего нельзя доверить телефону, и он море переплывет, лишь бы узнать, о чем речь.

Правда, не со всеми сошло так же легко, как с Айдом.

Стив Амзель не был зарегистрирован в «Марбери», но я отыскал его в другой гостинице и уговорил приехать.

Джей Керр остановился в той же гостинице, что и мы с Вульфом, однако дважды его линия была занята, и я оставил Керра напоследок.

Дол Боннер и Салли Колт поселились на нашем этаже, в номере девятьсот семнадцать. И я страшно пожалел, что не знал этого раньше. Мог бы поужинать с ними, а не с манекеном. Дол Боннер поначалу не соглашалась, но, когда я сказал, что все остальные придут, ответила, чтобы мы и на нее рассчитывали.

С третьей попытки дозвонившись до Керра и договорившись с ним, я повесил трубку и обернулся к Вульфу:

– Готово. Хотите, чтобы я позвал еще кого-нибудь? Грума? Хайатта? Секретаря штата?

– Который час?

– Без девяти минут девять.

– Проклятье, я должен одеться.

Он поднялся и стал стягивать халат. Не мог же он предстать перед дамами неглиже, тем более в гостиничном номере?

Глава пятая

По счастью, номер нам дали довольно просторный. Даже когда в нем собралось семь человек – или восемь, если Вульфа считать за двоих, – столпотворения не случилось. Я позвонил портье с просьбой срочно принести четыре дополнительных стула, так что никому не пришлось сидеть на кровати.

Дол Боннер и Салли, которые, как и утром, держались вместе, сели у стены.

Стив Амзель устроился рядом с ними – развернул свой стул задом наперед, оседлал его, как коня, и сложил скрещенные руки на спинке. Он по-прежнему был очень аккуратно одет, а его черные глазки поблескивали все так же живо.

Хотя мне и показалось, что Харленд Айд порядком утомлен, тем не менее, как и раньше, выглядел он достаточно внушительно, чтобы сойти за банкира.

Плешивый толстячок Джей Керр явился последним и подкинул мне две подсказки, которые я уловил на лету благодаря нюху и опыту: раскрасневшееся лицо и характерный запах.

– Так-так! – воскликнул он при виде компании. – Вечеринка, значит? Что же вы не сказали мне, Арчи? Так-так!

– Сядьте и слушайте! – прикрикнул на него Амзель. – Мы ждали только вас. Вульф хочет исполнить арию.

– А вот это я послушал бы, – искренне обрадовался Керр и сел.

Вульф обвел нас взглядом.

– Думаю, – приступил он к делу, – лучше всего начать с чтения отчета, который я представил администрации штата.

Вынув из кармана названный документ, босс развернул листы.

– Он довольно длинный, но я хочу, чтобы вы отчетливо представляли себе мое положение. Вы позволите?

– Конечно, – отозвался Керр. – Валяйте!

И Вульф приступил к чтению. На это ушло полных десять минут, но ему удалось удержать внимание аудитории.

Признаюсь, я сочувствовал боссу. Больше всего он хотел бы забыть ту историю и никогда больше о ней не вспоминать. А теперь ему пришлось мало того, что изложить ее в официальном отчете и устно пересказать Хайатту, так еще открыть собратьям по профессии. Должно быть, более горькой пилюли жизнь еще не подносила Вульфу, но он ее проглотил.

Дочитав до конца, босс сложил листки и отдал мне.

Устроив локти на ручках кресла, он соединил кончики пальцев.

– Итак, сегодня утром я не мог назвать вам имя убитого. Я уже упоминал, что происшедшее покрыло меня позором, и больше не буду останавливаться на этом. Остались ли у вас какие-либо неясности после того, что я сейчас прочитал? Есть ли вопросы?

По-видимому, всем все было ясно, и Вульф продолжил:

– Мистер Гудвин сказал вам по телефону, что я хочу проконсультироваться с вами по одному делу. И вот в чем оно состоит. Мы все оказались вовлечены в расследование убийства и находимся под подпиской о невыезде. Нас с мистером Гудвином арестовали как основных свидетелей и выпустили из тюрьмы под залог. Я не знаю, был ли арестован кто-то из вас, но все мы лишены свободы перемещения. Думаю, каждый из нас только выиграет, если поделится имеющейся у него информацией. Мы сообща обсудим ее и решим, чт́о можно сделать. Как-никак здесь собрались квалифицированные и опытные детективы.

Амзель открыл было рот, но Вульф поднял руку:

– Одну минуточку! Прежде чем вы начнете высказываться, позвольте мне подчеркнуть, что ни мистер Гудвин, ни я не причастны к смерти того человека и ничего не знаем о ней. По-видимому, то же можно сказать о каждом из вас. Если так, то достоинства моего предложения очевидны. С нашей стороны было бы глупо не поделиться информацией и соображениями. Даже если один из вас убил этого человека или как-то связан с убийством, а значит, не пожелает откровенничать и сообщать что-либо об этом деле, все остальные будут заинтересованы в том, чтобы объединить наши способности и ресурсы. Разве вы не согласны?

Впервые за все время, что длилась речь Вульфа, детективы переглянулись. Джей Керр ухмыльнулся:

– Очень ловко. Так-так! Кто последний, тот проиграл.

– Хорошо это вы завернули, – объявил Амзель. – Если я откажусь играть в вашу игру, то тем самым выставлю себя убийцей.

– У меня есть вопрос, – подал реплику Харленд Айд. – Почему вас и Гудвина арестовали и выпустили под залог?

– Потому, – пояснил Вульф, – что тот человек, которого вы теперь знаете его под именем Донахью, сегодня утром выдал мистеру Хайатту версию, противоречащую моему отчету. Он утверждал, будто назвался собственным именем, то есть Донахью, и будто я знал, что организую незаконное прослушивание.

– Ой-ой-ой, – пропел Керр. – Понятно теперь, почему вы так добиваетесь нашей откровенности.

– Я откровенен с вами, мистер Керр. Я отвечу на любые вопросы, которые вы захотите задать. И уверяю вас, мною движет не страх перед неприятностями, которые могут возникнуть у меня или у мистера Гудвина, отнюдь. Я просто хочу домой.

Подала голос и Дол Боннер:

– Мне кажется, единственный вопрос состоит в том, будет нам от этого какая-то польза или нет. Хуже точно не станет. Мы уже выложили полиции все, что знали. По крайней мере, так поступили мы с мисс Колт. Завтра за нас снова примутся. – Она направила свои глаза цвета карамели на Ниро Вульфа: – Какая нам будет от этого польза?

Он нахмурился. Иногда он старается изо всех сил не хмуриться при разговоре с женщиной, но у него это редко получается.

– Возможно, никакой, мадам. Но все мы детективы и привыкли считать, что не обделены проницательностью. Так почему бы нам сейчас не применить ее на практике? Иначе что нам еще остается? Сидеть без дела и надеяться, что либо мистера Грума вдруг осенит, либо ему повезет? Вы хотя бы сравнивали, кому что известно?

Ответом ему было три «нет» и две качнувшиеся головы.

– Так пора это сделать. Вы даже не знаете, можно ли исключить кого-то из числа подозреваемых. Допустим, убийство совершил один из нас. Вам известно, в какой промежуток времени это случилось? Нет, не известно. По-видимому, вас еще не удостоили чести ознакомиться с историей мистера Хайатта. Убийство произошло между половиной десятого, когда мистер Хайатт оставил Донахью одного в тридцать восьмой комнате, и десятью часами, когда прибыли мы с мистером Гудвином. Давайте исходить из предпосылки, что Донахью убил кто-то из нас. По крайней мере, пока не найдем оснований отказаться от этого допущения. Если кто-то из вас докажет, что прибыл в сорок вторую комнату до половины десятого и не покидал ее, то очистит себя от любых подозрений. Итак, кто может это доказать?

– Я не могу, – сразу отозвалась Дол Боннер. – Мы с мисс Колт оказались в той комнате первыми, и было это без двадцати десять. Примерно пять минут спустя пришел мистер Айд, а еще через четыре или пять минут – мистер Амзель. Следующим был мистер Керр. Вы с мистером Гудвином появились последними, почти ровно в десять. Когда вас вызвали первыми, я возмутилась. Ведь мы пришли раньше всех и, значит, были первыми в очереди.

– Итак, никто из числа подозреваемых не выбыл. Когда я сказал, что время убийство ограничено интервалом между девятью тридцатью и десятью часами, то закрыл глаза на возможность того, что Донахью убит мистером Гудвином и мисс Колт, когда они выходили за кофе. Между тем один из них или они оба по пути могли зайти в тридцать восьмую комнату и разделаться с ним. Кто-нибудь хочет подробнее остановиться на этой версии?

Салли Колт хихикнула. Это был серьезный промах, но я не стал судить девушку слишком строго. Она, вероятно, впервые так близко столкнулась с убийством и, естественно, вся была натянута как струна. Я бросился ей на выручку:

– Можете вычеркнуть этот вариант. Я не убивал, она не убивала, мы не убивали.

– Мисс Колт?

– Не говорите глупостей! – Ее голос прозвучал слишком громко, и она понизила его. – Нет. Мистер Гудвин прав.

– Хорошо. Он часто бывает прав.

Вульф поерзал в кресле. Его седалище сегодня порядком намучилось, терзаемое неудобной мебелью с шести утра.

– Вероятно, полиция придерживается той версии, что один из нас по пути в сорок вторую комнату мимоходом заметил Донахью, который, скажем, приоткрыл дверь, чтобы выглянуть в коридор, и затем прикончил его. И тут мы подходим к самому сложному. Убийца не располагал временем для сколько-нибудь продолжительной беседы с Донахью, если только не вошел в здание гораздо раньше, чем появился в сорок второй комнате. Но в таком случае полиция быстро это обнаружит и изобличит убийцу без нашей помощи. Однако, по всей вероятности, убийце достаточно было просто увидеть Донахью в здании, чтобы тут же решиться на крайний шаг. Как вам такая возможность? Я откровенно рассказал обо всем, что связывало меня с тем человеком. А вы с ним имели дело?

– Я имела, – созналась Дол Боннер.

– Вы, мисс Боннер? Можно поподробнее, пожалуйста?

– Конечно. Я рассказала полиции, могу рассказать и вам. – В ее тоне слышалось презрение, но к кому оно относилось, к Вульфу или остальным, сказать было невозможно. – Но сначала я добавлю то, о чем умолчала, хотя и без задней мысли. Когда мы с мисс Колт поднялись на четвертый этаж, я отправилась в уборную, а мисс Колт сразу пошла в комнату сорок два. Я присоединилась к ней там, когда было без двадцати минут десять. Полиция знает и об этом, конечно же. Также я слышала, как один полицейский говорил кому-то, по-видимому окружному прокурору, что убитого знали все детективы.

– Вот как? – Вульф уже почти не хмурился. – Все мы?

– Так он сказал.

Ее взгляд остановился сначала на Айде, потом на Амзеле, задержался на Керре и наконец вернулся к Вульфу.

– А теперь о моих отношениях с этим человеком. Ситуация очень напоминает вашу, мистер Вульф. Он пришел в мое бюро в апреле прошлого года. Якобы договориться о прослушивании домашней телефонной линии. Сказал, что у него дом в Бронксе. И произошло примерно то же, что и у вас. У меня нет Арчи Гудвина, который подзуживал бы меня, но я сама подумала, что не помешает узнать побольше о прослушивании, раз оно не запрещено законом. Я согласилась взяться за работу при условии, что он сможет удостоверить свою личность. Он показал мне несколько документов, в частности водительское удостоверение, и письма, но мне этого показалось недостаточно.

Она сглотнула. Да, по-видимому, Дол, как и Вульф, без особой гордости вспоминала о клиенте.

– Он сказал, что имеет счет в банке по соседству с моим бюро, которое находится на углу Пятидесятой улицы и Мэдисон-авеню, и предложил вместе сходить туда. У меня была назначена встреча, поэтому я попросила сходить мисс Колт. – Она повернулась к помощнице: – Салли, дальше рассказывай ты.

Мисс Колт приказ начальницы не порадовал.

– Вы хотите, чтобы я все рассказала?

Дол Боннер сказала «да», и Салли обратила на Вульфа взгляд синих глаз. С моего места синева в них почти не различалась, они казались черными, как у Амзеля.

– Мисс Боннер пояснила мне, чт́о нужно сделать, – начала она, – и я отправилась вместе с клиентом в ближайшее отделение компании «Континентал траст». Он провел меня через проход в загородке туда, где за столами сидело четверо людей, и подошел к одному из них. Перед банковским клерком стояла маленькая табличка с именем: «Фредерик Поггетт». Клиент обратился к человеку за столом: «Мистер Поггетт?» – и обменялся с ним рукопожатием, а потом сказал, что в связи с одной деловой операцией ему требуется удостоверить свою личность. Не будет ли мистер Поггетт так любезен посодействовать ему в этом? Мистер Поггетт согласился и повернулся ко мне: «Этот джентльмен – мистер Сэмюэлс, клиент нашего банке». Я уточнила: «Алан Сэмюэлс?» Клерк подтвердил это и добавил, обращаясь к клиенту, что если речь идет о предоставлении кредита, то он готов заверить баланс на его счету. Клиент сказал, что в этом нет необходимости, и мы ушли. Когда мы вернулись в бюро, я доложила обо всем мисс Боннер.

Она умолкла и посмотрела на Дол. Та кивнула и продолжила повествование:

– В моем случае, мистер Вульф, клиент якобы подозревал не секретаря, а брата, который жил в его доме, но это лишь второстепенная деталь. Он заплатил мне наличными одну тысячу долларов, а я выяснила, как организовать прослушивание, и обо всем договорилась. Мы условились, что клиент будет приходить к нам ежедневно в пять часов дня за отчетом. На следующее утро после получения пятого отчета он позвонил, сказал, что больше в прослушивании не нуждается, и спросил, не должен ли мне еще что-то за услуги. Я ответила, что должен еще пятьсот долларов, и в течение часа он пришел и расплатился. – Она слегка развела руками. – Никаких подозрений у меня не возникло. Я по-прежнему считаю, что для этого не было оснований. Но когда поднялся шум в связи с незаконным прослушиванием и когда позднее нам велели дать показания под присягой обо всех делах, связанных с прослушиванием, я вместе с мисс Колт пошла в тот банк и поговорила с мистером Поггеттом. Он, конечно, вспомнил тот случай. Сверившись с записями, он сообщил мне, что Алан Сэмюэлс открыл в их банке счет восемнадцатого января, указав адрес своей фирмы на Лексингтон-авеню. Он, Поггетт, сам оформлял бумаги Сэмюэлса. Называть мне сумму вклада он не стал, как и не раскрыл, чьи рекомендации предоставил Сэмюэлс, но сказал, что весь остаток на счету был снят при закрытии счета двадцатого апреля, то есть на следующий день после того, как клиент отменил прослушивание. Также я уговорила мистера Поггетта назвать мне адрес на Лексингтон-авеню. Вот тогда я заподозрила, что меня обманули, и я… Вы хотите, чтобы я продолжала? Вам интересно, как я пыталась найти этого человека?

– Только если вам это удалось. Удалось?

– Нет. Я его не нашла. В следующий раз я увидела его только сегодня в той комнате. Мертвым.

– Вы не видели его перед этим живым?

– Не видела.

– Разве вам не пришло в голову убедиться, что ваши подозрения справедливы? Ведь есть простой способ.

– Ой. – Она смутилась. – Я забыла об этом упомянуть. Конечно. Я сама съездила в Бронкс, туда, где по просьбе клиента прослушивалась линия. Там действительно проживал некий Алан Сэмюэлс, но это был совсем другой человек.

– Вы рассказали настоящему Сэмюэлсу о вашем… невольном вторжении в его частную жизнь?

– Нет. Я понимаю, что должна была, но не рассказала. Меня это дело крайне утомило и расстроило.

– Вы навели справки о том, кто такой этот Алан Сэмюэлс? Чем он занимается, каково его положение в обществе, круг интересов?

– Нет. Какой в этом смысл?

– По какому адресу он проживает?

– Я не… – Дол Боннер колебалась. – Разве это важно?

Вульф опять нахмурился:

– Бросьте, мисс Боннер. Или вы забыли, что существует такая вещь, как телефонный справочник?

Она слегка порозовела.

– Просто мне показалось, что это несущественно. Борчард-авеню, дом номер две тысячи девятьсот семьдесят, Бронкс.

Вульф обратился ко мне:

– Арчи, позвони мистеру Коэну. Дай ему имя и адрес и скажи, что мы бы хотели узнать об этом человеке все, что возможно. В течение часа, пожалуйста.

Я поднялся и направился к телефону. Номер «Газетт» был одним из тех, которые я знал наизусть. Перед тем как снять трубку, я предложил собравшимся продолжать беседу, поскольку привык звонить в любых условиях, но они сохраняли вежливое молчание.

В столь поздний час меня соединили с Нью-Йорком уже через двадцать секунд, Лон ответил. Я изложил ему нашу просьбу, однако потребовалось целых две минуты, чтобы избавиться от него. Он жаждал получить эксклюзивное интервью. Как вышло, что нас засунули в кутузку? И каким узлом я завязал галстук на шее Донахью? Пришлось отбросить церемонии и повесить трубку.

Когда я вернулся к своему стулу, Вульф пригласил коллег задавать вопросы мисс Боннер, если таковые у кого-то имеются.

Вопросов ни у кого не нашлось.

– Думаю, – подвел черту Вульф, – лучшей благодарностью за чистосердечный рассказ мисс Боннер станет ответная искренность. Мистер Айд? Мистер Амзель? Мистер Керр?

Айд пощипывал кожу над кадыком. Амзель, по-прежнему опираясь сложенными руками о спинку стула, не сводил с Вульфа глаз. Джей Керр издал какой-то звук, но оказалось, что это всего лишь отрыжка.

– Я вполне понимаю, – продолжал Вульф, – что профессия и опыт выработали в вас привычку к осторожности, но надеюсь, что вы не делаете из нее фетиш. Как упомянула мисс Боннер, убитого узнали все. Из этого следует, что вы не только были с ним знакомы, но и встречались при обстоятельствах, которые заставляют вас скрывать это знакомство – из опасения или стыда. Как сказала мисс Боннер, все, что вы поведали полиции, можно смело повторить и здесь, если только у вас нет особых причин опасаться…

– Какого черта? – выпалил Джей Керр. – Ну да, имел я дело с этим ублюдком.

– Здесь леди, – упрекнул его Амзель.

– Они не леди, а коллеги. И вообще, разве он не ублюдок? Вы только посмотрите, как он развел Вульфа и Дол Боннер, двух профессионалов высочайшего класса. Подлец. Да я рад буду выложить все, что знаю о нем, только сначала мне надо выпить.

– Приношу свои извинения, – с чувством произнес Вульф. – Вне дома я сам не свой, пренебрег даже обязанностями хозяина. Арчи, будь так добр…

Глава шестая

Дол Боннер попросила кофе с коньяком, Салли – ром с колой (еще один промах), Айд хотел чаю с лимоном, Амзель – двойной бурбон с водой, Керр – двойной скотч со льдом, Вульф – две бутылки пива, а я – два стакана молока. Время от времени я не прочь выпить, но не когда меня выпустили из тюрьмы под залог. В таких случаях я предпочитаю пребывать в здравом уме и твердой памяти.

Поскольку Керр пообещал начать рассказ после того, как промочит глотку, мы все сидели и ждали, когда принесут заказанные напитки. Вульф, пользуясь вынужденной паузой, стал уточнять у Дол Боннер кое-какие мелочи, вроде того, какого числа Донахью впервые к ней обратился, но, думаю, он просто желал скоротать время. А может, и нет.

Я порадовался, что с нами нет Фрица. Каждую женщину, пересекающую порог нашего дома, он подозревает в стремлении захватить его кухню, не говоря уже об остальных комнатах. Достоинства Дол Боннер не ограничивались красотой карамелевых глаз в обрамлении длинных темных ресниц. Она была подходящего возраста, выказала достаточно здравого смысла и неплохо справилась с рассказом об отношениях с Донахью.

Кроме того, она оказалась товарищем по несчастью, ведь Донахью облапошил и ее. Конечно, если Вульф повесит убийство на нее, Дол можно будет не опасаться. Тем не менее я заметил, что босс уже не хмурится, глядя на нее. Ну, что же, подумал я, если Дол подцепит его, а Салли – меня, мы станем вместе раскрывать преступления и у нас попросту не будет конкурентов в сыщицком деле.

После того как принесли напитки, Вульф сделал пару хороших глотков пива и направил внимание на Джея Керра:

– Итак, сэр? Вы собирались чем-то поделиться с нами?

Керр прихлебывал скотч.

– Меня он тоже обвел вокруг пальца. Только по несколько иной схеме. В моем случае он подозревал жену. Хотел, чтобы мы подключились к его домашнему телефону в Бруклине. Ему требовались записи всех разговоров, ведущихся мужскими и женскими голосами. Он якобы думал, что в его отсутствие дом посещает другой мужчина. Но вот что я вам скажу, мистер Вульф, и вам тоже, мисс Боннер: вы продешевили. Мне он дал две штуки сразу, а потом еще две.

– Спасибо. В следующий раз я потребую больше. Когда это было?

– Он вышел на меня в начале апреля. Через две недели, шестнадцатого числа, если я правильно помню, он отменил прослушку и рассчитался.

– Как его звали? Каким именем он назвался?

Керр сделал глоток, проглотил и поморщился:

– Странный какой-то вкус у этого виски, но дело, пожалуй, не в нем. На ужин я ел капусту. Так насчет имени. Мне он назвался Лиггеттом. Артуром М. Лиггеттом.

– Эта фамилия мне знакома. Лиггетт с двум «т»?

– Угу.

– Да, где-то я ее встречал. Арчи?

– Да, – согласился я. – Он глава чего-то там.

– Он президент Лиги граждан Большого Нью-Йорка, – подсказала Дон Боннер.

Эта женщина начинала меня раздражать. Она уже отвечает на вопросы, которые Вульф задает мне, а ведь они еще даже не помолвлены! Вульф вежливо поблагодарил ее. Против вежливости я ничего не имел, но надеялся, что он, говоря его же словами, не сделает из любезности фетиш. Тем временем Вульф спрашивал у Керра:

– Как он удостоверил свою личность?

– Никак.

Керр отпил еще глоток и снова поморщился. Вульф повернулся ко мне и резко бросил:

– Попробуй это виски.

Я и сам уже об этом подумал. Складывалось впечатление, будто среди нас сидит убийца. К тому же прошло не так много времени с тех пор, как некий Вернон Асса выпил поданный мной напиток в кабинете Вульфа и упал замертво73. Цианистый калий. Вульф не желал повторения той сцены, да и я тоже.

Подойдя к Керру, я попросил позволения испробовать его виски. Он сказал: «Какого черта?», но отдал мне бокал. Я пригубил напиток, покатал языком, проглотил по капельке, потом повторил операцию с глотком побольше и вернул бокал.

– Все в порядке, – сообщил я Вульфу. – Все-таки дело в капусте.

Он хрюкнул.

– Так вы сказали, мистер Керр, что не удостоверяли его личность. Почему же?

– А зачем мне это? – задал встречный вопрос Керр. – Вы знаете, сколько ньюйоркцев проникаются подозрениями в адрес жен каждую неделю? Сотни. Тысячи! Кое-кто из них приходит ко мне за помощью. Является ревнивый супруг и хочет купить мои услуги. С чего мне сомневаться, что он не тот, за кого себя выдает? Если бы я проверял каждого клиента, у меня больше ни на что не осталось бы времени.

– Вам, человеку, обладающему столь… хм… обширной практикой, наверняка доводилось и раньше слышать это имя, Артур М. Лиггетт.

Керр вздернул подбородок:

– Послушайте, вы что, коп? Или один из нас?

– Я один из нас.

– Тогда будьте собой. Пусть копы талдычат, какие имена мне наверняка доводилось слышать. Не волнуйтесь, они это уже спрашивали и еще спросят. И я выложил все начистоту в своем отчете администрации штата о прослушке, потому что этого требовала профессиональная этика и я знал, что ничего другого мне не остается. Я слышал, что двое спецов, занимающихся прослушкой, сливают инфу полиции. Мне была бы крышка, если бы узнали, что я что-то утаил.

Вульф кивнул:

– У меня не было намерения на вас наседать, мистер Керр. Мне всего лишь хотелось, чтобы вы внесли свой вклад в общее дело. Так у вас не возникло подозрений, что ваш клиент на самом деле не Артур М. Лиггетт?

– Нет.

– Никогда?

– Никогда.

– Значит, когда вам сегодня предъявили труп для опознания, вы сказали, что это Артур М. Лиггетт.

– Именно так.

– Понятно.

Вульф задумался на мгновение.

– И почему бы нет? Полагаю, потом, узнав, что это не настоящее имя, вы удивились, пришли в негодование и теперь мысленно награждаете этого человека только нелестными эпитетами. Вы не одиноки в своих чувствах. То же самое испытываю я, мисс Боннер и, не сомневаюсь, мистер Айд и мистер Амзель. – Он допил пиво, снова наполнил бокал, задержал на нем взгляд, выжидая, пока пена осядет до нужного уровня, и поднял глаза. – Не так ли, мистер Айд?

Айд поставил чашку с блюдцем на мой чемодан, лежащий на подставке, который я предложил ему в качестве стола, и прочистил горло.

– Признаюсь, мистер Вульф, сейчас я чувствую себя лучше, чем когда только вошел сюда.

– Прекрасно. Я весьма польщен, поскольку это мой номер – и мистера Гудвина.

– Да, сэр. Дело в том, что мой опыт общения с этим человеком практически аналогичен тому, что испытали вы и мисс Боннер, и я тоже горько сожалею о том, что имел с ним дело. Он использовал меня так же, как вас, и по той же схеме. Если я стану описывать все подробности, то вынужден буду повторить многое из того, что вы с мисс Боннер только что рассказали.

– Тем не менее мы хотели бы послушать.

– Не вижу в этом никакого смысла.

Айд слегка повысил голос, но Вульф сохранял благодушие.

– Одна или две детали могут подсказать нам нечто важное. Или, по крайней мере, подтвердят наши выводы. Когда вы имели с ним дело?

– В апреле.

– Сколько он вам заплатил?

– Две тысячи долларов.

– Он представился вам как Донахью?

– Нет. Другим именем. Как я говорил, он действовал одинаково в вашем и моем случаях.

– Как он удостоверил свою личность?

– Предпочту умолчать об этом. Я повел себя тогда совершенно неправильно. В отчете секретарю штата эту деталь я опустил. Полагаю, в ходе собеседования мистер Хайатт будет настаивать на том, чтобы я рассказал об этом, но материалы разбирательства вряд ли предадут гласности. Здесь же я не собираюсь оглашать свою промашку. Кстати, я не договорил: лучше мне стало после того, как я узнал, что не меня одного одурачили.

– Да, это утешает. Мы все заслужили дурацкий колпак.

Вульф отпил немного пива и провел языком по губам.

– Чем все закончилось? Вы сами разоблачили его или он по собственной инициативе отменил прослушивание, как в случае с мисс Боннер и мистером Керром?

– Предпочту и об этом умолчать. – Судя по выражению костистого, длинноносого лица Айда, он с удовольствием обсудил бы лучше погоду или что-то столь же безобидное. – Скажу лишь вот что: прослушивание отменили через десять дней, и на этом мои отношения с тем человеком закончились. Подобно вам, мисс Боннер и мистеру Керру, я больше никогда не видел его вплоть до сегодняшнего дня, и на момент этой встречи он был трупом.

– И вы опознали тело?

– Да. Не было никакого… было бы верхом глупости поступить иначе.

– Вы назвали полиции имя, которым этот человек представился вам?

– Разумеется.

– И что это за имя?

Айд покачал головой:

– Это имя уважаемого и законопослушного гражданина. Я увиделся с ним и рассказал ему о прослушивании его телефона, и он был настолько великодушен, что принял мои извинения. Это прекрасный человек, и я надеюсь, что его имя не будет упомянуто в деле об убийстве. Во всяком случае, мной.

– Но вы же назвали его полиции.

– Нет, еще не назвал. Допускаю, что меня в конце концов заставят это сделать. Я не могу допустить, чтобы у меня отобрали лицензию, ведь это положит конец моей карьере.

Вульф обвел всех взглядом:

– Предлагаю оставить открытым вопрос о том, внес ли мистер Айд свой вклад в общую копилку информации. По крайней мере, пока мы не выслушаем мистера Амзеля. – Его взгляд остановился на Стиве: – Итак, сэр?

– Если я откажусь играть в вашу игру, то я убийца, – повторил свои слова Амзель. – Так?

– Боюсь, все не так однозначно, – возразил Вульф. – Но нас вы слышали, теперь ваша очередь.

– Кто последний, тот проиграл, – объявил Керр.

– Фигня. С чего это я последний?

У Амзеля в бокале еще оставалось на полпальца бурбона. Он допил его, поднялся со своего места, чтобы поставить бокал на комод, достал сигарету и закурил, а потом развернулся, чтобы опереться о комод спиной.

– Вот что я вам скажу. Мое положение вообще-то отличается от вашего. Во-первых, дурак я был, что опознал того жмурика. Но когда меня подвели к нему, я не успел собраться с мыслями. А в таких делах тормозить нельзя, надо быстро говорить «да» или «нет». И я сказал «да». Ну и вот. Мисс Боннер сказала, что нам ничто не мешает выложить друг другу то, что мы уже разболтали полиции. Спорить не стану, да только я влип иначе, чем вы все. Понимаете, в том жмурике я узнал типа, с которым в свое время общался, а звали типа Билл Донахью.

Мы и так смотрели на него во все глаза, а тут прямо-таки вытаращились. Амзель ухмыльнулся:

– Я же говорил, у меня совсем другой коленкор. В общем, я влип по самые уши. И с этим, и с тем, что сказал копам. Я наплел им, будто видел этого субчика несколько раз прошлой весной, но ничего определенного не сказал. Насвистел, что ничего толком и не вспомню. Ну, пришел он ко мне однажды, попросил поставить телефон на прослушку, только я дал ему от ворот поворот. Они хотели знать, чей телефон он собирался прослушивать. Я изо всех сил пыжился – пытался порыться в памяти, но вспомнить ничего не смог. Впаривал копам, будто не уверен даже, что этот малый вообще как-то назвался. Вот что я выдал копам, и вот что говорю вам.

Он вернулся к своему стулу и сел.

Все по-прежнему не спускали с него глаз. Вульф тоже следил за Амзелем из-под полуопущенных век.

– Рискну предположить, мистер Амзель, что со времени беседы с полицейскими вам удалось освежить память. Возможно, вы сможете поведать нам что-то более определенное о тех ваших встречах с Донахью прошлой весной.

– Ничего не помогает. Все как в тумане.

– А может, припомните имя человека, чью линию нужно было прослушать?

– Не-а. Уж извините.

– Мне пришла в голову одна мысль. Мистер Керр упомянул, что, говоря его словами, «двое спецов по прослушиванию сливают инфу полиции». Предположим, память подвела вас в отношении еще одной детали. Предположим, вы все-таки согласились организовать прослушивание и организовали, а потом случайно забыли об этом. Это всего лишь мое предположение, но не окажется ли в таком случае ваша позиция невыгодной, если техники, в отличие от вас, все помнят?

– Всего лишь предположение?

– Конечно.

– Ну, я слышал, что раньше техников было пруд пруди. Сейчас их по пальцам сосчитать. А если предположить, что сливающие инфу не из тех, к кому я обращался? Если предположить, что те, к кому я обращался, держат рот на замке?

Вульф кивнул:

– Да, если я могу строить предположения, то и вам это не возбраняется. Я понимаю ваше нежелание делиться с нами сведениями, которые вы утаили от полиции. Но тогда позвольте спросить вас вот о чем: вы упомянули этот инцидент в вашем отчете администрации штата?

– Какой инцидент?

– Ваш отказ Донахью организовать прослушивание.

– Зачем мне его упоминать? От нас требовалось лишь сообщить обо всех случаях, когда прослушка велась. Нас не просили сообщать об отказах ее вести.

– Вы абсолютно правы. Вы вообще упоминали имя Донахью в отчете?

– Нет. С какой стати?

– Именно так. Вы опять правы, конечно. Я уверен, вы согласитесь, мистер Амзель, что ваш вклад еще меньше, чем мистера Айда. Не знаю…

Зазвонил телефон. Я подошел к аппарату и снял трубку. Звонил Лон Коэн. Пока я говорил с ним, а точнее, слушал, Вульф откупорил вторую бутылку и налил себе пива. Наши гости учтиво молчали, как и раньше. Выложив все, что знал, Лон опять захотел «горяченького». Я пообещал снабдить его материалом на восемь колонок, как только он у нас появится. Попросив Лона пока не вешать трубку, я сообщил Вульфу:

– Алан Сэмюэлс – брокер на пенсии. Работал на Уолл-стрит. Мог бы жить на Парк-авеню, но предпочитает Бронкс. Его жена умерла четыре года назад. У него два сына и две дочери, у всех свои семьи. Жертвует на добрые дела, но ничего экстравагантного. Член Гарвардского клуба. Директор Общества этической культуры. Год назад губернатор назначил его членом Комитета по расследованию деятельности благотворительных фондов. Есть еще кое-что, менее интересное. Конечно, вы отметили пункт, который заслуживает внимания.

– Да. Лон еще на связи? Пусть выяснит имена других членов этого комитета.

– Понятно.

Я вернулся к беседе с Лоном. Он сказал, что информацию придется запрашивать в архиве, и сделал это, не кладя трубку, а потом потребовал платы. Не мог же я выложить ему, что все остальные подозреваемые находятся в одной с нами комнате и что Вульф изо всех сил старается найти зацепку, нащупать щель, в которую удастся вбить клин? Поэтому я скормил Лону трогательное описание того, как Вульф томился в кутузке, и прочие любопытные для широкой публики мелочи. Тут Лону принесли перечень, который я записал под его диктовку. Напоследок я посоветовал ему не заноситься слишком далеко в своих мечтах. Пусть не рассчитывает получить обещанную сенсацию к утреннему выпуску.

Потом я вырвал листок из блокнота, пересек комнату и вручил его Вульфу со словами:

– Вот список. Всего пять человек, включая председателя.

Вульф прочитал фамилии. Хрюкнул. Потом посмотрел на наших гостей.

– Итак, вы, должно быть, помните, что в моем отчете упоминался Отис Росс, председатель Комитета по расследованию деятельности благотворительных фондов. И, как вы только что слышали, в этом комитете состоит Алан Сэмюэлс. Оказывается, в него также входит упоминавшийся Артур М. Лиггетт. Двух остальных членов комитета зовут Джеймс П. Финч и Филип Мареско. Жаль, что к нашим делам имеют отношение всего три члена комитета из пяти. Если бы в сфере нашего внимания оказались все пятеро, это наводило бы на размышления. Более того, это было бы показательно. Вы не поможете нам, мистер Айд?

Айд выглядел смущенным. Он ущипнул кожу у себя над кадыком, но это, похоже, не помогло. Тогда он попробовал жевать нижнюю губу, но поскольку зубы у него были коричневато-желтые, симпатичнее от этого он не стал. Наконец Харленд заговорил:

– Вы помните, что я не хотел упоминать имя этого человека, но оно уже прозвучало. Ничего не могу поделать. Вы назвали его.

– Итак, теперь у нас четверо. Есть ли смысл оставлять нас в неведении относительно того, был это Финч или Мареско в вашем случае?

– Смысла нет. Финч.

Вульф кивнул:

– Остается только Мареско. И я надеюсь, им не пренебрегли. Мистер Амзель, это имя – Филип Мареско – не вызывает отклика в вашей памяти? Или хотя бы слабого эха?

Амзель ухмыльнулся:

– Бесполезно, Вульф. Память напрочь отшибло, и все тут. Но если хотите, могу дать совет: забудьте о моей памяти. Это верняк. На вашем месте я бы не сомневался.

– Хорошо сказано. Меня это устраивает. Как вы считаете, леди и джентльмены, возможно ли, чтобы все пять человек, чьи телефоны хотел прослушивать Донахью, случайно оказались членами одного и того же комитета?

Они так не считали.

– Я тоже. Несомненно, тут есть что расследовать. Мисс Боннер, сколько компетентных оперативников помимо мисс Колт имеется в вашем распоряжении на данный момент?

Она слегка опешила:

– А что… Вы имеете в виду сейчас? Сегодня вечером?

– Вечером или завтра утром. Который час, Арчи?

– Четверть двенадцатого.

– Тогда мы говорим о завтрашнем утре. Так сколько?

Она прикинула, прижав кончик пальца к губам. Вынужден признать, с губами у нее все в порядке, и руки хорошей формы.

– Из моих постоянных сотрудников, – сказала она, – одна женщина и двое мужчин. Кроме них есть еще четыре женщины и трое мужчин, к которым я обращаюсь время от времени.

– Итого десять. Мистер Айд?

– Зачем это вам? – хотел сначала понять Айд.

– Я все объясню. Сейчас просто скажите – сколько.

– Это будет зависеть от того, что вы понимаете под словом «компетентный». У меня есть двенадцать хороших специалистов. Смогу пригласить еще восемь – десять человек.

– Округлим до двадцати. Итого тридцать. Мистер Керр?

– Пусть будет девять. Если дело горящее, наскребу еще пять, а то и шесть.

– Пятнадцать. Всего сорок пять. Мистер Амзель?

– Я пас.

– Вообще ни одного оперативника?

– Ну, не совсем. Постоянного штата у меня нет, жалованья я никому не плачу. Посмотрю, чт́о вы затеяли, тогда скажу.

– Значит, сорок пять.

Вульф вдруг встал.

– Теперь, если позволите, я должен собраться с мыслями. Это не займет много времени. Я очень прошу вас всех остаться здесь, чтобы выслушать мои предложения, когда я буду готов. Уверен, вы не откажетесь глотнуть чего-нибудь. Мне, Арчи, бутылку пива.

Он передвинул свое кресло поближе к окну, развернул его спинкой к нам и сел.

Все повторили свои заказы, кроме Салли, которая перешла на кофе, и Айда, вежливо отклонившего предложение. Заказав напитки, я попросил гостей не стесняться и говорить в полный голос: все равно Вульф не замечает ничего, кроме происходящего в его голове, когда погружается в размышления.

Все поднялись, чтобы размять ноги. Харленд Айд подошел к Дол Боннер, чтобы узнать ее мнение о работе женщин-оперативников. Керр и Амзель присоединились к ним, и беседа стала общей. Принесли напитки, каждый взял свой бокал, и обмен мнениями и взглядами продолжился.

Можно было подумать, что это обычная дружеская вечеринка и собравшиеся слыхом не слыхивали ни об убийстве, ни тем паче о расследовании, которое может стоить им лицензии. Да, так можно было бы подумать, если бы не взгляды, которые они бросали в сторону Вульфа.

Похоже, в итоге мужчины пришли к единодушному мнению: женщины хороши, но только на своем месте. Думаю, примерно тем же образом смотрели на мир еще пещерные люди. Однако до сих пор оставался неразрешенным вопрос: где же это самое место?

Лично я тихо надеялся, что в мысли Вульфа не проскочит кусачей блохой идея, будто Дол Боннер самое место в старом особняке на Западной Тридцать пятой улице.

Наконец босс поднялся и стал разворачивать кресло. Я посмотрел на часы: до полуночи оставалось восемь минут. Чтобы собраться с мыслями, ему понадобилось полчаса. Когда кресло оказалось в изначальном положении, Вульф сел, и остальные детективы последовали его примеру.

– Мы прям слышали, как она гудит, – поддел Стив Амзель.

Вульф нахмурился:

– Прошу прощения?

– Кумекалка ваша.

– А… Конечно, – отрывисто бросил Вульф. – Уже поздно, а у нас много дел. Я выстроил рабочую гипотезу об убийстве и хочу представить ее вам, а затем предложить план совместных усилий. Я намереваюсь попросить вас о содействии и рассчитываю на него. Разумеется, я и сам постараюсь внести посильный вклад, хотя не располагаю такой организацией, как мистер Айд или мистер Керр. Арчи, я должен поговорить с Солом Пензером, причем конфиденциально. Я могу связаться с ним из этого номера?

– Боже праведный, нет. – Я чуть не пнул его за такой тупой вопрос в присутствии наших коллег. – Десять к одному, что через четверть часа запись вашей беседы окажется на столе у Грума. И общественный телефон в вестибюле отеля тоже не подойдет. Придется выйти и поискать уличную будку.

– Возможно ли это в столь поздний час?

– Конечно. Это же Олбани – город, а не деревня.

– Тогда, пожалуйста, так и сделай. Скажи, что я перезвоню ему в восемь утра на домашний номер. Если у него запланированы другие дела, пусть все отменит. Он мне нужен.

– Понятно. Как только закончим здесь.

– Нет. Сейчас. Будь любезен.

И опять мне захотелось его пнуть, но не спорить же с боссом при посторонних? Я надел шляпу, пальто и вышел.

Глава седьмая

Если вы не более меня интересуетесь тем, как я провел следующий день, то минуты четыре вам придется отчаянно скучать.

Кое-что происходило, но никаких прорывов, насколько мне известно. Но сначала я закончу рассказ о вечере понедельника и Соле Пензере. В нашем ремесле Солу нет равных. На мой взгляд, он один стоит сорока пяти оперативников наших коллег, вместе взятых, вот только домой Сол возвращается слишком уж поздно.

Телефонную будку я нашел быстро, в ближайшем баре, набрал номер, но никто мне не ответил. О том, чтобы вернуться на полуночное собрание и попытаться позвонить позже, не могло быть и речи. Отправляя меня на задание, Вульф хочет, чтобы оно было выполнено. И я не люблю обманывать его ожиданий.

Я подождал пять минут и снова попытал счастья, через десять минут еще раз. Так продолжалось целую вечность. Только в четверть второго Сол наконец снял трубку. Он сказал, что вел слежку для Бэскома и завтра в полдень должен будет к ней вернуться.

Заявив решительный протест: никакой слежки для Бэскома, если Сол не желает, чтобы Вульфа и меня обвинили в убийстве и, вероятно, осудили, я велел ему отменить все дела и ждать звонка завтра в восемь утра. Потом я вкратце описал ему самые яркие моменты нашего дня, пожелал спокойной ночи и вернулся в гостиницу.

Когда я поднялся в девятьсот второй номер, босс уже крепко спал в ближайшей к окну кровати. Окно он оставил распахнутым настежь, и в комнате было холодно, как в склепе. Раздевался я при свете, падающем из-за приоткрытой двери в ванную.

Обычно меня и пушкой не разбудишь, и все равно никогда бы не подумал, что медведь вроде Вульфа способен подняться с постели, встать на задние лапы, одеться и вообще топать по комнате, не потревожив мой сон. Особенно при такой холодрыге. Хотел бы я посмотреть, как он это проделал. А проснулся я от щелчка, с которым он повернул дверную ручку. Открыв глаза, я сел на кровати и окликнул его:

– Эй, куда это вы собрались?

Он обернулся на пороге:

– Звонить Солу.

– А который час?

– Если верить твоим часам, то двадцать минут восьмого.

– Вы же говорили – в восемь часов!

– Сначала перекушу. А ты отдыхай. После моего разговора с Солом никаких дел не предвидится.

Вульф вышел, закрыв за собой дверь. Я повернулся на другой бок, поволновался немного о том, сумеет ли босс втиснуться в телефонную будку, и снова заснул.

Правда, заснул не так глубоко, как с вечера. Звук ключа, поворачивающегося в замочной скважине, моментально меня разбудил. Я глянул на запястье: восемь тридцать пять. Пока Вульф снимал пальто и шляпу, пристраивал их на вешалку, я спросил, дозвонился ли он до Сола. Да, ответил Вульф, приемлемо. Я поинтересовался исходом вечернего собрания: согласились ли коллеги оказать нам содействие? И снова услышал то же: да, приемлемо. Тогда я стал допытываться насчет планов на сегодня. Планов никаких. И что, это тоже приемлемо? Да.

На протяжении нашего диалога Вульф продолжал разоблачаться. Оголившись без видимой реакции на жуткий холод, он надел пижаму, забрался в постель, укутался одеялом и повернулся спиной ко мне.

Похоже, настала моя очередь бодрствовать: сна ни в одном глазу, время приближается к девяти утра, а в животе пусто. Я скатился с кровати, пошел в ванную, где помылся и поскреб физиономию бритвой, затем оделся, с трудом застегивая пуговицы окоченевшими пальцами, спустился вниз и купил «Таймс» и «Газетт». В ресторане отеля я заказал себе апельсиновый сок, оладьи, колбасу, омлет и кофе. Когда официанты уже начали на меня коситься, я перебрался из ресторана в вестибюль, там и дочитал газеты.

Об убийстве Уильяма А. Донахью не сообщали ничего такого, чего бы я уже не знал, за исключением пары дюжин бесполезных мелочей вроде заключения судебного медика о том, что на момент проведения вскрытия Донахью был мертв от двух до пяти часов.

«Газетт» впервые опубликовала наши с Вульфом фотографии в качестве арестованных. Я получился неплохо, а вот Вульф – просто ужасно. Там же напечатали портрет Альберта Хайатта, очень удачный, и фото Донахью, сделанное, очевидно, после того, как патологоанатомы подправили ему лицо.

Затем я вышел на улицу подышать воздухом. Мне пришлось поднять воротник пальто, потому что было ветрено и почти так же холодно, как у нас в номере. Выяснилось, что гулять, будучи выпущенным под залог, куда приятнее, чем обычно. Хочется шагать и шагать куда глаза глядят, не останавливаясь.

Шел уже двенадцатый час, когда я вернулся в отель, поднялся на лифте на десятый этаж и бесстрашно шагнул в морозильную камеру. Вульф был все еще в постели и даже не шелохнулся. Я постоял, глядя на него без капли нежности. Мои размышления о том, что делать, прервал стук в дверь – громкий и бесцеремонный.

Я повернулся и отворил дверь. В номер ввалился громила-переросток, по-видимому вознамерившийся пройти по мне, как по ковру. Именно этого мне и не хватало. Я столбом встал у него на пути, так что он едва не налетел на меня.

– Я офицер полиции! – рявкнул он.

– Так и надо было говорить. И даже если вы из полиции, я не половик. Что вам нужно?

– Вы Арчи Гудвин? Вас вызывают к окружному прокурору. Вас и Ниро Вульфа. Я пришел за вами.

Вообще-то в данной ситуации следовало сказать громиле, что мы обдумаем его предложение и сообщим о нашем решении позднее, а потом захлопнуть дверь, но на Вульфа я злился сильнее, чем на полицейского.

Ну не было у босса никаких причин отсылать меня с приказом звонить Солу до конца вечернего сборища сыщиков. Я уж не говорю о том, как утром после звонка Солу он завалился в постель, не сказав мне ни слова о том, что затевает. Абсолютное ребячество с его стороны. Я же предлагал ему разделить вину пополам, но нет, я в его глазах ягненок, а он – лев!

Я отступил в сторону, позволяя полицейскому войти в номер, и обернулся. Вульф открыл глаза и свирепо воззрился на нас.

– Вот это мистер Вульф, – сказал я бабуину.

– Вставайте и одевайтесь! – скомандовал тот. – Я провожу вас в окружную прокуратору на допрос.

– Чепуха. – Голос Вульфа был холоднее ледяного воздуха. – Я предоставил мистеру Хайатту и мистеру Груму всю информацию, которой располагаю. Если окружной прокурор пожелает навестить меня, то я смогу принять его через час или около того. Передайте мистеру Груму, что он осел. Не нужно было меня арестовывать. Теперь ему больше нечем меня запугивать, если только он не вознамерится предъявить мне обвинение в убийстве или отменить освобождение под залог. Первое будет безрассудным, второе – проблематичным. Убирайтесь отсюда! Хотя нет… Арчи, как сюда попал этот человек?

– Вошел ногами. Он постучал, и я открыл дверь.

– Понятно. И это ты, который наделен задатками истинного Горация74 и зачастую их демонстрируешь! – Он перевел взгляд на громилу полицейского: – Вас, сэр, прислали сюда только за мной или за нами обоими?

– За обоими.

– Хорошо. Забирайте мистера Гудвина. Меня вы сможете только унести, а я слишком тяжел, чтобы вам удалось меня поднять. Пусть окружной прокурор позвонит мне попозже и попросит о встрече. Впрочем, сомневаюсь, что у меня найдется для него время.

Бабуин помялся, открыл рот, захлопнул его и открыл снова, чтобы велеть мне идти следом. Я пошел. Наверное, Вульф думал, что хорошенько врезал мне по почкам, но ничего подобного. Оставленный за бортом, я полагал, что препирательства с прокурором не худший способ убить время.

Потом, правда, мне пришло в голову, что еще лучше было бы скоротать пустые часы за обедом с Салли Колт. Однако шел уже третий час, когда окружной прокурор наконец решил, что я безнадежен.

Я зашел в закусочную и позвонил Вульфу – сообщить, что прокурор безнадежен, и спросить указаний, которых не получил. Тогда я звякнул Салли Колт: не желает ли она сходить в кино? Сходила бы с удовольствием, ответила она, но, увы, занята, никак не может. Она занята! Чудненько. Буду тешить себя надеждой, что Салли сумеет спасти меня от электрического стула.

Я двинулся было к буфетной стойке с намерением купить сэндвич и стакан молока, но вспомнил, что в этой поездке все расходы оплачивает фирма, а потому покинул закусочную и отправился на поиски ресторана, который рекомендовал Стэнли Роджерс. Там я заказал и съел всякого разного на шесть долларов, не забыв взять чек.

Официант подсказал мне, где можно найти бильярдный зал, и оттуда я еще раз позвонил Вульфу, чтобы он знал, где меня искать. Потом я посидел немного, наблюдая за игрой, получил от местного каталы приглашение сыграть, согласился на партию в стрейт-пул и избежал полного разорения только благодаря тому, что отказался поднимать ставки на тот уровень, которые предлагал катала. Наконец он решил, что я безнадежный скупердяй, и потерял ко мне всякий интерес.

Между тем время приближалось к ужину. Однако я не желал навязывать свою компанию обитателю девятьсот второго номера, так что взгромоздился на табурет и стал следить за трехбортным карамболем двух «акул». На чемпионов мира они не тянули, но играли хорошо. Когда один из них поднимал кий для удара массе, меня позвали к телефону. К аппарату на стойке кассира я шествовал не спеша. Пусть босс подождет.

– Слушаю.

– Мистер Гудвин?

– У аппарата.

– Это Салли Колт. Мне очень неловко, что я отказалась от вашего приглашения, но я никак не могла его принять, честное слово. Вот и подумала: вдруг вы согласитесь поменять кино на ужин?

Мне понадобилось время, чтобы совладать с чувствами. Только один человек мог сказать ей, где я. Но Салли-то ни в чем не виновата.

– Конечно, – согласился я. – Ем я каждый день. Когда?

– В любое время, хоть сейчас. В отеле?

– Нет, я знаю местечко получше, всего в двух кварталах. Ресторан «Хеннингер». Предлагаю встретиться там через пятнадцать минут, идет?

– Идет. Вы сказали – «Хеннингер»?

– Да.

– Хорошо. Я предупрежу мистера Вульфу, где мы будем, на тот случай, если понадобимся.

– Я ему позвоню.

– Не надо, я сама скажу. Он здесь, рядом.

Направляясь к гардеробу за пальто и шляпой, я пытался разобраться, что за чувства меня обуревают. Холодная ярость? Пожалуй. Гений заслуживает снисхождения, но это уже чересчур! Любопытство? Что, черт возьми, он делает с ней? Облегчение? По крайней мере, он поднялся с кровати и оделся, если только его отношение к женщинам не сделало сальто-мортале. А может, воодушевление? Как бы там ни было, свидание с хорошенькой девушкой – это удовольствие. Или надежда? Очень может быть, что Салли сочтет уместным рассказать мне, чт́о происходит с моим работодателем.

Надежда на откровения, увы, не оправдалась. Хотя ужин прошел очень приятно и еще до его окончания я готов был сделать одно исключение из своего вердикта о женщинах-сыщиках, о текущих делах Салли даже не заикнулась. Сам я спрашивать, разумеется, ничего не собирался. Наверняка Вульф попросил ее помалкивать.

Приводить подробности я не могу, но поверьте на слово, когда подали десерт и кофе, мы с Салли уже достаточно сблизились. А если девушка расточает мне улыбки, но при этом старательно обходит тему, которая, как ей прекрасно известно, чрезвычайно меня беспокоит, я понимаю: кто-то сбил ее с правильного пути.

Мы допивали кофе и раздумывали, не перебраться ли нам в заведение с танцполом на той же улице, когда официант позвал меня к телефону. Я подошел к аппарату.

– Слушаю.

– Арчи?

– Он самый.

– Мисс Колт с тобой?

– Ага.

– Возвращайся в номер и приведи ее с собой.

– Ладно.

Я вернулся к столику, сообщил Салли, что нас ждут, и потребовал счет, после чего мы отправились в отель. Тротуар местами обледенел, и она взяла меня под руку. Вообще-то детективу такая беспомощность не к лицу, но Салли хотя бы не повисла у меня на локте.

В отеле она сначала зашла в свой, девятьсот семнадцатый номер, чтобы оставить там вещи, а я дождался ее в коридоре. Мне было велено ее привести, и я хотел выполнить как следует хотя бы это единственное за весь день задание. Когда же мы дошли до девятьсот второго номера и я открыл дверь своим ключом, то за порогом меня ожидал сюрприз: в комнате было полно людей.

– Ну надо же! – оживленно воскликнул я, ибо не собирался выказывать свою обиду на публике. – Еще одна вечеринка, а?

Вульф сидел в кресле у дальней стены. Рядом с ним стоял передвинутый письменный стол, на котором лежали бумаги. Дол Боннер устроилась за столом напротив моего босса. Она самодовольно ухмылялась. Если вы подумаете, что я несправедлив и на самом деле она не ухмылялась, а просто не выглядела убитой, то будете абсолютно правы. Вульф кивнул мне:

– Можешь не закрывать дверь, Арчи. Еще должны подойти мистер Грум и мистер Хайатт.

Глава восьмая

Снимая пальто и шляпу, я пытался сообразить, что к чему. И первая мысль была такова: этот негодник задумал разом убить двух зайцев – не только представить Груму убийцу, но и освободить всю нашу компанию детективов от собеседования с Хайаттом. Мне представлялось, что без моей помощи Вульфу с этим никак не справиться, но, конечно, теперь у него появилась Дол Боннер. Вот будет жалость, думал я, если окажется, что это она затянула галстук на шее Донахью. Боссу придется опять довольствоваться мною.

Окидывая взглядом номер, я отметил, что Айд, Керр и Амзель устроились на стульях в дальнем от Вульфа углу. Два стула впереди предназначались, очевидно, для ожидавшихся лиц, чьи шаги как раз послышались в коридоре. Я обернулся. Грум шел первым. Верхнюю одежду они с Хайаттом, очевидно, оставили внизу.

Вульф приветствовал их:

– Добрый вечер, господа. – Он повел рукой, приглашая их садиться. – Вот ваши места.

Они остались стоять. Грум сказал:

– Я ожидал чего-то в этом духе. От вас, Вульф. Вы не говорили, что мы будем не одни.

– Нет, сэр. Я обещал – если вы придете и приведете с собой мистера Хайатта – сделать существенные и убедительные дополнения к своему заявлению. Говорить же я предпочитаю при свидетелях. – Он опять повел рукой. – Присаживайтесь.

Грум посмотрел на Хайатта, обернулся, чтобы глянуть на меня, протиснулся между Керром и Салли Колт, взял один из свободных стульев, поставил его спинкой к стене и сел. Таким образом, Вульф и Дол Боннер оказались справа от него, все остальные слева, и нападения с тыла он мог не опасаться.

Хайатт был менее привередлив. Предложенный ему стул передвигать не стал и молча уселся, хотя пятеро из нас: Айд, Керр, Амзель, Салли и я – остались у него за спиной.

– Говорите, что там у вас, – буркнул Грум.

– Да, сэр.

Вульф немного сдвинул свое кресло, чтобы ему не приходилось изворачиваться, глядя на Грума.

– В деле масса подробностей, но сейчас я не буду утомлять вас ими. Позднее вы получите исчерпывающую информацию. Начнем с того, что случилось вчера. В порыве неуемного рвения вы арестовали мистера Гудвина и меня. Как следствие…

– Я знаю, чт́о случилось вчера.

– Но не знаете, каким образом я понимаю те события. Как следствие, передо мной встал выбор: либо сидеть здесь и бить баклуши, доверившись вашим способностям и удаче, либо самому взяться за дело. Для начала требовалось выяснить, имелась ли связь между Донахью и кем-то из тех пяти человек, которые находились вместе со мной и мистером Гудвином в комнате сорок два. Я пригласил их сюда, чтобы побеседовать на эту тему, и они пришли. Они…

– Мне это также известно. А сегодня они все отказываются говорить, чт́о тут у вас происходило. Все как один. И Гудвин тоже ни слова не сказал. И вы сами, Вульф.

– Я же рассказываю. Если вы не будете меня прерывать, мистер Грум, то всё скоро узнаете. Мои коллеги провели в этом номере около четырех часов. И вам не нужно знать каждое слово, сказанное здесь. Я установил, что все они узнали убитого и, следовательно, были знакомы с Донахью и что, исходя из времени их прибытия вчера утром, ни одного нельзя исключить из числа подозреваемых. Неизбежно напрашивалось предположение, что Донахью убит кем-то из них. Данного предположения я и придерживался около часа, однако дальнейший ход нашей беседы заставил меня от него отказаться.

Грум открыл рот, готовясь возражать, но Вульф поднял ладонь:

– Пожалуйста, позвольте мне договорить. Возможно, правильнее было бы сказать «отложить на время», а не «отказаться». Итак, я отложил свое предположение, поскольку мое внимание привлек иной аспект дела. Мне показался интересным тот факт, что все семь человек, которые общались с Донахью в связи с телефонным прослушиванием, вызваны на собеседование в один и тот же день. Невероятно, чтобы так вышло случайно, в силу банального совпадения. Это могло быть сделано намеренно, в интересах следствия, чтобы сравнить показания семерых свидетелей или даже свести их лицом к лицу. Но нет. Ничего подобного, как выяснилось позднее. Ни один из нас не упомянул имя Донахью в отчетах, представленных администрации штата. Из отчетов мисс Боннер, мистера Айда и моих следовало, что нас обманул один и тот же человек, судя по описаниям внешности мошенника; причем действовал он по одной и той же схеме. Таким образом, нас троих могли специально вызвать в один день, но никак не мистера Керра или мистера Амзеля. Мистер Керр просто признал, что прослушивал телефонную линию Артура М. Лиггетта, который сам об этом просил. Мистер Амзель в своем отчете не сообщил вообще ничего, что позволило бы связать его с мисс Боннер, мистером Айдом и мной. Вчера он опознал Донахью как человека, который однажды попросил его организовать прослушку и которому он в этой просьбе отказал, но в отчете администрации штата мистер Амзель о Донахью вообще не упоминал.

– Вы всё бродите вокруг да около, – провозгласил Грум. – Вы все его знали. Один из вас увидел его и убил.

– Но почему мы все получили повестки на одно и то же время? – спросил Вульф. – Тот факт, что вместе вызвали мисс Боннер, мистера Айда и меня, еще можно понять. Однако отчеты адмнистрации штата не давали поводов для вызова мистера Керра и мистера Амзеля. И тем не менее связь между нами была, и связь существенная: они, как и мы трое, имели дело с Донахью. Или налицо элементарное совпадение? Я в это не поверил. Добро бы вызвали лишь одного из них, но повестку получили оба. Итак, я сосредоточил внимание на том, кто позаботился, чтобы все мы явились на собеседование в один день. И тут же возник второй вопрос: есть ли связь между людьми, чьи телефоны хотел прослушивать Донахью? А за ним следует еще один: почему он обратился к пяти различным детективам? Не потому ли, что не желал привлекать внимания к реальной связи между интересующими его пятью лицами?

Вульф направил взгляд на Хайатта, словно предоставляя тому возможность ответить на поставленные вопросы, но, не дождавшись ответа, повернулся к Груму:

– С первым вопросом пришлось повременить, поскольку я не мог просто взять и позвонить мистеру Хайатту, чтобы спросить в лоб. На второй вопрос ответ вскоре был получен. Я узнал, что четверо из тех, чьи линии прослушивались по инициативе Донахью, входят в Комитет по расследованию деятельности благотворительных фондов. У меня имелись основания предполагать, что в нем состоял и пятый человек, которым, кстати, состав комитета исчерпывался. Этими сведениями я поделился с присутствующими здесь коллегами, описал им свое в́идение ситуации и попросил о сотрудничестве. Если бы оказалось, что моя гипотеза ошибочна и убийцей на самом деле является один из них, то не произошло бы ровно ничего страшного. Напротив, их реакция на мое предложение могла послужить подсказкой. Выяснилось…

– Что за предложение? – спросил Грум.

– Я как раз к нему подхожу. Выяснилось, что в общей сложности в их распоряжении имеется более сорока оперативников, к которым я мог добавить еще четыре-пять человек. Описав коллегам ситуацию, я предложил немедленно задействовать всех этих людей – и мужчин, и женщин. Требовалось отработать три основных направления. Первое – отель «Марбери», где останавливался Донахью. Второе – сфера деятельности и деловые интересы Альберта Хайатта, особенно его возможная связь с Комитетом по расследованию деятельности благотворительных фондов. А третье…

– Вы хотите сказать, что заподозрили в убийстве Хайатта?

– Я хочу сказать, что сформулировал гипотезу, которую стоило проверить, и мои собратья по ремеслу со мной согласились. По сути, это уже было сказано, когда я озвучил свой первый вопрос: кто устроил так, чтобы мы семеро прибыли на собеседование в один день? Разбирательство вел мистер Хайатт, и собеседования назначал он. Есть еще один момент, которому в ходе следствия обычно придают большой вес, но который вы, мистер Грум, по какой-то причине предпочли не заметить: насколько известно, мистер Хайатт был последним, кто видел Донахью живым. Более того, только со слов Хайатта нам известно, будто Донахью представился мне своим настоящим именем и будто я был в курсе того, что занимаюсь незаконным прослушивания. Я знал, что кто-то из двоих солгал: либо Донахью, либо Хайатт. Но Донахью был мертв.

Вульф приподнял на мгновение плечи и опустил их.

– Уже неважно, кого я подозревал на том этапе. Третьим направлением оперативной работы стал поиск доказательств того, что Хайатт и Донахью были как-то связаны. Мои коллеги сделали несколько телефонных звонков, и я тоже воспользовался телефоном. К десяти часам сегодняшнего утра мы подрядили… Сколько человек мы подрядили, мисс Боннер?

– К десяти часам – тридцать четыре человека. К двум часам пополудни – сорок восемь. Сорок два мужчины и шесть женщин.

Неожиданно взорвался Стив Амзель:

– Слишком много сыщиков, Хайатт! Лишить всех лицензий! Слишком много нас развелось!

– Заткните пасть! – прикрикнул на него Джей Керр. – Пусть Вульф говорит.

Вульф не обратил внимания на перепалку.

– Уже к часу дня стали поступать первые данные, и работа продолжалась весь день. Примерно час назад мы сообщили своим людям в Нью-Йорке, что имеем достаточно сведений. Доклады принимали в основном мисс Боннер и мисс Колт, остальные им помогали. Первое направление – отель «Марбери» – не принесло существенных результатов. Что касается второго, то есть сферы деятельности и интересов мистера Хайатта, там также ничего конкретного не обнаружилось, однако то, что все-таки выяснилось, наводит на размышления. Примерно восемнадцать месяцев назад в прессе стали появляться негативные публикации о фондах, занимающихся сбором средств на благотворительные цели. С течением времени таких публикаций становилось все больше и тон их делался все более резким. Чуть более года назад мистер Хайатт стал юрисконсультом крупной благотворительной организации, чьи поступления, по разным оценкам, достигают от одного до трех миллионов долларов в год. Примерно в то же время губернатор учредил Комитет по расследованию деятельности благотворительных фондов. И организация, нанявшая мистера Хайатта, вполне могла представлять интерес для комитета. Имеются определенные свидетельства того, что мистер Хайатт обращался к двум членам комитета, пытаясь выведать планы…

– Что за «определенные свидетельства»? – потребовал уточнений Грум.

Вульф прикоснулся к бумагам, лежащим перед ним на столе:

– Всё здесь и в свое время будет вам предоставлено, но, как я сказал, никаких конкретных доказательств у нас нет. Члены комитета не стали откровенничать с нашими оперативниками, но, несомненно, помочь представителям закона они не откажутся. Я всего лишь излагаю вам суть того, что принесла нам работа по второму направлению: мистер Хайатт живо интересовался комитетом и его планами. Работа по третьему направлению оказалась наиболее плодотворной: мы получили неоспоримые – или почти неоспоримые – доказательства. Понимая с самого начала, что это направление самое многообещающее, мы выделили на него тридцать человек. Им всем раздали фотографии Хайатта и Донахью, взятые из газет. И они сумели найти трех человек, которые прошлой весной видели этих двоих вместе. У нас есть данные о двух их встречах, которые можно смело описать как тайные. Я не собираюсь оказывать услугу мистеру Хайатту, называя сейчас людей, места и обстоятельства, но вся эта информация здесь имеется. – Вульф снова ткнул пальцем в бумаги. – Между тем мистер Хайатт заявлял в моем и вашем присутствии, что до вчерашнего утра никогда не видел Донахью. Вы спрашивали, подозревал ли я его в убийстве. Сейчас – да, я подозреваю его. Конечно, есть вопросы, на которые я не готов дать ответ, хотя могу поделиться своими предположениями, если они вам интересы. Взять хотя бы самый главный вопрос: почему мистер Хайатт пригласил всех нас – а он, разумеется, знал, что Донахью обращался к нам с просьбой об организации прослушивания, – в один и тот же день и час? Мое мнение таково: он сделал так ради собственного удобства. Всех нас все равно должны были вызвать раньше или позже – либо в Нью-Йорке, либо в Олбани, а он хотел, чтобы мы попали к нему, а не к его нью-йоркскому коллеге. Обеспечив нашу явку сюда в один день, он мог при необходимости вызывать нас повторно. А потом, если бы все сошло гладко, возможно, собрать и великодушно заявить, что не станет настаивать на привлечении нас к ответственности за незаконное прослушивание, поскольку наши показания подтверждают, что мы стали жертвами какого-то прохвоста.

Вульф развернул руку ладонью кверху.

– Естественно, он предполагал, что Донахью ему не помешает, поскольку тот скрылся из штата и не будет обнаружен. Нисколько не сомневаюсь, что мистер Хайатт об этом позаботился. Для него ситуация не заключала в себе особого риска. Тот факт, что один из его клиентов привлек внимание учрежденного губернатором комитета, не имел явной связи с расследованием, которое проводил он сам. Он пребывал в полной уверенности, что таковую связь не то что не обнаружат, но даже не заподозрят. Вероятно, информация, полученная благодаря прослушиванию телефонных линий, давала мистеру Хайатту основания для столь дерзкого поведения. И если так, то вчера утром для него стало сокрушительным ударом известие о том, что его хочет видеть мистер Донахью по срочному и важному делу.

На мгновение Вульф перевел взгляд на Хайатта и потом опять посмотрел на Грума.

– Если вам угодно выслушать еще одну мою догадку – о происшедшем вчера в комнате тридцать восемь между Хайаттом и Донахью, – то самым очевидным предположением будет, что Донахью пригрозил обнародовать всю историю. Вероятно, с целью вымогательства. Или же, узнав о том, что нас семерых вызвали вместе, Донахью испугался, как бы его не сделали козлом отпущения. Опыт подсказывает мне, что часто очевидное – лучшее из всех возможных объяснений. Но прояснять эти вопросы, как и многие другие, теперь ваша забота, мистер Грум, а не наша. Мы хотели лишь доказать, что вы слишком поспешили со своей ошибочной версией. Что же касается меня и мистера Гудвина, полагаю, вы сумеете оправдаться в случае иска о неправомерном аресте. Однако смею надеяться, что вы поняли: весьма опрометчиво принимать на веру слова человека только потому, что он носит звание особого уполномоченного секретаря штата. Можно ли снять с нас обвинение сегодня же?

– Нет. Только утром, когда откроется суд.

Грум поднялся и подошел к столу. Положив руку на стопку бумаг, он спросил у особого уполномоченного:

– Мистер Хайатт, вы хотите что-нибудь сказать?

Хайатт как-никак был юристом. Он сидел спиной ко мне, так что лица его я видеть не мог, но вряд ли оно выдавало больше эмоций, чем спина.

– Ничего, – произнес он, – за исключением того, что я отвергаю все домыслы и обвинения Вульфа в отношении меня и что он понесет за них ответственность.

Он встал и пошел к двери. Грум никак не пытался остановить Хайатта, поскольку не имел на то никаких оснований – по крайней мере, до тех пор, пока не изучит бумаги.

Стив Амзель крикнул вслед особому уполномоченному:

– Слишком много сыщиков, Хайатт!

Глава девятая

Вчера днем мы с Вульфом обсуждали в его кабинете небольшое дело, за которое взялись. Зазвонил телефон. Я снял трубку.

– Контора Ниро Вульфа. Арчи Гудвин слушает.

– Это Дол Боннер. Как поживаете?

– Прекрасно.

– Рада за вас. Можно поговорить с мистером Вульфом?

– Минутку, я узнаю.

Я прикрыл трубку ладонью, обернулся и передал просьбу боссу.

Он состроил гримасу, но, помедлив, потянулся к своему аппарату. Я трубку от уха не убрал, ведь мне положено слушать все разговоры, если не велят иного.

– Слушаю, мисс Боннер. Это Ниро Вульф.

– Как ваши дела?

– Спасибо, неплохо.

– Хорошо, что я вас застала. Конечно, вы слышали новость?

– Нет. Какую?

– В полдень суд вынес решение. Хайатта признали виновным в умышленном убийстве.

– Вот как! Нет, я не знал об этом. Впрочем, ничего другого и нельзя было ожидать.

– Конечно. Но вот почему я звоню. Примерно час назад со мной связывался мистер Харленд. Праздновать обвинение человека в убийстве он считает варварством, и я согласна с ним, так что речь не об этом. Тем не менее он убежден, чтобы мы должны как-то выразить вам нашу признательность. И кстати, секретарь штата подвел итоги расследования, наши лицензии не отозваны, а вот это уже достойный повод для праздника. Мистер Айд предложил устроить в вашу честь небольшой ужин, только для нас семерых. Он поинтересовался моим мнением, и я сказала, что поддерживаю идею. Он только что перезвонил, чтобы сообщить, что мистер Керр и мистер Амзель тоже ее одобрили, и попросил меня пригласить вас. Выбирайте любой вечер на следующей неделе – то есть выбирайте любой день. Мы очень надеемся, что вы придете, и мистер Гудвин, конечно же. Мисс Колт тоже будет.

Молчание. Я наблюдал за выражением лица Вульфа. Он плотно сжал губы.

– Алло, вы слушаете, мистер Вульф?

– Да. Видите ли, мисс Боннер, я крайне редко принимаю приглашения на обед или на ужин.

– Знаю. Но это не столько ужин, сколько дань уважения.

– Отказ от которой будет с моей стороны неблагодарностью. Мистер Гудвин утверждает, что я действительно неблагодарный человек, но это не так. Я всего лишь потакаю своим желаниям. У меня встречное предложение. Я также испытываю признательность за ваше спорое и результативное сотрудничество. Вместо ужина в ресторане, о котором, надо думать, идет речь, я приглашаю вас всех на ужин к себе. Любой вечер на следующей неделе, за исключением четверга.

– Но так вы ставите все с ног на голову!

– Вовсе нет. Я же сказал, что тоже полон признательности.

– Что ж… наверное, мне нужно спросить мистера Айда? И остальных?

– Если не трудно.

– Хорошо. Я перезвоню вам.

И она перезвонила – часа не прошло. Договорились на вечер следующей среды. Я жду этого ужина с нетерпением. Будет истинным удовольствием понаблюдать за Фрицем, когда он увидит, как Дол Боннер, сидящая по правую руку от Вульфа, направит на нашего босса свои карамелевые глаза, опушенные длинными темными ресницами.

Что же до равной ответственности за неудачный опыт с прослушкой, то эта тема все еще обсуждается – время от времени. Обсуждать же, почему в тот день в Олбани я остался не у дел, нет никакого смысла. В конце концов, всю работу провернули сорок восемь оперативников в Нью-Йорке, и я тут был ни при чем, так зачем посвящать меня в планы, верно? Тем паче что и мне нашлось применение – отвлечь на себя рвущихся в драку Грума и окружного прокурора.


ЗНАЮТ ОТВЕТ ОРХИДЕИ

Глава первая

Большинство из тех, кто наносит визиты Ниро Вульфу по предварительной договоренности, в особенности если они приезжают из такого далека, как Небраска, имеют, как правило, озабоченный вид. Однако у сегодняшнего посетителя вид был вполне нормальный. Перед нами сидел гладко выбритый мужчина с живыми карими глазами и упрямо очерченным ртом, выглядевший моложе своих лет. (Я-то уже знал, что ему шестьдесят один.)

Когда в понедельник днем пришла телеграмма от Джеймса Р. Хэролда, Омаха, штат Небраска, с просьбой о встрече, я, разумеется, навел о нем кое-какие справки. Выяснилось, что он единственный владелец компании «Хэролд», оптовый поставщик скобяных изделий, очень уважаемый человек, имеющий на текущем счету более полумиллиона долларов. Последнее, разумеется, сулило солидный гонорар, если джентльмен на самом деле оказался в щекотливом положении.

И вот теперь, взглянув на него, я, признаться, разочаровался. Судя по внешнему виду, можно было подумать, что он попросту приехал проконсультироваться относительно обрезки орхидей. Сейчас этот тип удобно развалился в красном кожаном кресле.

– Кажется, мне стоит объяснить, почему мой выбор пал именно на вас, – начал он.

– Как хотите, – буркнул Вульф. В течение получаса после обеда он обычно не разговаривает, а бурчит.

Хэролд закинул ногу на ногу.

– Это касается моего сына. Я хочу его найти. Примерно месяц назад я поместил в нью-йоркских газетах объявления, контактировал с полицией, а также… Вы что-то сказали?

– Ничего. Я вас слушаю.

Как бы не так! Вульф скорчил гримасу. Сие означало, что если здесь не пахнет хорошим гонораром, то Хэролд может убираться ко всем чертям. Одному из наших клиентов, употребившему вместо выражения «установить контакт» словечко «контактировать», пришлось выложить лишнюю тысячу долларов, хотя он об этом и не узнал.

Хэролда, похоже, обуревали сомнения, однако он отмел их:

– Понимаю. Вы не любите совать нос в дело, которым занимается полиция. Но здесь не тот случай. Я обращался в Бюро розыска пропавших людей и поддерживал связь с неким лейтенантом Мэрфи, а до того еще давал объявления в «Скандальной хронике». Абсолютно безрезультатно. Наконец моя жена потеряла всякое терпение и насела на меня. Я позвонил из Омахи лейтенанту Мэрфи, сказал, что хочу нанять частного детектива, и попросил кого-нибудь мне порекомендовать. Он начал было меня отговаривать, но уж если я чего захочу, всегда настою на своем. Я добил его, и он посоветовал мне вас. Он добавил также, что в делах подобного рода от вас мало проку, потому что вы слишком толстый и ленивый, зато ваши подручные Арчи Гудвин и Сол Пензер – непревзойденные виртуозы. Вот я и послал вам телеграмму с просьбой о встрече.

Вульф издал звук, похожий на фырканье, и указал пальцем на меня:

– Это мистер Гудвин. Ему все и сообщите.

– Он работает на вас, не так ли?

– Да. Мой доверенный помощник.

– В таком случае я скажу все вам. Привык иметь дело с начальством. Пол – мой единственный сын, еще у меня есть две дочки. Когда он прошел курс в Университете штата Небраска, я приобщил его к оптовой торговле скобяными товарами. Это было одиннадцать лет назад. Он был неуправляем, когда учился в университете. И я решил, что, впрягшись в работу, парень умерит норов. Куда там! Он украл двадцать шесть тысяч долларов из кассы фирмы, и я выгнал его в три шеи. – Хэролд поджал свои тонкие губы. – И с работы, и из дома. Он уехал из Омахи – я его больше никогда не видел. И не хотел видеть, но теперь хочу, и моя жена хочет. Месяц назад, восьмого марта, мне стало известно, что он не брал денег. Я узнал, кто их присвоил, что было целиком и полностью доказано. Разумеется, вору воздастся по заслугам, а я бы хотел разыскать своего сына.

Он вытащил из кармана большой конверт, что-то из него достал и поднялся из кресла.

– Это его фотография, снятая в июне сорок пятого. Последняя из тех, какие у меня есть.

Хэролд протянул мне снимок:

– У меня таких шесть экземпляров. Если нужно, могу сделать еще.

Он вернулся на свое место.

– С парнем поступили несправедливо, и я хотел бы это исправить. Мне не за что перед ним извиняться, поскольку в ту пору у меня на руках были доказательства, что деньги взял он. Теперь же я знаю, что не он, и потому желал бы его найти. Жена прямо-таки сгорает от нетерпения повидать сыночка.

На фотографии был запечатлен круглощекий юнец в академической шапочке и мантии, с ямочкой на подбородке. Никакого заметного сходства с папашей, не проявлявшим ни малейших признаков сентиментальности. То ли Хэролд-старший умел держать себя в руках, то ли в жилах его текла рыбья кровь. Я склонялся к последнему варианту.

Вульф положил фотографию на стол.

– По-видимому, вы думаете, что он в Нью-Йорке? Но почему?

– Каждый год в свои дни рождения жена и дочки получают от него открытки – ну, вы знаете, такие специальные поздравительные открытки. Подозреваю, что жена все время с ним переписывалась, хотя она это и отрицает. Говорит, что с удовольствием переписывалась бы, но он не дал ей адреса. Присылал только открытки. И на всех стоял почтовый штемпель Нью-Йорка.

– Когда пришла последняя?

– Девятнадцатого ноября, меньше пяти месяцев назад. В день рождения моей дочери Марджори. И тоже из Нью-Йорка.

– Что-нибудь еще? Кто-нибудь видел его здесь?

– Не знаю.

– Полиции удалось что-то выяснить?

– Ровным счетом ничего. Но я не жалуюсь. Похоже, они старались, однако в таком громадном городе, как Нью-Йорк, у них по горло других дел. Я уверен, что одиннадцать лет назад сын приехал сюда поездом из Омахи, хотя ничем не могу этого подтвердить. В полиции моим делом занимались несколько человек. Целую неделю с ним возились. По крайней мере, они мне так сказали. Сейчас, думаю, уже все его забросили. Я послушался жену и решил сам предпринять решительные шаги. Разумеется, в ущерб своему бизнесу.

– Этого мне мало, – сухо заметил Вульф. Он тоже, вероятно, остановился на версии рыбьей крови. – И что, объявления в газетах не дали никаких результатов?

– Никаких. Я получил письма от пяти сыскных агентств с предложениями услуг, дюжины две посланий от психов и самозванцев. Полиция ими занималась, но все оказалось липой.

– Каким образом были составлены ваши объявления?

– Я сам их писал. Они все были одинаковы.

Хэролд вытащил из нагрудного кармана большой кожаный бумажник, порылся в нем и извлек газетную вырезку. Повернувшись лицом к свету, стал читать:

Пол Хэролд, уехавший из Омахи, штат Небраска, в 1945 году, узнает кое-что выгодное для себя, если немедленно свяжется с отцом. Стало известно, что произошла ошибка. Всякого, кто знает что-либо относительно местонахождения вышеназванного Пола Хэролда в данный момент либо в течение последних десяти лет, просим связаться с автором объявления за приличное вознаграждение.

– Я поместил это в пяти нью-йоркских газетах.

Он засунул вырезку в бумажник, а бумажник – в карман.

– В общей сложности объявление появлялось тридцать раз. Столько денег выброшено на ветер! Мне не жаль денег – жаль выбрасывать их на ветер.

Вульф хрюкнул:

– Лучше бы вы потратили их на меня или мистера Гудвина и мистера Пензера. Ваш сын по прибытии в Нью-Йорк мог сменить фамилию, что очень даже вероятно. Поэтому неудивительно, что ни полиция, ни эти объявления не помогли вам напасть на его след. А вы не знаете, при нем был багаж, когда он уезжал из Омахи?

– Да. Он забрал всю свою одежду и кое-что из личных вещей. При нем были чемодан, кейс и сумка.

– Какие-нибудь из этих вещей были помечены его инициалами?

– Инициалами? – Хэролд нахмурился. – М-м-м… Да, конечно. Чемодан и кейс. Подарки матери. То есть моей жены. А вам зачем знать?

– Только «П. Х.» или еще второе имя?

– Нет у него никакого второго имени. Просто «П. Х.». Зачем вам это?

– Если он сменил имя и фамилию, вероятно, ему было удобней во всех отношениях, чтобы они тоже начинались с литер «П» и «Х». Существует десять тысяч вариантов расшифровки этих инициалов. Так что, мистер Хэролд, если даже мы с вами остановимся на этом самом «П. Х.», нам предстоит сложная и утомительная работа. Плюс ко всему следует принять во внимание тот факт, что ваш сын не желает себя обнаруживать, раз все ваши объявления выстрелили вхолостую. Думаю, вам лучше оставить свою затею.

– Вы хотите сказать, что я должен прекратить поиски?

– Да.

– Но я не могу… Жена и дочки… Нет, я тоже хочу его найти. Справедливость должна восторжествовать. Мальчишку нужно найти.

– И вы хотите нанять меня?

– Да. Вас, Гудвина и Пензера.

– Тогда я должен предупредить вас, что поиски могут занять месяцы и потребовать значительных расходов. И счет, который я вам выставлю, не будет зависеть от их результатов. Я запрашиваю высокую плату, мистер Хэролд.

– Знаю. Лейтенант Мэрфи меня предупредил. – Сейчас вид у Хэролда был куда более озабоченный, чем в начале встречи. – Я могу в любое время отказаться от ваших услуг?

– Разумеется.

– Ладно. – Он набрал в легкие воздуха. – Вам нужен задаток?

– На предстоящие расходы. Более того, мне нужно знать все, что известно вам. – Вульф повернулся в мою сторону: – Арчи, блокнот.

Блокнот уже давно лежал передо мной.

Когда через час клиент ушел, а Вульф поднялся в оранжерею на полуденное свидание с Теодором и орхидеями, я положил в сейф чек на три тысячи долларов и сел за пишущую машинку, чтобы отпечатать свои записи. У меня получилось пять страниц фактов, парочка из которых могла пригодиться в дальнейшей работе.

У Пола Хэролда был шрам длиной в три дюйма на левой ноге под коленом – результат несчастного случая в детстве. Это могло нам помочь, найди мы его со спущенными штанами. Благодаря несчастному случаю парень был освобожден от службы в армии и не попал на войну.

Мать называла его Пуси.

Он не пропускал ни одной юбки, однажды положил глаз на свою однокурсницу Эрлин Мэйси, однако не связал себя узами Гименея. Насколько было известно нашему клиенту, уехав на восток, Пол не поддерживал связей ни с одной из бывших подружек.

Хэролд-младший специализировался на социологии, однако у отца были весьма туманные представления об университетских делах сына.

В течение двух лет юнец брал уроки игры на скрипке, потом продал ее за двадцать долларов, за что получил нагоняй.

Несмотря на больную коленку, пытался играть в футбол, но в команду не попал. Дважды принимал участие в бейсбольных матчах против «Канзаса» в сорок четвертом. Это все, что касается спорта.

Курит и пьет в меру. Насчет пристрастия к азартным играм клиенту ничего не известно. Регулярно просил деньги на карманные расходы, но до того рокового случая с пропажей денег ни в каких махинациях заподозрен не был.

И так далее и тому подобное. Одним словом, ничего определенного. Никаких свидетельств о привязанностях, предположим к животным, или о том, что у парня было твердое намерение стать президентом Соединенных Штатов. Ничего такого, что могло бы нам хотя бы чуть-чуть помочь.

Если отец хорошо знал своего сына, в чем я очень сомневаюсь, то это был самый обычный паренек, которому крепко не повезло и который сейчас превратился неизвестно во что.

От той рекламы, которую сделал нам с Солом лейтенант Мэрфи из Бюро розыска пропавших людей, нехорошо попахивало. Любой служащий полиции Нью-Йорка, начиная с комиссара Скиннера и заканчивая мелкой сошкой, с удовольствием отдал бы свой дневной заработок, чтобы стать свидетелем того, как Ниро Вульф сядет в лужу. Так что, вполне вероятно, Мэрфи ухватился за возможность этому поспособствовать, попотев целый месяц над безнадежным случаем.

Я отправился на кухню и сказал Фрицу, что мы взялись за дело, над которым будем пыжиться два года и в итоге останемся с носом. Фриц улыбнулся и покачал головой.

– С носом в нашем доме никто никогда не останется, – решительно возразил он. – Тем более ты и мистер Вульф.

Он достал из холодильника пластмассовую коробку, поставил ее на стол и открыл крышку.

– Эй, икра шэда75 была на обед! – заорал я. – Ты что, готовишь ее и на ужин?

– Мой дорогой Арчи, – начал Фриц, превосходивший меня только в приготовлении пищи, – то было обычное соте с самой обычной подливкой из шнит-лука и кервеля. Теперь я запеку ее в горшочке с анчоусным маслом собственного приготовления, под тонкими ломтиками сала, натертыми пятью травами, и сметаной с добавкой репчатого лука и трех других трав, которые я удалю перед подачей блюда на стол. Сезон нереста шэда очень короток, так что мистер Вульф согласен видеть его икру у себя на столе три раза в день. А ты можешь сходить к Элу на Десятую авеню и набить живот окороком на ржаном хлебе с салатом из рубленой капусты. – При этих словах Фрица передернуло.

Между нами вспыхнул спор, однако я не стал подвергать себя риску быть выставленным к Элу и его окороку. Мы всё еще продолжали спорить, когда в шесть часов я услышал, что Вульф спускается на лифте из оранжереи, и тут же безболезненно для нас обоих вышел из игры, оставив Фрица наедине с его ломтиками сала и травами.

Вульф стоял возле полок с книгами, рассматривая глобус, который был шире в обхвате, чем он сам. Вероятно, хотел убедиться, что Омаха, штат Небраска, находится все там же. Убедившись, что так оно и есть, он направился к своему столу, обошел вокруг него и опустил свою колоссальную тушу в сделанное для него на заказ кресло.

Он вытянул шею, чтобы охватить взглядом персидский ковер, закрывающий всю середину комнаты.

– Сейчас апрель, поэтому ковер у нас грязный, – изрек многомудрый Вульф. – Нужно напомнить Фрицу, чтобы отправил его в чистку, а сюда пускай постелит что-нибудь другое.

– Свежую «Таймс», – кивнул я, разглядывая Вульфа. – Но это никак не может служить темой длинного разговора. Если вам хочется избежать обсуждения проблемы Пола Хэролда, выберите что-нибудь связанное с Ближним Востоком.

Вульф хрюкнул:

– С чего бы мне ее избегать? Ведь лейтенант Мэрфи сказал, что это работа для вас с Солом. Ты связался с Пензером?

– Да. Мы хотим прикинуться новобранцами Армии спасения. Сол начнет с Бэттери и двинет на север, я стартую от парка Ван Кортленда и рвану на юг. На Рождество мы с ним встретимся возле могилы генерала Гранта76 и сравним наши наблюдения. После чего возьмемся за Бруклин – там годика на три работы, не больше. Можете предложить что-нибудь поинтересней?

– Боюсь, что нет. – Вульф сделал богатырский вдох. – Похоже, дело безнадежно. Ты не знаешь, у этого лейтенанта Мэрфи есть какие-то личные причины меня ненавидеть?

– Ему и не нужно никаких личных причин. Он служит в полиции, а этого вполне достаточно.

– Пожалуй, ты прав. – Он закрыл глаза и через секунду снова их открыл. – Я должен был отказаться от этой работы. Я почти уверен, что в Нью-Йорке никто не знает этого парня под именем Пол Хэролд. Фотографии одиннадцать лет. Как наш герой выглядит сейчас? Весьма вероятно, что он не желает быть узнанным и объявления заставили его насторожиться. Полиция неплохо справляется с поиском пропавших людей. Если они спустя целый месяц… Соедини меня с лейтенантом Мэрфи.

Я подошел к телефону, набрал номер, с трудом убедил какого-то сержанта, что, кроме Мэрфи, мне никто из их ведомства не нужен, а когда последний взял трубку, сделал знак Вульфу. Свою трубку я класть не стал.

– Лейтенант Мэрфи? Это Ниро Вульф. Сегодня днем меня посетил некто Джеймс Хэролд из Омахи, Небраска, с целью поручить мне розыск его сына Пола. Он говорит, что это вы посоветовали ему обратиться ко мне. Уверяет, что бюро уже целый месяц занимается поисками его сына. Это правда?

– Правда. Вы согласились на него работать?

– Да.

– Замечательно. Удачи вам, мистер Вульф.

– Благодарю вас. Можно поинтересоваться относительно прогресса в расследовании?

– Он равен нулю. Каждый раз выяснялось, что мы идем по ложному следу.

– Вы использовали какие-то методы кроме рутинных?

– Смотря что называть рутиной. В этом деле все ясно: с парнем поступили несправедливо, и он обиделся. У меня им до сих пор занимается один толковый человек. Если хотите, присылайте Гудвина с письмом от Хэролда – мы с удовольствием покажем рапорты.

– Благодарю. У вас есть какие-нибудь предположения?

– Боюсь, что никаких. Желаю удачи.

На этот раз Вульф не стал его благодарить. Мы разом повесили трубки.

– Прекрасно, – изрек я. – Он думает, что всучил нам гремучую змею. Черт побери, а ведь он, похоже, прав. Итак, откуда начнем?

– Только не с Бэттери, – буркнул Вульф.

– О’кей. Тогда откуда? Боюсь, все обстоит куда хуже, чем кажется. А что, если милашка Пол сам сфабриковал дельце с кражей двадцати шести кусков, чтобы сделать от папаши ноги? Неудивительно при таком родителе, а? И как он поступает, когда видит объявление, где его просят связаться с отцом – не с матерью и сестрами, а с отцом – и упоминают о какой-то ошибке? Как можно скорее сматывается в Перу или на Ближний Восток. Тьфу, опять этот Ближний Восток! Или же идет в магазин и покупает себе накладную бороду. А что, это идея. Можно справиться во всех магазинах, торгующих театральным реквизитом, и если мы обнаружим…

– Замолчи. Вот тебе идея. Слушай и мотай на ус.

Я уставился на Вульфа:

– Имейте в виду, босс, все не настолько безнадежно. Я старался поднять вам настроение и тем самым активизировать ваши мозги. Если вы…

– Я сказал тебе – замолчи. Еще не поздно дать объявление в завтрашние газеты?

– В «Газетт» уже поздно. Быть может, успеем в «Таймс».

– Бери блокнот.

Если даже он спятил, я все равно еще числился у него в штате. Поэтому я направился к своему столу, достал блокнот, раскрыл его на чистой странице и взял ручку.

– Поместить в разделе «Разное», – велел он. – Объявление должно иметь ширину двух колонок и высоту три дюйма. Озаглавить его так: «Для П. Х.». Заголовок набрать жирными прописными буквами с точками после «П» и «X». Дальше, шрифтом помельче, набрать следующий текст: «Ваша невиновность доказана, раскаиваемся в совершенной несправедливости». – Он задумался. – Измени «раскаиваемся» на «сожалеем». «Сожалеем о совершенной несправедливости». Потом: «Не позвольте обиде помешать торжеству справедливости». – Он снова замолк. – «Вас никто не принуждает вступать в контакт, но Ваша помощь нужна для обличения истинного преступника. Обязуюсь уважать Ваше нежелание возобновлять связи, которые Вы восстанавливать не захотите». – Он поджал губы, потом кивнул. – Дальше укажи мою фамилию, адрес и номер телефона.

– Почему бы не упомянуть мамашу? – спросил я.

– Нам неизвестно, как он к ней относится.

– Он посылает ей ко дню рождения открытки.

– Но под влиянием какого чувства? Ты это знаешь?

– Нет.

– Тогда есть доля риска. Мы можем с уверенностью назвать лишь два владеющих им чувства: обида на несправедливость и желание отомстить. Если же и таковые отсутствуют, то он либо сверхчеловек, либо недочеловек. В таком случае нам никогда его не найти. Я отдаю себе отчет в том, что стреляю наугад по невидимой цели и могу поразить ее только чудом. Но есть у тебя другие соображения?

Я сказал, что таковых не имею, и пододвинул к себе пишущую машинку.

Глава вторая

В черте Большого Нью-Йорка77 на тот момент проживало, по-видимому, не меньше сорока тысяч человек, по отношению к которым была когда-то совершена несправедливость, или же они думали так. И шестьдесят шесть из них имели инициалы «П. Х.». Хотя бы половина наверняка видела объявление. Одна треть на него откликнулась. Трое нам написали, шестеро позвонили, а двое наведались в облицованный бурым песчаником особняк на Западной Тридцать пятой улице, которым владеет Вульф и где он живет и властвует, пока я не решаю, что он зашел слишком далеко.

Однако первым на наши призыв откликнулся не П. Х., a Л. K. – Лон Коэн из «Газетт». Он позвонил в четверг утром и спросил, что за объявление мы дали по делу Хейза. Я сказал, что никакого объявления по делу Хейза мы не давали. На это он ответил мне коротко: враки.

– Вульф через газету обращается к П. Х. и объявляет, что, по его сведениям, тот ни в чем не виновен, а ты пытаешься меня убедить, будто вы не давали никакого объявления, – распинался он. – Ладно-ладно. И это после всех тех одолжений, которые я тебе делал! Я всего только и спросил…

– Вы ошиблись номером, – прервал я его сентенции. – Хотя мне следовало бы сообразить. Да и мистеру Вульфу тоже. Ведь мы регулярно читаем газеты и знаем, что некий Питер Хейз недавно отдан под суд за убийство. Однако это не наш П. Х. Тем не менее из-за этой путаницы может начаться всякая петрушка. Молю Господа, чтобы сам Хейз не видел нашего объявления.

– О’кей. Судя по всему, вы решили запираться. А уж коли Вульф решает оставить что-то при себе, он никого и близко к этому не подпустит. Но когда вы будете готовы приподнять завесу секретности, вспомни обо мне. Меня зовут Дамон, мой Пифий78.

Разубеждать Лона было бесполезно, и я этого делать не стал. И Вульфу, который сейчас возился в оранжерее с цветами, звонить тоже не стал. Стоило ли пенять ему за то, что он упустил из виду П. Х., которого судят за убийство? Ведь и я сам начисто о нем забыл.

Б́ольшую часть дня меня то и дело теребили другие П. Х.

С одним из них, Патриком Хорганом, не возникло особых проблем. Он заявился к нам собственной персоной, и мне достаточно было просто на него взглянуть. Хорган оказался значительно старше нашего клиента.

Другой, тоже явившийся лично, доставил мне немало хлопот. Его звали Перри Хэттингер, и он отказывался верить, что объявление не имеет к нему никакого касательства.

Когда мне наконец удалось от него избавиться и я вернулся в столовую, Вульф уже разделался с почками в слоеном тесте, и я остался без добавки.

Несколько сложнее оказалось разобраться с телефонными звонками от П. Х., ведь я не видел звонивших в лицо. Троих я исключил после долгих расспросов, однако на трех других стоило посмотреть – этим я назначил свидания.

Не имея возможности отойти от телефона, я позвонил Солу Пензеру, попросив его зайти за фотографией, оставленной нашим клиентом, и съездить на эти самые свидания. Разумеется, это было просто оскорбительно – давать такое детское поручение Солу, лучшему из ныне живущих оперативников, чья такса составляет шестьдесят долларов в час. Однако не мог же я пойти против воли клиента? И платил за все он.

Тот факт, что в судебных отчетах фигурировал человек с инициалами «П. Х.», как я и предполагал, здорово осложнил нам жизнь. Звонили из всех газет, в том числе из «Таймс». Две редакции командировали к нам корреспондентов, с которыми я беседовал через порог.

Около полудня наш номер набрал сержант Пэрли Стеббинс из отдела по расследованию убийств. Он жаждал переговорить с Вульфом, однако я сказал ему, что Вульф занят, и это соответствовало действительности, поскольку босс потел над кроссвордом Ксименеса79 в лондонском «Обсервере». Я поинтересовался у Пэрли, не могу ли чем-либо ему помочь.

– Ты еще ни разу мне ничем не помог, – буркнул он. – И твой Вульф тоже. Но коли он дает объявление в газете, в котором утверждает, что обвиняемый в убийстве не виновен и что он хочет назвать имя истинного преступника, мы должны поинтересоваться, чт́о все это значит. Я затем и звоню. Если он не скажет мне этого по телефону, я буду у вас через десять минут.

– Избавь себя от хлопот, – посоветовал я Стеббинсу. – Разумеется, ты не поверишь ни одному моему слову, поэтому рекомендую сразу позвонить лейтенанту Мэрфи из Бюро розыска пропавших людей. Он тебе расскажет все как есть.

– Что еще за шутки?

– Какие шутки? Я бы ни за что не осмелился шутить с блюстителем законности. Позвони Мэрфи. Если же его рассказ тебя не удовлетворит, приходи к нам обедать. Перуанская дыня, почки в тесте, эндивий под мартиникским соусом80 и…

В трубке щелкнуло, раздались гудки. Я заметил Вульфу, что было бы очень здорово всегда вот так легко отделываться от Стеббинса. Он скривил физиономию и поднял голову:

– Арчи…

– Да, сэр.

– Процесс над Питером Хейзом начался около двух недель назад?

– Точно, сэр.

– В «Таймс» печатали его фотографию. Принеси этот номер.

Я хмыкнул:

– Сэр, мне пришла в голову подобная мысль, когда позвонил Лон. Но я хорошо помню снимки этого субъекта – их публиковали «Газетт» и «Дейли ньюс», – и я эту мысль отбросил. И все-таки не помешает взглянуть еще раз.

Одна из шестнадцати тысяч моих обязанностей состоит в том, чтобы хранить подшивки «Таймс» за пять недель в шкафу под книжными полками. Я направился к шкафу, присел возле него на корточки и, чихая от пыли, довольно скоро откопал то, что нам требовалось, – семнадцатую полосу номера от 27 марта.

Я быстро пробежал ее и вручил Вульфу, а сам достал из ящика стола фотографию Пола Хэролда в академической шапочке и мантии, которую тоже передал боссу. Он положил снимок рядом с газетным листом и уставился на них сердитым взглядом.

Я подошел сбоку. Снимок в газете был не ахти какой, тем не менее можно было с уверенностью сказать, что если на нем запечатлен наш П. Х., то за одиннадцать лет он здорово изменился. Его круглые щеки впали, нос стал меньше, губы – тоньше, а подбородок отвис.

– Нет, – изрек Вульф. – А? Что скажешь?

– Принято единогласно, – кивнул я. – Черта с два мы так легко найдем этого Хэролда. Может, стоит заглянуть в суд?

– Сомневаюсь. По крайней мере, не сегодня. Ты мне нужен здесь.

Это, однако, всего лишь отсрочило агонию. В тот же день помимо журналистов нас навестила еще одна личность. А было все так.

Ровно через три минуты после того, как Вульф удалился на дневную, с четырех до шести, встречу с орхидеями, раздался звонок в дверь, и я вышел в прихожую. На крыльце стоял субъект средних лет, который явно не брился со вчерашнего утра. Он был в неряшливом пальто цвета древесного угля и модной черной фетровой шляпе-хомбург, с узкими, немного загнутыми полями и продольной вмятиной на мягкой тулье. Скорее очередной П. Х., чем журналист.

Пришедший заявил, что желает переговорить с Ниро Вульфом. На это я ответил, что Ниро Вульф занят, назвал себя и предложил свои услуги. Он замешкался.

– У меня времени в обрез, – сказал этот субъект, глянув на часы. Похоже, он был чем-то сильно озабочен. – Меня зовут Альберт Фрейер. Я адвокат.

Достав из кармана кожаный бумажник, он вынул оттуда визитную карточку и вручил мне.

– Я защитник Питера Хейза, которого судят по обвинению в убийстве первой степени. Меня ждет такси. Присяжные удалились для вынесения вердикта, и к моменту их возвращения я должен быть на своем месте. Вам что-нибудь известно относительно объявления, которое Ниро Вульф поместил в сегодняшних газетах? Того, что обращено к П. Х.?

– Известно.

– Оно попало мне на глаза всего час назад. Звонить не хотелось. Я должен задать вопрос Вульфу. Ходят слухи, что объявление адресовано моему клиенту, Питеру Хейзу. Так вот, я желал бы знать, так это или не так?

– Ответить на ваш вопрос не составляет труда: нет, это не так. Мистер Вульф, конечно, читал газетные репортажи о процессе, но, если не считать этого, ничего не слышал о Питере Хейзе.

– Вы можете в этом поклясться?

– Безусловно.

– Что ж… – Похоже, он расстроился. – Я-то надеялся… Впрочем, неважно. Кто этот П. Х., которому Вульф адресует свое объявление?

– Это человек, чьего имени и фамилии мы не знаем – только инициалы.

– А о какой несправедливости говорится в объявлении? И что за справедливость должна восторжествовать?

– Речь идет о краже, совершенной одиннадцать лет назад.

– Ясно. – Он взглянул на часы. – У меня больше нет времени. Я хочу, чтобы вы все-таки доложили о моем визите мистеру Вульфу. Разумеется, я допускаю возможность случайного совпадения. Но нельзя исключать и рекламный трюк. Если так, моему клиенту может быть нанесен существенный урон, дающий повод для иска против вас. Постараюсь вникнуть во все это основательней. Разумеется, когда у меня будет время. Сможете передать Вульфу мои слова?

– Да. Если у вас есть в запасе еще двадцать секунд, ответьте, пожалуйста, где родился, провел свое детство и окончил колледж Питер Хейз?

– Зачем вам это?

– Я не обязан отвечать на ваш вопрос. Можете назвать это банальным любопытством. Ведь я читаю газеты, не так ли? К тому же я ответил на шесть ваших вопросов. Так почему бы вам не ответить на три моих?

– Да потому, что я не в состоянии этого сделать. Мне это попросту неизвестно.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Неужели? – не унимался я. – Вы защищаете в суде человека, которого обвиняют в убийстве, и вам неизвестны такие элементарные вещи?

Адвокат уже сошел на седьмую сверху ступеньку крыльца.

– Где живут его родственники? – спросил я, стоя у порога.

Фрейер обернулся:

– У него нет родственников.

И он направился к ожидавшему его такси, сел в машину и захлопнул дверцу. Такси укатило, а я вернулся в кабинет и связался по внутреннему телефону с оранжереей.

– Да? – буркнул в трубку Вульф, который не выносит, когда его отрывают от орхидей.

– У нас был гость. Адвокат по имени Альберт Фрейер. Он защищает в суде Питера Хейза, но ему неизвестно, где тот родился, вырос и в каком колледже учился. Фрейер говорит, что у Хейза якобы нет родственников. Похоже, мне стоит прокатиться в суд, тем более что за такси заплатит клиент. Я поехал.

– Нет.

– Вы сказали это машинально. Да?

– Черт с тобой. Только предупреди Фрица.

Пустое сотрясание воздуха: я всегда предупреждаю Фрица, когда выхожу из дома. Сделав это, я вернулся в кабинет, убрал со стола, запер сейф и переключил телефон на кухню. Когда я вышел в прихожую, чтобы одеться, Фриц уже был там, готовый накинуть на дверь цепочку после моего ухода.

Когда что-то входит у тебя в привычку, ты проделываешь это машинально. Однажды, много лет назад, когда я выходил из дому по делу, меня выследили. Я не заметил слежки, и то, что узнал филер, наблюдая за мной в течение часа, стоило нам лишней недели хлопот, а нашему клиенту – нескольких тысяч долларов. После такого промаха я целых два месяца, выходя из дома, даже просто прошвырнуться, первым делом проверял, нет ли за мной хвоста. Такой вот выработался рефлекс.

В тот вторник, сделав шагов пятьдесят в сторону Девятой авеню, я огляделся, как обычно, по сторонам, но ничего подозрительного не заметил. Однако при повторной проверке через следующие полсотни шагов во мне словно сработал какой-то датчик. Он среагировал на типа ярдах в сорока у меня за спиной, который шел в том же направлении. Раньше его там не было.

Я остановился и повернулся к нему лицом. Он замедлил шаги, достал из кармана какую-то бумажку, заглянул в нее и стал внимательно изучать дома справа и слева. Это самая нелепая уловка, какую можно изобрести в подобной ситуации. Уж лучше наклониться и сделать вид, будто завязываешь шнурки. Ведь его внезапное появление означало, что он либо вынырнул из прохода между зданиями, чтобы следовать за мной, либо вышел из какого-то дома, отправляясь по своим делам. В последнем случае ему не было нужды останавливаться и разглядывать номера домов.

Итак, за мной увязался шпик. Но если бы я, фигурально выражаясь, припер его к стенке, не имея иных доказательств, кроме логических умозаключений, он бы попросту посоветовал мне проспаться.

Разумеется, я мог заполучить доказательства, однако на это требовалось время. Фрейер же сказал, что жюри присяжных удалилось в совещательную комнату. А значит, мне следовало поторопиться.

И все-таки я решил, что могу урвать пару минут и рассмотреть незнакомца получше.

Это был мужчина среднего роста в пальто реглан бронзового цвета и коричневой шляпе, длиннолицый и остроносый. К концу первой минуты моих наблюдений он начал проявлять признаки беспокойства, а затем направился к подъезду ближайшего дома, в котором находился офис, а также апартаменты доктора Волмера, и нажал на кнопку звонка.

Дверь открыла Хелен Грант, секретарь дока. Шпик обменялся с ней несколькими фразами, при этом даже не коснувшись шляпы, развернулся на сто восемьдесят градусов, спустился на тротуар, затем взобрался по ступенькам к двери следующего дома и позвонил.

Мои две минуты истекли, к тому же мне все было ясно. Поэтому я дошел до Девятой авеню, больше не давая себе труда оглянуться назад. Остановил такси и велел водителю ехать до пересечения Центр– и Пёрл-стрит.

В это время суток в коридорах суда можно встретить адвокатов и клиентов, свидетелей и присяжных, друзей и врагов, видных политических деятелей и рядовых граждан. Справившись у служителя внизу, где слушается дело Хейза, я вышел из лифта на третьем этаже, пересек холл и свернул за угол к дверям с номером «XIX», будучи уверен, что смогу попасть в зал без всяких проблем, ибо процесс Хейза не освещался на первых полосах газет.

Так оно и оказалось. В зале не было почти никого: ни судьи, ни присяжных, ни даже секретаря и стенографа. Не было, разумеется, и Питера Хейза. На скамейках сидело человек восемь-девять, не больше.

Я обратился с вопросом к офицеру возле двери, и тот сказал, что присяжные еще не появлялись и бог весть когда появятся. Так что я отыскал телефонную будку и сделал два звонка: Фрицу – предупредить, что то ли буду, то ли не буду к ужину, и доку Волмеру. Трубку сняла Хелен Грант.

– Послушай, малышка, ты меня любишь? – поинтересовался я.

– Нет. И никогда не полюблю.

– Чудненько. Я опасаюсь просить одолжения у девушек, которые меня любят. А мне бы хотелось, чтобы ты сделала мне одолжение. Пятьдесят минут назад в вашу дверь позвонил мужчина в пальто реглан бронзового цвета, и дверь ему открыла именно ты. Что он хотел?

– Господи боже мой! – в негодовании воскликнула Хелен. – Скоро ты будешь прослушивать наш телефон! Если хочешь вовлечь меня в свои грязные делишки, у тебя ничего не получится.

– У меня нет никаких грязных делишек, поэтому я тебя никуда не вовлеку. Он что, пытался продать тебе героин?

– Он спросил, не проживает ли здесь человек по имени Артур Холкомб. Я ответила, что не проживает. Тогда этот тип спросил, не знаю ли я, где он живет. Я снова сказала: не знаю. Вот и все. В чем дело, Арчи?

– Так, пустяки. Расскажу при встрече, если у тебя не пропадет к тому времени желание встретиться. Ну, а говоря, что не любишь меня, ты лжешь самой себе. Скажи мне «до свиданья».

– Никаких свиданий, Арчи, забудь…

Значит, шпик. Если он на самом деле разыскивал какого-то Артура Холкомба, то чего же так спешно ретировался? Гадать, впрочем, не было смысла. Оставалось прикидывать, связано ли это с П. Х., а если да, то каким образом и с которым из них.

Подойдя к знакомой двери, я обнаружил оживление: в зал то и дело заходили люди. Я подошел к офицеру, осведомился, не появлялись ли присяжные, на что он ответил:

– Не спрашивайте, мистер, здесь все всё знают, кроме меня. Проходите.

Я вошел в зал и встал в сторонке, чтобы никому не мешать. Занятый изучением декораций и действующих лиц, я услышал, как рядом произнесли мою фамилию. Я обернулся и увидел Альберта Фрейера. Выражение лица у него было отнюдь не дружелюбное.

– Так, значит, вы ничего не слышали о Питере Хейзе, – процедил он. – Что ж, в таком случае вы услышите обо мне.

Я не нашелся, чт́о ему ответить, да адвокат и не ждал ответа. Он уже шел с кем-то по центральному проходу к своему месту за столом защиты. Я последовал за ним и уселся в третьем ряду слева с той стороны, откуда выводят обвиняемого.

Секретарь и стенограф заняли свои места. Помощник окружного прокурора Мандельбаум, которого Ниро Вульф однажды уличил в непрофессионализме, занимал соседний стол за перегородкой, возле него на столе стоял портфель. Рядом с помощником прокурора устроился какой-то младший чин.

Присутствующие рассаживались по своим местам, а я отчаянно вертел головой в надежде увидеть того типа в пальто реглан бронзового цвета, который разыскивал Артура Холкомба, когда по залу вдруг пронесся шумок и все как один повернули головы влево. То же самое сделал и я.

В зал ввели обвиняемого.

Зрение у меня прекрасное. К тому же я напряг его до предела, пытаясь получше разглядеть этого типа, пока он шел к своему месту позади Альберта Фрейера. На все про все у меня было четыре секунды, потому что, когда он сел спиной ко мне, мне бы не помогло даже соколиное зрение. На фотографии Пол Хэролд был запечатлен анфас, а не с затылка.

Я закрыл глаза и сосредоточился. Он… А может, и не он. Возможно, что он, если бы… Когда я смотрел на два снимка, лежавших перед Вульфом на столе, то мог с уверенностью сказать: тридцать к одному, что не он. Теперь же мне казалось, что можно поставить два к одному, даже согласиться на крупную денежную ставку. Вот только я пока не определился, на что ставить. Меня так и подмывало сорваться с места и отправиться за перегородку, чтобы рассмотреть этого субъекта как следует. Однако я заставил себя слиться со скамейкой.

Присяжные рассаживались по своим местам, но они меня не интересовали. Оживление в зале суда, предшествующее оглашению вердикта, обычно вызывает у всех возбуждение, однако я его на сей раз не чувствовал. Лихорадочно соображая, я сверлил взглядом спину обвиняемого – пытался заставить его обернуться.

Когда судебный пристав провозгласил: «Встать! Суд идет», все дружно поднялись, а я сделал это самым последним. Судья уселся на свое место и разрешил всем поступить так же. Я могу в точности повторить слова секретаря; вопрос, который судья задал старшине присяжных; вопрос, заданный старшине присяжных секретарем, поскольку это обычная рутина судебного заседания.

Первым, что дошло до моего сознания, были слова старшины присяжных. Он сказал:

– Мы нашли подсудимого виновным в предъявленном ему обвинении – совершении убийства первой степени.

По залу прокатился гул, вернее, россыпь отдельных восклицаний и ропота. Женщина позади меня издала звук, напоминающий хихиканье. Я все так же не спускал глаз с обвиняемого, и хорошо делал.

Он вдруг поднялся со своего места, стремительно обернулся и обвел взглядом зал суда. Это был дерзкий, испытующий взгляд, который на сотую долю секунды коснулся и меня. Но тут охранник взял подсудимого за локоть и усадил на место.

Встал Альберт Фрейер и потребовал провести опрос присяжных.

Обычно во время этой процедуры зал замирает. Мне же, как говорится, внезапно приспичило. Нагнув голову и прижав к губам ладонь, я шагнул в проход, припустил по нему галопом и был таков. Не в силах дождаться едва ползущего лифта, я кинулся к лестнице. Возле здания суда несколько человек одновременно ловили такси. Я прошел квартал в южном направлении, поймал такси там, уселся и назвал шоферу адрес.

Мне удалось прибыть точно в срок. Часы показывали 17.58, когда в ответ на мой звонок появился Фриц и, откинув цепочку, позволил мне войти. Через две минуты Вульф должен был спуститься из оранжереи.

Фриц последовал за мной в кабинет и доложил, что за время моего отсутствия ничего особенного не происходило. Был звонок от Сола, который сообщил, что встречался с тремя П. Х., но ни один из них не является тем, кто нам нужен.

Тут вошел Вульф и занял свое место у стола. Фриц удалился на кухню.

– Порядок? – спросил Вульф, покосившись в мою сторону.

– Отнюдь нет, сэр, – сказал я. – Сдается мне, что Пол Хэролд, то есть Питер Хейз, только что признан виновным в убийстве первой степени.

Вульф поджал губы:

– И сильно сдается? Садись. Ты ведь знаешь, что я не люблю вытягивать шею.

Я уселся в свое кресло и повернулся в его сторону.

– Мягко говоря, сдается. На самом же деле я в этом уверен. Требуется подробный отчет?

– Да. Сугубо по делу.

– В таком случае буду излагать с самого начала. Когда я вышел из дома, мне на хвост сел шпик. В этом я тоже абсолютно уверен. У меня не было времени на то, чтобы подразнить его и оставить с носом, поэтому я попросту от него избавился.

Вульф привычно хрюкнул.

– Дальше! – потребовал он.

– Когда я вошел в зал суда, присяжные еще совещались, но вскоре эти сукины дети появились. Я сидел впереди, в третьем ряду. Ввели обвиняемого, который прошел в двадцати футах от меня, так что я его хорошо видел, но, увы, недолго и главным образом в три четверти и в профиль. Я был полон сомнений и уже склонялся к тому, что следует бросить монетку: орел или решка? Потом он сел и повернулся ко мне спиной. Когда старшина присяжных огласил приговор, Хейз вскочил на ноги, чтобы окинуть взглядом зал и кого-то в нем увидеть. В его взгляде читался неизвестно кому адресованный крик: «Оставьте меня в покое!» И вот тут-то я увидел его анфас. Его лицо выражало безрассудную дерзость, ту самую, что угадывается на лице юнца с фотографии. Надеть на него академическую шапочку и эту самую хламиду да скостить одиннадцать лет – и будет Пол Хэролд. Я тут же отчалил. Кстати, еще одна деталь. Я, в сущности, дал понять Альберту Фрейеру, что нас не интересует Питер Хейз. Так вот, Фрейер застукал меня в зале суда, презрительно фыркнул и пообещал, что мы еще о нем услышим.

Вульф уставился на меня.

– Черт побери! – выдохнул он. – Но ведь нам было поручено всего лишь найти его. Мы можем доложить мистеру Хэролду, что поручение выполнено.

– Нет. Хотя я и уверен, что это так. Стоит Хэролду узнать, что его сын обвиняется в убийстве, как он прискачет из своей Омахи, глянет на парня сквозь решетку и непременно скажет «нет». И уж тогда лейтенант Мэрфи от души посмеется над тремя ослами. Не просто посмеется, а околеет со смеху. К тому же мне достанется на орехи от вас.

– Ты считаешь наше положение безвыходным?

– Вовсе нет. Лучшее, что вы могли бы теперь предпринять, так это повидать Хейза и сделать собственные выводы. Но поскольку вы страсть как не любите выезжать из дому по делам, а он не может отлучиться из тюрьмы для личной беседы с вами, вам остается во всем положиться на меня. То есть отправить меня к нему.

– А ты, Арчи, не без способностей. Я всегда восхищался твоим умением найти выход из безвыходного положения.

– Я сам им восхищаюсь. Но и мои таланты не безграничны. Именно об этом я размышлял в такси по дороге сюда. Кремер, Стеббинс, Мандельбаум или кто-нибудь еще из казенного ведомства быстро смекнут, что к чему. Узнает и Мэрфи, который, как вам известно, человек сообразительный. И если этот субъект на самом деле окажется Полом Хэролдом, кому достанутся все лавры? Здесь уже вы должны проявить свое могучее, как старое дерево, дарование.

Он гадко хрюкнул и позвонил, чтобы принесли пиво.

– Подробный рапорт, пожалуйста. Все, что ты видел и слышал в суде.

Я принялся рассказывать, что потребовало не так уж много времени, и закончил на том самом месте, когда секретарь суда начал подсчитывать голоса присяжных, а я в спешном порядке покинул зал.

Тут Вульф потребовал «Таймс» с отчетом о процессе. Я направился к нашему шкафу и быстренько подобрал номера, с 27 марта по сегодняшний день включительно.

Вульф начал с самого первого. А поскольку я решил, что и мне не мешало бы подключиться к изучению судебных отчетов, то приступил к этому с конца. Он уже дошел до второго апреля, а я как раз просматривал выпуск от четвертого апреля, и мы неизбежно должны были подраться за следующий номер, но тут раздался звонок в дверь.

Я двинулся в прихожую и, разглядев через прозрачное с нашей стороны стекло пальто цвета древесного угля и черную шляпу, которые видел сегодня уже дважды, отправился докладывать Вульфу:

– Он сдержал свое слово. Альберт Фрейер у наших дверей.

Брови Вульфа поползли вверх.

– Впусти его, – буркнул он.

Глава третья

Адвокат так и не побрился. Дело, с которым он пришел, не терпело отлагательств, и скрести щеки ему было некогда. Похоже, он решил, что уничтожил нас морально, когда, препровожденный мной в кабинет и представленный Вульфу, даже не протянул ему руки.

Если так, его ждало разочарование, ибо Вульф – противник всяческих рукопожатий. Когда Фрейер сел в красное кожаное кресло, Вульф повернулся в его сторону и произнес весьма любезно:

– Мистер Гудвин доложил мне о вашем визите, а также об обвинительном вердикте, который вынесло жюри присяжных. Это весьма прискорбно.

– Он сказал вам, что вы обо мне еще услышите?

– Да, он и это упомянул.

– Хорошо. Вот я и здесь.

Фрейер явно не мог оценить по достоинству большое кожаное кресло, используя лишь переднюю половину сиденья.

– Гудвин сказал мне, что ваше объявление в сегодняшних газетах не имеет к моему клиенту никакого отношения. Еще он утверждает, будто вы не слышали ни о каком Питере Хейзе. Я ему, естественно, не поверил. Не проходит и часа, как он появляется в суде, где слушается дело Питера Хейза. Разумеется, это нуждается в объяснении, за которым я сюда и пришел. Уверен: мой клиент невиновен. Он всего лишь жертва дьявольского заговора. Не берусь утверждать, что ваше объявление – часть этого заговора. Признаться, не вижу в этом никакого смысла, поскольку оно появилось в день оглашения вердикта жюри, однако я намереваюсь…

– Мистер Фрейер, прошу вас, не надо брызгать слюной. Это негигиенично. – Вульф отгородился от него ладонью. – Я могу значительно облегчить вашу жизнь.

– Нет. Сперва объясните мне, что значат ваши фокусы?

– Я вас понимаю. Вот почему и намереваюсь сделать то, что делаю крайне редко, и лишь по принуждению. Сейчас это вызвано чрезвычайным характером ситуации. Я скажу вам то, что рассказал мне мой клиент. Вы являетесь членом Нью-Йоркской коллегии адвокатов, не так ли?

– Да.

– И официальным защитником Питера Хейза?

– Да.

– Тогда я доведу до вашего сведения кое-что не подлежащее разглашению.

Фрейер сощурил глаза:

– Я не обязан хранить в тайне то, что может послужить для оправдания моего клиента.

– От вас этого никто не требует. Единственное, чего я ожидаю, так это уважения к тайне другого человека. Возможно, интересы вашего и моего клиентов пересекутся. А может, и нет. В первом случае мы посмотрим, какую пользу из этого можно извлечь. Во втором я буду рассчитывать на ваше благоразумие. Итак, опубликованию этого объявления предшествовал…

И Вульф выложил Фрейеру все начистоту. Он не стал пересказывать дословно нашу длительную беседу с Джеймсом Хэролдом, но и ничего из нее не утаил. Когда он завершил свой рассказ, Фрейер имел полное представление о том, как обстояли дела на четыре часа сегодняшнего дня, то есть на тот самый момент, когда он позвонил в нашу дверь. Адвокат был хорошим слушателем и всего дважды прервал рассказ Вульфа: один раз кое-что уточнил, в другой изъявил желание взглянуть на фотографию Пола Хэролда.

– Прежде чем продолжать, – сказал Вульф, – я предлагаю вам удостовериться в моих словах. Вы можете поставить под сомнение свидетельство мистера Гудвина, однако советую вам посмотреть его рапорт – пять страниц на машинке. Или же позвоните лейтенанту Мэрфи, не называя себя. Здесь я целиком и полностью отдаюсь на вашу милость. Признаться, я бы не хотел, чтобы он занялся расследованием возможной связи между вашим П. Х. и моим.

– С этим можно и подождать, – снизошел Фрейер. – Надо быть идиотом, чтобы выдумать все это. Мне же известно, что вы отнюдь не идиот. – Он уселся поудобней и даже откинулся на спинку кресла. – Я вас слушаю.

– Осталось совсем немного. Когда вы сказали мистеру Гудвину, что вам неизвестно, откуда родом ваш клиент, и что у него нет родственников, Гудвин решил взглянуть на Питера Хейза и с этой целью направился в суд. Он увидел подсудимого, когда того ввели в зал суда, но все еще колебался. Однако после оглашения вердикта присяжных ваш клиент вскочил и обвел взглядом зал. И в этот момент лицо его разительно изменилось. Как считает мистер Гудвин, сходство с юношеской фотографией Пола Хэролда оказалось почти стопроцентным. Вы просили у меня разрешения взглянуть на фотографию, и я, как вы помните, предложил вам подождать. Теперь я сам предлагаю вам на нее взглянуть. Арчи!

Я достал из ящика стола снимок и передал Фрейеру. Он посмотрел внимательно, закрыл глаза, открыл их, снова посмотрел.

– Возможно. Вполне возможно. – Он снова взглянул на фотографию. – Или нет. – Он перевел взгляд на меня: – Вы сказали, лицо его разительно переменилось, когда он обвел взглядом зал после оглашения вердикта? В чем это выражалось?

– В нем появилась жизнь. Оно стало… одухотворенным. Я говорил мистеру Вульфу, что у меня создалось впечатление, будто он давал кому-то понять, чтобы его оставили в покое.

Фрейер покачал головой:

– Я никогда не видел его таким. В первое же наше свидание он заявил мне, что, можно сказать, умер. Что вся его жизнь была и есть сплошное отчаяние.

– То есть, насколько я понял, вы вполне допускаете, что этот человек может быть Полом Хэролдом, – сделал вывод Вульф. – У вас нет никаких фактов, доказывающих обратное. Так?

– Так. – Адвокат задумался. – Никаких фактов. Он отказался обсуждать свое прошлое и сказал, что все его родственники умерли. Это, разумеется, настроило против него окружного прокурора. Вы сами понимаете, как это бывает.

Вульф кивнул.

– Итак, вам хотелось бы получить подтверждение моим словам?

– Нет. Я принимаю их. Как уже говорил, я не считаю вас идиотом.

– Я польщен. Теперь давайте обсудим положение дел. Мне бы хотелось задать вам парочку вопросов.

– Валяйте.

– Ваш клиент в состоянии платить?

– Нет. Конечно нет. Это не составляет секрета. Я взялся за дело по просьбе друга. Он возглавляет рекламное агентство, в котором работает Хейз. Вернее, работал. Все без исключения коллеги симпатизируют Хейзу и хорошо о нем отзываются. Друзья и знакомые – тоже. Я с ними общался и мог бы собрать десятки хвалебных письменных характеристик, если бы это обещало помочь делу. Но Хейз воздвиг еще один барьер между собой и окружающим миром помимо тюремной решетки. Отгородился даже от ближайших друзей.

– Значит, если он на самом деле Пол Хэролд, это нам очень даже поможет. Мой клиент – человек состоятельный. Я вовсе не взываю к вашему корыстолюбию, однако каждый должен получать плату за свои, пусть даже скромные, труды. Раз вы убеждены в невиновности вашего клиента, вам захочется подать апелляцию, а это стоит недешево. И вот мой второй вопрос: вы поможете нам развеять сомнения? Сумеете выяснить – и чем скорее, тем лучше, – является ли ваш П. Х. также и моим?

– Что ж… – Фрейер поставил локти на рукоятки кресла и сложил вместе ладони. – Даже не знаю, чт́о вам ответить. Он очень трудный человек. Не стал давать показания, хотя я добивался этого изо всех сил. Я даже не знаю, с какого бока к нему подъехать. Уверен, он все будет отрицать, раз уж не пожелал рассказать мне о своем прошлом. К тому же не исключено, что я больше не смогу представлять его интересы. – Он вдруг резко подался вперед, блеснув глазами. – А я хочу их представлять! Я уверен, что его подвели под приговор и еще не поздно собрать доказательства!

– Тогда, если позволите, я поставлю вопрос таким образом: согласны ли вы с тем, что было бы очень желательно идентифицировать истинную личность вашего клиента? – произнес Вульф.

– Разумеется. Вы сказали, ваш клиент живет в Омахе?

– Да. Он отбыл туда вчера вечером.

– Дайте телеграмму, чтобы приехал, и расскажите, как обстоят дела, а я постараюсь устроить ему встречу с моим клиентом.

Вульф покачал головой:

– Не пойдет. Естественно, если я буду знать наверняка, что человек, обвиняемый в убийстве, – сын моего клиента, мне придется ему об этом сказать. Однако я не собираюсь говорить, что мне кажется, будто обвиняемый в убийстве – его сын, и просить это подтвердить. А если окажется, что это не его сын? Тогда он попросту посчитает меня кретином. Я предлагаю следующее: устройте так, чтобы мистер Гудвин увиделся и побеседовал с вашим клиентом.

– Каким образом я смогу это сделать? – Адвокат нахмурился. – И зачем? Гудвин с ним уже виделся.

– Я сказал – «и побеседовал». – Вульф повернулся ко мне: – Арчи, сколько времени тебе потребуется для того, чтобы прийти к окончательному заключению?

– При разговоре с глазу на глаз?

– Да. Ты, он и охранник.

– Черт с ним, с охранником. Могло бы хватить пяти минут. Но лучше пусть будет десять.

Вульф снова повернулся к Фрейеру:

– Вы не знаете мистера Гудвина так, как его знаю я. Он сумеет обставить все таким образом, что вас никто ни в чем не обвинит. Он всегда готов вызвать огонь на себя. Можете сказать окружному прокурору, что Гудвин помогает вам кое-что установить. Что касается вашего клиента, то Гудвин сам все ему объяснит. – Он взглянул на настенные часы. – Мы могли бы проверить свои догадки уже сегодня вечером. Сейчас. Приглашаю вас со мной поужинать. Чем скорее мы с этим покончим, тем будет лучше.

Однако Фрейер оказался несговорчивым малым. Он упирал на то, что даже ему самому трудно добиться свидания с осужденным в тюрьме в такой поздний час. К тому же необходимо все обдумать, а потому придется отложить дело до утра.

Когда Вульф понимает, что должен уступить в интересах дела, ему удается держать себя в руках. Поэтому наше совещание закончилось на гораздо более дружественной ноте, чем началось. Я вышел в прихожую вместе с Фрейером, помог ему одеться и проводил до самого порога.

Вернувшись в кабинет, я понял, что Вульф изо всех сил старается не выглядеть слишком самодовольным. Когда я взял фотокарточку Пола Хэролда, чтобы положить ее на место, в ящик стола, он заметил:

– Да, его приход оказался своевременным, ничего не скажешь. Но этого и следовало ожидать после вашей с ним встречи в суде.

– Угу.

Я задвинул ящик.

– Вы ведь это предвидели, да? Обычные ваши фокусы. Однако если под этим своим «обдумать» он подразумевает телефонный звонок в Омаху или в Бюро розыска пропавших людей, последствия могут оказаться весьма нежелательными. Хотя, должен признать, вы сделали все от вас зависящее, даже пригласили его поужинать. Кстати, вы знаете, что на сегодняшний вечер у меня назначено свидание в ресторане? И кажется, я туда еще успеваю.

Таким образом, Вульф ужинал в полном одиночестве, а я всего на полчаса опоздал в клуб «Фламинго», где в тот вечер собирала друзей Лили Роуэн. Как обычно, часа через два мы с ней решили, что теснота на танцполе просто ужасная, и отправились в пентхаус Лили, но не скажу, чтобы там дистанция между нами сильно увеличилась, скорее наоборот.

Добравшись домой около трех ночи, я заглянул в кабинет узнать, не оставил ли мне Вульф записку с каким-нибудь безотлагательным утренним поручением. На столе было пусто. Я поднялся двумя лестничными маршами выше и очутился у себя.

Чтобы восстановить силы, я должен провести в постели не менее шести часов. Но, конечно, бывают исключения из правила. Поэтому в среду утром я появился на кухне в девять тридцать, еще совсем сонный, но уже одетый и причесанный, постарался как можно бодрее поприветствовать Фрица, взял со стола стакан с апельсиновым соком, который предпочитаю пить неохлажденным, и едва сделал глоток, как зазвонил телефон.

Сняв трубку, я услышал голос Альберта Фрейера. Он сообщил, что все устроил и будет ждать меня в десять тридцать в комнате для посетителей городской тюрьмы. Я возразил, что хочу побеседовать с его клиентом с глазу на глаз.

– Да, – сказал он, – я понимаю, но должен непременно присутствовать, дабы вас опознать, а также за вас поручиться.

Я повесил трубку и повернулся к Фрицу:

– Проклятье, меня торопят. Дай мне, пожалуйста, поскорей парочку лепешек. Бог с ней, с колбасой, еще подавлюсь. Лепешки, мед и кофе.

Фриц запротестовал было, но не очень активно.

– Вредно начинать день с завтрака на скорую руку. Ты не на войне, Арчи, – изрек он.

Я согласился с ним целиком и полностью, после чего связался по внутреннему телефону с оранжереей и доложил обо всем Вульфу.

Глава четвертая

Я был не совсем один. В десяти футах справа от меня на точно таком же деревянном стуле сидела женщина и смотрела сквозь прутья стальной решетки на сидевшего напротив мужчину, как на шимпанзе в клетке. Наклонившись вправо, я мог бы услышать, чт́о говорит мужчина, но я не стал этого делать, потому что они, как и я, имели право на конфиденциальность.

В десяти футах слева от меня другой мужчина тоже смотрел сквозь решетку, за которой я увидел парня, моложе Пола Хэролда на той помятой старой фотографии. Я волей-неволей слышал, чт́о говорил мужчина, но ему определенно было на это наплевать. Парень за решеткой имел скучающий вид.

Неподалеку болталось трое-четверо полицейских. Тот, который привел меня сюда, стоял возле стены. Он тоже скучал.

При совершении формальностей – под контролем Фрейера – мне сказали, что на свидание дают пятнадцать минут. И теперь я уже собирался подойти к охраннику и попросить не засекать время, пока не введут осужденного. Но в это самое мгновение открылась дверь в стене по ту сторону решетки и появился тот, кого я ожидал.

Сопровождавший осужденного охранник подвел его к стулу напротив моего, а сам отошел на пять шагов назад, к стене. Хейз уселся на краешек стула и, сощурив глаза, смотрел на меня сквозь решетку. Еще вопрос, кто из нас шимпанзе, подумал я.

– Я вас не знаю, – заявил мой визави. – Кто вы такой?

У него были бледные впалые щеки, потухшие глаза и такие тонкие губы, что они, можно сказать, едва угадывались. Он выглядел, пожалуй, в два раза старше юноши в академической шапочке с фотографии.

Я еще не знал, с чего начну. Сперва мне требовалось увидеть лицо того, с кем я буду разговаривать. Я знал, что он не может просто встать и уйти, и все равно не стоило с самого начала вооружать его против себя. Я попытался посмотреть ему в глаза, но мешала проклятая решетка.

– Меня зовут Гудвин, – представился я. – Арчи Гудвин. Вы когда-нибудь слышали о частном детективе по фамилии Вульф, Ниро Вульф?

– Да, я о нем где-то читал. Что вам от меня нужно? – Голос у него был прямо-таки загробный.

– Я работаю на Вульфа. Позавчера к нам в офис пришел ваш отец, Джеймс Хэролд, и дал задание вас отыскать. Ему стало известно, что одиннадцать лет назад вы не брали тех денег. Он хочет восстановить справедливость. Вероятно, в нынешней ситуации это для вас ровным счетом ничего не значит, но, как бы там ни было, знать правду вы должны.

Если предположить, что передо мной был нужный нам человек, держался он с исключительной выдержкой. На какую-то долю секунды у него отвис подбородок, но он тут же его подобрал. Голос ничуть не изменился.

– Не пойму, о чем вы говорите, – сказал он. – Меня зовут Питер Хейз.

Я кивнул:

– Ну да, я знаю. Мне очень жаль, мистер Хэролд, но подобные фокусы со мной не проходят. Мистеру Вульфу очень нужны деньги, из которых он, кстати, платит мне жалованье. Так что мы непременно сообщим вашему отцу, что нашли вас. И он, очевидно, приедет с вами повидаться. Я решил, что вас следует предупредить заранее.

– У меня нет никакого отца. – Теперь его подбородок выражал решимость, которая звучала и в голосе. – Вы ошиблись. Если этот человек, который выдает себя за моего отца, появится, я не стану с ним разговаривать!

Я покачал головой:

– Давайте не будем шуметь. А как насчет шрама под левой коленкой? Я полагаю, он на месте. Возможно, вы не захотите встретиться с вашим отцом. Не знаю, в вашей ли власти уклониться от встречи с ним. Так или иначе, он приедет, как только мы дадим ему знать, что обнаружили вас. Кстати, если у меня и оставались какие-то сомнения относительно вашей истинной личности, то вы сами развеяли их этим вашим «я не стану с ним разговаривать». Зачем столько эмоций, если вы безотцовщина? Предположим, мы ошиблись. Тогда самый простой способ доказать это – позволить ему прийти и взглянуть на вас. Мы не будем уговаривать вас встретиться с отцом. Нас наняли только для того, чтобы вас найти, что мы и сделали. И если…

Я умолк, потому что его вдруг всего затрясло. Ничто не мешало мне, разумеется, встать и уйти, поскольку миссия моя была завершена. Однако Фрейеру вряд ли понравилось бы, что я оставил его клиента в таком состоянии, а ведь именно адвокат устроил мне сегодняшнюю встречу.

И я остался. По обе стороны решетки тянулось что-то вроде прилавка, чтобы мы не слишком приближались друг к другу. Осужденный положил на него руки и теперь судорожно возил кулаками по поверхности.

– Успокойтесь, – произнес я. – Я сейчас уйду. Просто мы решили, что должны подготовить вас.

– Подождите. – Он взял себя в руки. – Подождете?

– Разумеется.

Он убрал кулаки с барьера и подался вперед.

– Я плохо вас вижу. Послушайте, ради бога, послушайте! Не говорите ему, ради бога. Вы не знаете, что он за человек!

– Почему же? Я с ним встречался.

– Вот моя мать и сестры, те знают. Думаю, они были уверены, что меня подставили, когда случилась та история с пропажей денег. Да-да, они были в этом уверены, но только не отец. Теперь меня подставили снова. Ради бога, не сообщайте ему! На этот раз уже ничего не исправить. Я так или иначе умру. Уже, можно сказать, умер. Несправедливо подвергать меня новому испытанию. Я не хочу, чтобы они знали. Господи, неужели вы ничего не понимаете?!

– Понимаю, – заверил я, сожалея о том, что остался.

– Тогда пообещайте, что ничего не скажете. Вы производите впечатление порядочного человека. Если мне суждено умереть из-за судебной ошибки, что ж, я умру. Но зачем новые муки? Понимаю, что говорю невразумительно. И вообще, я не в себе. Но если бы вы только…

Я слушал его с таким вниманием, что не заметил, как ко мне подошел полицейский. Охранник тронул меня за плечо:

– Ваше время истекло.

Я поднялся.

– Обещайте мне! – едва не плакал Пол Хэролд.

– Не могу, – сказал я, повернулся и вышел.

Фрейер ожидал меня в комнате для посетителей. Я не ношу с собой зеркала, поэтому не знаю, какой у меня был вид, когда я вошел, но, едва мы очутились на улице, он спросил тревожно:

– Ничего не вышло?

– Выражение моей физиономии тут ни при чем, – уверил я. – Спросите у партнеров по покеру. Однако, если не возражаете, я приберегу ответ для мистера Вульфа, так как жалованье мне платит он. Идете со мной?

Фрейер согласился. Следует отдать ему должное, он все схватывал на лету.

В такси я откинулся на спинку сиденья и, повернув голову к окну, внимательно изучал мелькающий пейзаж, а адвокат даже не попытался завести разговор. Но Фрейер капельку перестарался. Когда мы вылезли из машины возле старого особняка на Тридцать пятой улице, он заявил:

– Если хотите сперва переговорить с Вульфом, я могу подождать здесь.

У меня поневоле вырвался смешок.

– Нет, лучше я дам вам затычки для ушей.

Я первым поднялся по ступенькам и нажал на кнопку звонка. Фриц впустил нас в прихожую, мы разделись и прошли в кабинет. Вульф восседал у стола с пивом. Он удостоил меня взглядом, поздоровался с Фрейером и даже предложил ему пива. Адвокат отказался и без приглашения уселся в красное кожаное кресло.

– Я видел его и говорил с ним, – начал я с места в карьер. – А теперь хочу, чтобы вы ответили мне вразумительно, а не при помощи ваших обычных «да» и «нет»: вы хотите, чтобы мистер Фрейер слышал мой рассказ?

Вульф взял с подноса стакан:

– Есть причины что-либо скрывать?

– Нет, сэр.

– Тогда валяй.

Разумеется, я рассказал все слово в слово, что для меня было пустяковым делом, ибо единственная разница между мной и магнитофоном состоит в том, что магнитофон не может врать. Но я вру Вульфу, только когда дело касается моих сугубо личных проблем. Я рассказал все слово в слово, ибо считал, что Вульф и Фрейер должны иметь полное представление о том, чт́о произошло.

Поэтому я описал состояние Пола Хэролда: его лихорадку, сжатые кулаки, которыми он возил по барьеру, а также выражение его глаз, когда он говорил, что было бы несправедливо подвергать его новым испытаниям.

Следует отметить, что я докладывал стоя и имел возможность, положив кулаки Вульфу на стол, продемонстрировать, как Пол Хэролд возил ими. Окончив доклад, я выдвинул из-за стола кресло и устало плюхнулся в него.

– Если вам все еще требуется окончательное заключение по данному вопросу, то вот оно: да! – сказал я.

Вульф поставил стакан на поднос, глубоко вздохнул и закрыл глаза.

Фрейер выпятил челюсть и затряс головой:

– Сроду мне не попадалось такого дела. Дай-то бог, чтобы это был первый и последний раз. И каковы ваши намерения? – спросил он Вульфа. – Неужели вы сможете закрыть на все это глаза?

– Мои глаза, что хочу, то и делаю, – буркнул Вульф. Но тут же открыл их. – Арчи, ты хотел, чтобы мистер Фрейер слышал твой доклад, рассчитывая все усложнить?

Я пожал плечами:

– Да, разумеется.

– Тогда сообщи мистеру Хэролду, что мы нашли его сына живым и здоровым здесь, в Нью-Йорке. Надеюсь, он приедет.

Фрейер кашлянул и подался вперед. Я посмотрел на Вульфа, сглотнул и заявил:

– Сообщайте сами. У меня болит палец. Наберите Вестерн Юнион два-семь-один-один.

Он рассмеялся. Любой посторонний человек сказал бы, что он по-собачьи фыркнул, но я-то в этом деле разбираюсь.

– Ужасно смешно, – заметил я. – А вы знаете анекдот про сороконожку в обувном магазине? Не менее смешно, могу рассказать…

– Мне кажется, нам следует все хорошенько обсудить, – решительно вставил Фрейер.

Вульф кивнул:

– Согласен с вами. Я только хотел, чтобы мистер Гудвин высказал свое отношение к этому делу. – Он покосился в мою сторону: – Или, может, ты предпочитаешь сообщить мистеру Хэролду, что мы отказываемся от работы?

– Если нет другого выбора, то да. Клиент, можно сказать, умер. То есть он практически труп. Я не собираюсь обшаривать карманы трупа, даже если буду умирать с голоду. Вы, надеюсь, тоже.

– Твое сравнение весьма и весьма приблизительно, – заметил Вульф. – Никакого воровства, зато есть другие возможности. Решение, разумеется, останется за мной. Мистер Хэролд поручил найти своего сына мне, поэтому мне решать, стоит или нет извещать его, что работа выполнена. – Он замолчал и поднес к губам стакан с пивом.

– Как защитник его сына, я тоже имею право голоса, – возразил Фрейер.

Вульф поставил стакан на поднос и облизнул губы.

– Нет, сэр. Только не в данном случае. Впрочем, хотя вы и лишены права голоса, у вас есть интерес, что тоже не следует сбрасывать со счетов. Ладно, поживем – увидим. Итак, обозначим две возможности. Первая: известить клиента, что его сын найден. Вторая: сообщить, что я отказываюсь от поручения. Если мы остановимся на первой, то, полагаю, ваше участие в деле, мистер Фрейер, на этом закончится. Отец приедет повидаться с сыном, изучит на месте сложившееся положение и решит, стоит ли тратить деньги на апелляцию. Коль скоро он посчитает это пустой тратой денег – всему конец. А приняв положительное решение, папаша, вполне вероятно, захочет поменять адвоката, объявив, что вы провалили дело. Что скажешь, Арчи?

– Гениально, босс, – оценил я.

– Если мы остановимся на втором варианте, вы останетесь в своем нынешнем положении. Во что обойдется апелляция?

– Смотря как за нее взяться. Потребуется дополнительное расследование. А это как минимум двадцать тысяч долларов. Если же использовать все возможности, то и гораздо больше.

– Вашему клиенту это по карману?

– Нет.

– А вам?

– Тоже нет.

– В таком случае второй вариант вам не подходит в той же мере, что и первый. Ну а как обстоит дело со мной? Вариант первый прост и беспроигрышен: я проделал работу и получаю за нее гонорар. Хотя, как гражданин свободной страны, я должен не только исправно платить налоги, но и сохранять чувство собственного достоинства. Этот человек, ваш клиент, уязвлен в самое сердце. И надо быть последним подлецом, чтобы бередить его рану. Нет, я на такое не способен, хотя Ларошфуко81 и утверждает, будто мы всего лишь должны изображать сострадание, а на самом деле избегать его всеми силами.

Вульф взял свой стакан, опустошил его одним глотком и поставил на место.

– Может, выпьете пива? Или, например, виски?

– Нет, благодарю, – отказался Фрейер. – Я не пью до вечера.

– Кофе? Молоко? Вода?

– Нет, спасибо.

– Очень хорошо. Что касается второй возможности, то она мне не по карману. Я сделал свою работу и рассчитываю получить за нее гонорар. К тому же у меня есть еще одна причина ее отвергнуть. Она, черт возьми, помешала бы мне и дальше заниматься этим весьма любопытным делом. Не далее как вчера вы сказали, что убеждены в невиновности вашего клиента. Не могу утверждать, что и я в этом убежден, однако подозреваю, что вы правы. И не без оснований.

Он замолк, потому что мы с Фрейером уставились на него, а он не любит, когда на него вот так смотрят.

– Не без оснований? – переспросил Фрейер. – Какие же у вас основания?

Вульф был доволен произведенным эффектом.

– Когда вчера днем мистер Гудвин выходил из дома, намереваясь взглянуть на вашего клиента, за ним следили. С чего бы вдруг? Конечно, можно допустить, что кто-то наточил на нас зуб в связи с предыдущей нашей деятельностью, но это допущение притянуто за уши. Спрашивается, с чего вдруг обиженный на нас человек будет выслеживать мистера Гудвина у дверей его дома? Скорее всего, это связано с нашей теперешней деятельностью. У нас же в данный момент один-единственный клиент – мистер Хэролд. Тогда, может, за нами следят по заданию мистера Хэролда? Абсурд. Резоннее предположить, что сработало мое объявление. Очень многие: газетчики, полиция и даже вы – решили, что оно было обращено к Питеру Хейзу. Почему бы кому-то еще не решить так же? Итак, некто – назовем его Икс – желает уяснить, отчего это я вдруг беру на себя смелость утверждать, будто Питер Хейз невиновен. В силу тех или иных причин он не желает звонить или являться сюда лично. Следовательно, он пытается выяснить, какие действия я предпринимаю. Не знаю, как он поведет себя дальше. По всей вероятности, либо придет сам, либо кого-нибудь пришлет, либо поставит возле моего дома агентов.

Чем можно объяснить столь сильное, и притом тайное, любопытство? – продолжал Вульф. – Если убийство, которое якобы совершил Питер Хейз, представляет собой заурядное преступление страсти, зачем кому-то проявлять столь жгучий интерес к этому делу, к тому же тайно? Выходит, все обстоит не столь уж и заурядно. Вчера вы сказали, что убеждены, будто ваш клиент стал жертвой дьявольского заговора. Предположим, вы попали в точку. Тогда не надо удивляться, что кто-то начинает следить за этим домом после того, как в самый последний день процесса газеты печатают извещение, в котором я заявляю, что невиновность Хейза установлена. Следовательно, у меня есть все основания заподозрить, что кому-то в моем объявлении почудилась угроза. Нет, я не вижу здесь доказательств, что клиент невиновен, однако перед нами поставили вопрос, требующий ответа.

– Кто за вами следил? – спросил у меня Фрейер.

Я признался, что не знаю, и описал наружность преследователя. Фрейеру мое описание ни о чем не говорило, и он снова переключил свое внимание на Вульфа:

– Итак, нам с вами не годятся ни первая, ни вторая возможность. Тогда, выходит, у нас есть третья?

– Полагаю, да, – заявил Вульф. – Вы собираетесь подать апелляцию. Могли бы вы подготовить ее в течение тридцати дней, не влезая в значительные расходы?

– Да. Разумеется.

– Замечательно. Итак, вы хотите подать апелляцию, а я хочу получить причитающийся мне гонорар. Мой клиент предупрежден, что на поиски его сына может уйти не один месяц. Я буду говорить ему, что работаю по делу, и, между прочим, не покривлю душой. Вы станете поставлять мне добытую информацию, всю до последней мелочи, а я берусь ее обрабатывать. В течение этих тридцати дней или, надеюсь, значительно раньше я разберусь в этом деле. Если все окажется безнадежно, нам придется вернуться к одному из первых двух вариантов. Но сделать это мы всегда успеем. Пока есть надежда, продолжим двигаться вперед. Как только у нас в руках окажутся доказательства невиновности осужденного, мой клиент будет поставлен в известность и оплатит счет.

Быть может, вашему клиенту такой расклад не по нутру, но ему придется смириться. К тому же я очень сомневаюсь, что он предпочтет свиданию с родителем казнь на электрическом стуле, особенно если с него снимут обвинение убийстве. Не хочу сказать, что мое предложение идеально во всех отношениях, однако перспектива работы над третьим вариантом куда заманчивей, чем над двумя первыми. Что скажете, сэр?

Адвокат недоверчиво смотрел на Вульфа:

– Вы сказали, что будете обрабатывать информацию. А кто вам за это заплатит?

– Я сам. В том-то вся и соль. Я рассчитываю получить деньги потом, по завершении работы.

– А если не получите?

– Ну, значит, не получу. Это мой риск.

– Нужно составить письменное соглашение.

– Не нужно. Я рискую потерпеть неудачу, а вы – стать жертвой моей недобросовестности. – Вульф вдруг перешел на крик: – Черт побери, в конце концов, это вашего клиента обвиняют в убийстве, а не моего!

Фрейер не на шутку перепугался, на что и был расчет. Когда Вульф кричит, двери распахиваются от звуковой волны.

– Я не хотел вас оскорбить, – примирительно проговорил Фрейер. – У меня и в мыслях не было заподозрить вас в недобросовестности. Вы правильно заметили, что здорово рискуете. Я принимаю ваше предложение. Но что будем делать дальше?

Вульф поднял взгляд к настенным часам и откинулся в кресле. До обеда оставался еще целый час.

– Сейчас мне нужны факты, – заявил он. – Я читал отчеты в газетах, но мне необходимо знать все факты от вас.

Глава пятая

Питера Хейза обвинили в убийстве мужа любимой им женщины. Убийство произошло вечером третьего января. Выстрел был сделан из револьвера марки «Марли» тридцать восьмого калибра, пуля вошла в висок над левым ухом. В процессе изложения фактов я буду давать пояснения, однако ничего не могу пояснить насчет этого самого оружия, поскольку револьвер был в сорок седьмом году похищен взломщиком из частного дома в Покипси и с тех пор не всплывал в полицейских отчетах. Если уж обвинение не выяснило, каким образом оружие оказалось у Питера Хейза, вы не можете ожидать этого от меня.

Жертва – Майкл М. Моллой, риелтор сорока трех лет, – жил с женой (детей у них не было) в четырехкомнатной квартире на пятом, последнем, этаже реконструированного многоквартирного дома на Восточной Пятьдесят второй улице. Других квартир на этаже больше не было.

В 9 часов 18 минут вечера третьего января мужской голос сообщил по телефону полиции, что минуту назад слышал выстрел на верхнем этаже соседнего дома. Он дал адрес и повесил трубку, не назвавшись. Его так и не обнаружили, хотя, разумеется, копы обошли все дома в округе.

В 9 часов 23 минуты в подъезд дома, где раздался выстрел, вошел полицейский из патрульной машины. Обследовав третий и четвертый этажи, безрезультатно разумеется, он наконец поднялся на пятый. Дверь квартиры была распахнута настежь, и он вошел.

В квартире коп обнаружил двоих мужчин – живого и мертвого. Мертвый, Моллой, лежал на полу в гостиной. Живой, Питер Хейз, в пальто и шляпе, определенно собирался уходить. Когда полицейский задержал его, он оказал сопротивление, и к нему была применена сила. Обыскав Хейза, патрульный нашел у него в кармане «марли» тридцать восьмого калибра.

Обо всем этом писали в газетах. А также о том, что Питер Хейз был копирайтером, составителем рекламных объявлений. В течение восьми лет он работал в рекламном агентстве, одном из самых лучших в городе, и пользовался безупречной репутацией. Будучи холостяком, последние три года Хейз проживал в однокомнатной квартирке на Западной Шестьдесят третьей улице. Играл в теннис, посещал кино и театры, хорошо ладил с людьми, держал канарейку, имел в своем гардеробе пять костюмов, четыре пары обуви, три шляпы, но не владел собственной машиной.

На его брелоке обнаружили ключ от входной двери дома 171 по Восточной Пятьдесят второй улице, где лифт находился на самообслуживании и не имелось привратника.

И блюстители законности из офиса окружного прокурора, и копы из отдела по расследованию убийств, и газетчики, и миллионы честных граждан негодовали, ибо Питер Хейз не захотел играть в их игру. Прокуратура и полицейские лишились возможности подвергнуть проверке его версию случившегося, газеты – дать ее детальный анализ, сделанный экспертами, а честные граждане – поспорить на сей счет.

Дело в том, что обвиняемый не представил никакой версии. Со дня ареста до самого дня вынесения вердикта присяжными он вообще отказывался говорить. И лишь по настоянию адвоката ответил на один-единственный вопрос окружного прокурора, да и то в частной беседе: стрелял он в Моллоя или нет? Сказал – нет.

В таком случае как и зачем оказался в квартире? Что за отношения связывали его с мистером и миссис Моллой? Почему на его брелоке оказался ключ от входной двери подъезда? Откуда в его кармане взялся этот самый «марли»? Никакого ответа. Ни на один из тысячи вопросов.

Остальные участники драмы оказались куда более разговорчивыми. Кое-кто из них даже попал на свидетельскую трибуну.

Прислуга Моллоя трижды за последние полгода видела, как миссис Моллой и подсудимый целовались. Хозяину она об этом не сказала, потому что любила хозяйку. К тому же прислуга считала, что это не ее дело.

Правда, мистер Моллой что-то наверняка узнал, услышал или увидел, поскольку горничная стала свидетельницей того, как он выговаривал жене и даже выкручивал ей руку, пока бедняжка не упала.

Частный детектив, нанятый Моллоем в конце ноября, засек четыре встречи миссис Моллой и Питера Хейза в ресторане, но более пикантных подробностей раздобыть не сумел. Всплыли и другие факты, но они тоже носили весьма неопределенный характер.

Главным объектом притяжения для обвинения стала вдова, Сельма Моллой, хотя она отнюдь не сделалась его главной опорой. Ей было двадцать девять, на четырнадцать лет меньше, чем мужу. Весьма фотогеничная особа, судя по снимкам в газетах. То обстоятельство, что ее привлекли в качестве свидетеля, породило бурные дебаты.

Помощник окружного прокурора добивался права задать ей кое-какие вопросы, в чем судья ему отказал. Например, вместо вопроса: «Был ли Питер Хейз вашим любовником?» пришлось довольствоваться нейтральным: «Какие отношения у вас были с Питером Хейзом?»

Вдова сказала, что очень расположена к Питеру Хейзу. Считает его хорошим другом, очень ему симпатизирует и, по-видимому, пользуется его симпатией. Отношения их не имеют ничего общего с понятием «супружеская неверность».

Что касается отношений между ней и мужем, то не прошло и года со дня их свадьбы, как она поняла: брак был ошибкой. Ей, конечно, следовало бы предвидеть это заранее. За год до свадьбы она поступила на службу к Моллою секретаршей и в общем-то догадывалась, что это за человек.

Тут обвинитель изобрел такой заковыристый вопрос: «Вы полагаете, что этого человека следовало убить?» Однако Фрейер запротестовал. И вопрос заменили на иной: «Что это был за человек?» Фрейер снова возразил, мотивируя свой протест тем, что по закону свидетель не должен высказывать собственного мнения. И снова разгорелись бурные дебаты.

В ходе следствия выяснилось, что Моллой незаслуженно обвинял жену в супружеской неверности, несколько раз бил ее, оскорблял в присутствии посторонних и ко всему прочему отказался дать ей развод.

С Питером Хейзом Сельма виделась за три дня до убийства, на новогоднем вечере, и больше не встречала его до тех самых пор, пока ее не вызвали в день убийства к следователю. Она говорила с Хейзом по телефону первого и второго января, но подробностей разговоров не помнила – речь шла о каких-то пустяках.

Третьего января, около половины восьмого вечера, ей позвонила подруга и сказала, что у нее есть лишний билет на шоу. Когда после представления миссис Моллой вернулась домой около полуночи, в квартире она обнаружила полицейских и мужа с продырявленной головой.

Фрейер не стал подвергать миссис Моллой перекрестному допросу – он обещал не делать этого Питеру Хейзу.

Вульф, который слушал очень внимательно, фыркнул, но отнюдь не насмешливо.

– А разве не адвокат разрабатывает стратегию и тактику защиты? – поинтересовался он.

– Именно адвокат это и делает, – признал Фрейер. – Когда представляется возможным.

Он уже три четверти часа пересказывал нам показания свидетелей и отвечал на возникающие по ходу вопросы, однако за все это время позволил себе лишь стакан воды.

– Но мой клиент не дал мне шанса. Я ведь говорил вам, что он очень трудный человек. Миссис Моллой была последним свидетелем обвинения. Я вызвал пятерых, но толку не добился никакого. Рассказать о них?

– Нет.

Вульф взглянул на часы. До обеда осталось двадцать минут.

– Повторяю: я прочитал отчеты в газетах. Мне хотелось бы знать, почему вы решили, что Хейз невиновен?

– Меня подвел к этому целый ряд наблюдений. Выражение его лица, тон голоса, реакция на мои вопросы и предположения, а также его высказывания, хотя они и были редкими. Но не это главное. Главное состоит в том, что уже в нашу первую беседу, на следующий день после ареста, у меня сложилось впечатление, будто он молчит из желания оградить миссис Моллой. То ли от обвинений в убийстве, то ли от всяческих осложнений или же просто от каких бы то ни было забот. Во время второй нашей беседы я добился некоторых успехов. Я сказал, что адвокат пользуется привилегией никому не раскрывать сведения, доверенные ему клиентом, и пригрозил отказаться от дела, если он и впредь будет утаивать от меня важную информацию. Он спросил, чт́о произойдет, если я откажусь от дела, а он не захочет брать другого защитника. Я ответил, что суд сам назначит ему защитника, потому что во время процесса его не могут оставить без защиты. Он поинтересовался, будет ли все, о чем мы с ним станем говорить, фигурировать на процессе. Я сказал, что фигурировать будет только то, на что я получу его согласие.

Стакан снова был наполнен водой, и Фрейер отпил из него небольшой глоток.

– Вот тут-то он мне и рассказал кое-что. Вечером третьего января он был у себя дома один. Стоило ему включить радио, чтобы послушать девятичасовые новости, как раздался телефонный звонок. Он снял трубку, и мужской голос произнес: «Пит Хейз? Это говорит друг. Я только что от Моллоев. Майк снова собирается избить жену. Вы меня слышите?» Хейз ответил, что слышит, и хотел кое-что спросить, но в трубке раздались гудки. Он схватил пальто и шляпу, выскочил на улицу, поймал такси и примчался к дому Моллоев. Открыл дверь подъезда своим ключом, поднялся на лифте на пятый этаж и, увидев, что дверь в квартиру Моллоев распахнута настежь, вошел. Моллой лежал на полу. Хейз осмотрел все комнаты, но никого там не обнаружил. Тогда он приблизился к Моллою и понял, что тот мертв. В пятнадцати футах от тела на стуле возле стены лежал револьвер. Хейз взял его и положил в карман, а сам стал оглядывать квартиру в поисках каких-нибудь улик, как вдруг в прихожей раздались шаги. Сперва он решил спрятаться, потом передумал и направился к двери. И тут вошел полицейский. Вот что рассказал мне клиент. Мне первому. Разумеется, я мог бы отыскать это самое такси, но вряд ли стоило тратиться. Ведь все могло оказаться именно так, как говорит Хейз, с той лишь разницей, что Моллой был жив, когда Хейз приехал на квартиру.

– Не думаю, что такой рассказ убедил вас в невиновности парня, – заметил Вульф.

– Не в рассказе дело. Я пришел к своему убеждению, задавая ему кое-какие косвенные вопросы. Я спросил, откуда у него ключ от подъезда. И он сказал, что, провожая миссис Моллой в тот новогодний вечер, взял у нее ключ, чтобы отомкнуть дверь, и по рассеянности забыл его вернуть. Не исключено, что и солгал.

– Это несущественно. Наша задача – раскрыть убийство, а не любовную интригу. Продолжайте.

– Я сказал ему, что его глубокая привязанность к миссис Моллой видна, как говорится, невооруженным взглядом, как и то, что он пытается любой ценой ее выгородить. Он бросился ей на выручку, когда позвонил неизвестный, спрятал в карман оружие, отказался давать показания полиции. И все эти детали дают основания предполагать, что он подозревает миссис Моллой в убийстве мужа. Он не стал этого отрицать, но и подтверждать тоже. И я понял, что попал в точку. В том случае, разумеется, если он сам не убивал Моллоя. Я дал ему также понять, что его отказ обсуждать случившееся даже с собственным защитником был оправдан до тех пор, пока не стала ясна полная непричастность миссис Моллой к убийству. Теперь же я жду от него откровенного сотрудничества. Я заверил, что дама его сердца вне всяких подозрений. Ведь женщина и двое мужчин, с которыми она была в театре, показали, что миссис Моллой весь вечер не отходила от них ни на шаг. У меня оказалась с собой газета, в которой говорилось об этом. И я дал ему прочитать статью. Он вдруг весь затрясся и стал просить Бога благословить меня. Я смиренно заметил, что в настоящий момент это самое благословение гораздо нужнее ему.

Фрейер прокашлялся и отхлебнул из стакана.

– Тогда он прочитал газету снова, на этот раз внимательней. И лицо его омрачилось. Он сказал, что женщина и оба мужчины – давнишние и близкие друзья миссис Моллой и что ради нее они готовы на все. Так что, если она и отлучалась из театра, они ее не выдадут. Я не уловил никакого смысла в этой его фразе. Разве только то, что он сам к убийству не причастен. Думаю, она вырвалась у него случайно. Ведь тем самым он ставил под сомнение алиби миссис Моллой, которое могло подвергнуться более тщательной проверке. Окажись оно сфабрикованным, эта женщина поменялась бы с моим клиентом местами. Поэтому я сделал вывод, что у него не все в порядке с логикой.

– Вы абсолютно правы, – кивнул Вульф.

– А я лишний раз убедился в его невиновности. Это почти истерическое облегчение, с которым он узнал, что у миссис Моллой имеется алиби, все его метания, то, как он помрачнел, прочитав газету более внимательно и поняв, что стопроцентной уверенности быть не может, – поверьте, он не мог все это разыграть. Я стреляный воробей, и если обманулся, пускай меня исключат из коллегии адвокатов в связи с профессиональной непригодностью.

– Я бы в любом случае не принял на себя роль арбитра в данном вопросе, – заметил Вульф, – так как вашего клиента в глаза не видел. Но кроме того, у меня имеются свои основания подвергать сомнению его виновность, так что я вашего вызова не приму. Продолжайте.

– Это фактически все. Позитивное. Осталось только негативное. Я пообещал Хейзу, что не стану подвергать миссис Моллой перекрестному допросу и что не откажусь от защиты. Мне, должен признаться, и не хотелось отказываться. Я вынужден был смириться с отказом клиента выступить в суде. Если его подставили, то прежде всего следует выяснить личность звонившего ему в тот вечер неизвестного друга, который фактически заманил его к Моллоям. Мой клиент сказал, что сам долго ломал голову, пытаясь сообразить, знаком ли ему аноним, но безрезультатно. Он слышал хриплый, гортанный голос, вероятно измененный, поэтому даже приблизительно не может сказать, доводилось ему слышать этот голос или нет. И еще два негативных момента. Он не знает никого, кто мог бы ненавидеть его до такой степени, чтобы подстроить столь ужасную ловушку, а также никого, кому бы мог мешать Моллой. Он фактически почти ничего не знает о Моллое. Если, конечно, говорит правду. А я думаю, что он не лжет. Конечно, было бы идеально найти человека, который домогался миссис Моллой и разработал план, позволяющий разом избавиться и от мужа, и от Питера Хейза. Однако последний уверен, что такого человека в природе не существует. Что касается миссис Моллой, то и от нее я ничего путного не добился.

– Вы и с ней общались?

– Трижды. Раз накоротке, зато в двух других случаях между нами состоялись обстоятельные беседы. Она хотела, чтобы я добился для нее свидания с Хейзом, однако он был против. Она сообщила мне не так уж много подробностей, касающихся их с Питером отношений. А я не видел смысла на нее давить, поскольку все, что мне было нужно, я уже знал. Главным образом я выспрашивал ее насчет занятий покойного мужа, его окружения и вообще всего, что касается убитого. К тому времени мне уже стало ясно, что клиента оправдать не удастся, если я не найду ему подходящую замену. Вдова рассказала мне все, что могла, и не так уж мало, однако ее все время что-то сковывало. И я без труда догадался, что именно. Она считала, что ее мужа убил Питер. Она была так трогательна в этой своей уверенности, что без конца выспрашивала у меня подробности относительно оружия. Я видел, в каком направлении работает ее мысль. Она старалась убедить себя в том, что Питер совершил убийство, находясь в ослеплении страстью. Но если так, почему он вооружился заблаговременно? Я спросил, не могло ли оружие принадлежать ее покойному мужу и находиться в квартире, но она ответила, что подобное исключено. Когда я сказал, что Питер отрицает свою вину и что я ему верю, даже пояснил почему, она страшно удивилась. Я спросил у нее, находилась ли она на самом деле все время с друзьями в театре и не отлучалась ли куда-нибудь. Она ответила, что никуда не отлучалась, но я почувствовал, что думает она о Питере. Подозреваю, она пыталась решить, на самом ли деле я ему верю или же только притворяюсь. Что касается сведений относительно ее мужа, то я не располагал средствами, чтобы проверить все должным образом и…

Он замолчал, потому что вошел Фриц со своим обычным: «Обед на столе, сэр».

Вульф извлек из кресла массивную тушу.

– Мистер Фрейер, прошу вас разделить с нами трапезу. Пищи с лихвой хватит на всех. Цыплячья печень и грибы в белом вине. Рисовые оладьи. Фриц, еще один стул и прибор.

Глава шестая

В тот же день, в четыре часа пополудни, я отправился на Восточную Пятьдесят вторую улицу, в дом 171, где у меня при содействии Фрейера было назначено свидание с миссис Моллой.

После обеда мы втроем вернулись в кабинет и начали с того, на чем закончили. Фрейер позвонил в свой офис и попросил, чтобы прислали дело, которое мы досконально переворошили.

К шести вечера я вызвал Сола Пензера, Фреда Даркина, Орри Кетера и Джонни Кимса. Эти четверо были нашей надежной опорой и все скопом обходились нам в сто шестьдесят долларов ежедневно, не считая мелких расходов. Продлись наша работенка месяц, и за их труд пришлось бы заплатить четыре тысячи восемьсот долларов. Так что Вульф весьма высоко ценил чувство собственного достоинства, коль скоро не постоял за расходами, решив не отказываться от дела.

Сведения, которые миссис Моллой сообщила Фрейеру относительно своего покойного мужа, не были использованы должным образом, и неудивительно. Ведь их разрабатывали клерк из конторы Фрейера и какой-то неповоротливый выскочка из сыскного агентства Хэрленда Айда. Разумеется, кое-что они нарыли.

Выяснили, в частности, что Моллой арендовал двухкомнатный офис на двадцатом этаже муравейника на Сорок шестой улице, неподалеку от Мэдисон-авеню, с табличкой на двери: МАЙКЛ М. МОЛЛОЙ. НЕДВИЖИМОСТЬ. Весь его штат состоял из секретарши и посыльного. Ренту он уплатил по январь включительно – весьма похвально с его стороны, если учесть, что первое января – выходной, а третьего он уже имел дыру в виске.

Если Моллой и оставил после себя завещание, то его не обнаружили.

Он хаживал на бокс и хоккей. А в последние полгода дважды или трижды в неделю водил ужинать в ресторан свою секретаршу Делию Брандт.

Этим и ограничивались успехи клерка и детектива.

Миссис Моллой была не слишком-то осведомлена о бизнесе мужа. В бытность ее секретаршей он главным образом обделывал свои дела вне офиса. Не слишком обширную корреспонденцию Моллой всегда распечатывал сам. За неделю Сельма печатала под его диктовку всего десять – двенадцать писем, из которых на деловые приходилось меньше половины. Основной ее обязанностью было отвечать на телефонные звонки и записывать сообщения в его отсутствие, отсутствовал же он б́ольшую часть дня.

Судя по всему, Моллоя интересовали исключительно участки земли, а также домовладения в сельской местности. Что же касается Большого Нью-Йорка, здесь он ни разу не участвовал в сделках по переоформлению недвижимости.

Вдова не имела никакого представления о доходах и активах покойного.

Что касается людей, у которых могли отыскаться мотивы для убийства Моллоя, то она назвала фамилии четырех его недоброжелателей. Ими интересовались, но это практически ничего не дало. Один из них был зол на Моллоя за то, что тот отказался платить по заранее оговоренным условиям пари. Да и претензии остальных оказалась не серьезнее.

Наш же субъект должен был не просто убить Моллоя, но еще и подстроить все таким образом, чтобы за это убийство к ответственности привлекли Питера Хейза. Ловкий парень работал, весьма ловкий!

Если бы кто-то подсел в такси, на котором я ехал в сторону центра, и предложил поставить десять к одному, что мы взялись за дело не с того конца, я бы никак на это предложение не отреагировал. Да, я люблю полагаться на удачу, но только не вслепую.

Дом 171 по Восточной Пятьдесят второй улице представлял собой старое здание, прежде не имевшее лифта, которое, как и соседние постройки, подверглось значительной реконструкции снаружи и внутри. Все они были выкрашены в элегантный серый цвет, оживляемый где желтой отделкой, а где синей и зеленой.

В вестибюле я нажал на самую верхнюю кнопку рядом с надписью: МОЛЛОЙ, снял с рычага трубку, прижал ее к уху и, дождавшись отклика, назвал себя. Замок щелкнул, я толкнул дверь, вошел, сел в лифт и надавил на кнопку с цифрой «пять». Выйдя из лифта, огляделся по сторонам, высматривая, с какой стороны находится лестница. В конце концов, я был детективом, который оказался на месте преступления.

Меня окликнули. Я обернулся – дама стояла на пороге своей квартиры.

Она была всего в восьми шагах от меня. Однако к тому моменту, как я очутился с ней рядом, во мне уже оформилось решение, которое с другими женщинами нередко зрело долгие часы и даже дни. Я решил, что не хочу владеть даже локоном с ее головы.

Почему? Просто мне хватило взгляда, дабы понять: завладев им, я неизбежно возжелаю всего прочего, а это было бы крайне нежелательно. И прежде всего, несправедливо по отношению к нашему П. Х., угодившему в пиковую ситуацию.

Поэтому я решил ограничиться сугубо деловым общением. Да, я улыбнулся ей, когда она посторонилась, пропуская меня в квартиру, но это была корректная улыбка профессионала.

После того как я снял пальто и шляпу и оставил их на стуле в прихожей, вдова провела меня в большую, прекрасно обставленную гостиную с тремя окнами. Именно здесь, если помните, Питер Хейз и обнаружил труп. Ковры и мебель наверняка подбирала миссис Моллой. Не спрашивайте, как я это определил. Просто я видел ее на фоне ковров и мебели, и этого было вполне достаточно.

Она села на стул возле окна, а я, подождав приглашения, занял соседний. Мистер Фрейер, сказала вдова, сообщил ей по телефону, что обратился за консультацией к Ниро Вульфу и тот высказал желание, чтобы с ней побеседовал его помощник, мистер Гудвин. Больше ей ничего не известно. При этом она не добавила: «И что вам от меня нужно?»

– Даже не знаю, с чего начать, – заговорил я. – Ведь мы с вами придерживаемся разных точек зрения на один очень важный вопрос. Мистер Фрейер, мистер Вульф и я, все трое, считаем, что Питер Хейз не убивал вашего мужа. А вы не разделяете нашей убежденности.

– Почему вы так говорите? – вскинулась она.

– Потому что не вижу смысла ходить вокруг да около. Вы думаете так, а не иначе, поскольку вам не приходит в голову ничего другого. Вы вообще сейчас не в состоянии думать. Вам нанесли удар, и вы впали в ступор. Но не мы. Наши мозги работают нормально, и мы стараемся использовать их с максимальной отдачей. Однако нам нужно знать наверняка: если мы докажем свою правоту – не скажу, что перспективы сильно обнадеживают, – но если мы все-таки ее докажем, вы будете рады?

– О! – воскликнула она и приоткрыла рот. И снова выдохнула еле слышно: – О!

– Я воспринимаю это как «да», – заметил я. – Тогда забудьте про разницу точек зрения, тем более что они в любом случае не идут в счет. Мистер Фрейер провел сегодня пять часов с мистером Ниро Вульфом, и мистер Вульф постарается отыскать доказательства невиновности Питера Хейза. Он просмотрел записи ваших бесед с Фрейером. Увы, от них нет никакого проку. Поскольку вы целый год прослужили секретаршей у Моллоя и три года были его женой, мистер Вульф надеется, что вы должны были – или, скажем так, могли – видеть или слышать что-нибудь способное нам помочь. Если вы помните, мистер Вульф предполагает, что Моллой убит не Питером Хейзом, а кем-то другим. Он уверен, что, коль скоро убийство Моллоя замышлялось заранее и явилось результатом каких-то его поступков, то вы, общаясь с ним, не могли не почувствовать неладного. По его высказываниям, по его поведению…

Она замотала головой, но адресовалась не ко мне, а к самой судьбе.

– Может, что-то и было, но я ничего не заметила, – уронила она.

– Разумеется. В противном случае вы бы сказали об этом Фрейеру. Но все равно мистер Вульф постарается что-нибудь раскопать. Он не пригласил вас к себе в офис, чтобы заняться раскопками самостоятельно, так как каждый божий день от четырех до шести тешится с орхидеями, а на шесть у него назначена встреча с четырьмя детективами, которым будут даны задания, связанные с расследованием этого убийства. Для начала он послал к вам меня. Приведу один пример таких его изысканий. Как-то он восемь часов подряд расспрашивал одну молодую особу обо всем и ни о чем. Он ни в чем ее не подозревал, просто надеялся вытянуть из нее какой-нибудь пустячок, с которого можно было начать. К концу восьмого часа он таки его вытянул: однажды ей на глаза попалась газета, с первой полосы которой что-то вырезали. Имея для начала всего один этот факт, мистер Вульф сумел доказать, что некто совершил убийство82. Вот, пожалуйста. Итак, мы начнем с самого начала, с того времени, когда вы служили у Моллоя секретаршей. Я буду задавать вам вопросы до тех пор, пока у вас останутся силы на них отвечать.

– Мне кажется…

У нее дрожали руки. Я поймал себя на том, что любуюсь ее руками, и потому вынужден был вспомнить о похвальном решении, которое принял.

– Мне кажется, я хочу сказать… Я уже все сказала.

– Ну-ну, не надо так волноваться. Когда и где вы познакомились с Моллоем?

– Мы познакомились четыре года назад, – ответила она. – Но учитывая то, как вы смотрите на дело… То, что вы хотите попробовать… Не лучше ли нам сразу перейти к более поздним временам? Если действительно сложилась ситуация, о которой вы говорили, то ведь это случилось не так давно, верно?

– Откуда вам это известно, миссис Моллой?

Мне было трудно называть ее так. Она вполне заслуживала того, чтобы я называл ее по имени – Сельма.

– Как бы там ни было, у меня есть инструкции мистера Вульфа. Кстати, я кое-что упустил из виду. Мне следовало вам разъяснить, что впутать в это дело Питера Хейза было проще простого. Скажем, я решил убить Моллоя, подставив Хейза. И тут большим подспорьем для меня оказывается то, что рядом, на углу, располагается аптека. Узнав, что вы ушли на целый вечер и Моллой остался дома один, я звоню Питеру Хейзу в девять вечера из аптеки и говорю то, что в свое время передал вам Фрейер. Затем я перебираюсь через дорогу, вхожу в ваш дом и, оказавшись в вашей квартире, стреляю в Моллоя. Оружие я оставляю вот здесь, на стуле, благо мне известно, что связать этот краденый ствол со мной невозможно. Выйдя на улицу и спрятавшись где-нибудь поблизости, я слежу за вашим подъездом, пока к нему не подкатывает такси с Хейзом. Я убеждаюсь, что он вошел в дом, скоренько двигаю в аптеку и сообщаю по телефону в полицию, что на верхнем этаже дома сто семьдесят один по Восточной Пятьдесят второй улице только что стреляли. Вот так. Все просто.

Она в задумчивости смотрела на меня, прищурившись, отчего уголки ее глаз чуть-чуть приподнялись.

– Понимаю, – сказала она. – Значит, вы не просто…

– Играем в игры? Нет, мы всерьез так полагаем. Откиньтесь на спинку и немного расслабьтесь. Так когда и где вы познакомились с Моллоем?

Она переплела пальцы. И ни капельки не расслабилась.

– Мне хотелось сменить работу. Я работала манекенщицей, но это занятие оказалось не по мне. Я знаю стенографию. Агентство направило меня к Моллою, и он взял меня на работу.

– Вы слышали о нем до этого?

– Нет.

– Сколько он вам платил?

– Я начинала с шестидесяти долларов. Через два месяца он повысил мое жалованье до семидесяти долларов в неделю.

– Когда он начал оказывать вам знаки личного внимания?

– Ну… можно сказать, сразу же. Через неделю он пригласил меня поужинать в ресторане. Я отказалась. И мне понравилось, как он к этому отнесся. Моллой умел быть обходительным, когда хотел. Он всегда был со мной обходителен – пока мы не поженились.

– Какие у вас были обязанности? Знаю, вы рассказывали об этом Фрейеру, но мне хотелось бы услышать подробности.

– Да в общем-то обязанностей у меня было всего ничего. Моллой не заваливал меня работой. Утром я открывала офис. Хозяин, как правило, появлялся около одиннадцати. Я печатала письма – их было совсем немного, – отвечала на телефонные звонки, приводила в порядок бумаги, которых тоже набиралось чуть. Почту он приносил сам.

– Вы вели бухгалтерскую книгу?

– Не думаю, чтобы она вообще была у Моллоя. По крайней мере, я ничего подобного не видела.

– Вы подписывали его чеки?

– Сначала нет, но в дальнейшем он время от времени просил о такой услуге.

– Где он хранил чековую книжку?

– В ящике своего стола, который всегда держал запертым. В офисе не было сейфа.

– А вы выполняли какие-нибудь личные поручения? Ну, к примеру, покупали ему билеты на боксерские матчи или запонки?

– Нет. Или очень редко.

– Он когда-нибудь был женат? До вас?

– Нет. По крайней мере, говорил, что не был.

– Вы ходили с ним на бокс?

– Иногда, но довольно редко. Я не люблю бокс. Последние два года мы вообще почти никуда не ходили вместе.

– Давайте пока сосредоточим внимание на самом первом годе вашей службы у него. В офисе бывало много посетителей?

– Нет. Иной раз за целый день ни одного.

– Ну, а в среднем сколько человек в неделю?

– Я полагаю… – Она задумалась. – Человек восемь-девять. Может, двенадцать.

– Возьмем ту неделю, с которой началась ваша служба у Моллоя. Вы были там новым человеком, и вам многое бросалось в глаза. Сколько посетителей набралось в ту первую неделю и что это были за посетители?

Она уставилась на меня широко раскрытыми глазами. Теперь они выглядели иначе, чем в прищуре. Но это, клянусь, всего лишь профессиональное наблюдение.

– Мистер Гудвин, вы хотите от меня невозможного! – воскликнула она. – Прошло четыре года!

Я кивнул:

– Это всего лишь разминка. Погодите, вы еще извлечете из памяти много такого, что, казалось бы, и вспомнить невозможно. Львиная доля воспоминаний, естественно, окажется ненужной. Но будем надеяться, что хотя бы часть пригодится. Посетители меня интересуют в первую очередь.

Мы разрабатывали эту тему почти два часа, и она старалась изо всех сил. Воспоминания были ей неприятны, подчас даже болезненны. Особенно те, что касались второй половины года, когда она влюбилась в Моллоя – или же думала, что влюбилась, – и строила планы насчет замужества.

Разумеется, она бы с удовольствием вычеркнула из памяти неприятные эпизоды и ни за что бы не стала вытаскивать их на свет божий. Не могу сказать, чтобы мне это доставляло то же неудобство, все-таки я находился при исполнении служебных обязанностей, однако и меня этот экскурс в прошлое не слишком веселил.

Наконец она заявила, что больше не в силах продолжать, а я возразил, что по-настоящему мы еще и не начинали.

– Тогда до завтра, да? – сказала она. – Не знаю почему, но с вами куда сложнее разговаривать, чем с полицейскими и окружным прокурором. Странно, ведь они враги, а вы – друг. Ведь вы друг, правда?

Это была ловушка, но я в нее не попался.

– Я хочу того же, что и вы, – уточнил я.

– Знаю, но я просто не в состоянии продолжать. Так до завтра?

– Разумеется. До завтрашнего утра. У меня будут другие дела, поэтому вам придется побеседовать с мистером Вульфом. Сможете подъехать к нам в офис в одиннадцать утра?

– Думаю, да. Только я предпочла бы беседовать с вами.

– Не такой уж он и страшный. Просто не обращайте внимания, если он начнет ворчать. Он наверняка откопает что-нибудь скорей, чем я, лишь бы только от вас отделаться. Мистер Вульф ничего не понимает в женщинах, чего нельзя сказать обо мне.

Я вручил ей визитную карточку.

– Вот адрес. Итак, завтра в одиннадцать?

Она сказала «да» и встала, чтобы проводить меня до двери, но я заверил, что друзей провожать не обязательно.

Глава седьмая

Домой, на Тридцать пятую улицу, я возвратился в шесть тридцать, и раздача поручений была в самом разгаре.

Я порадовался, когда увидел, что в красном кожаном кресле сидит Сол Пензер. Безусловно, на это кресло претендовал Джонни Кимс, и Вульфу пришлось на него шикнуть. Этот самый Джонни, не иначе как одержимый манией величия, одно время воображал, будто моя работа подходит ему больше, чем мне. Или же что он подходит для нее больше, чем я. Однако в конце концов парню пришлось с этой идеей расстаться. Разумеется, он очень хороший сыщик, если его энергию направить в нужное русло.

Фред Даркин, большой, толстый и лысый, четко знает пределы своих интеллектуальных возможностей, и с ним проще. Увы, о большинстве куда более башковитых людей такого не скажешь.

Что касается Орри Кетера, то он изящен и элегантен, да и работает как истинный денди.

Ну, а желание Сола Пензера остаться свободным художником я целиком и полностью одобряю, тем более что ему легче легкого найти себе постоянную работу. Если очень захочет, то и мою получит.

Итак, Сол восседал в красном кожаном кресле, а трое остальных – в желтых, лицом к Вульфу. Я поздоровался с ними и направился к своему столу. Вульф заметил, что не ждал меня так рано.

– Но я довел ее до полного изнеможения! – парировал я. – Она всей душой жаждала продлить наше свидание, но больше ничего не могла мне дать. В одиннадцать утра она будет здесь. Отчитываться прямо сейчас?

– Если у тебя есть что-нибудь обнадеживающее.

– Ну, это как сказать. Мы провозились с ней часа два, переворотили уйму старья, а раскопали всего две-три достойные внимания детали. Однажды осенью, четыре года назад, предположительно в октябре, в офисе появился мужчина. Вспыхнула ссора, которая переросла в драку. Миссис Моллой услышала шум и открыла дверь. Посетитель лежал ничком на полу. Моллой сказал, что обойдется без ее помощи, и она вернулась на свое место. Очень скоро посетитель, живой и здоровый, покинул офис. Она не знает, кто он, и не слышала, по какой причине возникла драка, потому что дверь в кабинет Моллоя была закрыта.

Вульф хмыкнул:

– Надеюсь, нам не придется опускаться до выяснения столь ничтожных причин. Продолжай.

– А вот что произошло немного раньше, в самом начале лета. В течение примерно двух недель почти каждый день Моллоя домогалась по телефону какая-то женщина. Если его не было на месте, она просила передать, что звонила Джанет. Если же на звонок отвечал Моллой, он обычно говорил ей, что не может обсуждать эту тему по телефону, и вешал трубку. Звонки прекратились внезапно – про Джанет больше ничего не было слышно.

– Миссис Моллой не знает, какую именно тему эта женщина хотела обсудить с мистером Моллоем?

– Нет. Она никогда не подслушивала его разговоры. Это не в ее стиле.

Вульф внимательно посмотрел на меня:

– Что, снова подпал под власть женских чар?

– Совершенно верно, сэр. На это потребовалось всего четыре секунды. Она даже улыбнуться не успела. Так что отныне я буду работать исключительно на нее, хотя платить мне будете вы. Очень хочу, чтобы она была счастлива. Когда моя мечта осуществится, я удалюсь на необитаемый остров и впаду в черную хандру.

Орри Кетер рассмеялся, Джонни Кимз хихикнул. Я не обратил на них ровным счетом никакого внимания.

– В третий раз это случилось в феврале или марте одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года после Рождества Христова, накануне их свадьбы. Моллой позвонил около двенадцати дня, сказал, что хотел подъехать в офис, но у него не получается со временем. В ящике его стола, сказал он, лежит билет на сегодняшний хоккейный матч. Так вот, она должна отослать билет с курьером в ресторан в центре. Он объяснил, что билет лежит в маленьком синем конверте в ящике стола. Она нашла этот конверт и обратила внимание, что он пришел по почте и был распечатан. Внутри оказались две бумажки: билет на хоккей и синий листок – счет компании «Метрополитен сейф депозит» за аренду сейфа, выписанный на Ричарда Рэнделла. Ей эта фамилия врезалась в память – когда-то она собиралась выйти замуж за человека по фамилии Рэнделл, но передумала. Она засунула листок обратно в конверт, который был адресован Ричарду Рэнделлу, но адрес, если он там был, забыла. Она вообще начисто забыла об этом эпизоде – помогли вспомнить мои старания.

– По крайней мере, если нам захочется что-либо уточнить, мы теперь знаем, куда следует обращаться, – проворчал Вульф. – Еще что-нибудь?

– По-моему, все. Разве что вам понадобятся подробности.

– С подробностями повременим. – Вульф обратился к присутствующим: – Итак, джентльмены, теперь вы целиком в курсе дела. Есть вопросы?

Джонни Кимс откашлялся:

– Да. У меня не сложилось впечатления, будто Хейз не виновен. Правда, я обо всем знаю только из газет, однако жюри присяжных, похоже, не колебалось при вынесении вердикта.

– Придется поверить мне на слово. – Вульф был бесцеремонен, однако с Джонни можно разговаривать только так. – Я изложил им суть дела, но не назвал фамилии нашего клиента и характер его интереса, – пояснил он мне. – Им это знать ни к чему. Еще будут вопросы?

Вопросов больше не было.

– В таком случае перейдем к заданиям. Арчи, как в окр́уге обстоит дело с телефонными кабинами?

– Аптека, о которой говорил Фрейер, ближайшее место, где есть телефонная будка. Впрочем, специально я этого не выяснял.

– Тогда этим займешься ты, Фред, – обратился Вульф к Даркину. – Питеру Хейзу позвонили в девять, в полицию – в девять восемнадцать, скорее всего, сразу же после того, как Питер Хейз вошел в подъезд. Да, надежда весьма слабая. С тех пор прошло более трех месяцев. Но почему бы нам не ухватиться за нее? Я думаю, звонили из этой самой аптеки, но тем не менее обследуй близлежащие окрестности. Если оба звонка сделаны из одного и того же места, у тебя есть шанс, что кто-то кого-то вспомнит. Начинай сегодня же, сию минуту. Есть вопросы?

– Нет, сэр. Я все понял.

Фред обычно не отрываясь глядит на Вульфа, словно ожидает, что у того на лбу вырастет рог или над головой засияет нимб (не знаю точно, что именно), и боится пропустить этот знаменательный момент.

– Я могу идти?

– Останься, пока мы не закончим. – Теперь Вульф обратился к Кетеру: – Ты, Орри, займешься деловыми операциями Моллоя, его связями, финансовым положением. Завтра в десять утра мистер Фрейер ждет тебя в своем офисе. Он снабдит тебя всей необходимой информацией, от которой ты и будешь отталкиваться. Учти: получить доступ к бумагам и бухгалтерским книгам Моллоя будет чрезвычайно сложно.

– Если он их и вел, то в офисе ничего подобного не держал, – уточнил я. – По крайней мере, миссис Моллой никогда ничего такого не видела, а сейфа там не имелось.

Вульф изобразил изумление:

– Ну да? Риелтор – и не ведет никакого бухгалтерского учета? Похоже, Арчи, мне придется всерьез заняться тем самым старьем, которое вы ворошили с миссис Моллой. – Он снова обратился к Орри: – Так как Моллой умер, не оставив завещания, его вдова, насколько мне известно, имеет преимущественное право доступа ко всем его бумагам и документам, но должны быть соблюдены необходимые формальности. Мистер Фрейер сказал, что у миссис Моллой нет своего адвоката, поэтому я собираюсь предложить ей обратиться к услугам Паркера. Мистер Фрейер считает нецелесообразным для себя вести ее дела, в чем я с ним согласен. Если Моллой не хранил свою документацию в офисе, значит, бумаги заслуживают того, чтобы мы отыскали их в первую очередь. Есть вопросы?

Орри покачал головой:

– Сейчас нет. Быть может, появятся, когда я переговорю с Фрейером. Я вам позвоню.

Вульф скорчил гримасу. Дело в том, что в отсутствие срочных дел он не переносит, чтобы ему звонили между девятью и одиннадцатью утра, а также между четырьмя и шестью дня, то есть в те часы, когда он торчит в оранжерее. Но и в остальное время он либо с головой уходит в книгу, либо решает кроссворд, а то ведет на кухне нескончаемые переговоры с Фрицем по поводу меню, и эти проклятые телефонные звонки отрывают его от важных материй.

Вульф уже повернулся к Кимсу:

– Джонни, Арчи снабдит тебя фамилиями и адресами. Меня интересуют мистер Томас Л. Ирвин, а также мистер и миссис Джером Аркофф. Они были в театре с миссис Моллой. Причем миссис Аркофф позвонила миссис Моллой и сказала, что у нее есть лишний билет на представление. Вполне возможно, это ничего не значит. Икс мог попросту дожидаться подходящего случая, который ему наконец представился. Так или иначе, он знал наверняка, что миссис Моллой в тот вечер не будет дома. Следовательно, тут есть чем заняться. По просьбе мистера Фрейера этим вопросом уже занимались двое сыщиков. Правда, судя по их рапортам, они действовали чрезвычайно неуклюже. Если тебе удастся учуять хотя бы намек на то, что кто-то организовал это приглашение в театр, немедленно доложи мне. Говорят, ты тут перенапряг мозги?

– Когда?

Вульф покачал головой:

– Поговорим об этом в другой раз. Итак, ты свяжешься со мной, если у тебя возникнет хотя бы малейшее подозрение. Понял?

– Разумеется.

– Воспринимай это как приказ. – Вульф уже обращался к Солу Пензеру: – У меня есть одно особое поручение для тебя, Сол, но пока мы с этим повременим. Думаю, не мешало бы узнать, почему у Моллоя оказался конверт, адресованный Ричарду Рэнделлу, в котором лежал счет за аренду сейфа. Неважно, что с тех пор прошло три с лишним года. Если бы все дело сводилось к тому, чтобы получить от служащих компании информацию об их клиенте, я бы не стал ввязываться. Однако все отнюдь не так просто. Есть вопросы?

– Есть предложение, – сказал Сол. – Арчи может позвонить Лону Коэну в «Газетт» и попросить, чтобы тот снабдил меня хорошей фотокарточкой Моллоя. Чем-нибудь получше снимка в газете.

Остальные трое обменялись взглядами. Да, они были прекрасными сыщиками, но вряд ли успели, как Сол, сообразить, что Моллой может оказаться этим самым Ричардом Рэнделлом.

– Сделаем, – пообещал Вульф. – Еще вопросы?

– Нет, сэр.

Вульф обратился ко мне:

– Арчи, ты просматривал папку мистера Фрейера и видел рапорт, касающийся мисс Делии Брандт, секретарши Моллоя. Тебе известно, где ее можно найти?

– Да.

– Пожалуйста, поезжай к ней. Если она знает что-то полезное, приобщи это к делу. Но, поскольку ты теперь работаешь на миссис Моллой, сначала получи ее одобрение. Так что действуй.

Сол улыбнулся, Орри рассмеялся, Фред ухмыльнулся, Джонни хихикнул.

Глава восьмая

В семь пятнадцать я, как обычно, вошел в столовую, где за столом уже восседал Вульф, но я в тот день не вкушал, а заглатывал пищу, ибо на восемь тридцать у меня было назначено свидание в Виллидже. Что касается Вульфа, то у него от устриц до сыра обычно проходит полтора часа.

Назначить свидание Делии Брандт оказалось делом пустяковым. Я набрал номер телефона и сразу же вышел на нее, назвался, сообщил род своих занятий и сказал, что клиент попросил меня подъехать к ней и выяснить, способна ли она предоставить достаточно материала для газетной публикации о ее покойном боссе Майкле М. Моллое. Статья, которую напишет мой клиент, выйдет за ее подписью. Гонорар они разделят пополам.

Она задала мне парочку вопросов, после чего сказала, что ждет меня у себя дома в восемь тридцать вечера. Вот почему мне пришлось поторопиться с жареными утятами, после чего я оставил Вульфа наедине с салатом и умчался.

Дому номер 43 по Арбор-стрит не мешало бы подвергнуться преобразованиям, какие уже претерпел номер 171 по Восточной Пятьдесят второй улице. Его фасад давно следовало бы покрасить, да и лифт оказался бы великолепной заменой узкой и грязной деревянной лестнице.

Я поднялся на третий этаж, но никто не ожидал меня на пороге. Не обнаружив кнопки звонка, я постучал в дверь. Судя по времени, которое понадобилось мисс Брандт, чтобы дойти до двери, можно было вообразить, что за дверью скрывается просторная приемная. Однако дверь отворялась прямо в жилую комнатенку. И никакой тебе прихожей.

– Моя фамилия Гудвин. Я вам звонил.

– О да, конечно. Я совсем забыла. Проходите.

Передвижения по комнатушке требовали искусного лавирования. Одному богу известно, почему прямо посреди дороги стоял табурет для пианино и зачем он вообще понадобился, если никакого пианино не имелось и в помине. По крайней мере, табурет сгодился для того, чтобы положить на него пальто и шляпу, что я и сделал.

Хозяйка опустилась на кушетку и пригласила меня сесть. За неимением стульев я вынужден был примоститься рядом с ней и выворачивать шею в ее сторону.

– Я на самом деле забыла, – сказала она извиняющимся тоном. – Мои мысли парят, как голуби в небе.

Она сделала неопределенный жест, видимо имитируя парение своих мыслей.

Делия была молода, хорошо сложена и отлично ухожена, со вкусом одета и обута. Кожа нежная, чистая. Карие глаза лучатся. Каштановые волосы подстрижены по последней моде. Но вот что касается парящих мыслей…

– Вы, кажется, детектив, не так ли? И что-то еще говорили насчет какого-то журнала…

– Совершенно верно. Редактор хочет подать тему убийства в новом ключе. К примеру, так: «Последний месяц из жизни жертвы» или «Последний год из жизни жертвы глазами его секретарши».

– Моя фамилия, разумеется, упомянута не будет?

– Почему же? Будет. Теперь, когда я познакомился с вами, думаю, напечатают и ваш большой портрет. Не возражал бы и сам его иметь.

– Вы очень милы, но давайте не будем переходить грань.

Контраст между тем, что я видел, и тем, что слышал, был разительным, прямо-таки неправдоподобным. Ни один мужчина не отказался бы пройтись с ней в театре между рядами, но лишь при условии, что она ни разу не раскроет рта.

– Постараюсь, – заверил я ее. – В крайнем случае я всегда могу отыграть назад. Итак, идея состоит в следующем: вы рассказываете мне про мистера Моллоя: что он говорил, что делал, как повел себя в той или иной ситуации. Я довожу все это до сведения редактора. Если ему покажется, что из этого можно слепить статью, он сам с вами встретится. Идет?

– Да, но мы не сможем назвать это «Последний год из жизни жертвы». Только «Последние десять месяцев из жизни жертвы». Я проработала у него всего десять месяцев.

– О’кей, еще лучше. Итак, насколько я понял…

– Сколько дней в десяти месяцах?

– Смотря в каких. Приблизительно триста.

– В таком случае название будет таким: «Последние триста дней из жизни жертвы».

– Хорошая идея. Насколько я понял, время от времени вы с Моллоем ужинали в ресторане. Вы…

– Кто вам об этом сказал?

У меня было на выбор три возможности: встать и уйти, слегка придушить ее или же взяться за нее как следует.

– Послушайте, мисс Брандт, я на почасовой оплате, и отнюдь не за красивые глаза. Вы обсуждали с ним дела или же ваши встречи носили иной характер?

Она улыбнулась, отчего стала еще привлекательней.

– О, они носили светский характер. Он никогда не говорил со мной о делах. Все очень просто: ему не хотелось ужинать с женой, а есть в одиночестве он не любил. Пускай это войдет в статью. Я знаю, говорят, будто он позволял себе вольности. Не верьте.

– А он позволял вольности по отношению к вам?

– О, разумеется. Женатые мужчины всегда их позволяют, потому что с женами им уже скучно.

– Вы правы. Именно по этой причине я и не женюсь. А он…

– О, так вы не женаты?

Полагаю, вы уже сыты по горло. Я, признаться, тоже. Но, увы, я находился при исполнении и тянул лямку еще целых три часа.

Примерно на полдороге меня ждало испытание. Нам обоим захотелось пить. Она направилась на кухню и принесла бутылку имбирного пива, бутылку джина и два стакана, в каждом из которых болталось по кубику льда.

Я извинился, сослался на язву и попросил молока. Она сказала, что молока у нее нет, и я попросил воды.

В подобных ситуациях я часто выхожу за рамки служебных обязанностей, но джин с имбирным пивом не стал бы пить, даже чтобы проникнуть в тайны Лиззи Борден83.

Мисс Брандт сидела и потягивала этот гнусный коктейль, от одного вида которого у меня начались желудочные колики.

По дороге сюда я испытывал легкие угрызения совести, ведь мне предстояло морочить голову бедной девушке, зарабатывающей себе на пропитание в поте лица. По пути же домой я обнаружил, что совесть моя не просто крепко спит, но даже похрапывает.

Вульф, который редко ложится спать раньше полуночи, сидел за своим столом и читал роман «Тайное постижение» Мерла Миллера84.

Когда я вошел в кабинет, он даже не поднял на меня глаз. Поэтому я направился к сейфу, достал бухгалтерскую книгу и занес в нее сумму, которую выдал на расходы парням, по сто долларов каждому. Потом положил гроссбух на место, запер сейф и навел порядок у себя на столе. Терпеть не могу захламленного стола. После этого я встал со своего места и, глядя на Вульфа сверху вниз, спросил:

– Прошу прощения, есть что-нибудь стоящее от Фреда или Джонни?

Он дочитал абзац и только тогда оторвал глаза от страницы.

– Нет. Фред позвонил в одиннадцать и сказал, что новостей нет. Джонни не звонил.

– Могу я приберечь свою информацию до утра?

– Нет, не можешь. Завтра сюда придет эта женщина. Что-нибудь раскопал?

– Не знаю.

Я сел.

– Либо она вертихвостка, либо первоклассная актриса. Каждое предложение начинает с нелепых восклицаний. Вы бы сбежали от нее через три минуты. Она мешает имбирное пиво с джином, четыре к одному.

– Ну да?!

– Истинная правда!

– Господи Иисусе! И ты пил такую мерзость?

– Нет. Но был вынужден смотреть, как пьет она. Есть два любопытных момента. Однажды в октябре прошлого года она заметила, что у Моллоя не хватает на пальто пуговицы, и вызвалась ее пришить. Когда мисс Брандт этим занималась, из кармана пальто вывалились какие-то бумаги. Она подняла их и просмотрела. Да-да, она именно так и сказала. Бумаги, конечно, могли выпасть из кармана, но не исключено, что их оттуда достали. Так или иначе, она как раз держала в руках листок с фамилиями и цифрами, когда Моллой вдруг вышел из своего кабинета. Он выхватил листок из рук у мисс Брандт и устроил ей взбучку. Даже отвесил оплеуху – но это не для печати. Она не желает, чтобы подобные детали фигурировали в статье. Дамочка говорит, что босс аж побелел от ярости, а вечером за ужином лебезил, извинялся и угощал шампанским.

– Что за фамилии и цифры?

– Я так и думал, что вы об этом спросите. Мисс Брандт не может вспомнить. По ее мнению, это могли быть денежные суммы, но она не уверена.

– Не слишком обильный урожай.

– Да, сэр. То же самое можно сказать и о втором моменте. С той лишь разницей, что это случилось совсем недавно. Где-то между Рождеством и Новым годом Моллой спросил у мисс Брандт, как она смотрит на то, чтобы совершить вместе с ним путешествие в Южную Америку. Он едет туда по делам, и ему там потребуется секретарша. Он пытался позволить себе вольности, но она их пресекла. Идея путешествия в Южную Америку ей понравилась. Но, понимая, что знаки внимания, которые здесь сходят за вольности, там перестанут считаться таковыми, она сказала, что должна поразмыслить над его предложением. Он ответил, что времени на размышления у нее немного. Дела ждать не будут, причем дела сугубо конфиденциальные. И босс взял с нее слово никому не рассказывать о его предложении. Она якобы морочила ему голову, не говоря ни «да», ни «нет», до самого третьего января, то есть дня его смерти. Такая вот версия. Я же склонен думать, что она согласилась. Лгунья из нее никудышная. Да, совсем забыл! Ее мысли парят.

– Как парят?

Я взмахнул рукой:

– Как птицы. Она бы здорово вас развлекла.

– Не сомневаюсь. – Он взглянул на часы. – Она сейчас где-нибудь работает?

– Да. В какой-то фирме, занимающейся импортом. В центре города. Явно никаких связей с прошлым.

– Отлично.

Вульф отодвинулся вместе с креслом от стола, зевнул и встал.

– Джонни должен был мне позвонить. Черт побери, он напрашивается на выговор.

– Будут указания на утро?

– Нет. Ты нужен мне здесь. Мало ли что может случиться. Спокойной ночи.

Он направился к лифту, а я – к лестнице.

Раздевшись и забравшись под одеяло, я велел себе увидеть сон про Сельму Моллой. Вроде как она оказалась в горящем доме, на самом последнем этаже, и боится прыгнуть в растянутую пожарными сеть. Тут появляюсь я, оттесняю пожарных, простираю к ней руки, и она падает прямо ко мне в объятия, легкая как перышко. То, что она должна быть легкой как перышко, весьма и весьма существенный момент. В противном случае я рискую сломать хребет.

Увы, в ту ночь мне вообще ничего не снилось. Утром я даже забыл, что хотел увидеть сон. Я по утрам вообще ничего не помню до тех самых пор, пока не приму душ, не побреюсь, не оденусь и не спущусь на кухню. Апельсиновый сок помогает туману рассеяться, ну а после кофе от него не остается и следа. Хорошо, что Вульф завтракает в своей спальне, а потом отправляется в оранжерею. Если бы мы с ним встретились до завтрака, он бы наверняка уволил меня или я сам давным-давно сбежал бы.

Четверг начался напряженно, причем напряженность росла с каждой минутой.

С утренней почтой мы получили три письма от П. Х., отклики на наше объявление. Отвечать на них, разумеется, пришлось мне.

Потом позвонил из Омахи Джеймс Р. Хэролд: его жена не находит себе места, волнуется. Я заверил клиента, что его делом занимаются пять детективов, в том числе Сол Пензер и я. Как только что-нибудь выяснится, мы немедленно поставим его в известность.

Затем явился Фред Даркин собственной персоной. Он посетил пять заведений с телефонными кабинами в радиусе двух кварталов от Пятьдесят второй улицы и не сумел отыскать свидетеля, который помнил бы мужчину, звонившего по телефону около девяти вечера третьего января. Человек, дежуривший в тот вечер в аптеке, уволился и уехал куда-то в Джерси. Фред спросил, нужно ли его отыскать. Я сказал, что непременно, и пожелал удачи.

Орри Кетер позвонил из офиса Фрейера и поинтересовался, договорились ли мы с миссис Моллой относительно адвоката, который укрепил бы ее законные позиции. Я ответил, что нет, не договорились, но непременно договоримся, как только миссис Моллой появится у Вульфа.

Потом Лон Коэн из «Газетт» набрал наш номер, чтобы загадать мне загадку. И вот какую: «Во вторник Арчи Гудвин заявляет, что их с Ниро Вульфом не интересует процесс Хейза и что П. Х., упомянутый в объявлении Ниро Вульфа, не имеет ничего общего с тем П. Х., который находится под судом за убийство. Однако в среду вечером я получаю от того же самого Гудвина записку, в которой говорится, что предъявителю ее требуется хорошая, четкая фотография Майкла М. Моллоя. Вопрос: что общего между Арчи Гудвином и двуличным лгуном?»

Я не обиделся на Лона, но и не мог объясниться с ним начистоту. Сказал, что Сол наверняка сфабриковал записку и посулил Лону сенсационный материал для первой полосы, как только он у нас появится.

Сельма Моллой появилась в одиннадцать, секунда в секунду. Я открыл ей дверь, помог снять светло-серое клетчатое пальто и провел в прихожую. Пока я пристраивал пальто на вешалку, прибыл лифт, из которого выгрузился Вульф. Он остановился, разглядывая посетительницу, а когда я представил ее, наклонил голову чуть ли не на целый дюйм, повернулся и направился в кабинет. Я же проводил даму до красного кожаного кресла.

Вульф уселся за свой стол и сосредоточил взгляд на миссис Моллой, явно делая над собой усилие, чтобы не брюзжать. Он ненавидит утруждать себя работой, а здесь работы было на целый день. Немыслимо – целый день трудов праведных, да еще в обществе женщины!

И тут его осенило. Он повернулся ко мне:

– Поскольку мы с миссис Моллой совершенно не знаем друг друга, чего не скажешь о вас двоих, думаю, было бы желательно, чтобы ты объяснил ей, как закон рассматривает ситуацию с имуществом ее мужа.

Она устремила на меня пытливый взгляд. Вчера вдова сидела спиной к окну, теперь же окно было напротив нее, однако яркий свет не давал мне повода умерить бдительность.

– С имуществом? – недоверчиво переспросила она. – Я думала, мы продолжим вчерашнее.

– Мы так и сделаем, – заверил я. – Кстати, я, помнится, говорил вам, что меня здесь не будет, однако программа несколько изменилась. А имущественные дела имеют непосредственное касательство к нашему расследованию. Нам необходимо получить доступ к бухгалтерским книгам и документам Моллоя. Поскольку завещания он не оставил, распоряжаться ими вправе только его вдова. То есть вы. Разумеется, вы вольны разрешить нам произвести обыск в вашей квартире, но это должно быть сделано на законной основе. К примеру, вы будете выступать в роли распорядителя наследства.

– Но я вовсе не хочу быть распорядителем наследства! К чему мне чужое имущество? Я, быть может, оставила бы себе часть мебели, если бы… – Она покачала головой. – Нет, мне ничего не нужно.

– Ну, а наличные? На текущие расходы?

– Я как раз думала об этом вчера, после вашего ухода. – Она посмотрела мне в глаза. – Только в том случае, если Ниро Вульф считает, что я должна ему заплатить.

– Он так не считает.

Я взглянул на Вульфа. Его голова слегка качнулась влево, потом вправо. Это означало, что наш клиент пока еще строго засекречен. Я снова встретился с ней глазами:

– Мы заинтересовались делом Питера Хейза в ходе беседы с мистером Фрейером. От вас же нам нужна только информация. Я заговорил о наличных единственно потому, что таковые должны найтись среди имущества вашего мужа.

– Все равно они мне не нужны. У меня есть собственные сбережения, которых мне хватит на первое время. Просто я еще не решила, чт́о мне делать. – Она, волнуясь, закусила нижнюю губу. – Да, я на самом деле не знаю, чт́о буду делать, но уверена, что не хочу быть распорядителем и вообще не желаю иметь отношения к его имуществу. Мне следовало давным-давно расстаться с мужем, но ведь меня никто не принуждал выходить за него замуж. Все моя глупая гордыня…

– Ладно. Но вам бы не мешало взглянуть на его бумаги. На чековую книжку, к примеру. Мисс Брандт рассказала мне, что мебель из офиса продана, но до того, как ее забрали, какой-то мужчина выгреб содержимое всех ящиков. Вам что-нибудь об этом известно?

– Да. Это был мой друг. Кстати, и друг моего мужа. Его зовут Том Ирвин. Он сказал, что офис нужно закрыть, и я попросила его за этим приглядеть.

– А куда делось то, что он забрал?

– Он привез эти вещи ко мне на квартиру. Все так там и лежит, в трех картонных коробках. Я их даже не открывала.

– Я бы хотел их открыть. Вы останетесь с мистером Вульфом, а я поеду к вам домой взглянуть на бумаги. Если вы, конечно, доверите мне ключ.

Ни секунды не колеблясь, она сказала: «Да ради бога» – и открыла свою сумочку. Подобная доверчивость в общении с малознакомым человеком вовсе не заставила меня возгордиться. Она только означала, что после приговора, вынесенного ее П. Х., вдова от горя потерял интерес ко всему на свете. К тому же не таким уж и незнакомцем я был для нее.

Получив согласие Вульфа, я взял ключи и заверил нашу гостью, что, если мне удастся найти что-то любопытное, я дам ей расписку.

Не успел я снять с вешалки свой плащ, как позвонили в дверь. Судя по тому, что я увидел сквозь прозрачное с нашей стороны стекло, к нам явился с визитом Сол Пензер. Я повесил плащ на крючок и впустил его в дом.

В некоторых отношениях Сол был и навсегда останется для меня полной загадкой. Возьмем, к примеру, его старую кепку, с которой он неразлучен. Веди я слежку в подобном головном уборе, меня засекли бы через два шага. А если бы я в эдакой кепке стал выведывать у людей, чт́о они слышали или видели, меня отправили бы в известном направлении, посчитав полным психом или, по крайней мере, слегка тронутым. Сола же никто еще ни разу не засек без его на то желания. Что касается информации, то Сол вытягивает все из человеческого нутра почище желудочного зонда.

Пока он вешал свое пальто и засовывал в карман кепку, я отправился доложить Вульфу, который велел тотчас провести Пензера в кабинет. Что я и сделал, а сам вошел следом.

– Ну? – спросил Вульф.

Сол замер по стойке «смирно» и стрельнул глазами в сторону красного кожаного кресла.

– Можно докладывать?

– Валяй. Интересы миссис Моллой совпадают с нашими. Миссис Моллой, это Сол Пензер.

Она поздоровалась с Солом, и он ей поклонился. Еще одна вещь, которой я, наверное, никогда не пойму. Поклоны Сола ничуть не лучше его кепки. Это нечто цирковое.

Он сел в ближайшее к Вульфу кожаное кресло, зная, что тот любит, чтобы лицо собеседника находилось на уровне его глаз, и приступил к докладу:

– Двое служащих компании «Метрополитен сейф депозит» опознали в Майкле Моллое по предъявленной им фотографии Ричарда Рэнделла, арендующего у них сейф. Я не сказал им, что это Моллой, но, похоже, один из них и сам догадался. Я не стал выяснять, что за сейф арендовал Моллой и на какой срок. Решил сперва получить от вас инструкции. Вдруг они из любопытства решат заглянуть внутрь сейфа и поймут, что его арендовал под вымышленной фамилией человек, которого убили? Ведь тогда они непременно поставят в известность окружного прокурора. Я плохо знаю законы и не представляю, чт́о вправе предпринять окружной прокурор после того, как обвиняемый осужден. Но мне подумалось, что вы захотите первым взглянуть на содержимое железного ящика.

– Правильно подумалось, – подтвердил Вульф. – Насколько ты уверен в том, что они не обознались?

– На все сто. Хотите знать, как было дело?

– Нет. Раз ты уверен на все сто. Ты сильно распалил в них любопытство?

– Думаю, не слишком. Я вел себя предельно осторожно. Вряд ли один из них побежал наверх докладывать начальству, а там кто их знает. Я решил, что вам самому захочется вступить в игру.

– Ты правильно решил. – Вульф повернулся к миссис Моллой: – Догадываетесь, о чем идет речь?

– Мне кажется, да. – Она посмотрела на меня: – Видимо, это связано с тем, о чем я рассказала вам вчера. Конвертом и листком бумаги, который я обнаружила вместе с билетом на хоккейный матч, не так ли?

– Так, – кивнул я.

– Вам уже удалось установить, что этим Ричардом Рэнделлом был мой муж?

– Да, – сказал Вульф. – И это в корне меняет ситуацию. Мы должны как можно скорее узнать, чт́о хранится в сейфе. А для этого нужно, во-первых, удостоверить тот факт, что Рэнделл и Моллой – одно лицо, а во-вторых, законным порядком закрепить за вами право на распоряжение имуществом. Человек, пользующийся сейфом, неизбежно оставляет на нем отпечатки пальцев, так что первое не представляет никаких трудностей. Но сперва надо разрешить вторую проблему. Когда вы, мадам, заявили, что не желаете иметь никакого отношения к имуществу покойного мужа, я отнесся к этому с пониманием. Вашу позицию не назовешь разумной, но в эмоциональном плане она достойна уважения. А там, где правят эмоции, рассудок бессилен. Но сейчас не та ситуация. Мы должны с вашей помощью получить доступ к содержимому сейфа. Так что вам придется вступить в свои права вдовы и взять под контроль имущество мужа. В подобных случаях закон продвигается черепашьими шагами, однако в чрезвычайной обстановке его можно подстегнуть. Почему вы качаете головой?

– Я ведь сказала, что не стану этого делать.

Вульф обжег ее свирепым взглядом, но, сообразив, что повадки тигра на сей раз не сработают, воззвал ко мне:

– Арчи…

Я сообщил тигриную свирепость взгляду, но направил его не на вдову, а на босса, потом, пригасив гнев в очах, перевел взор на упрямцу.

– Миссис Моллой, – начал я, – мистер Вульф – гений. Однако и у гениев есть свои слабости. И одна из них такова: он уверяет, будто я ни в чем не знаю отказа у молодых привлекательных женщин. Ему это выгодно. Если молодая привлекательная женщина отказывается исполнить его просьбу, он перекладывает провальную миссию на меня. Как, например, сейчас. Право, не знаю, чт́о мне с этим делать. Да и сам он наверняка не знает. А посему не вижу никакого смысла вас урезонивать. Можно задать один вопрос?

Мне она ответила «да».

– Предположим, мы не нашли оснований для апелляции и пересмотра дела, приговор вынесен и Питер Хейз умирает на электрическом стуле. А по прошествии некоторого времени в вашем драгоценном сейфе обнаруживаются доказательства невиновности Хейза. Какие чувства возьмут тогда верх над вашим рассудком?

Она снова прикусила нижнюю губу, но лишь на мгновение, а потом сказала:

– А вам не кажется, что этот вопрос некорректен?

– Почему же? Ведь я всего лишь предполагаю, к тому же не бог весть что. Сейф вполне может оказаться пустым… или хранить в своих недрах то, о чем я вам только что сказал. Вы считаете Питера Хейза виновным, следовательно, в принципе не верите в существование таких доказательств, а потому не собираетесь поступать вопреки своим желаниям.

– Но это неправда! Неправда!

– Вы, черт побери, знаете, что правда!

Она опустила голову, а потом вдруг закрыла лицо ладонями. Вульф сверлил меня презрительным взглядом. Он терпеть не может женских слез, а если с женщиной случается истерика, вообще вылетает из кабинета, как пробка из бутылки шампанского.

Я покачал головой, давая понять, что с Сельмой Моллой истерики не случится. И оказался прав. Когда она наконец отняла от лица ладони и встретилась со мной взглядом, то была в полном порядке.

– Послушайте, мистер Гудвин, разве я вчера не старалась вам помочь изо всех сил? Да и сегодня я пришла сюда с тем же намерением, – начала она вполне спокойным голосом. – Но как я могу добиваться вступления в права вдовы Майкла Моллоя, если два последних года горько сожалела, что вышла за него замуж? Неужели вы не понимаете, что это невозможно? Неужели не существует иного способа? Может, я попрошу стать распорядителем наследства кого-нибудь из близких ему людей?

– Не знаю, не знаю, – растерялся я. – Сильно сомневаюсь. Боюсь, из этого ничего не выйдет.

– Соедини меня с мистером Паркером, – сердитым голосом велел Вульф.

Я придвинул к себе телефон и набрал номер Паркера. Поскольку за последние годы Натаниэль Паркер ответил тысяч на десять наших вопросов, я знал номер его телефона наизусть. Пока я звонил, Сол Пензер поинтересовался у Вульфа, можно ли ему уйти, но босс попросил Сола подождать, пока не выяснится, куда ему идти. Когда я соединился наконец с Паркером, Вульф взял трубку.

Я от души наслаждался спектаклем. Вульфа так и подмывало сказать Паркеру, что дело упирается в одну упрямую и капризную особу женского пола. Однако, разумеется, он не мог себе позволить такого в ее присутствии, поэтому упомянул лишь, что в силу личных причин вдова отказывается отстаивать свои права, отчего возникла юридическая проблема. Дальше пошло сплошное хрюканье.

Наконец он повесил трубку и повернулся к нашей милой гостье:

– Мистер Паркер сказал, что это сопряжено с немалыми трудностями. А поскольку дело не терпит отлагательства, он хочет задать вам несколько вопросов. Он будет здесь через двадцать минут. Говорит, что чем скорей вы решите, кого хотите назначить распорядителем наследства, тем лучше. У вас есть кто-нибудь на примете?

– Нет… – Она наморщила лоб, посмотрела на меня, потом на Вульфа. – А может, мистера Гудвина?

– Моя дорогая мадам! – Вульф был окончательно выведен из терпения. – Возьмите себя в руки. Вы познакомились с мистером Гудвином только вчера, и не в частном порядке, а при исполнении им обязанностей частного детектива. Органы правосудия сочли бы весьма странным подобное намерение, а оно не останется для них тайной. Поймите, распорядителем должен быть хорошо знакомый вам человек, которому вы целиком доверяете. Как насчет того мужчины, который запер офис и перевез в вашу квартиру коробки с бумагами? Томаса Ирвина?

– Мне кажется… – Она задумалась. – Нет, мне не совсем удобно просить его. Эта просьба не понравится его жене. Но я могла бы попросить Пата Дигана. Не исключено, что он откажется, но почему бы не попытаться?

– Кто это?

– Патрик Диган – глава Благотворительной ассоциации союза механиков. Его офис находится неподалеку, на Тридцать девятой улице. Могу позвонить ему прямо сейчас.

– И давно вы с ним знакомы?

– Три года. С тех пор как вышла замуж. Он был другом моего мужа, но также и моим. Позвонить ему? Что сказать?

– Скажите, что просите его оказать вам услугу и подъехать сюда. Если он, конечно, сможет. Начнет задавать вопросы – отговоритесь тем, что не хотите вдаваться в подробности по телефону. Если он согласится исполнить вашу просьбу, вам потребуются услуги юриста и Диган, отважусь предположить, захочет кого-то порекомендовать. Так вот, я настаиваю на том, чтобы вы ни в коем случае не соглашались. В силу закона адвокат обязан представлять ваши интересы, даже если вы от них откажетесь. Поэтому очень важно и желательно, чтобы адвоката назвали вы.

– А почему я не должна соглашаться на услуги рекомендованного Диганом адвоката?

– Потому, что я ему не доверяю. Подозреваю его в убийстве вашего мужа.

Сельма уставилась на него в полном недоумении:

– Вы подозреваете Пата Дигана? Но ведь вы слышите о нем впервые!

Вульф кивнул:

– Да. Я так сказал намеренно. Хотел проверить вашу реакцию. Я на самом деле подозреваю каждого знакомого вашего мужа. Обязан это делать, пока не появятся основания остановиться на ком-то одном. А мистер Диган – из их числа. Советую не позволять ему навязывать вам адвоката. Если вы затрудняетесь, на ком остановить выбор, предлагаю обратиться к Натаниэлю Паркеру, который сейчас будет здесь. Я имею с ним дело на протяжении многих лет и рекомендую с легкой душой. Что касается доверия ко мне самому, то вы либо верите в мою искренность, либо сделали глупость, что пришли сюда.

Это был великолепный бросок, но босс не достиг своей цели. Вернее, достиг не совсем. Миссис Моллой вопросительно взглянула на меня.

Я послал ей сугубо профессиональную улыбку.

– Паркер очень хорош. Насколько вообще может быть хорош адвокат, миссис Моллой, – заверил я.

– В таком случае я согласна. – Она встала. – Можно воспользоваться телефоном?

Глава девятая

Так как Патрик А. Диган был первым попавшимся нам на глаза подозреваемым, если, разумеется, не считать Делию Брандт, я, естественно, глядел в оба, тем более что наша беседа продолжалась целый час.

С виду в нем не было ничего зловещего – субъект как субъект, лет сорока, среднего роста, с намечающимся брюшком, круглолицый, с приплюснутым носом и темно-карими глазами, которые зыркали во все стороны.

Он тепло приветствовал Сельму Моллой, взяв ее руку в свои. Но как-то не верилось, что этот человек мог настолько плениться ею, чтобы застрелить ее мужа и подставить П. Х.

Во время нашей беседы я главным образом созерцал его профиль – Диган сидел в желтом кресле напротив Вульфа. А Натаниэль Паркер устроился между мной и Диганом. Сельма Моллой, позвонив по телефону, вернулась в красное кожаное кресло. Сол Пензер разместился позади, возле полок с книгами.

Миссис Моллой объяснила Дигану суть дела и попросила об одолжении. Он же целых пять минут пытался уговорить ее изменить решение. Поняв, что продолжать уговоры бесполезно, Диган изъявил готовность пойти ей навстречу. Конечно, при условии, что тут нет ничего противозаконного. Он должен проконсультироваться на сей счет со своим адвокатом.

Ну, разумеется, согласилась Сельма. А вот ее адвокат мистер Паркер уже здесь и готов проконсультировать Дигана, как именно это делается. Н-да, не так уж и плохо для женщины, которой совсем недавно был дан совет взять себя в руки.

Диган тут же устремил вежливый, но отнюдь не восторженный взгляд на Паркера. Тот откашлялся и заговорил. Он впервые слышал, что является адвокатом миссис Моллой, так как прибыл к нам буквально за две минуты до Дигана, однако не стал педалировать эту тему.

Начался сугубо профессиональный разговор, в котором я, будучи непрофессионалом, участия принять не мог. Поэтому у меня возникло желание подняться с миссис Моллой в оранжерею и показать ей орхидеи, чтобы она передохнула и окончательно взяла себя в руки.

Заинтересованные стороны вполне могли позвонить Паркеру в его офис по телефону Феникс 5-2382 и узнать детали. А детали сводились к трем возможным выходам из положения – одному совсем уж неспешному и двум, из которых требовалось выбирать.

Диган дважды связывался по телефону со своим юристом, и наконец все уладилось. Паркер намеревался немедленно дать делу ход, а Диган пообещал по первому зову предстать перед судьей. Паркер считал, что нам удастся получить доступ к содержимому сейфа в понедельник, а то и раньше. Он уже собрался уходить, когда снова зазвонил телефон. Я снял трубку.

Звонил сержант Стеббинс из отдела по расследованию убийств. Он мне кое-что сообщил, я кое-что уточнил, а потом услышал вопрос, на который, по разумению моему, не знал ответа. Я попросил Пэрли повисеть на проводе и, прикрыв микрофон ладонью, обратился к Вульфу:

– Это Стеббинс. Вчера в одиннадцать сорок восемь вечера на Риверсайд-драйв, в районе Девяностых улиц, машиной был сбит человек, скончавшийся на месте. В нем опознали Джона Кимса. Около часа назад сбившая его машина обнаружена на стоянке на Верхнем Бродвее. Но все не так просто, как кажется на первый взгляд. Машина исчезла вчера вечером со стоянки на Девяносто второй улице. Тот факт, что ее угнали, дает основание считать убийство преднамеренным, по всей вероятности связанным с расследованием, которым занимался Джонни Кимс. А так как Стеббинс знает, что Кимс работает на нас, он интересуется, не ваше ли задание Джонни выполнял вчера вечером. Я ответил, что вы часто нанимаете детективов без моего ведома и что я спрошу у вас. Я у вас спрашиваю.

– Скажи ему, что я занят, и пообещай перезвонить.

Я так и сделал, повесил трубку и резко крутанулся вместе с креслом.

Вульф поджал губы и прикрыл глаза. Я заметил, как пульсирует жилка на его виске. Вдруг он вскинул глаза и спросил:

– Ты его хорошо знал. Какова вероятность того, что он попал под машину по неосторожности?

– Практически никакой. Джонни Кимс – и по неосторожности? Не может такого быть.

Вульф резко повернул голову:

– Миссис Моллой, если мистер Гудвин мне не солгал и вы на самом деле не верите, что можно отыскать улики, оправдывающие Питера Хейза, то эта горькая для меня пилюля не так уж горька для вас. Джонни Кимс работал вчера вечером по моему заданию, связанному с этим самым делом. Его убили. И все встало на свои места. Ранее я лишь предполагал, что Питер Хейз невиновен. Так вот, теперь я абсолютно в этом уверен. – Вульф повернул голову направо: – Мистер Паркер, нас поджимают сроки. Я прошу вас как можно быстрее завершить все формальности. Хорошо?

Не могу сказать, что Паркера как пружиной подбросило, однако он все-таки встал и направился к двери. Диган тоже поднялся в изумлении.

– Вы отдаете себе отчет в том, что сейчас сказали? – спросил он у Вульфа.

– Да, сэр, отдаю. А вы ставите сказанное под сомнение?

– Нет, не ставлю. Однако вы выступили с определенным заявлением. И я бы хотел знать, сознаете ли вы, что фактически пообещали миссис Моллой, будто Питер Хейз будет оправдан? Вы заставляете ее поверить в несбыточное. А что, если вам не удастся сделать то, что вы задумали? Мне кажется, пользуясь правом ее давнишнего друга, я имею все основания спросить с вас за это.

– Имеете, – Вульф кивнул. – Никто вас такого права не лишает. Это хитрость с моей стороны, мистер Диган. Уловка, обращенная против себя самого. Связывая себя в присутствии свидетелей обязательствами по отношению к миссис Моллой, я тем самым еще больше подогреваю собственную уверенность. Если неудача для нее равносильна смерти, то теперь то же самое можно сказать и обо мне.

– Но зачем заявлять с такой уверенностью?

Диган подошел к миссис Моллой и положил руку ей на плечо.

– Будем надеяться, что он прав, Сельма. Понимаю, тебе сейчас тяжело. Могу я сделать для тебя что-нибудь еще?

Она сказала «нет» и поблагодарила его. Я направился в прихожую его проводить. Когда я вернулся в кабинет, Сол уже сидел перед Вульфом, который давал объяснения миссис Моллой:

– Я отвечу на ваш вопрос, но только при условии, что все останется между нами. Вы никому не должны рассказывать о моих подозрениях и планах. Если я до настоящего времени подозревал мистера Дигана – а я на самом деле подозревал и подозреваю его, – то теперь у меня есть основания подозревать и остальных ваших друзей. Принимаете мое условие?

– Я приму все что угодно, лишь бы помочь делу, – заявила она. – Я всего лишь спросила у вас, чем занимался тот человек, которого убили.

– Я отвечу вам, так как рассчитываю на вашу помощь. Но сперва должен убедиться, что это останется между нами, что вы никому ничего не скажете.

– Хорошо. Я вам твердо это обещаю.

Вульф смотрел на нее, в задумчивости потирая кончик носа. Подобная дилемма возникала перед ним нередко. В таком деликатном вопросе он рисковал положиться лишь на немногих мужчин, по сути на единицы. Женщинам Вульф не доверял вовсе. Однако миссис Моллой имела право знать хотя бы что-то, и приходилось идти на риск. И Вульф решился.

– Мистер Кимс отбыл из этого кабинета вчера после семи вечера, получив задание опросить тех троих ваших знакомых, с которыми вы были в театре вечером третьего января. Он должен был выяснить… В чем дело? Вы что-то хотели сказать?

Сельма выставила подбородок вперед:

– Вам следовало с самого начала сказать, что вы подозреваете и меня тоже! Полагаю, так и есть, коль скоро у вас на подозрении все, кто был близок к моему мужу.

– Чепуха! Он вовсе не занимался проверкой вашего алиби. Он должен был выяснить, как получилось, что для вас вдруг нашелся лишний билет. Ведь именно потому вы в тот вечер ушли из дома. Явившийся к вам убийца знал наверняка, что не застанет вас в квартире. Возможно, именно он и подстроил, чтобы в тот вечер ваш муж остался в одиночестве. Это-то и должен был выяснить мистер Кимс. Я поручил ему побеседовать с мистером Ирвином и четой Аркофф и велел немедленно связаться со мной, если он обнаружит хотя бы намек на то, что приглашение в театр было подстроено. Он со мной так и не связался, но, очевидно, обнаружил этот самый намек или же подумал, что его обнаружил. Похоже, намек оказался достаточно определенным, раз кому-то пришлось угнать автомобиль, чтобы убить мистера Кимса. Не могу утверждать, что все именно так и было, однако это в высшей степени вероятно. И я буду исходить из этой предпосылки, пока не получу доказательства обратного.

– Но в таком случае… – Она едва не плакала. – Я просто не могу поверить! Он с ними виделся? С кем из них?

– Не знаю. Как я уже сказал, он со мной так и не поговорил. Сейчас мне нужно знать все подробности этого приглашения в театр. Оно исходило от миссис Аркофф?

– Да. Она сама мне позвонила.

– В котором часу?

– В половине восьмого. Я рассказала обо всем в суде.

– Знаю. Но мне нужны сведения из первых рук. Что она вам сказала?

– Она сказала, что они с Джерри, ее мужем, пригласили Тома и Фанни Ирвин поужинать, а потом пойти с ними в театр. Она с Джерри сейчас в ресторане, а Том только что позвонил и сказал, что у Фанни болит голова и она не сможет пойти с ними на представление, поэтому он будет ждать их в вестибюле театра. Рита, миссис Аркофф, пригласила меня. Я согласилась.

– Вы встретились с ними в ресторане?

– Нет. Уже было поздно, а мне еще требовалось одеться. Я встретилась с ними в театре.

– В котором часу?

– В половине девятого.

– Они уже ждали вас там?

– Да. Рита с Джерри. Мы подождали Тома несколько минут, потом я и Рита вошли в зал, а Джерри остался в вестибюле ждать Тома. Рита посоветовала мужу оставить билет для Тома в кассе, но он не захотел. Сказал, что они договорились встретиться в вестибюле. Мы с Ритой не хотели опаздывать к началу спектаклю. Давали «Жаворонка» с Джули Харрис85 в главной роли, жаль было пропустить начало.

– Мужчины подошли потом?

– Почти в самом конце первого акта.

– В котором часу кончается первый акт?

– Не знаю. Он довольно длинный.

Вульф повернулся ко мне:

– Арчи, ты видел эту пьесу?

– Да, сэр. Первый акт кончается примерно в четверть десятого. Может, в двадцать минут.

– Ты видел ее, Сол?

– Да, сэр. В двадцать минут десятого.

– Точно?

– Да, сэр. У меня вошло в привычку замечать такие вещи.

– Совершенствуй хорошие привычки. Чем больше запоминаешь, тем больше способен удержать твой мозг. Разумеется, если он у тебя есть. За сколько минут можно добраться от сто семьдесят первого дома по Восточной Пятьдесят второй улице до театра?

– После девяти?

– Да.

– Если повезет, то за восемь минут. Это как минимум. А так от восьми до пятнадцати минут.

– Миссис Моллой, меня удивляет, что вы не придали значения столь любопытному факту. Анонимный звонок в полицию о выстреле был сделан в девять восемнадцать. Полиция прибыла на место происшествия в девять двадцать три. Даже если убийца поджидал ее прибытия, чего он, вероятно, делать не стал, ничто не мешало ему добраться до театра к концу первого акта. Вам это не приходило в голову?

Сельма поглядела на Вульфа прищурившись.

– Если я правильно поняла, вы спрашиваете, не приходило ли мне в голову, что Джерри либо Том могли убить Майкла?

– Именно. Не приходило?

– Нет! – Она сказала это чуть громче, чем следовало.

Надеюсь, Вульф, как и я, понял, что она повысила голос с досады на себя. Это не приходило ей в голову, потому что, вернувшись домой из театра в ту январскую ночь и узнав, что ее мужа нашли с пулей в голове, а П. Х. с оружием в кармане пытался скрыться с места происшествия, она убедила себя в его вине раз и навсегда. Это убеждение засело у нее в мозгу, как кусочек свинца. Но она не собиралась признаваться в этом Вульфу. Вместо этого она заявила:

– Но у Джерри не было причин убивать Майкла. И у Тома тоже. Зачем? Они сидели в баре напротив. Том появился вскоре после того, как мы с Ритой вошли в зал, и сказал, что ему необходимо пропустить глоточек. И они отправились в бар.

– Кто из них сказал вам об этом?

– Оба. Они сказали это мне и Рите, а мы ответили, что одним глоточком, похоже, дело не ограничилось.

Вульф нахмурил кустистые брови:

– Вернемся немного назад. Почему мистер Аркофф не оставил билет в кассе, вместо того чтобы ждать Тома в вестибюле?

– Так уж вышло. Рита не посоветовала ему это сделать, как вы, наверное, думаете, а приказала. А он этого не любит и нарочно поступает наперекор. – Миссис Моллой подалась вперед в своем кресле: – Послушайте, мистер Вульф, если с убийством вашего человека все обстоит именно так, как вы представляете, я не стану кого-то выгораживать. Мне нет дела, чт́о случится со мной, потому что я, можно сказать, умерла. И меня не заботит, чт́о произойдет с кем-то еще, пусть даже с моими лучшими друзьями. Но мне кажется, все затеянное вами бесполезно. Даже если они и солгали, что были в баре, у них нет причин для убийства.

– Что ж, посмотрим, посмотрим, – пробормотал Вульф. – Однако у кого-то нашлись причины убить Джонни Кимса. – Он взглянул на часы. – Через семь минут обед. Приглашаю вас к столу. И тебя, Сол, тоже. Потом никуда не уходи. Вдруг ты потребуешься мистеру Паркеру? Вы, миссис Моллой, тоже не уходите. Расскажете мне все, что вам известно о ваших друзьях. А на шесть часов назначьте им встречу здесь.

– Но я не могу! – запротестовала она. – На каком основании? Сейчас?

– Вы же сами сказали, что вам нет дела, если с кем-то из них что-то случится. Вчера утром Питер Хейз в беседе с мистером Гудвином использовал те же самые слова, что и вы. Он заявил, что, можно сказать, умер. Я думаю, что вы оба…

– О, так вы его видели? – воскликнула она, обращаясь ко мне. – Что он сказал?

– Свидание продолжалось всего несколько минут. И, кроме того, что он фактически умер, Хейз не сказал почти ничего, – ответил я. – Он сможет все рассказать сам, когда мы закроем дело. – Я повернулся к Вульфу: – Мне придется позвонить Стеббинсу. Что ему сообщить?

Вульф ущипнул себя за нос. Он был уверен, что, пощипывая свой нос, улучшает обоняние – из кухни доносился слабый аромат сырных клецок.

– Что мистер Кимс выполнял вчера вечером мое задание, расследуя одно конфиденциальное дело, но мне неизвестно, с кем он виделся перед смертью. Разумеется, мы поставим его в известность, как только узнаем что-либо определенное. Я хочу успеть поговорить с теми людьми раньше его.

Когда я взялся за телефон, вошел Фриц и объявил, что обед на столе.

Глава десятая

Не так давно я получил письмо от одной особы, прочитавшей кое-что из написанного мной о деятельности Ниро Вульфа. Так вот, она спрашивает, почему я настроен против семейной жизни. Ей двадцать три года, и она намеревается вступить на эту стезю. Я написал ей, что, по разумению моему, брак как таковой не заключает в себе абсолютно ничего плохого, просто люди превращают его бог знает во что, и привел ей парочку примеров – супругов Аркофф и чету Ирвин, хотя, разумеется, фамилии их я не упомянул. Просто отталкивался от того, что увидел и услышал в первые пять минут после их появления в доме Вульфа в тот четверг, в шесть вечера.

Они прибыли одновременно, и, когда раздевались и вешали свои пальто, в прихожей было шумновато. Но вот они наконец разделись, и я собрался было сопровождать их в кабинет Вульфа, но тут Рита Аркофф дотронулась до локтя мужа и, указав ему на стул возле стены, изрекла командным тоном: «Твоя шляпа, Джерри. Повесь ее!»

Понятно, почему он не оставил билет в кассе. Прежде чем Джерри успел отреагировать должным образом, например скорчить гримасу или послать женушку ко всем чертям, я сам повесил шляпу на вешалку.

Мы прошли в кабинет, где о себе во всеуслышание тотчас заявили Ирвины. Я расположил стулья на небольшом расстоянии друг от друга, чтобы никому не было тесно, но Том Ирвин подвинулся вплотную к жене, сел и взял руку дражайшей супружницы в свою. Я вовсе не против, если дама и господин держатся за руки, но только когда они оба этого хотят – а Фанни Ирвин не хотела. Нет, она не пыталась отнять руку, но ей стало не по себе.

Надеюсь, примеры, которые я привел, помогут моей двадцатитрехлетней корреспондентке удержаться от соблазна давать приказы партнеру либо удерживать чью-то руку в своей насильно. Однако все это на ее совести, и, я думаю, она быстренько найдет гаечный ключ для подкрутки механизма семейной жизни – или же это сделает ее будущий муж.

Однако я забегаю вперед. До шести произошло еще кое-что. Мою трапезу прерывали дважды. Сперва позвонил Фред Даркин и сказал, что виделся с типом, дежурившим в аптеке в тот злополучный вечер, и ничего от него не добился. А еще Фред до чертиков надоел хозяевам всех имеющих телефонные кабины заведений в радиусе двух кварталов от дома 171 по Восточной Пятьдесят второй улице. Я велел ему ехать к Вульфу.

Потом позвонил Орри Кетер и спросил, назначили мы распорядителя наследства или нет. Ему я тоже велел подгребать к нам.

Оба прибыли еще до того, как мы покончили с обедом, и Вульф сообщил им о смерти Джонни Кимса уже в кабинете. Они согласились с Солом и со мной, что, скорее всего, бедного Кимса устранили. Оба не испытывали к Джонни каких-то горячих чувств, но тем не менее долго работали с ним бок о бок. Фред Даркин совершенно верно заметил: «Хорошего парня кокнули, а уйма мерзавцев все еще топчет нашу старушку Землю». Орри Кетер добавил: «Да, но негодяев ждут крупные неприятности». Никто из них не сказал, что, покуда негодяи на свободе, следует осторожнее переходить улицу, однако это подразумевалось.

Всем были даны поручения. Сола Вульф откомандировал в офис Паркера с наказом все время находиться у адвоката под рукой. Орри, вооруженный ключами от квартиры Сельмы Моллой, должен был изучить содержимое пресловутых картонных коробок. Фред, снабженный описаниями Джерома Аркоффа и Тома Ирвина, любезно предоставленными миссис Моллой, держал путь в театр «Лонгэйкр», а после – в бар напротив, дабы попытаться выяснить что-либо касательно вечера третьего января. Мы дали ему вырезки из газет.

Пока Вульф инструктировал парней, Сельма Моллой позвонила из кухни друзьям и попросила их подъехать к Вульфу ровно в шесть. Не знаю, как она их зазывала, подозреваю лишь, что она вряд ли упомянула, что Вульф горит желанием выяснить, не убил ли кто-то из них Майкла Моллоя. Они согласились подъехать. Я, правда, посоветовал ей сообщить, что Вульф работает рука об руку с Фрейером, пытаясь найти основания для апелляции, что она и сделала.

Когда все разошлись по своим делам, Вульф снова взялся за вдову, требуя открыть всю подноготную ее друзей. Разумеется, он припер ее к стенке своим обещанием вызволить из кутузки П. Х., но друзья остаются друзьями, конечно, до тех пор, пока не покажут себя с иной стороны. Миссис Моллой излагала только факты, надо отдать ей должное. К примеру, она не сказала, что Фанни Ирвин и Пат Диган снюхались, нет. Она попросту отметила, что так считает Рита Аркофф.

Джером Аркофф, тридцативосьмилетний здоровяк шестифутового роста с длинной постной физиономией, серо-голубыми глазами, крупным носом и большими ушами (таким описанием его внешности миссис Моллой снабдила Фреда Даркина), был настолько удачливым продюсером телепрограмм, что сумел нажить себе язву.

Сельма познакомилась с ним через Риту. Одно время подруги работали манекенщицами, а потом Рита вышла замуж за Аркоффа. Это случилось примерно в то самое время, когда Сельме надоело ходить по подиуму и она устроилась в офис к Моллою.

Аркофф и Моллой познакомились благодаря дружбе их жен, отношения у них были самые заурядные – ни пылкой любви, ни лютой ненависти. Если между ними и произошло что-то такое, что впоследствии привело к убийству, Сельма об этом не знала. Она не исключала, что Моллой с Ритой могли наставлять Аркоффу рога, хотя ничего такого не знала, и допускала, что Аркофф мог смыть пятно со своей репутации, прикончив Моллоя. Однако при чем тут Питер Хейз? Тем более что Аркофф ему всегда симпатизировал.

Томасу Л. Ирвину исполнилось сорок. Красивый, худощавый мужчина со смуглой кожей и жиденькими черными усиками. Томас ведал сбытом продукции в большой полиграфической компании. Сельма познакомилась с ним вскоре после замужества, как и с Патриком Диганом. Компания Ирвина выполняла заказы ассоциации Дигана, которая сокращенно именовалась БАСМ. Фанни Ирвин так и называла Дигана – БАСМ. Ирвин с Моллоем действовали друг другу на нервы, и между ними имели место несколько стычек, но у Сельмы не было оснований считать, что они ненавидели друг друга.

Печально, что урожай оказался таким скудным. Вульф попытался было копнуть глубже, но на поверхность всплыло лишь подозрение Риты Аркофф относительно Фанни Ирвин и Пата Дигана, что тоже не слишком обнадеживало. Пусть так оно и было, пусть Ирвин что-то заподозрил, вряд ли его негодование могло вылиться в мысль убить Моллоя.

Вульф отбросил эту версию, как негодную, и вернулся к отношениям между мужчинами, когда позвонил Сол Пензер из офиса Паркера. Он сказал, что готовы кое-какие бумаги для подписи миссис Моллой, – она должна подписать их в присутствии нотариуса, а для этого подъехать к Паркеру. Мадам уехала, а через пять минут, ровно в четыре, Вульф поднялся в оранжерею.

До прихода честной компании оставалось еще два часа, и я вполне мог успеть смотаться на Пятьдесят вторую улицу, чтобы помочь Орри разбирать картонные коробки. Но мне было велено не отлучаться, и очень хорошо, что я не отлучился. Беспрестанно трезвонил телефон. Звонил Лон Коэн, потом наш клиент из Омахи, а после Пэрли Стеббинс. Сержанта интересовал маршрут, которым следовал в среду вечером Джонни Кимс, а также перечень лиц, с которыми он встречался. Я ответил, что ничего этого мы не знаем, а он, разумеется, мне не поверил.

Когда после пяти раздался звонок в дверь, я ожидал увидеть на крыльце Пэрли, пришедшего качать права, но передо мной стоял незнакомец – высокий, худощавый и узкоплечий молодой человек с очень мрачной физиономией. Стоило мне открыть дверь, как он попытался вломиться в дом, но я был наготове и сдержал натиск.

– Я хочу видеть Арчи Гудвина, – вызывающе сказал он.

– Вы видите.

– Что я вижу?

– Вы видите Арчи Гудвина. А кого вижу я?

– Умник…

Начало не предвещало ничего хорошего, но тем не менее скандалец удалось замять. Как выяснилось, он хотел сказать, что это я умник, а не отрекомендовал себя. Потом незнакомец сообщил, что его зовут Уильям Лессер и что он приятель Делии Брандт. Я позволил ему войти, даже провел в кабинет и предложил стул. Но он гордо пропустил мимо ушей мое предложение.

– Вчера вечером вы были у мисс Брандт, – начал он.

– Совершенно верно.

– По поводу статьи про Моллоя для какого-то журнала.

– Совершенно верно.

– Хотел бы я знать, чт́о она рассказала про себя и Моллоя.

Я развернул свое вертящееся кресло и сел.

– Садитесь, впереди долгий разговор. К тому же я хотел бы…

– Она упоминала обо мне?

– Кажется, нет. Я хотел бы знать, какие у вас причины для таких вопросов. Вы не похожи на копа. Вы что, ее брат, дядя, адвокат или возлюбленный?

Он подбоченился:

– Какой еще брат? Моя фамилия – Лессер! Я ее парень, собираюсь на ней жениться.

Я изобразил удивление:

– Тогда вы начали не с того конца. Считается, что счастливый брак должен основываться на взаимном доверии и понимании. Вы спрашивали у нее, чт́о она говорила про себя и Моллоя?

– Зачем я буду спрашивать? Она сама все сказала.

– Ясно. Если дела обстоят именно так, вам лучше присесть. Когда вы собираетесь пожениться?

Стул, который я ему предложил, стоял рядом с ним. Он внимательно изучил сиденье, точно ожидал увидеть торчащие из него гвозди, потом перевел взгляд на меня и сел.

– Послушайте, все не так, как вы воображаете, – начал он. – Я ей сказал, что собираюсь к вам. Вовсе не потому, что я ей не доверяю. Ведь скоро появится статья в журнале… Разве я не имею права знать, что именно будет напечатано про мою жену и человека, у которого она работала?

– Разумеется, имеете, но она вам еще не жена. Когда у вас свадьба?

– Скоро. Мы сегодня получили разрешение на брак. На следующей неделе свадьба.

– Поздравляю. Вы счастливчик, мистер Лессер. Вы давно знакомы?

– Около года. Даже чуть больше. Простите, а вы ответите на мой вопрос?

– Непременно. – Я положил ногу на ногу и откинулся на спинку кресла. – Очевидно, вы слегка успокоитесь, если я доведу до вашего сведения, что журнал не помышляет печатать ничего такого, что не понравилось бы мисс Брандт или ее мужу. Мы уважаем чужие тайны. Кстати, вы подкинули мне идею. Статью здорово украсил бы сюжет о светлой, истинной любви. Вы знаете тему статьи – «Последние десять месяцев из жизни жертвы глазами секретарши». Все время, пока она у него работала и даже принимала приглашения с ним поужинать, она его очень жалела, поскольку ее сердце принадлежало другому. Она была страстно влюблена в одного молодого человека и собиралась выйти за него замуж. Да, это будет настоящий шедевр – контраст между трагедией человека, которому суждено погибнуть, о чем он, естественно, не подозревает, и радостями и надеждами юной любви. Как вы считаете?

– Возможно, возможно. Так что она вам рассказала?

– О, не беспокойтесь по таким пустякам. Когда статья будет готова, вы с мисс Брандт сможете изменить в ней все, что не понравится, выбросить что угодно. Так когда состоялась ваша помолвка?

– Э-э-э… Она лишь подразумевалась.

– До убийства?

– Формально помолвки как таковой не было. Это имеет значение?

– Возможно, что не имеет. Наша милая дама кому-то обещана или надеется, что скоро будет обещана, но в то же время испытывает сострадание к другому мужчине. Было бы чудесно, если бы мы могли сделать какую-нибудь ссылку, разумеется в минорном ключе, на убийцу. Мы имеем право так его называть, поскольку жюри присяжных уже вынесло свой вердикт. Вот только вы, по-моему, не были знакомы с Питером Хейзом, не так ли?

– Увы, нет.

– Вам о нем что-нибудь известно? Ну хотя бы то, что они с миссис Моллой влюблены друг в друга?

– Нет. Я впервые услышал о нем, когда его арестовали.

– Может, мисс Брандт вам о нем рассказывала? Я думаю, Моллой говорил ей о Питере Хейзе.

– Откуда вам это известно? От нее?

– Не помню. – Я задумался. – Придется заглянуть в свои заметки, а их со мной нет. Она говорила вам, что Моллой звал ее с собой в Южную Америку?

– Нет, не говорила. – Лессер снова принял заносчивый вид. – Я пришел к вам не за тем, чтобы пересказывать все то, что она мне говорила. Я пришел узнать у вас, чт́о она говорила вам.

– Ну разумеется. – Я был сама любезность. – Но даю вам слово, мы не напечатаем ничего такого, что вам не понравится. Я не имею права пересказывать вам свой разговор с мисс Брандт, поскольку работал на клиента и мой отчет о нашем с ней разговоре является его собственностью. Однако мне кажется…

– Значит, вы мне не скажете.

– С удовольствием сказал бы, но не могу. Однако мне кажется…

Он встал и вышел. Со спины он казался еще тоньше, чем спереди. Я, чтобы не выглядеть невежливым, тоже направился в прихожую, но он уже снял с вешалки пальто и взялся за ручку двери. Когда она с грохотом захлопнулась, я вернулся в кабинет.

Настенные часы показывали без двадцати шесть. Делия Брандт, должно быть, уже пришла с работы, а может, сегодня она взяла выходной – ведь они с Лессером получали разрешение на брак. Я потянулся к телефону и набрал номер ее квартиры. Никто не ответил.

Я стал думать о Лессере. Да, в отличие от всех остальных из нашего списка подозреваемых, у него, по крайней мере, было кое-что, пусть отдаленно, но смахивающее на мотив преступления. Он запросто мог узнать о Питере Хейзе ровно столько, сколько требовалось, чтобы заманить его в ловушку. Но как ему удалось добиться, чтобы у Фанни Ирвин разболелась голова и она осталась дома, а Рита Аркофф пригласила вместо нее Сельму Моллой? Фокус-покус!

Ладно, пускай Лессер просто дожидался возможности убить Моллоя. Тогда каким образом он узнал, что таковая представилась? Откуда ему стало известно, что миссис Моллой нет дома и что она придет не скоро? Нам стоило немедленно заняться поисками ответов на эти вопросы, ибо по закону жена не может давать показания против мужа.

Я снова набрал телефон Делии Брандт, и на этот раз она взяла трубку.

– Только что узнал кучу новостей, – сказал я. – Оказывается, вы собираетесь выйти замуж. Позвонил вам, чтобы пожелать удачи, счастья и всего-всего наилучшего.

– О, благодарю вас! Огромное спасибо. Билл у вас?

– Нет. Он ушел несколько минут назад. Замечательный молодой человек. Мне доставило удовольствие с ним познакомиться. Он слегка волновался по поводу будущей статьи в журнале, но я пообещал, что у него будет возможность запретить все, что он захочет. Вы знали, что он собирался ко мне?

– Да, разумеется. Он сказал, что очень хочет поговорить с вами. А поскольку он мой будущий муж, я решила, что это в порядке вещей. Вы ему все сказали?.. Что вы ему сказали?

Не слишком радужные предпосылки для семейной идиллии. Он хочет выяснить, чт́о сказала мне она, а она – чт́о сказал он, а ведь эти двое еще даже не женаты.

– Совсем немного, – заверил я ее. – Практически ничего. После обещания, которое я ему дал, в дальнейшем разговоре не было нужды. Да, кстати, раз уж я позвонил вам… Вчера вечером я упустил из виду одну важную деталь: ближе к концу статьи в виде кульминации надо сообщить читателю, чт́о вы делали вечером третьего января. В ту самую минуту, когда Моллой был убит, то есть вскоре после девяти. Помните, да?

– Хорошо помню. Я была с Биллом. Мы ужинали и танцевали в «Дикси Бауэр», ушли за полночь.

– Чудесно, целиком и полностью созвучно той идее, которой я поделился с Биллом. Как вы все время оказывали внимание Моллою, потому что сострадали ему, а сами были страстно влюблены в молодого человека, за которого…

– О, звонят в дверь! – прервала она меня. – Это, должно быть, Билл.

Щелчок – и нас разъединили. Так или иначе, мне самому скоро пришлось бы свернуть разговор.

Раздался шум лифта, на котором спускался Вульф. Едва он переступил порог кабинета, как зазвенел дверной звонок, и мне пришлось направиться в холл, чтобы встречать честн́ую компанию. Я уже упоминал, как Рита Аркофф приказывала супругу повесить шляпу на вешалку, и о том, как Том Ирвин пододвинул свой стул вплотную к стулу жены и взял ее руку в свою.

Однако, мне кажется, я не упомянул в своем рассказе Сельму Моллой, а ведь я не собираюсь ничего скрывать. Тем более что не несу ответственности за свое подсознание. Если оно не позволило мне упомянуть Сельму и тем самым выдать себя, то только потому, что всегда настороже.

Итак, я пишу о ней сейчас. Она вернулась от Паркера около пяти вечера и, последовав приглашению Вульфа, поднялась к нему в оранжерею взглянуть на орхидеи. И теперь Сельма спустилась в лифте вместе с ним и, поздоровавшись с друзьями, села в красное кожаное кресло.

Глава одиннадцатая

Обмен приветствиями между Сельмой и квартетом вновь прибывших носил довольно сдержанный характер, чего и следовало ожидать. Ведь она всячески способствовала тому, что одного из четверки могли обвинить в убийстве. Кроме того, приглашение в офис знаменитого частного детектива последовало от нее.

Когда все расселись, Сельма устремила взгляд на Вульфа и уже не сводила с него глаз. Остальные больше смотрели на нее, чем на сыщика.

Я сконцентрировал свое внимание на вновь прибывших.

Сельма дала очень точные описания наружности Тома и Джерри. Джером Аркофф был массивным широкоплечим мужчиной выше меня ростом, к тому же крайне важным, хотя, вероятнее всего, страдал от язвы желудка. Том Ирвин, смуглокожий, с тонкими усиками, больше смахивал на ресторанного саксофониста, чем на менеджера, даже когда держал в своей руке руку жены.

Жена Тома, Фанни, определенно выглядела неважно. Лицо ее имело такое выражение, точно она старалась не поддаваться все усиливающейся головной боли, но даже сейчас на нее хотелось смотреть. Должно быть, в нормальном состоянии она делалась неотразимой. Она была блондинкой, а на них головная боль сказывается гораздо сильнее, чем на брюнетках, – брюнеткам даже к лицу легкая мигрень.

Однако брюнетка Рита Аркофф и без мигрени была обворожительна. В ее движениях чувствовалось что-то неуловимо змеиное, глаза едва заметно косили, искусно накрашенные губы казались капельку надутыми. Роковая женщина – фамм фаталь. Только вот страсть отдавать воинские приказы не красила ее, нет, не красила.

Вульф переводил взгляд слева направо – с Аркоффов на Ирвинов и обратно.

– Я не беру на себя смелость благодарить вас за то, что вы пришли, поскольку об этом попросила миссис Моллой, – начал он. – Вам объяснили, чт́о мне нужно. Мистер Альберт Фрейер, адвокат Питера Хейза, пытается найти основания для апелляции и пересмотра дела, а я изо всех сил стараюсь ему в этом помочь. Надеюсь, вы приветствуете мои усилия?

Они переглянулись.

– Разумеется, приветствуем, – заявил Джером Аркофф. – А шансы есть? Столько времени прошло…

– Думаю, есть. – Вульф явно чувствовал себя в своей тарелке. – Кое-какие аспекты этого дела исследованы не до конца. Полиция не стала заниматься ими, поскольку слишком многое говорило не в пользу Питера Хейза. А у мистера Фрейера не оказалось ни средств, ни возможностей, чтобы опровергнуть улики против его клиента.

– А сейчас у него появились средства? – поинтересовался Том Ирвин, голос которого не соответствовал комплекции. Казалось, Том должен пищать, а он говорил низким густым баритоном.

– Нет. У меня в этом деле обнаружился свой интерес. Неважно, каким образом. И я позволил себе потратиться на дальнейшее расследование. Вчера вечером я направил по следу своего человека по фамилии Кимс, Джонни Кимс, которого очень ценил за профессионализм. Ему надлежало выяснить, не было ли приглашение миссис Моллой в театр в вечер убийства, то есть третьего января, подстроено убийцей, желавшим устранить ее с дороги. Разумеется, это не…

– Значит, этого Кимса подослали вы? – спросил Аркофф.

Его жена с упреком глянула на подругу:

– Сельма, дорогая, неужели? Ведь ты прекрасно знаешь…

– Прошу вас! – Вульф выставил вперед руку, тон его стал резче. – Приберегите свое негодование до подходящего момента. Я ни в чем не обвиняю никого из вас. Хочу лишь сказать, что убийство могло быть спонтанным. Не исключено, что убийца просто воспользовался подвернувшимся случаем. Но если даже если оно и планировалось заранее, это вовсе не значит – боже упаси! – что у кого-то из вас руки в крови. Вы могли даже ничего не подозревать. Вот каким расследованием предстояло заняться мистеру Кимсу. Он должен был начать работу со встречи с вами. И первой в его списке значилась миссис Аркофф, поскольку именно она пригласила по телефону в театр миссис Моллой. – Вульф сконцентрировал взгляд на Рите: – Вы с ним встретились, мадам?

Она уже раскрыла рот, чтобы ответить, но тут вмешался ее муж:

– Молчи, Рита! – Оказывается, он тоже умел отдавать приказы. Супруг глядел на Вульфа в упор: – Если это вы его подослали, то у него и спрашивайте. Зачем было тащить нас сюда? Или, может, его все-таки подослали не вы?

Вульф кивнул, закрыл на мгновение глаза, открыл их, снова кивнул:

– Логично, мистер Аркофф, но, увы, теперь невозможно. Да, его, как вы выражаетесь, подослал я, но ничего не могу у него спросить, потому что он мертв. Вчера за несколько минут до полуночи в районе Риверсайд-драйв его сбила машина. Разумеется, то мог быть лишь несчастный случай, но я думаю иначе. Я думаю, это убийство. Мне кажется, работая по моему заданию, он откопал нечто, чреватое для кое-кого смертельной угрозой. Вот почему мне так необходимо встретиться с теми, с кем виделся он, и прояснить буквально каждое слово. Итак, вы виделись с ним, миссис Аркофф?

И снова муж не дал ей ответить.

– Это меняет дело, – сказал он, обращаясь к Вульфу. Теперь тон у него был совсем иной и вид тоже. – Если, как вы говорите, он был убит умышленно. А может, все-таки есть основания предполагать несчастный случай?

Вульф не спускал с него глаз:

– Не станем вдаваться в подробности, мистер Аркофф, поскольку я высказываю не только свое мнение, но и мнение полиции. Сегодня мне позвонил сержант из отдела по расследованию убийств и спросил, не по моему ли заданию работал мистер Кимс, а если по моему, то что это было за задание и с кем он встречался. Пока мистеру Гудвину удалось…

– Он звонил еще раз, – уточнил я.

– Да? И что ты ему сказал?

– Что мы постараемся проверить кое-какие факты и сразу их сообщим.

Вульф снова обратился к своим гостям:

– Я хотел поговорить с вами первым, раньше полицейских. И выяснить, чт́о вы сказали мистеру Кимсу, не обнаружил ли он чего-то опасного для убийцы.

– От меня он ничего не узнал! – вырвалось у Фанни Ирвин, которая крепко сжимала руку мужа.

– В таком случае мне придется сообщить полиции, какое у Кимса было задание и с кем ему предстояло встретиться. Я, пожалуй, не стану этого откладывать. Однако для вас было бы гораздо лучше, если бы я мог уведомить полицию, что уже побеседовал с вами. Правда, многое зависит от того, что вы мне скажете. Или вы предпочитаете беседовать с полицией?

– О господи! – простонал Том Ирвин. – Вот влипли! Чушь собачья!

– За что следует благодарить вас, – укорил Аркофф Вульфа. – Это вы натравили на нас своего проклятого сыщика. – Он обернулся к вдове: – Сельма, за что ты нас так?..

– Оставь Сельму в покое, – велела Рита. – Ей и без того тошно. – Она смотрела на Вульфа, и я обратил внимание, что ее губки уже не кажутся надутыми. – Давайте поскорей закончим. Да, ваш человек виделся со мной у меня дома. Он пришел, когда я уже собралась уходить, – мы с мужем условились поужинать вместе. Ваш парень сказал, что ищет основания для пересмотра дела Питера Хейза. Я решила, что его интересует алиби Сельмы, и сказала, что он может не суетиться, поскольку Сельма не отходила от меня ни на минуту. Но его, оказывается, интересовало все касающееся ее приглашения в театр. Он спросил, когда мне впервые пришла в голову мысль пригласить Сельму. Я ответила, что это случилось в ресторане, после того как позвонил Том и сообщил, что Фанни не сможет пойти в театр. Он поинтересовался, почему я пригласила именно Сельму, и я ответила: потому что она мне нравится и мне хорошо в ее обществе. Кроме того, я справилась у Тома, кого бы он посоветовал, и он назвал Сельму. Ваш человек спросил, обосновал ли это Том, и я ответила, что в этом не нуждалась, потому что и сама хотела ее видеть. Он собирался задать еще какой-то вопрос, но я опаздывала и объявила, что больше ничего не знаю. Вот и все… Хотя нет, он спросил, когда может встретиться с моим мужем, и я ответила, что мы придем домой около десяти, и тогда он, если захочет, сможет с ним увидеться.

– И они увиделись?

– Да. Мы пришли домой в одиннадцатом часу. Он ждал в вестибюле.

Вульф перевел взгляд:

– Мистер Аркофф?

Джерри пожал плечами:

– Я разговаривал с ним прямо в вестибюле. Не стал приглашать его к себе, потому что мне еще нужно было просмотреть несколько сценариев. Он задавал те же самые вопросы, что и моей жене, но я знал меньше, чем она, поскольку по телефону с Томом разговаривала Рита, а не я. Я вообще почти ничего не мог сказать. Он умничал, изобретал каверзные вопросы, касающиеся того, как это нам пришло в голову пригласить в театр именно миссис Моллой. Наконец я почувствовал, что сыт по горло, и сказал, что нечего ему торчать в чужом доме.

– Он не говорил, виделся ли с мистером и миссис Ирвин или нет?

– Нет. Кажется, нет. Нет.

– И он ушел?

– Он еще был в вестибюле, когда мы шли к лифту.

– Вы поднялись к себе?

– Да.

– Как вы провели остаток вечера?

Аркофф сделал глубокий вдох:

– Господи, если бы час назад кто-нибудь сказал мне, что у меня спросят, где я был в момент убийства, я бы решил, что этот человек спятил!

– Несомненно. Но вы не ответили, где находились тогда.

– В своей квартире. Долго сидел за чтением сценариев. Моя жена находилась в соседней комнате, так что, выйди один из нас, другой непременно услышал бы. Мы были одни.

– Звучит убедительно. Если тут не имеет место сговор. – Вульф покосился вправо: – Мистер Ирвин, так как мистеру Кимсу сообщили, что это вы посоветовали пригласить миссис Моллой, я полагаю, он искал встречи с вами. И что, встретился?

Судя по выражению физиономии Тома Ирвина, ему, чтобы не упасть, нужно было за что-то уцепиться. Он открыл было рот, потом захлопнул его, как крышку люка.

– Боюсь, мне это не нравится, – изрек он наконец. – Если уж придется отвечать на вопросы, касающиеся убийства, то я предпочту делать это в полиции.

– О господи, да он же такой добряк – не укусит! – воскликнула его жена. – Бери пример с Риты. Вы хотите, чтобы я рассказала? – спросила она у Вульфа.

– Если вы находились рядом, мадам.

– Находилась. Этот человек… Как его фамилия?

– Джон Джозеф Кимс.

– Было около девяти, когда Кимс пришел. Мы как раз уходили. Обещали заглянуть на вечеринку, которую наши друзья давали в честь своих друзей. Мы бы уже ушли, если бы горничной не пришлось подшивать подкладку моей пелерины. Кимс спрашивал все то же самое, что и у Риты, поведал насчет возможности пересмотра дела Питера Хейза, расспросил моего мужа относительно этого звонка в ресторан. Рита уже рассказывала вам. На самом деле…

– Рассказ вашего мужа совпадает с рассказом миссис Аркофф?

– Разумеется. Разве может быть иначе? Именно я предложила пригласить Сельму Моллой. Когда Том говорил по телефону, я сказала ему, чтобы пригласил Сельму, потому что я ей доверяю. Знаете, я из ревнивых жен. Кимс собирался еще что-то спросить, но моя пелерина уже была готова, да и мы сообщили ему все, что знали.

– А ваш муж сказал ему, что именно вы предложили миссис Моллой?

– Да, я уверена, что сказал. Да, Том?

– Сказал.

– И вы отправились на вечеринку. Как долго вы там пробыли?

– Совсем недолго. Было скучно, муж устал. Мы попали домой около одиннадцати и легли спать. У нас одна спальня.

Вульф скорчил гримасу, но тут же постарался от нее избавиться. Мысль о том, что можно спать с кем-то в одной комнате, будь то мужчина или женщина, казалась ему чудовищной.

– Выходит, у вас с мистером Кимсом состоялся лишь короткий разговор. Вы больше не встречались с ним?

– Нет. Каким образом мы могли с ним встретиться?

– Мистер Ирвин, вы с ним больше не встречались?

– Нет.

– Можете что-нибудь добавить к тому, что сказала ваша жена по поводу разговора с Кимсом?

– Нет. Больше ничего. Я только могу добавить, что наша горничная ночует у нас. Так было и в ту ночь.

– Спасибо. Это очень полезная информация. Я включу ее в свой отчет полиции. – Вульф снова обратился к его жене: – Еще одно небольшое обстоятельство, миссис Ирвин. Если вы решили заранее, что не сможете пойти вечером в театр, вы могли кому-нибудь сказать об этом. Кому-нибудь из друзей. К примеру, даже пошутить, что, дескать, миссис Моллой займет ваше место. Было что-нибудь вроде этого?

Она покачала головой:

– Нет. Дело в том, что я решила не ходить в театр уже перед самым приходом мужа.

– У вас что, случился внезапный приступ головной боли?

– Я не знаю, что вы подразумеваете под словом «внезапный». Я пролежала с нею почти целый день, приняла лекарство в надежде, что все пройдет. Но в итоге пришлось отказаться от театра.

– У вас часто бывают головные боли?

– Черт возьми, какое это имеет отношение к делу? – не выдержал Том Ирвин.

– Возможно, что никакого, – согласился Вульф. – Я, мистер Ирвин, ловлю рыбу в мутной воде и забрасываю удочку наугад.

– Мне кажется, вы ловите рыбу там, где она не ловится вовсе, – вмешался Аркофф. – Приглашение миссис Моллой вовсе не нужно было планировать заранее. Если Питер Хейз не убивал мистера Моллоя, его убил кто-то другой. Убийца мог позвонить Моллою и сказать, что хочет поговорить с ним с глазу на глаз, на что Моллой, предположим, ответил: приходи, поговорим, ведь миссис Моллой ушла в театр. Разве не могло быть именно так?

– Могло, – согласился Вульф. – Вполне вероятный ход событий. Приглашение в театр миссис Моллой всего лишь один из аспектов, заслуживающих пристального внимания, и его всегда можно исключить. Но только не теперь. Теперь же перед нами стоит вопрос, на который должен быть найден ответ: кто убил Джонни Кимса и почему?

– Какой-нибудь идиот. Лихач с заячьей душонкой.

– Может быть, только я в это не верю. А мне нужно в этом увериться. Полиции, кстати, тоже. Вот почему вам не избежать расспросов. Я должен знать больше, чем мне известно на данный момент о том вечере третьего января, знать, чт́о происходило в театре. Я понимаю… Да, Арчи?

– Кстати о прошлом вечере. Я бы хотел спросить кое-что у наших гостей.

– Конечно.

Я облокотился на стол так, чтобы хорошо видеть перед собой четыре повернутых ко мне лица.

– Это насчет Джонни Кимса, – пояснил я. – Не спрашивал ли он у вас что-либо касающееся Билла Лессера?

Они никогда не слышали о таком. Внезапно заданный вопрос отнюдь не всегда позволяет подловить человека на непроизвольной реакции. Некоторые личности очень хорошо владеют своими чувствами. Однако если эта фамилия что-то и значила для наших гостей, они владели собой просто превосходно. Все четверо выглядели озадаченными и жаждали узнать, кто это такой. Я сказал Вульфу, что больше вопросов не имею, и он продолжил свою речь:

– Я понял так, что миссис Моллой и миссис Аркофф сели на свои места еще до того, как поднялся занавес, а мистер Ирвин с мистером Аркоффом присоединились к ним почти через час, сказав, что были в баре напротив. Верно, мистер Аркофф?

Ни Аркоффа, ни Ирвина проблема убийства нисколько не волновала. Они держались так, словно то, что они делали вечером третьего января, не имело никакого значения. Разве только эти двое на пару убили Моллоя и заманили в ловушку Питера Хейза, но такое предположение граничило с абсурдом. Вульф упирал на то, что полиция непременно задаст ему вопрос, расспрашивал ли он их относительно вечера третьего января, и если он скажет, что расспрашивал, а они всячески уклонялись от ответов, полиции захочется выяснить почему.

Рита велела мужу прекратить спор и скорее покончить с надоевшим делом.

– Что ты так расходился? Может, просто был пьян? – сказала она.

Он смерил жену презрительным взглядом, который затем перевел на Вульфа.

– Мы с женой встретили миссис Моллой в вестибюле в половине девятого. Дамы пошли в зал, а я остался ждать Ирвина. Он пришел через несколько минут и сказал, что хочет выпить. Еще он сознался, что не очень-то вдохновлен перспективой смотреть пьесу о Жанне д’Арк. Мы отправились в бар напротив и выпили. Когда мы вошли в зал, первый акт подходил к концу.

– Вы подтверждаете это, мистер Ирвин? – спросил Вульф.

– Подтверждаю.

Вульф положил руки на стол.

– Все чрезвычайно просто, джентльмены, и незачем так волноваться. Что касается новой, и весьма убедительной, детали, касающейся равнодушия мистера Ирвина к пьесе о Жанне д’Арк, так это просто шедевр. На его примере можно показать, до какого абсурда способно дойти и порой доходит расследование. Человек десять начнут обходить друзей и знакомых мистера Ирвина, выспрашивая у них, не слыхали ли они когда-нибудь его высказываний о Жанне д’Арк. Думаю, я не окажусь в такой чрезвычайной ситуации. Есть вопросы?

Вопросов у них не было. Рита Аркофф встала и подошла к Сельме, то же самое сделала Фанни Ирвин. Мужчины тоже на секунду задержались возле вдовы, потом направились в прихожую, куда проследовал и я. Они оделись и стали ждать жен. Те наконец появились, и я открыл дверь. Когда они уходили, Рита рассказывала мужчинам, что пригласила Сельму в ресторан, но та категорически отказалась. «И в этом нет ничего удивительного», – заметила Рита, пока я закрывал за ними дверь.

Когда я вернулся в кабинет, миссис Моллой, похоже, вообще было ни до чего: она ссутулилась, опустила подбородок вниз и закрыла глаза. Вульф держал перед ней целую речь, уговаривая не только отужинать, но и переночевать у нас. Он мотивировал свое приглашение тем, что ему в любую минуту может потребоваться ее консультация, но то была ложь.

Паркер передал с ней, что судебные формальности, очевидно, завершатся к завтрашнему утру, а если так, то к полудню мы сможем добраться до заветного железного ящика. Тут уж нам никак было не обойтись без миссис Моллой.

Вульф же никогда не верил, что женщина в случае необходимости прибудет в определенный час в назначенное место. Вот почему он теперь нахваливал ей нашу южную комнату, расположенную прямо над его спальней, мягкую кровать и восход солнца, которым можно любоваться из ее окна. «И все бесплатно, даже ужин», – уточнил он. Она встала, и я проводил ее в прихожую.

– Это безнадежно, правда? – спросила она, едва ли не с утвердительной интонацией.

Я похлопал ее по плечу вполне профессиональным жестом и сказал, что мы еще не успели даже начать наше многотрудное дело.

Как только я вернулся в кабинет, Вульф потребовал объяснений:

– Кто такой Билл Лессер?

Я пересказал ему все дословно, вплоть до телефонного разговора с Делией Брандт, а также пояснил, что кто-нибудь из квартета мог себя засветить, когда я произносил его фамилию, на что и был расчет. Вульф не слишком заинтересовался, но согласился, что копнуть стоит, и пообещал поручить эту работенку Фреду Даркину. Я спросил, звонить или нет сержанту Пэрли Стеббинсу, и он сказал, что звонить не надо: близилось время ужина, а он еще хотел обдумать итоги собеседования с друзьями миссис Моллой.

– Черт побери, ни проблеска, – изрек он, испустив тяжелый вздох. – Ни единого факта, за который можно было бы ухватиться. Даже аппетит пропал.

– Ваш аппетит беспокоит меня меньше всего, – фыркнул я.

Глава двенадцатая

Мне так и не пришлось связаться с Пэрли. Во время ужина позвонил Фред Даркин и сказал, что и в театре, и в баре его ожидала такая же неудача, как и в заведениях с телефонными кабинами. Я велел ему подъехать к нам, что он и сделал. Но это случилось, уже когда мы вернулись в кабинет выпить кофе.

Бедняга не раздобыл для нас ничего съедобного. И я был рад, что у меня нашлась для него косточка с остатками мяса. Ему предстояло собрать досье на Уильяма Лессера: адрес, род занятий и прочая чепуха, а также выяснить, где женишок болтался в среду вечером, а именно в 23.48.

Последнее мне представлялось напрасной тратой сил и времени, ведь, как я понял, ни Аркофф, ни Ирвин слыхом о Лессере не слыхивали. Однако Вульф жаждал найти хотя бы маленький фактик, за который можно ухватиться.

Когда Фред уходил, появился Орри Кетер. Он принес небольшой сверток с бумагами, которые отобрал из картонных коробок в квартире Моллоя. Если предположить, что он снял сливки, то само молоко здорово смахивало на воду.

Он развернул сверток на моем столе, и мы на пару занялись изучением сокровищ, пока Вульф читал книгу. Тут был перекидной календарь с единственной записью за 2 января: «Позвонить Б.»; пачка буклетов, рекламирующих путешествия по Южной Америке; с полдюжины спичечных коробков из ресторанов и несколько копий писем. В самом занятом из них, адресованном корпорации «Пирсон эпплайенз», мистер Моллой высказывал все, чт́о думает об их электрической бритве.

– Глазам своим не верю. Очевидно, ты прихватил не тот сверток, – предположил я.

– Знал бы ты, что там осталось! Тьфу.

– И даже нет корешков от банковских чеков?

– Ни единого.

Я повернулся к Вульфу:

– Майкл Моллой был уникальным субъектом. Внезапно пав жертвой насилия в расцвете лет, он не оставил в своем офисе ни единого предмета, интересного даже для вороны, не говоря уже о детективе. Хотя бы телефонного номера своего парикмахера. Вы правы: ни проблеска.

– Я бы не сказал, что в расцвете лет, – усомнился Орри.

– О’кей. Разве что он знал, что его убьют…

Раздался звонок в дверь. Я вышел в прихожую, включил свет на крыльце и посмотрел сквозь прозрачную с нашей стороны панель.

– Кремер. Один, – доложил я Вульфу.

– Ага. – Он поднял глаза от книги. – Орри, пожалуйста, пройди в гостиную. И все это забери с собой. Когда мистер Кремер зайдет сюда, можешь отправляться по своим делам. Завтра утром жду с докладом.

Я подождал, пока Орри соберет нашу небогатую добычу и переправится с ней в гостиную, потом пошел открывать входную дверь. Не раз и не два, увидев на крыльце основательную фигуру и круглую красную физиономию инспектора Кремера из отдела по расследованию убийств, я накидывал на дверь цепочку и разговаривал с этим официальным лицом через щелку, но сейчас широко распахнул перед ним дверь.

– Добрый вечер, – любезно поздоровался я.

– Привет, Гудвин. Вульф у себя?

Это было нечто вроде шутки. Кремер прекрасно знал, что Вульф у себя, поскольку тот никогда никуда не выходит. В ином настроении я бы непременно ему подыграл. Схохмил бы, что Вульфа нет – катается на коньках в Рокфеллеровском центре86. Однако дерьмо, которое притащил Орри, атрофировало мое чувство юмора, поэтому я просто пригласил Кремера войти и принял у него пальто.

Он не стал ждать, пока я провожу его в кабинет. К тому времени, как я туда вернулся, он сидел развалясь в красном кожаном кресле и играл в гляделки с Вульфом. Эта забава у них уже вошла в привычку. Далее последует обмен информацией или оскорблениями – это как повезет.

На сей раз Кремер пошел с нейтральной карты. Заметил, что Гудвин пообещал перезвонить сержанту Стеббинсу, но так и не перезвонил. На это Вульф, хрюкнув, ответил: он никогда не поверит, что Кремер явился собственной персоной за информацией, которую мистер Гудвин мог сообщить мистеру Стеббинсу по телефону.

– Но ведь он не перезвонил, – проворчал Кремер.

– Сейчас перезвонит, – буркнул Вульф. – Вы этого хотите?

– Нет. – Кремер устроился поудобней в кресле. – Теперь здесь я. Есть еще кое-что помимо Джонни Кимса, но я начну с него. Что он делал для вас вчера вечером?

– Расследовал один из аспектов убийства Майкла Моллоя, имевшего место третьего января.

– Так я вам и поверил. Всегда считал, что к моменту суда над убийцей и вынесения приговора всякое расследование заканчивается.

Вульф кивнул:

– Верно. Но только не в том случае, если судят и приговаривают невиновного.

Похоже, они собирались пойти путем взаимных оскорблений. Но пока Кремер выискивал подходящее, Вульф заговорил снова:

– Разумеется, вы спросите, есть ли у меня доказательства невиновности Питера Хейза? Нет, у меня таких доказательств нет. Причины, по которым я считаю его невиновным, не могут сойти за доказательства. На вас они вообще не произведут никакого впечатления. Но я намереваюсь откопать что-то поубедительнее. Вчера вечером Джонни Кимс именно этим и занимался.

Кремер буравил своими острыми серыми глазами в паутине мелких морщин карие глаза Вульфа. Услышанное его не порадовало. Вульф не раз сидел у него занозой в заднице и донимал почище боли в пояснице, но до сих пор инспектору не приходилось с ним сталкиваться после вынесения вердикта. Сейчас же…

– Я знаком с доказательствами, подтверждающими вину Хейза, – возразил инспектор. – Сам их искал вместе с моими людьми.

– Пф! Чего их было искать? Они лежали на поверхности.

– Ну, значит, мы их собрали. Каким именно аспектом расследования занимался Кимс?

– Приглашением в театр миссис Моллой. Тем, не было ли оно подстроено с целью выманить ее из дома. Он получил задание повидаться с супругами Аркофф и Ирвин и доложить мне, если выявит хотя бы намек на что-либо подозрительное. Он мне ничего не доложил, что было для него характерно, и поплатился за свою безалаберность. Однако я знаю, что он виделся со всей четверкой. Они провели у меня сегодня больше часа. Бедняга виделся с миссис Аркофф в ее квартире сразу после восьми вечера, вернулся в ее дом через два часа и разговаривал с ней и с ее мужем. А между этими двумя визитами он беседовал с мистером и миссис Ирвин в их апартаментах. Желаете, чтобы я пересказал, что именно они рассказали мне о своих беседах с мистером Кимсом?

Кремер желал, и Вульф послушно исполнил его желание. Он дал полный и точный отчет о нашей встрече, основных ее моментах. Под конец Вульф подвел итог:

– Напрашиваются три предположения: или кто-то из них, может даже не один, солгал; или Джонни виделся с кем-то еще; или его смерть никоим образом не связана с расследованием. В последнее я отказываюсь верить. Полагаю, как и вы, иначе не сидели бы здесь. Итак, обстоятельства исключают несчастный случай?

– Если вы спрашиваете, мог ли это быть несчастный случай, я бы сказал: едва ли. Несчастье случилось не на самой магистрали, а на одной из узких подъездных дорог к многоквартирным домам. В сотне футов от места происшествия мужчина и женщина ожидали кого-то, сидя в припаркованной машине. Когда автомобиль, сбивший Кимса, проезжал мимо них, он двигался медленно. Они видели, как Кимс вышел на дорожку между двумя припаркованными машинами, и им показалось, будто водитель той машины мигнул фарами, но они в этом не уверены. По мере приближения к Кимсу сидевший за баранкой сбросил скорость и почти остановился возле него, как вдруг внезапно рванул вперед и сбил Кимса с ног. Автомобиль не притормозил и когда свидетели наезда выскочили из машины. На полной скорости он свернул за угол. Вам известно, что сегодня утром мы нашли его припаркованным на Верхнем Бродвее и что он числился в угоне?

– Известно.

– Следовательно, элемент случайности исключается. Надо не забыть указать это в рапорте. Вы сказали, что, возможно, кто-то из них солгал, и, может быть, даже не один. Почему вы так считаете?

Вульф сложил губы трубочкой:

– Трудно сказать. Как и определить, кто именно. У них парное алиби: вечером третьего января двое мужчин сидели в баре, а вчерашний вечер они оба провели со своей половиной. Вам, разумеется, известны их адреса, поскольку вы собирали улики против Питера Хейза.

– Они есть в деле. – Кремер перевел взгляд на меня: – Соседи, а, Гудвин?

– Совершенно верно, – согласился я. – Аркоффы живут в Сентрал-Парк-Уэст, Ирвины – в районе Западной авеню.

– Но это не столь существенно. Понимаете, Вульф, насколько мне известно, дело Хейза закрыто. Он кругом виноват. Да и вы сами сказали, что не располагаете доказательствами его невиновности. Меня в данном случае интересует Кимс. Если было совершено убийство, то это по моей части. Потому-то я и у вас.

Брови Вульфа взлетели вверх:

– Хотите совет?

– Совет никогда не помешает.

– Оставьте это дело. Отметьте в рапорте, что смерть Джонни Кимса – несчастный случай, и закройте дело. Ограничьтесь поисками лихача. Иначе вам придется доследовать дело Хейза. А зачем усложнять себе жизнь? Похоже, вы уже столкнулись с кое-какими трудностями, потому и навестили меня. Ну, например, что-то было обнаружено в карманах Джонни Кимса. Ведь было?

– Нет.

Вульф сузил глаза:

– Я с вами абсолютно откровенен, мистер Кремер.

– Я тоже. При Кимсе ничего особенного не найдено. Так, обычная ерунда: ключи, сигареты, водительские права, носовой платок, немного денег, ручка и карандаш. Теперь, когда вы все мне сообщили, я удивляюсь, почему у него не были записаны фамилии и адреса тех людей. Разве ты, Гудвин, не снабдил его такой запиской?

– Нет, – ответил я. – Джонни презирал всякие записки. Даже блокнота никогда с собой не носил. Воображал, будто у него такая же блестящая память, как и у меня. Однако он ошибался. Теперь у него вообще нет памяти.

– Что же касается вашей абсолютной откровенности… Я не собирался затрагивать этот вопрос, однако придется. – Кремер снова переключил внимание на Вульфа. – Во вторник в газетах появилось объявление, обращенное к некоему П. Х. и подписанное вами. Во вторник днем сержант Стеббинс связался по телефону с Гудвином, чтобы справиться насчет этого объявления. Гудвин отослал его к лейтенанту Мэрфи из Бюро розыска пропавших людей. Услышанное от Мэрфи удовлетворило сержанта. И меня тоже. Ну, то, что ваше объявление якобы предназначалось не Питеру Хейзу, а Полу Хэролду. Мы сочли это обычным совпадением и тотчас про него забыли. Однако в среду утром, то есть вчера, Гудвин отправляется в городскую тюрьму и беседует там с Питером Хейзом. Об этом становится известно Мэрфи. Он встречается с Хейзом и спрашивает, не Пол ли он Хэролд. Хейз это отрицает. А вы тем не менее настаиваете на невиновности Хейза и по уши влезаете в это треклятое дело. Если Кимс занимался расследованием всего лишь одного аспекта, то сколько еще людей расследуют для вас другие аспекты? Вы не станете швырять деньги на ветер. И коль уж вы, черт побери, со мной откровенны, скажите, кто ваш клиент.

Вульф кивнул:

– Разумеется, это закономерный вопрос. Мне жаль, мистер Кремер, но я не могу вам сказать. Попытайтесь выяснить у мистера Альберта Фрейера, защитника Питера Хейза. Возможно, с ним вам повезет больше.

– Чепуха. Так что, Питер Хейз – это и есть Пол Хэролд?

– Он отрицал это в разговоре с мистером Гудвином. Вы говорите, что и лейтенант Мэрфи получил тот же самый ответ. Хейзу, вероятно, видней.

– Тогда почему вы вступили на тропу войны?

– Потому что мною овладели любопытство и корысть, которые, объединившись, являют собой могучую силу. Поверьте, мистер Кремер, я с вами откровенен, насколько позволяет благоразумие. Хотите пива?

– Нет. Я сейчас ухожу. Придется кому-то из наших заняться этими Аркоффами и Ирвинами.

– Так, значит, дело Хейза снова открыто. Это не шутка, а факт. Можете уделить мне еще одну минуту? Я бы хотел знать точно, чт́о обнаружено в карманах Джонни Кимса.

– Я же сказал вам. – Кремер встал. – Самые обычные предметы.

– Да, но я бы хотел иметь полный список. Был бы признателен, если бы вы доставили мне это маленькое удовольствие.

Кремер сверлил его взглядом. Он никогда не знал наверняка, то ли Вульф на самом деле чего-то сильно хочет, то ли разыгрывает его. Решив, что это можно проверить, он повернулся ко мне:

– Гудвин, соедини меня с офисом.

Я повернулся вместе с креслом и набрал номер его конторы. Кремер подошел к столу и взял у меня трубку. Я думал, он велит кому-то из своих людей достать из дела список и зачитать его мне. Но нет, он ждал у телефона и, когда список нашли, начал диктовать:

Водительские права

Карточка социального страхования

Идентификационная карточка Восточной страховой компании

Два билета на бейсбольный матч на 11 мая

Три письма в конвертах (личные)

Вырезка из газеты о присутствии фтора в питьевой воде

Двадцать два доллара шестнадцать центов в купюрах и мелочью

Одна пачка сигарет

Два коробка спичек

Четыре ключа на кольце

Один носовой платок

Авторучка

Карандаш

Перочинный нож

Я протянул список Вульфу, но его перехватил Кремер. Изучив опись самым тщательным образом, он вернул ее мне, а я передал листок Вульфу.

– Ну и что? – поинтересовался Кремер.

– Большое вам спасибо. – Похоже, Вульф на самом деле был благодарен. – Один вопрос: могло быть так, что какую-то мелочь взяли из карманов, до того как была составлена опись?

– Могло, но вряд ли. Свидетели наезда, наблюдавшие за происшествием из припаркованной машины, уважаемые и достойные доверия граждане. Мужчина сразу направился к жертве наезда, а женщина стала жать на сигнал. И через две минуты подошел полицейский. Он первый прикоснулся к телу. А что? Чего-то недостает?

– Денег. Арчи, сколько ты выдал Джонни на расходы?

– Сто долларов.

– Очевидно, у него было с собой немного собственных денег. Мистер Кремер, я не такой осел, чтобы предположить, будто у вас в полиции есть воришки. Однако эти сто долларов принадлежат мне, поскольку они были выданы мною Джонни Кимсу для проведения расследования. Если они случайно обнаружатся…

– Проклятие! С каким удовольствием я припечатал бы вас к стене! – процедил сквозь зубы Кремер, повернулся на каблуках и вышел.

Я подождал, пока хлопнет входная дверь, направился в прихожую и приблизился к прозрачной с нашей стороны панели, чтобы удостовериться, что инспектор покинул наше крыльцо. Когда я вернулся в кабинет, Вульф сидел, поставив локти на крышку стола и переплетя пальцы. Он изо всех сил старался скрыть самодовольство.

Я остановился и посмотрел на него сверху вниз.

– Будь я проклят, если вы не нашли тот самый фактик, за который можно зацепиться, – заметил я. – Остается узнать, кого Джонни смазал нашими денежками.

Вульф кивнул:

– Думаю, это не составит особого труда. Так, значит, ты разделяешь мое мнение о том, что он кого-то подкупил?

– Ясно как божий день. Джонни не был совершенством, но он приблизился к нему благодаря деньгам. Кстати, это была ваша сотня, в чем все и дело. – Я сел. – Рад слышать, что не составит особого труда отыскать того, кому она досталась. Я опасался, что составит.

– Думаю, все-таки не составит. По крайней мере, нетрудно сделать предположение, заслуживающее проверки. Давай предположим, что на месте Джонни оказался ты. Повидавшись с миссис Аркофф, ты заходишь к Ирвинам в ту самую минуту, когда они собираются уходить. Их задержало лишь то, что горничная подшивала подкладку на пелерине миссис Ирвин. В основном они подтверждают сказанное тебе миссис Аркофф, но выясняется одна маленькая деталь, а именно: предложение пригласить миссис Моллой исходило от миссис Ирвин. Это звучит интересно и даже заманчиво. Тебе хочется продолжить разговор, ты пытаешься к нему подступиться, но тут выясняется, что пелерина подшита. Миссис Ирвин надевает ее, и супруги уходят. Ты, разумеется, уходишь вместе с ними. Вы спускаетесь втроем в лифте, они уезжают, а ты остаешься. Итак, ты повидался с тремя из намеченных свидетелей. Четвертый появится после десяти. Тебе предстоит болтаться поблизости еще целый час. Что ты делаешь?

– Что я делаю? Как только Ирвины скрываются с моего горизонта, я снова поднимаюсь наверх и беру в оборот горничную.

– А Джонни?

– И Джонни сделал бы то же самое.

– Значит, так оно и было. Это стоит проверить.

– Да, вы правы, тут что-то есть. Если горничная взяла вашу сотню, она не откажется и от второй. – Я взглянул на свои часы. – Без десяти одиннадцать. Раскрутить ее прямо сейчас?

– Пожалуй, не стоит. Должно быть, мистер и миссис Ирвин дома.

– Могу позвонить и выяснить.

– Валяй.

Я отыскал в справочнике номер и взялся за телефон. Трубку сняли после четырех сигналов. И в ней звучал женский голос.

– Попросите, пожалуйста, миссис Ирвин, – прогнусавил я.

– Слушаю вас. С кем я разговариваю?

Я положил трубку.

– Миссис Ирвин дома, – доложил я Вульфу. – Полагаю, придется дождаться утра. Но сперва я позвоню миссис Моллой и спрошу, как зовут эту самую горничную. Она, вероятно, знает.

Вульф кивнул:

– Только действуй деликатно, чтобы не напортачить.

– Я буду прост и скромен. Приволоку девицу сюда, спущу в подвал и подпалю ей спичками волосы. И позвольте заметить, что идея выклянчить у Кремера опись содержимого карманов Джонни была просто гениальна, но то, как вы сбили его со следа, притворившись жадюгой, которому не терпится получить назад свои денежки, – тут даже мне лучше не сыграть. Браво! Надеюсь, я вам не льщу.

– Не похоже, – буркнул он и уткнулся в книгу.

Глава тринадцатая

Девушку звали Элла Рейес – это я узнал по телефону от Сельмы Моллой в восемь утра в пятницу. Узнал и то, что Элле около тридцати, что она небольшого роста, аккуратненькая, цвета кофе со сливками. У Ирвинов работает около года.

Но мне не пришлось ею заниматься. Освободив Фрица от его повседневной обязанности доставлять поднос с завтраком в спальню Вульфа, где тот в это время обычно стоял у окна босиком в потоке солнечного света – эдакая глыба маргарина в желтой шелковой пижаме, – я узнал, что босс изменил нашу тактику.

Орри Кетер должен был нанести визит мужчине и женщине, сидевшим в той припаркованной машине и ставшим свидетелями гибели Джонни Кимса. Их фамилию и адрес напечатали в газете. Там же приводилось их единодушное утверждение, что сбивший Джонни водитель – мужчина. Ну и больше, можно сказать, ничего. Разумеется, их расспрашивали на все лады, но Вульф хотел, чтобы Орри тоже занялся свидетелями наезда.

Солу Пензеру надлежало поработать с горничной, предварительно продумав увертюру, а дальше действуя по обстоятельствам. Мне было велено снабдить его пятью сотнями долларов из сейфа – вдобавок к той сотне, которая у него уже имелась, что вместе составит шестьсот долларов. Заманчивая перспектива для Эллы Рейес, ведь наши деньги не обложат налогами.

Мне же предстояло присутствовать при вскрытии сейфа, когда до этого дойдет дело. Вульф потрудился изобрести причину, по которой Солу досталась горничная, а мне – сейф. Сказал, что, если возникнут трудности, миссис Моллой в моем присутствии будет более сговорчивой. Остряк-самоучка.

Я слонялся по кабинету, когда в одиннадцать из оранжереи спустился Вульф. Сол явился в девять, получил инструкции, пять сотен и отбыл. Орри тоже заскочил и отправился на встречу со свидетелями наезда.

Паркер позвонил вскоре после десяти, предупредил, что, по всей вероятности, получит судебное распоряжение еще до полудня, и велел мне пребывать в состоянии боевой готовности. Я поинтересовался, нужно ли поднимать по тревоге миссис Моллой, и он ответил, что ее присутствие не потребуется. Я позвонил ей и дал команду «вольно».

Чувствуя, что ситуация требует разрядки, я сочинил несколько острот, но ни одна из них не показалась мне достаточно удачной. Поэтому, когда наш главный остряк переступил порог кабинета и направился к своему столу, я всего-навсего заметил:

– Миссис Моллой при церемонии вскрытия сейфа присутствовать не будет. Вы ее околдовали. Она созналась, что вчера не осталась у нас ночевать только по той причине, что боится потерять голову, когда вы так близко. Отныне она будет ходить только туда, где можно встретить вас.

Он хрюкнул и взял каталог, который пришел с утренней почтой, но тут зазвонил телефон. Это был Паркер. Мне предстояло встретиться с ним и с Патриком Диганом в двенадцать возле компании «Метрополитен сейф депозит».

Когда я добрался туда, на Мэдисон-авеню, за пять минут до назначенного времени, то обнаружил, что нисколько не преувеличил, назвав мероприятие церемонией. Никто не опоздал, и в преддверии подвального хранилища собралось десять человек: Паркер; Диган; два клерка компании; мелкое должностное лицо; помощник окружного прокурора со знакомым мне городским сыщиком в качестве телохранителя; дактилоскопист из полицейской лаборатории, тоже, кстати, мой знакомый; какой-то незнакомец в очках без оправы, чью личность я установил позже; ну и я. Определенно из открытия сейфа можно сделать настоящее торжество. Я удивился, почему нет мэра, не играют гимн и не вносят государственный флаг.

После того как оба клерка внимательно изучили врученный им Паркером документ, нас впустили за металлический барьер, и мы оказались в небольшом помещении, где было три стула и узкий длинный стол в самом центре. Один из клерков вышел и через две минуты вернулся с металлическим ящиком размером двадцать четыре дюйма на восемь и на шесть. Под пристальными взглядами собравшихся он осторожно поставил ящик на стол, и вперед выступил дактилоскопист с чемоданчиком для снятия отпечатков пальцев.

Не скажу, что, играя на публику, эксперт умышленно растянул представление. Нет, просто ему пришлось изрядно повозиться. Битых полчаса он обрабатывал крышку, дно и все остальное при помощи своих порошков, кисточек и просто пальцев. Потом таращился в лупу, щелкал затвором фотоаппарата, сравнивал полученные образцы с уже имеющимися (карточки извлек из портфеля помощник окружного прокурора). Ему явно не хватало стульев.

Финал он провел великолепно. Уложив в кейс свои причиндалы, громко захлопнул крышку и сказал, явно рассчитывая произвести эффект:

– Я идентифицировал шесть отдельных отпечатков на ящике как отпечатки Майкла М. Моллоя. Пять других, возможно, тоже принадлежат ему, но за это я не ручаюсь. Не исключено, что эти отпечатки принадлежат иному лицу.

Аплодисментов не было. Вместо них послышался чей-то усталый вздох.

– Проделанное отвечает условиям распоряжения, не так ли? – обратился Паркер к незнакомцу в очках без оправы.

– Да, – согласился тот. – Но пускай лучше эксперт даст письменное свидетельство.

Возник спор, ибо эксперт был не расположен к письму. Он соглашался подтвердить свое заключение устно, без всяких оговорок. Что же касается письменного подтверждения, сказал он, то таковому должно предшествовать тщательное сравнительное исследование образцов в лаборатории и консультация с коллегами, которые засвидетельствуют справедливость его выводов. Это было не слишком логично, но эксперт не отступал.

В конце концов незнакомец пошел на уступки и согласился удовольствоваться устным заключением, после чего велел клерку компании передать Паркеру ящик и ключи – дубликат ключей от ячейки, в которой хранился сейф. Паркер возразил:

– Нет, их нужно вручить мистеру Дигану.

Но, прежде чем Диган получил ящик и ключи, он расписался в их получении.

– Открывайте, – распорядился помощник окружного прокурора.

Диган, который стоял, положив руку на сейф, обвел быстрым взглядом столившихся вокруг стола.

– Только не в присутствии публики, – заявил он вежливо, но твердо. – Сейф – собственность мистера Моллоя, а я по решению суда являюсь распорядителем его имущества. Будьте любезны выйти. Или же я отнесу сейф в другую комнату.

И снова разгорелся спор. Всем хотелось присутствовать при вскрытии сейфа. Однако помощник окружного прокурора вынужден был согласиться с Паркером, что требование Дигана вполне законно, и покинул комнату в сопровождении телохранителя. За ними последовал дактилоскопист. Клеркам компании такой расклад явно пришелся не по вкусу, однако против закона не попрешь, так что убрались и они.

Диган смерил взглядом незнакомца в очках без оправы.

– А вы, сэр? – изрек он.

– А я останусь, – заявил незнакомец. – Я представляю налоговую комиссию штата Нью-Йорк.

Он стоял на расстоянии вытянутой руки от ящика.

– Смерть и налоги, – вздохнул Паркер. – Законы природы и человеческие установления. Его вы не сдвинете с места. Арчи, закройте, пожалуйста, дверь.

– За собой, – добавил Диган и посмотрел на Паркера: – И вы тоже.

Паркер улыбнулся:

– Бросьте. Мы с мистером Гудвином не принадлежим к разряду публики. У нас есть статус и юридический интерес. Доступ к сейфу вы получили только благодаря нам.

– Знаю. – Диган не убирал руку с сейфа. – Однако теперь я на законном основании несу ответственность за имущество Моллоя. Временно, по крайней мере. И я считаю своим первостепенным долгом его сохранить. Как юрист, мистер Паркер, вы должны это знать. Будьте благоразумны. Известно ли мне на самом деле, чьи интересы представляет Ниро Вульф или вы? Я знаю только то, что вы мне сказали. Я вовсе не утверждаю, будто вам известно содержимое сейфа и я опасаюсь, как бы Гудвин не завладел этой вещью и не скрылся с ней. Просто я не собираюсь подвергать риску имущество, за которое несу ответ. Этой ответственностью меня облекли отнюдь не вы. Разве это не резонно? – вопросил он.

– Чрезвычайно резонно, – признал Паркер. – Не могу этого оспаривать, да и не стану. Но, так или иначе, мы не уйдем. Завладевать чем-либо мы не собираемся, даже ни к чему не прикоснемся без спросу. Но мы должны знать, чт́о лежит в сейфе. Если вы позовете на помощь и потребуете, чтобы нас выставили, боюсь, вы ничего этим не добьетесь. Уйдем мы отсюда только вместе с вами. А потом я навещу судью Ракера и пожалуюсь, что вы отказались открыть сейф в присутствии адвоката вдовы. Думаю, он запретит открывать сейф вплоть до нового решения суда.

Диган обхватил злосчастный ящик руками.

– Оставьте его! – велел я, закрыл дверь и вернулся на свое место. – Мистер Паркер сообщил вам почти все. Вот только он не сказал, чт́о мы сделаем, если вы попытаетесь уйти в другую комнату. Это уже по моей части. Я попросту заблокирую собой дверь. – Что я и продемонстрировал. – Вот таким образом. Я на три дюйма выше вас и на пятнадцать фунтов тяжелее, несмотря на ваш живот. К тому же у вас остается свободной лишь одна рука. Можете, разумеется, попробовать. Обещаю, что не причиню вам увечий. По крайней мере, тяжелых.

Диган смотрел на меня отнюдь не дружелюбно.

– Это фарс, – заявил Паркер.

Он подошел и встал со мной рядом спиной к двери.

– Сейчас или никогда. Давайте открывайте! Если Гудвин бросится на вас, я поставлю ему подножку. Я ведь, в конце концов, поборник закона.

Диган оказался упрямее осла. Даже после слов Паркера он еще секунд двадцать взвешивал все резоны, после чего направился к дальнему концу стола, посмотрел на нас с расстояния в двенадцать футов, поставил ящик и поднял крышку.

Налоговый инспектор не отставал от него ни на шаг и теперь топтался у его локтя. Из-за поднятой крышки мы не видели, чт́о лежит внутри. Зато Диган и представитель налоговой комиссии штата Нью-Йорк прекрасно все разглядели. С полминуты они пялились на содержимое сейфа, потом Диган засунул внутрь руку.

Когда он ее вытащил, в ней оказалась пачка долларов толщиной в три дюйма, стянутая резинкой. Он осмотрел ее со всех сторон, положил на стол рядом с ящиком, снова засунул руку внутрь и вытащил еще одну пачку. И еще одну. Всего их оказалось восемь.

– Господи! – изрек он дрожащим от волнения голосом и посмотрел на нас. – Я рад, что вы остались. Подойдите сюда и взгляните.

Мы последовали его приглашению. Теперь ящик был пуст. В пяти пачках верхние банкноты были стодолларового достоинства, в двух – пятидесяти– и двадцатидолларового. Потертые купюры, плотно схваченные резинкой. Разумеется, на дюйм толщины пачки их приходилось меньше, чем новых (тех насчитывается примерно двести пятьдесят штук), и все равно это было весьма солидно.

– Ничего себе запас! – воскликнул Паркер. – Разумеется, вы рады, что мы остались. Я бы, например, испытал немалое искушение, оказавшись наедине с такой суммой.

Диган имел пришибленный вид.

– Черт побери! Придется их сосчитать, – промямлил он. – Поможете?

Мы, ясное дело, согласились. Я придвинул к столу стулья, мы уселись – Диган с торца стола, мы с Паркером по бокам от него, – и началась работа. Налоговый инспектор стоял за плечом Дигана и, наклонившись, дышал ему в затылок.

Пересчет купюр занял много времени. Диган хотел, чтобы мы все трое проверили каждую пачку денег, что показалось нам вполне разумным. Одну стопку пятидесятидолларовых банкнот мы пересчитывали семь раз, прежде чем пришли к согласию. Завершив работу, к каждой пачке сверху мы приложили листок с суммой и нашими инициалами. На еще одном листке Диган записал все эти данные и вывел общую сумму – 327 640 долларов. Если не верите, могу указать прописью: триста двадцать семь тысяч шестьсот сорок долларов.

Диган посмотрел на Паркера:

– Вы ожидали обнаружить деньги?

– Я вообще ничего не ожидал!

– А вы? – обратился он ко мне.

Я покачал головой:

– Я тоже.

– Интересно, чт́о ожидал обнаружить Вульф?

– Спросите у него.

– С удовольствием. Он у себя в кабинете?

Я взглянул на часы:

– Он будет там еще целых пятнадцать минут. По пятницам мы садимся обедать в час тридцать.

– Можем успеть.

Он положил пачки денег назад в сейф, запер его, поднял и направился к двери. Инспектор налоговой комиссии штата Нью-Йорк наступал ему на пятки. Шествие замыкали мы с Паркером. Нам пришлось подождать, пока Диган, сопровождаемый служащим компании и налоговым инспектором, поставит сейф назад в нишу и запрет ее. Потом мы все четверо очутились на улице, где налоговый инспектор с нами расстался.

В помещении компании мы не привлекали постороннего внимания, разве что в нашу сторону косились местные охранники. На улице же на нас накинулась пресса. Едва мы ступили на тротуар, как дорогу нам загородил какой-то репортер, заявивший о желании общественности знать, чт́о обнаружено в сейфе Моллоя. Разумеется, мы отказались удовлетворить желание общественности. Репортер провожал нас до самого такси, пока я не захлопнул перед его носом дверцу.

Из-за уличных пробок, обычных в это время дня, в особняк Вульфа до часу тридцати мы не поспели. Однако, зная, что Диган все еще на подозрении, я прихватил его с собой. Проводив обоих гостей в кабинет, я прошел в столовую и закрыл за собой дверь. Восседавший в дальнем конце стола в массивном кресле с подлокотниками Вульф только что принялся за восьмидюймовое кольцо мусса из ветчины и зобной железы теленка.

– Ты привел гостей, – с упреком заметил он.

– Да, сэр. Паркера и Дигана. Знаю, вы не любите шевелить мозгами во время еды, однако мы обнаружили в сейфе треть миллиона долларов в подержанных банкнотах. Диган желает осведомиться у вас, знали ли вы об этом. Сказать им, чтобы подождали в кабинете?

– Они голодны?

– Да.

Разумеется, это действовало ему на нервы. Мысль о том, что в его доме находится голодный человек, будь то даже подозреваемый в убийстве или женщина, была для него нестерпима.

В итоге гости, приглашенные к столу, урвали приличную доли моей порции мусса, а Фриц тем временем соорудил омлет с грибами и сельдереем. Вульф говорил мне, что якобы один марсельский кулинар готовит такой омлет лучше Фрица, но я не верю. Гости сказали, что им вполне хватит мусса, но живо подчистили и омлет. Правда, Вульф тоже к нему приложился – просто чтобы попробовать.

Выходя из столовой, я сделал боссу знак. Паркер повел Дигана в кабинет, а мы с Вульфом уединились на кухне, где я рассказал ему о церемонии открытия железного ящика. Он выслушал все с недовольным видом, хотя сердился не на меня. Он не любит стоять после еды, а присесть с комфортом в кухне ему негде.

Когда я закончил свой рассказ, он спросил:

– Ты уверен, что в сейфе не было ничего, кроме денег?

– На все сто. Я не спускал с него глаз, а на зрение я не жалуюсь…

– Проклятье, – буркнул он.

– Боже мой, как же вам трудно угодить! – вздохнул я. – Триста двадцать семь тысяч…

– И больше ничего. Разумеется, это наводит на некоторые мысли, но и только. Угодив в неприятное положение, грозящее ему насильственной смертью, человек по идее должен оставить какое-то указание на то, откуда исходит угроза. Я надеялся найти такую подсказку в сейфе. Ладно, я хочу сесть.

Он направился в кабинет, я последовал за ним.

Паркер уступил Дигану красное кожаное кресло, тот зажег сигару, и Вульф, устраиваясь за своим столом, недовольно повел носом.

– Разумеется, джентльмены, у вас уйма собственных дел, – сказал он. – Поэтому прошу прощения, что заставил ждать. Но я никогда не обсуждаю дела во время еды. Мистер Гудвин доложил мне о том, чт́о вы обнаружили в сейфе. Внушительная сумма. Хотите у меня что-то спросить, мистер Диган?

– Да. Но сперва я должен поблагодарить вас за обед, – проговорил тот. – В жизни не ел такого прекрасного омлета!

– Я передам это нашему повару, мистеру Бреннеру. Надеюсь, он будет польщен. Итак, что у вас за вопрос?

– Он вот какого рода. – Диган выпустил в лицо хозяину дома облако дыма. – Ожидали ли вы обнаружить в сейфе столь значительную сумму денег?

– Нет. У меня не было никаких особенных ожиданий. Я надеялся обнаружить там что-нибудь, что позволит продвинуться в расследовании. Но у меня и в мыслях не было, что там отыщутся такие деньги.

– О’кей. Я человек не подозрительный, мистер Вульф. Это вам подтвердит каждый, кто меня знает, – заявил Диган, размахивая сигарой. – Однако сейчас я позволю себе высказать подозрение. Оно пришло бы в голову кому угодно. Что, если вы знали о существовании денег? Или, по крайней мере, догадывались? И что, если теперь, когда они обнаружены, вы рассчитываете получить значительную их часть в оплату ваших услуг?

Вульф хрюкнул:

– Здесь я задаю вопросы, а вы должны отвечать. И что из того, если я в самом деле на это рассчитываю?

– Выходит, так оно и есть?

– Я бы этого не сказал. Ну а если скажу?

– Не знаю, чт́о вам ответить.

Диган затянулся сигарой и на сей раз выпустил дым в лицо Паркера.

– Если честно, я раскаиваюсь, что согласился на роль распорядителя имущества. Я пошел на это только из дружбы к Сельме Моллой, желая выручить ее из сложного положения. И все равно мне не нужно было так поступать. Теперь я в затруднительном положении. Я знаю, что Сельма целиком и полностью поддерживает ваши попытки найти основание для пересмотра дела Питера Хейза. Лично я – тоже. И вы могли рассчитывать, что, приняв на себя распоряжение наследством, я оплачу ваши услуги и покрою расходы. Однако миссис Моллой не желает вступать во владение наследством или какой бы то ни было его частью. Это не имело особого значения, когда наследства, можно сказать, не существовало, но теперь, разумеется, имеет. Со временем оно к кому-то перейдет – претенденты на наследство всегда найдутся. Но что они скажут, если я выплачу часть денег вам? Вы понимаете, в какой я оказался ситуации?

Он снова выпустил облако дыма.

– Понимаю. – Вульф слегка скривил губы в одной из своих усмешек. – Но вы несколько забежали вперед. Прежде чем строить догадки о том, что будет, вам следовало бы поинтересоваться, рассчитываю ли я на эти деньги. Отвечаю: нет. Я не потребую этих денег. Не возьму их, даже если мне предложат. Никакой части этого клада.

– Не возьмете? На самом деле?

– Да.

– Тогда почему вы сразу этого не сказали?

– Я сказал. – Вульф уже не усмехался. – А теперь, когда я удовлетворил ваше любопытство, прошу вас об ответной услуге. Вы были знакомы с мистером Моллоем несколько лет. Вы знаете, откуда у него эти деньги?

– Нет. Я страшно изумился, когда их обнаружил.

– Пожалуйста, поймите меня правильно. Я не собираюсь вас в чем-либо обвинять. Пытаюсь лишь вызвать на откровенность. Вас связывали близкие отношения?

– Близкие? Я бы этого не сказал. Мы приятельствовали. И время от времени я имел с ним дела.

– Какого рода?

– Я покупал у него советы.

Диган стряхнул пепел в пепельницу.

– Касательно вложений моей ассоциации. Он неплохо разбирался в вопросах приобретения и продажи недвижимости.

– Но вы платили ему недостаточно, чтобы ваши деньги составили часть состояния, обнаруженного в сейфе?

– Господи, конечно нет! Я платил ему в среднем две, может, три тысячи в год.

– Так это был основной источник доходов Моллоя? Я имею в виду торговлю советами по поводу инвестиций в недвижимость.

– Я бы так не сказал. Он занимался маклерством и небольшими финансовыми операциями. Не помню, чтобы он когда-нибудь распространялся о своих делах. Он был не из болтливых.

Вульф склонил голову набок:

– Я взываю к вашей помощи, мистер Диган. Что называется, услуга за услугу. Мне необходимо знать, откуда взялись эти деньги. Очевидно, за время вашего общения с мистером Моллоем, делового и личного, он мог сказать или совершить что-то способное навести вас на мысль о характере деятельности, сделавшей его обладателем трехсот с лишним тысяч долларов. Какие-то намеки неизбежно возникали. И если тогда они вам абсолютно ни о чем не говорили, то теперь могут навести на определенные мысли. Если вы, конечно, захотите. Я прошу вас сделать усилие, мистер Диган. Если вы, как говорили, желаете мне успеха в попытках помочь миссис Моллой, то сочтете мою просьбу вполне оправданной. Согласны со мной?

– Согласен.

Диган взглянул на часы и встал.

– Однако сейчас я опаздываю на встречу. Я обязательно подумаю и дам вам знать, если что-нибудь вспомню.

Он направился к двери, но вдруг обернулся к Вульфу:

– Я знаком кое с кем из тех, кто вел дела с Моллоем. Хотите, чтобы я поспрашивал у них?

– Хочу. Был бы вам признателен.

– Думаю, вам следует расспросить миссис Моллой.

Вульф сказал, что так и поступит. И Диган ушел.

Проводив его, я вернулся в кабинет и остановился на пороге, потому что Паркер уже был на ногах, тоже собираясь отчалить. Он просил меня не беспокоиться, но я люблю лично присутствовать при том моменте, когда врата замка Вульфа распахиваются во внешний мир. Так что я снял с вешалки пальто и помог Паркеру одеться.

Снова поспешив в кабинет, я застал Вульфа в движении. Он встал из кресла и, прихватив пепельницу, которой пользовался Диган, направился в туалет выкинуть пепел. Когда он появился оттуда, я спросил:

– Ничего от Фреда и Орри?

Он поставил пепельницу на место, сел, позвонил, чтобы принесли пива, две бутылки сразу и одну попозже, и прорычал:

– Нет!

Если уж гиппопотам разозлится, так не на шутку. Я пожалел, что не принес в зубах пачку денег из сейфа. Так ему и сказал.

Глава четырнадцатая

Готовность Вульфа показывать кому-либо свои орхидеи зависит от личности посетителя. Болтунов он еще кое-как терпит, даже хвастунов выносит. Зато терпеть не может снобов, прикидывающихся, будто они в состоянии отличить фаленопсис Стюарта от фаленопсиса Шиллера, а на самом деле ничего в них не смыслящих.

К тому же на всех, исключая Фрица, меня и, разумеется, Теодора, который живет среди орхидей, распространяется железное правило: в оранжерею можно подниматься с единственной целью – благоговейно взирать на растения.

Поскольку Вульф наотрез отказывается прерывать два своих ежедневных свидания с орхидеями, чтобы спуститься в кабинет, за годы нашего с ним сотрудничества возникало несколько чрезвычайных ситуаций. Однажды я гнался по лестнице за дамочкой, проворной, как газель, которую сумел поймать лишь на верхней ступеньке второго марша. И тем не менее железное правило было нарушено всего раз шесть. О последнем случае я и хочу рассказать.

К четырем часам Вульф пребывал все в том же мрачном расположении духа, какое владело им в три, когда появился Фред Даркин со сведениями об Уильяме Лессере: двадцать пять лет, живет с родителями в районе Вашингтон-Хайтс, торгует безалкогольными напитками, судим не был и никогда не сидел в тюрьме. Никаких связей с Ирвинами либо Аркоффами, по крайней мере лежащих на поверхности. Никто не слышал, чтобы Билл грозил разделаться с человеком по фамилии Моллой, намеревавшимся увезти суженую Лессера в Южную Америку. Оружия не имеет. И все в том же духе, с отрицательной частицей «не».

Вульф поинтересовался у Фреда, не хотел бы тот заняться Делией Брандт. Взять на себя роль того самого редактора, который якобы собирается написать статью в журнал. Но Даркин не согласился. Как я уже говорил, он прекрасно сознает пределы своих умственных способностей. А посему ему велели идти и снова заниматься Лессером, что он и сделал.

Орри Кетер, который явился вслед за Фредом, тоже потерпел фиаско. От свидетелей наезда на Джонни Кимса никакого проку. Оба уверены, что за рулем сидел мужчина, но описать его не могут. Не в состоянии даже сказать, был он худым или толстым, белым или черным, большим или маленьким, с усами или без усов.

Вульф позвонил в офис Патрику Дигану, узнал от него восемь фамилий и адресов приятелей и знакомых Моллоя, способных указать хотя бы на конец ниточки, ведущей к куче денег в сейфе, и велел Орри их всех обойти.

От Сола Пензера все еще не поступало никаких вестей.

В половине пятого раздался звонок в дверь. Я отправился выяснить, кто там, и усмотрел в непосредственной близости от себя затруднительную ситуацию. Правда, я еще не знал, что это именно она, когда узрел перед собой Джеймса Р. Хэролда, нашего клиента из Омахи, явно желавшего узнать, как продвигается расследование.

Я распахнул дверь и пригласил его войти. Провожая клиента в кабинет и усаживая в кресло, я по пути успел сообщить, что Вульф до шести часов недосягаем, однако сам я целиком и полностью к его услугам.

Поскольку он сидел лицом к свету, мне следовало бы догадаться, что он явился отнюдь не за тем, чтобы выслушать сообщение о ходе расследования. Теперь он выглядел как человек, попавший в беду. Прямые линии губ были поджаты, а глаза казались скорее мертвыми, чем живыми.

– Я хотел поговорить с Вульфом, но, очевидно, этот вопрос можно решить и с вами, – произнес он. – Я хочу с вами расплатиться. Погасить все расходы по сегодняшний день. Для этого мне нужно знать их все по пунктам. Лейтенант Мэрфи нашел моего сына, и я уже виделся с Полом. Не буду возражать, если вы добавите к расходам небольшой гонорар.

Хорошо, что в подобных случаях у меня не отказывают мозги. Такой упрямец, как Вульф, установив железное правило, не отступит от него ни на йоту. Поднимись я к нему в оранжерею и сообщи обо всем, ровным счетом ничего бы не добился. Он бы велел передать Хэролду, что хочет с ним все обсудить и будет в кабинете в шесть. Однако, судя по физиономии Хэролда и тону его голоса, ждать он не стал бы. Десять к одному, что удалился бы, велев прислать счет по почте.

Но я не торопился.

– Мне бы не хотелось единолично решать вопрос о гонораре, – сказал я. – Он в компетенции мистера Вульфа. Пройдемте со мной. Сюда, пожалуйста.

Я решил воспользоваться лифтом, дабы его шум уведомил Вульфа: случилось нечто из ряда вон выходящее. Пока я вызывал подъемник, входил в него с бывшим уже клиентом и нажимал на кнопку «К», что означает «крыша», то думал вовсе не о теперешнем затруднении, а о Мэрфи. Подвернись он мне сейчас под руку, вразумил бы его без лишних слов. К чему утруждать себя словами?

Когда лифт остановился наверху и открылась дверь, я обратился к Хэролду:

– Если не возражаете, я пойду впереди.

Трудно поверить, что можно идти между цветущих орхидей и не замечать их ярких красок. Однако примите во внимание, что я не переставал думать о Мэрфи. Про Хэролда забыл начисто.

Вульфа не оказалось ни в первом отсеке, ни во втором, ни в третьем, где стояла тропическая жара. Поэтому я направился в подсобку. Они с Теодором сидели на скамейке. Вульф повернул голову и уставился на нас. В одной руке у него был горшок, в другой – пучок сфагнового мха, который добавляют в субстрат для орхидей.

Даже не поздоровавшись с человеком, которого он в силу неосведомленности все еще считал клиентом, Вульф набросился на меня:

– Что еще за вторжение?

– Докладываю. Мистер Хэролд только что появился. Я уведомил его, что вы заняты, и провел в кабинет. И вот что он мне сообщил. Цитирую… – Далее я передал слово в слово небольшую речь Хэролда и закончил ее так: – Конец цитаты.

Перед Вульфом встал нелегкий выбор. Правило, по которому посторонние допускались на крышу с единственной целью – любоваться орхидеями, уже было нарушено. Мной. Следовательно, он мог нарушить и другое, спустившись с нами в кабинет. Или же сказать Хэролду, что встретится с ним в шесть в кабинете. Или же, например, швырнуть в меня горшком.

Он не сделал ни того, ни другого, ни третьего, а повернулся к нам спиной, поставил горшок на скамейку, отшвырнул в сторону сфагнум, зачерпнул из корыта полную лопатку смеси из древесного угля и осмундового торфа и насыпал ее в горшок. Потом взял другую емкость и повторил операцию. За вторым горшком последовал третий. Наполнив смесью шесть горшков, он изволил повернуться к нам.

– У тебя записаны все наши расходы, Арчи?

– Да, сэр.

– Подсчитай их, включая сегодняшние, и добавь наш гонорар. Он составляет пятьдесят тысяч долларов.

Он отвернулся к скамейке и взял горшок.

– Слушаюсь, сэр, – откозырял я и повернулся к Хэролду: – Что поделаешь, он хозяин.

– Мне он не хозяин! – огрызнулся Хэролд и уставился в спину Вульфа, которая занимала собой все поле его зрения. – Вы шутите. Это неслыханно!

Никакой реакции.

Он сделал шаг и проорал:

– Вы вообще ничего не заработали! Вчера вечером мне позвонил лейтенант Мэрфи. Я сел в самолет, прилетел сюда. И он устроил мне встречу с сыном. Вам хотя бы известно, где мой сын? Если известно, почему вы мне ничего не сообщили?

Вульф повернулся и произнес абсолютно невозмутимым голосом:

– Да, мне известно, где он. И я подозреваю вас, мистер Хэролд.

– Меня? В чем?!

– В попытке увильнуть от исполнения обязательств. Мистер Мэрфи, разумеется, радеет о собственном престиже, а потому не станет мне делать рекламу. Но я никогда не поверю, что он хотя бы не намекнул на ту роль, которую в этом деле сыграл я. Не такой уж он дурак. Думаю, вы пришли сюда, прекрасно представляя, какой гонорар я затребую, но, желая свести его до минимума, выдумали эту дешевую стратегию. Гонорар составляет пятьдесят тысяч долларов.

– Я вам столько не заплачу!

– Запл́атите. – Вульф скорчил гримасу. – Я не против того, чтобы поспорить, однако пререкания подобного рода мне отвратительны. Расскажу вам вкратце, как все будет обстоять. Я представлю вам счет, вы откажетесь по нему платить, и я подам в суд. Ко дню судебного разбирательства у меня будут доказательства того, что я не только нашел вашего сына, для чего вы меня, собственно, и нанимали, но и освободил от ответственности за убийство, доказав его невиновность. Хотя я очень сомневаюсь, что вы доведете дело до суда. Вы все уладите миром.

Хэролд оглянулся, увидел большой удобный стул и плюхнулся на сиденье. Определенно сегодняшний денек выдался для него не из легких.

– Это мой стул, – фыркнул Вульф. У него были все основания фыркать. – Тут есть табуретки.

Одно из трех: либо он невзлюбил мистера Хэролда, либо хотел его унизить из принципа, либо ему на самом деле понадобился стул. Если бы Хэролд просто встал, он бы еще сумел побороться. Останься джентльмен из Омахи сидеть на стуле, его дела оказались бы плохи. Но стоило ему пересесть на табуретку, и его, считайте, здесь просто не было.

Он пересел на табуретку. И теперь уже разговаривал, а не задирался.

– Вы сказали, что можете доказать невиновность моего сына?

– Не прямо сейчас. Но надеюсь, что смогу. Позавчера утром, то есть в среду, мистер Гудвин разговаривал с ним и установил, что он ваш сын. Но молодой человек не хотел, чтобы вас поставили в известность. Вы разговаривали с ним сегодня?

– Я его видел. Он не пожелал со мной говорить. Он отрицает, что приходится мне сыном. Завтра приезжает его мать.

В прошлый раз он говорил «моя жена». Теперь это была «его мать». Одна большая несчастливая семья.

– Я не хотел, чтобы она приезжала, но ей удалось настоять на своем, – продолжал Хэролд. – Не знаю, соизволит ли он с ней разговаривать. Ведь он уже признан виновным, и окружной прокурор считает, что дело закрыто. Что дает вам основание думать, будто он невиновен?

– Я не думаю – я знаю, – заявил Вульф. – Из-за вашего сына убили одного из моих агентов, а вы еще говорите, что я не заработал свой гонорар. Пф! Вы все узнаете в свое время.

– Я хочу знать сейчас.

– Мой дорогой сэр, – в голосе Вульфа звучало презрение, – вы меня уволили. Отныне мы с вами стороны в судебном процессе или же скоро будем таковыми. Мистер Гудвин проводит вас вниз.

Он отвернулся, взял горшок и зачерпнул полную лопатку смеси из угля и осмундового торфа. И зря. Нельзя насыпать субстрат в горшок, пока на дно не положен дренаж из глиняных черепков.

Со своего насеста Хэролд видел Вульфа скорее в профиль, чем анфас. Прежде чем заговорить, он позволил боссу наполнить три горшка.

– Я вас не увольнял. Я не знал, как обстоят дела. И сейчас не знаю, но хотел бы знать.

– Желаете, чтобы я продолжил работу? – не поворачиваясь, поинтересовался Вульф.

– Да. Приезжает его мать.

– Очень хорошо. Арчи, проводи мистера Хэролда в кабинет и посвяти его в ход расследования. Опусти наше заключение, касающееся содержимого карманов Джонни. Мы пока не можем рисковать, допуская вмешательство в наши дела мистера Кремера.

– А все остальное можно довести до сведения? – уточнил я на всякий случай.

– Все остальное доведи.

Встав с табуретки, Хэролд подвернул ногу и чуть было не упал. Для того чтобы он смог размяться, я повел его вниз по лестнице.

Мой отчет его не слишком впечатлил, но, возможно, потому, что он был уже перегружен впечатлениями. Хэролд был в шоке, однако ушел от нас все еще нашим клиентом. Он назвал мне отель, в котором остановился, и я пообещал держать его в курсе дела.

Возле двери я посоветовал ему отговорить жену от визитов к Вульфу, который, уйдя по уши в работу, забывает о манерах. И конечно, умолчал, что Вульф нередко забывает о них и на досуге.

Оставшись в одиночестве, я решил кое с кем созвониться. Обсуждая задание для Орри, мы не забыли про моего преследователя, типа в бронзового цвета реглане и коричневой шляпе, который увязался за мной во вторник днем, когда я вышел из дома и направился в суд взглянуть на Питера Хейза.

С тех пор о шпике не было ни слуху ни духу. И это давало основание предположить, что газетное объявление возбудило чье-то любопытство, угасшее, как только присяжные признали Хейза виновным.

Мы пришли к выводу, что Орри бесполезно этим заниматься, поскольку начать неоткуда. Однако не мешало все же позвонить в несколько агентств, где у меня есть приятели, и кое-что выяснить.

Конечно, мне не очень верилось, что туда обращались с целью приставить ко мне шпиона, а еще меньше, что в этом сознаются. Но иной раз в дружеской беседе проскальзывает едва заметный намек. Так почему бы не воспользоваться этой возможностью? Тем более что даже задницу от кресла не надо отрывать.

Я прикинул и решил сперва обратиться к Делу Бэскому. Только я стал набирать его номер, как появились сразу двое: Вульф – из своей оранжереи и Сол Пензер – с задания.

По лицу Сола ни черта не узн́аешь, если он играет с тобой в покер или ему нужно что-то от тебя утаить. Однако в остальных случаях он не осторожничает, поэтому я, едва впустив его в дверь, усек, что он принес горяченькое.

Вульф тоже просек и стал проявлять признаки нетерпения.

– Ну? – потребовал он, когда Пензер уселся.

– С самого начала? – поинтересовался Сол.

– С самого начала.

– Я позвонил в девять тридцать две. Трубку сняла женщина. Я попросил позвать к телефону Эллу Рейес. Она поинтересовалась, кто спрашивает Эллу. Я сказал, что следователь службы социального страхования. Она спросила, какое у меня дело к Элле Рейес. Я ответил, что произошла какая-то путаница с именами и мне необходимо в ней разобраться. Тогда она сказала, что Эллы нет и она не знает, когда та придет. Я, разумеется, ее поблагодарил. Уже здесь что-то было не так. Чтобы хозяйка не знала, когда появится горничная, которая ночует в хозяйской квартире? Я подъехал прямо к дому и познакомился с привратником.

Знали бы вы, что скрывалось за словами «познакомился с привратником»! Это значило, что уже после трех минут общения привратник разрешил Солу подняться в квартиру на лифте, не уведомляя заранее хозяев. Пензеру подражать невозможно, он неподражаем.

– Я поднялся в квартиру. Дверь мне открыла миссис Ирвин. Я сказал, что у меня оказались дела по соседству и я решил зайти к Элле Рейес. Она ответила, что Эллы нет и что ей неизвестно, когда та появится. Я чуть-чуть форсировал события, стараясь, правда, не пережать. Сообщил, что, помимо всего прочего, в компании что-то напутали с адресами. Быть может, хозяйка сумеет мне помочь? Не знает ли она, по какому еще адресу появляется Элла Рейес? К примеру, как насчет адреса ее семейства? Хозяйка сказала, что семейство Эллы Рейес проживает на Восточной Сто тридцать седьмой улице. Я справился насчет номера дома. Она пошла в другую комнату и нашла номер – триста шесть.

Сол посмотрел в мою сторону.

– Ты не собираешься записать это в свой блокнот, Арчи? – поинтересовался он.

Я последовал его совету, а Пензер продолжил свой рассказ:

– Я спустился вниз и спросил у привратника, не видел ли он, как сегодня утром выходила из дома горничная миссис Ирвин. Он сказал, что не видел. И вообще не видел, чтобы она возвращалась. Оказывается, вечер четверга у нее выходной. К хозяевам она обычно возвращается в восемь утра в пятницу. Но на этот раз привратник ее не видел. Он спросил у лифтера, но выяснилось, что и тот Эллы не видел. Я отправился по адресу и разыскал дом, обшарпанный, без лифта и горячей воды. Повидался с матерью Эллы Рейес. Я старался быть очень осторожным, но, сами знаете, как непросто бывает с такими людьми. По крайней мере, мне удалось выяснить, что обычно Элла наведывается к родным в четверг вечером, но в этот четверг она почему-то не появилась. Миссис Рейес уже думала позвонить миссис Ирвин, но побоялась. Вдруг Элла занимается чем-то таким, о чем лучше не знать ее хозяйке? Прямо мамаша этого не сказала, но все и так было понятно. Я весь день болтался туда-сюда. Привратник в доме Ирвинов уверял меня, что вчера Элла Рейес ушла как обычно, в шесть, причем одна. Миссис Рейес назвала мне фамилии двух друзей своей дочери. Я повидал и их, они мне дали еще кое-какие адреса. Никто ничего об Элле не слышал и не видел ее. Я еще два раза звонил миссис Ирвин и каждый час справлялся в полиции насчет несчастных случаев, разумеется не называя никаких фамилий. Последний раз, в пять часов, мне ответили, что в районе Сто сороковой улицы, на берегу реки Гарлем, под грудой досок обнаружено тело неизвестной женщины, которое в данный момент уже увезли в морг. Я отправился в морг, но тело туда еще не привозили. Когда его наконец доставили, я на него взглянул и решил, что оно очень подходит под описание, данное миссис Моллой: около тридцати, маленькая и аккуратная, кофе со сливками. Только с головой у нее было черт-те что: весь затылок размозжен. Такие вот дела.

Я встал, но тут же, сообразив, что этим делу не поможешь, снова сел. Вульф набрал воздух через нос и выпустил его через рот – не человек, а компрессор.

– Разумеется, мне не нужно спрашивать тебя, подтвердил ли ты свои предположения официально, – произнес он.

– Разумеется, нет, сэр. Предположения есть предположения.

– Вот именно. В котором часу закрывается морг?

Один этот вопрос доказывал, что он гений. Ибо не знать таких вещей, когда больше двух десятков лет расследуешь убийства, позволительно только гению. Но, черт возьми, он на самом деле этого не знал!

– Он никогда не закрывается, – подсказал Сол.

– В таком случае мы можем продолжить работу. Арчи, звони миссис Моллой и попроси ее подъехать к моргу.

– Не выйдет, – уперся я. – Далеко не каждой женщине я могу назначить свидание в морге. И уж конечно, не миссис Моллой. К тому же не исключено, что негодяй в перерывах между убийствами развлекается прослушиванием телефонных разговоров. Я за ней заеду.

– Валяй.

Что я и сделал.

Глава пятнадцатая

Я сел на стул напротив Сельмы. Приглашение сесть я принял только потому, что по дороге сюда пришел к решению, способному несколько затянуть мое пребывание в ее квартире.

На ней было платье из тонкой лимонно-желтой ткани. Возможно, дакрона. Хотя мне хотелось, чтобы это оказалась шерсть.

– Когда мы с вами увиделись впервые, пятьдесят часов назад, я мог поставить один к двадцати на то, что Питера Хейза оправдают, – начал я. – Теперь все обстоит иначе. Ставлю двадцать к одному.

Она сощурила глаза, отчего их уголки слегка приподнялись.

– Вы просто стараетесь меня подбодрить.

– Нет, но не скрою, это намек на то, что нам требуется ваша помощь. Помните, я звонил вам сегодня утром? Хотел узнать, как зовут горничную миссис Ирвин, и попросил описать ее внешность? Сегодня днем на Сто сороковой улице под грудой досок обнаружено тело женщины с пробитым черепом, которое уже доставлено в морг. Мы предполагаем, что это Элла Рейес, но не уверены, а знать необходимо. Я заехал за вами, чтобы мы взглянули на нее вместе.

Она села и долго смотрела на меня не моргая. Я ждал. Наконец она обрела дар речи.

– Хорошо, – согласилась она, – я поеду. Сейчас?

Никакой нервической дрожи, никаких стонов и охов, никаких вопросов. Я решил, что все складывается как нельзя лучше. Она настолько сражена другим страшным известием, что все остальное ей уже до лампочки.

– Да. Но сперва соберите сумку с таким расчетом, чтобы день-два ночевать вне дома. Мы прихватим ее с собой, – посоветовал я. – Вы будете жить у Вульфа, пока все не закончится.

Она замотала головой:

– Не выйдет. Я сказала вам об этом еще вчера. Мне нужно побыть одной. Я не могу находиться на людях, есть в чьем-то присутствии…

– Вам и не придется. Будете есть в своей комнате. Кстати, она просто замечательная. Я не прошу вас, леди, я вам приказываю. Пятьдесят часов назад мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы перебороть свои чувства к вам. И я не хотел бы испытать нечто подобное снова. А это будет неизбежно, если вас найдут с пробитой головой. Я хочу помочь вашему парню выйти на волю и застать вас здесь живой, а не хладным трупом. Преступник уже прикончил Моллоя, Джонни Кимса и Эллу Рейес. Не ведаю, что у него была за причина убивать ее. Не исключено, что он посчитает необходимым разделаться и с вами. А я не хочу, чтобы ему это удалось. Собирайте сумку, и закончим наш разговор. Время не терпит.

Будь я проклят, если она не переборола в себе желания протянуть мне руку. Женский инстинкт – не упускать ни единой возможности – восходит, вероятно, еще к тем временам, когда у нас, грешных, имелись хвосты. Но все же она превозмогла себя и встала.

– По-моему, все это довольно глупо. Но так или иначе, мне не хочется умирать именно сейчас, – призналась она и вышла в соседнюю комнату.

Еще один шаг в сторону жизни. Совсем недавно она говорила, что, считай, умерла.

Сельма появилась через пять минут, в шляпе, жакете и с коричневым чемоданчиком в руке. Я взял у нее чемодан, и мы отбыли.

Чтобы сэкономить время, я намеревался растолковать ей программу нашего вечера, когда мы сели в такси, но ничего не вышло. После того как я сказал шоферу: «Городской морг, Восточная Четыреста двадцать девятая», он вылупился на нас, как баран. Но все же мы тронулись.

Сельма сказала, что хочет задать мне один вопрос. Я ей, конечно, позволил. Она придвинулась ко мне так близко, что ее губы оказались в дюйме от моего уха, и спросила:

– Почему в таком случае Питер хотел уйти с оружием?

– Вы что, на самом деле не догадываетесь?

– Нет, я… Нет, конечно. Откуда я могу знать?

– Он решил, что на оружии ваши отпечатки, и хотел их стереть.

Она в изумлении уставилась на меня. Ее лицо находилось так близко от моего, что я не мог его видеть.

– Но откуда… Нет! Он не мог так подумать! Не мог!

– Если вы хотите, чтобы нас не слышали, говорите тише. Почему не мог? Ведь вы могли? Вам можно, а ему, выходит, нельзя? Теперь вы склонны поменять точку зрения, но произошло это не без нашего участия. Он же все это время был изолирован от внешнего мира и, очевидно, продолжает так думать. А почему бы и нет?

– Питер думает, что я убила Майкла?

– Разумеется. Раз он знает, что сам его не убивал, ничего другого ему и в голову не приходит.

Она вцепилась в мой локоть обеими руками:

– Мистер Гудвин, я хочу его видеть! Я должна видеть его прямо сейчас!

– Увидите, но не там, куда мы едем, и не прямо сейчас. Бога ради, не раздавите мне руку. Успокойтесь и встряхнитесь. Вам еще предстоит работа. Я собирался сообщить вам обо всем позже, но вы сами напросились.

Так что, когда такси остановилось на обочине перед моргом, я все еще не успел ее проинструктировать. А поскольку я не хотел, чтобы мои инструкции слышал шофер, то велел ему подождать, оставив в такси чемодан, помог Сельме выйти из машины и прогулялся с ней до угла и назад. Я не знал, в каком состоянии ее мозги после всего услышанного, поэтому постарался, чтобы она уяснила свою задачу еще до того, как мы войдем в морг.

Там меня знали, и было бы мудрее послать ее туда одну, но я не стал рисковать. Я сказал сидевшему за столом в предбаннике сержанту по фамилия Донован, что моя спутница хотела бы взглянуть на тело женщины, найденное на берегу реки. Он уставился на миссис Моллой.

– Как фамилия дамы?

– Какая разница? Она гражданка этой страны и исправно платит налоги.

Он покачал головой:

– Такое правило, Гудвин, ты же знаешь. Фамилия?

– Миссис Элис Белт, проживает в отеле «Черчилль».

– О’кей. И кто же, по ее мнению, покойница?

Такие расспросы, насколько мне известно, не совсем законны, и я не стал отвечать. После недолгого ожидания служитель, которого я не знал, провел нас длинным коридором в то самое помещение, где когда-то Вульф положил два старых динара на веки мертвого Марко Вукчича87.

Теперь на том же длинном столе под яркими лампами было распростерто другое тело, до половины укрытое простыней. Головой трупа занимался знакомый мне помощник прозектора. Когда мы подошли к столу, он поприветствовал меня и, отложив инструменты, отошел.

Сельма вцепилась мне в локоть – не потому, что перепугалась, а потому, что так предписывалось сценарием. Голова убитой женщины была обезображена, и Сельме пришлось наклониться, чтобы рассмотреть ее получше. Через четыре секунды она выпрямилась и дважды стиснула мой локоть.

– Нет, не она, – произнесла вслух миссис Моллой.

Сценарием не предусматривалось, что она должна повиснуть на моей руке, когда мы будем уходить. Однако она висела на ней весь обратный путь по коридору и до ворот. И только у стола Донована, к которому я подошел сказать, что миссис Белт не опознала тело, она выпустила мою руку.

Когда мы вышли на улицу, я замедлил шаги и спросил у нее:

– Насколько вы уверены?

– Абсолютно. Это она.

Обычно по Тридцать четвертой улице не едешь, а ползешь, но сейчас здесь было свободно. Всю дорогу Сельма сидела откинувшись на спинку сиденья и закрыв глаза. За какой-то час она получила три сильнейших удара. Сперва узнала, что П. Х. считает ее убийцей собственного мужа. Потом поняла, что сам он ее супруга не убивал. И наконец, она увидела труп. Бедняжка явно заслужила передышку.

Когда мы прибыли в особняк Вульфа, я помог ей взойти по ступенькам крыльца и снять пальто, а потом велел следовать за мной. Мы поднялись в южную комнату. Солнце давно спряталось, но и без него комната выглядела чудесно.

Я зажег свет, положил чемодан на подставку и отправился в ванную проверить, на месте ли полотенца, мыло, стакан для зубной щетки и все остальное. Она рухнула в кресло. Я растолковал ей назначение двух телефонных аппаратов, один из которых служил для внутренней связи, другой – для городских звонков, сказал, что Фриц принесет ей поднос с едой, и оставил ее наедине с невеселыми думами.

Вульф находился в столовой в состоянии, близком к голодной смерти. Так же чувствовал себя и Сол Пензер. Фриц стоял в своей обычной позе.

– У нас дома гостья, – сообщил я. – Миссис Моллой. С багажом. Я показал ей, как запирается дверь. Она не хочет есть на людях, поэтому, надеюсь, ей подадут еду в комнату.

Начались бурные дебаты. На ужин было свиное филе, тушенное в вине с пряностями. Наши кавалеры решили, что гостье непременно должно понравиться. А если нет, что тогда?..

Было уже восемь, я изнемогал от голода, а посему оставил их с их проблемами, отправился на кухню и положил себе целую тарелку филе. К тому времени как я вернулся в столовую, проблема с подносом для миссис Моллой была решена. Я занял свое место, взял нож и вилку и принялся за работу.

– Накладывая себе в тарелку свинину, я раздумывал над оптимальной диетой для бейсболиста, – разглагольствовал я. – Полагаю, все зависит от игрока. Возьмем, к примеру, этого парня, Кампанеллу88, которому наверняка приходилось ограничивать свой аппетит…

– Помолчи, Арчи, – буркнул Вульф.

– Что?! – изумился я. – Табу на разговоры о деле за столом ввели вы, а не я. Но если предпочитаете сменить тему, для поддержания разговора скажу, что лицо человека, испытывающего стресс, весьма и весьма любопытный объект для изучения. Возьмем, к примеру, женщину, чье лицо я изучал полчаса тому назад. Она смотрела на бренные останки и узнавала ту, которую совсем недавно видела здоровой и веселой, но ей не хотелось, чтобы об этом стало известно посторонним. Она пыталась уподобить свое лицо непроницаемой маске, но это было, увы, непросто.

– Н-да, должно быть, интересно… – прокомментировал Сол. – Так ты говоришь, она сразу же опознала убитую?

– Вне всякого сомнения. Но вы, джентльмены, продолжайте разговор, а то я очень голоден.

И с этими словами я отправил в рот солидный кусок филе.

Да, соблюдать издавна заведенные правила в тот день ну никак не удавалось. Еще одно из них пошло к черту, когда, покончив с десертом, пить кофе мы перешли в кабинет. Правда, подобное у нас случается нередко.

Я доложил обо всем, как обычно, в подробностях, но не полностью. Некоторые мои пассажи в разговоре с миссис Моллой не имели значения для дела. Как и тот факт, что ей хотелось протянуть мне руку, но она подавила в себе это нескромное желание.

Мы обсудили положение дел и виды на будущее. Разумеется, объектами нашего повышенного интереса отныне становились мистер и миссис Томас Л. Ирвин. Остановка была за тем, как этот интерес удовлетворить.

Ведь может случиться, что они станут отвергать всякую осведомленность относительно причин отсутствия их горничной, а когда узнают, что она убита, просто разведут руками. Что тогда?..

Главным образом говорили мы с Солом. Вульф сидел и слушал, а возможно, и не слушал. Сфинкс, его не поймешь.

Единственная причина, по которой нам стоило временно скрывать личность убитой, состояла в том, чтобы сначала нанести визит Ирвинам и Аркоффам. Но если мы не собирались их навещать, то могли поставить в известность полицию.

Разумеется, копы уже исследовали со всех сторон кучу досок и местность вокруг. И если мы наведем полицейских на след Ирвинов или Аркоффов, вряд ли им это что-то даст. Правда, зная заключение медэксперта о времени смерти Эллы Рейес, они могут поинтересоваться у супругов, где те были с такого-то по такой-то час в четверг ночью. Этого требовала элементарная вежливость.

Пришел Фриц с пивом и сказал, что миссис Моллой очень понравилась свинина, но съела она лишь маленький кусочек. Вульф велел мне сходить к ней и поинтересоваться, удобно ли она устроилась.

Я поднялся по лестнице и обнаружил, что Сельма не заперла дверь. Тем не менее я постучал, получил разрешение войти и вошел.

Миссис Моллой, судя по всему, металась из угла в угол. Я сказал, что если ей не нравятся книги на полке, то внизу их значительно больше, я могу принести журналы и что-нибудь еще. Пока мы с ней беседовали, внизу раздался звонок в дверь, но я никак на него не прореагировал, поскольку там был Сол. Сельма сказала, что ей ничего не нужно, что она скоро ляжет и попытается заснуть.

– Надеюсь, вы знаете, что я оценила, какой вы замечательный человек, – промолвила она. – И как я ценю все, что вы делаете. И надеюсь, вы не посчитали меня глупой гусыней из-за того, что я спросила, могу ли увидеться завтра с Питером. Я действительно хочу его видеть.

– Похоже, вам это удастся, – заверил я. – Фрейер сумеет организовать. Но я бы на вашем месте не настаивал.

– Почему?

– Потому что вы вдова человека, в убийстве которого обвиняют нашего клиента. Потому что между вами будут стальная решетка и охранники. Потому что это будет раздражать Питера. Он все еще думает, что Моллоя убили вы, и нет никакой возможности его разубедить. Ложитесь спать, и пусть все идет своим чередом.

Она смотрела на меня в упор. Да, она обладала потрясающим даром смотреть на мужчину в упор.

– Хорошо, – согласилась она и протянула мне руку. – Спокойной ночи.

Я взял ее руку и несколько церемонно пожал, потом вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь, и вернулся в кабинет, где увидел развалившегося в красном кожаном кресле инспектора Кремера, а в одном из желтых, рядом с Солом Пензером, – Пэрли Стеббинса.

Глава шестнадцатая

Я шел к себе за стол и слышал громовые раскаты кремеровского голоса:

– …и я сыт по горло! Вчера в час дня вам позвонил Стеббинс и сообщил Гудвину насчет Джонни Кимса. Он спросил, не на вас ли работал Кимс. Гудвин пообещал поинтересоваться у вас и перезвонить. Но не позвонил. В четыре тридцать Стеббинс позвонил снова, и Гудвин снова тянул канитель. Вчера в девять тридцать вечера я наведался к вам лично. Вы помните, чт́о мне ответили? Помимо всего прочего…

– Прошу вас, мистер Кремер, пощадите мои уши. – Вульф обладал способностью вежливо, но вместе с тем решительно заткнуть рот крикуну. – Я сам знаю, чт́о произошло и чт́о при этом было сказано.

– Не сомневаюсь. Хорошо, перейду к сегодняшнему дню. Сегодня днем в пять сорок две Сол Пензер прибывает в городской морг и ждет, когда привезут труп, чтобы на него взглянуть. Взглянув на тело, он тут же сматывается. В семь тридцать в морг прибывает Гудвин с целью посмотреть на ту же покойницу, а с ним – какая-то женщина. Он говорит, что убитую они не опознали, и оба смываются. Он называет свою спутницу миссис Белт, а в качестве адреса указывает отель «Черчилль». В «Черчилле» не зарегистрировано никакой миссис Белт. Выходит, это снова ваши проклятые штучки! Вчера вы восемь часов водили нас за нос относительно Кимса, а потом еще и мне пудрили мозги, когда я был у вас вечером. Так что я сыт по горло. Факты, связанные с убийством, находятся в моей юрисдикции, и я хочу, чтобы они у меня были.

Вульф покачал головой:

– Вчера вечером, мистер Кремер, я вовсе не пудрил вам мозги.

– Черта с два не пудрили!

– Нет, сэр. Я делал все возможное, чтобы снабдить вас фактами, за исключением следующего: хотя Питер Хейз отрицает, что его настоящее имя – Пол Хэролд, мы установили, что так оно и есть. Вы же воспользовались этой информацией характерным для вас образом. Выяснив, что Джеймс Р. Хэролд является моим клиентом, вы уведомили этого джентльмена, что, по всей вероятности, отыскали его сына. Вы попросили мистера Хэролда приехать, даже не посчитав возможным предупредить об этом меня. Не говоря уже о том, чтобы посоветоваться. Учитывая, как вы распоряжаетесь фактами, которыми я вас снабжаю, я впредь хорошенько подумаю, прежде чем сообщать вам новые.

– Чепуха. Я не уведомлял Хэролда. Это сделал лейтенант Мэрфи.

– После того как вы передали ему наш с вами разговор.

Вульф махнул рукой. Это означало, что он не принимает никаких оправданий Кремера.

– Однако, как уже сказал, я сообщил вам все факты, которые, по моим представлениям, вас касались. Я пересказал то, что узнал от супругов Аркофф и Ирвин. И специально обратил ваше внимание на наиболее значимый факт – содержимое карманов Джонни Кимса. Факт не просто значимый, а прямо-таки взывающий к действию. Я довел до вашего сведения следующее: Кимс отбыл от нас в семь тридцать вечера в среду, чтобы побеседовать с Аркоффами и Ирвинами, имея в кармане сто долларов на расходы. При его беседе с Ирвинами присутствовала их горничная. Эта беседа была прервана уходом Ирвинов. При Кимсе нашли всего двадцать два доллара шестнадцать центов. Я сообщил вам факты, что, разумеется, должен был сделать, но я не обязан сообщать вам свои выводы.

– Какие еще выводы?

– Что Кимс в ходе своей деятельности потратил эту самую сотню долларов. Скорее всего, на подкуп какого-то лица. По-видимому, горничной Ирвинов. Мистер Гудвин узнал ее имя и описание внешности от миссис Моллой. К Ирвинам был послан мистер Пензер, но он не обнаружил горничную. Он разыскивал ее целый день, и в конце концов его поиски увенчались успехом. Он отыскал ее в морге, хотя, пока мы не обратились к миссис Моллой, это было лишь предположение.

– Гудвин сказал Доновану другое. Он сказал, что им не удалось опознать труп.

– Разумеется. Миссис Моллой была не в том состоянии, чтобы ей докучали расспросами. А ваши коллеги могли донимать ее целую ночь. Кстати, могу уберечь вас от лишних хлопот, связанных с набегом на ее квартиру. Она у меня, спит наверху, и я не позволю ее беспокоить.

– Она опознала труп?

– Да. С уверенностью. Она опознала его как мисс Эллу Рейес, горничную Ирвинов.

Кремер уставился на Стеббинса, а Стеббинс – на Кремера. Инспектор извлек из кармана сигару, покатал ее между ладонями, сунул в рот и зажал в зубах. Я крайне редко видел, чтобы он закуривал, но сигару во рту Кремер держал часто. Он снова посмотрел на Стеббинса, но сержант уже глядел на Вульфа.

– Я понимаю, для вас это удар. Однако вам придется с этим смириться, – снисходительно произнес Вульф. – Теперь можно почти с уверенностью сказать, что на основании доказательств, собранных вашими людьми, невинного человека обвинили в убийстве. Разумеется, сознавать это не слишком приятно…

– До уверенности пока далеко.

– Позвольте, позвольте, мистер Кремер. Вы отнюдь не осел, так что не прикидывайтесь. Кимс проводил расследование по делу Моллоя и был убит. В результате расследования он установил контакт с Эллой Рейес, теперь убита и она. Кстати, сколько при ней обнаружено денег?

Кремер ответил не сразу. Он предпочел бы вообще обойти молчанием этот вопрос. Однако газетчики, вероятно, уже все разнюхали. В итоге инспектор не ответил, а спросил, причем не у Вульфа, а у меня:

– Гудвин, а та сотня долларов, что ты дал Кимсу, – в каких она была купюрах?

– Пять потрепанных десяток и десять потрепанных пятерок. Некоторые люди не любят новые купюры.

Он устремил свои колючие серые глаза на Стеббинса:

– Пэрли, это те самые деньги?

– Да, сэр. Ни кошелька, ни сумки обнаружено не было. Она спрятала деньги в чулок – пять десяток и десять пятерок.

Вульф хрюкнул:

– Это мои деньги. Кстати, что касается денег, то тут присутствует еще один момент. Я выяснил – полагаю, и вам это тоже известно, – что Моллой арендовал сейф под вымышленной фамилией. Распорядителем его наследства назначен некий Диган, Патрик Диган. Когда мистер Диган в присутствии мистера Гудвина и мистера Паркера открыл сейф, в нем оказалось триста двадцать шесть тысяч шестьсот сорок долларов наличными. Однако…

– Мне ничего не известно! – запротестовал Кремер.

– Вне всякого сомнения, мистер Диган доведет эти факты до вашего сведения. Но мне хотелось бы узнать следующее: где ключ от сейфа? Я почти уверен, что такие вещи носят при себе. В карманах Моллоя не обнаружили ключа?

– Что-то не припомню. – Кремер повернулся к Стеббинсу: – Пэрли?

Стеббинс покачал головой.

– А при Питере Хейзе, которого, как вы считаете, застали на месте преступления, этого ключа не было?

– Кажется, нет. Пэрли?

– Нет, сэр. При нем были ключи, но не от сейфа.

Вульф хрюкнул:

– Теперь давайте рассмотрим следующий аспект. Ясно как божий день, что при Моллое был ключ, но ключа не обнаружили ни на его теле, ни у Питера Хейза. Где же ключ? Кто его взял? Ну что, мистер Кремер, все еще далеко до уверенности?

Кремер сунул в рот сигару, пожевал ее и снова вынул.

– Не знаю. И вы не знаете, хотя заварили жуткую кашу. Удивлен, что не вижу здесь Аркоффов и Ирвинов. Вот, вероятно, почему вы держите в тайне, что труп опознан. Хотите вцепиться в них раньше меня. Они что, уже едут сюда?

– Нет. Мы с мистером Гудвином и мистером Пензером обсуждали состояние дел на данный момент. Я не инспирирую никаких расследований, пока не имею на руках того, что мне нужно. Вопрос упирается в следующее: куда направился Кимс и с кем он виделся после разговора с горничной? Проще всего предположить, что он остался в квартире Ирвинов, дожидаться их возвращения, но у нас нет доказательств. Хотя это уже не по моей части. Разумеется, сейчас ваши люди кинутся трясти привратника и лифтера. Но что из того, если те скажут, что в среду вечером Кимс снова поднялся наверх вскоре после того, как вышел из дома вместе с Ирвинами, и спустился вниз лишь после их возвращения домой? Ирвины непременно станут отрицать, что Кимс был в их квартире, когда они вернулись, и что они виделись или разговаривали с ним после своего возвращения. – Вульф сделал широкий жест. – Однако я вовсе не противник расследования, связанного с выяснением алиби и прочих запутанных проблем. Все дело в том, что у меня нет ни сил, ни людей, которыми вы располагаете в избытке. Все это вам известно лучше, чем мне. Если, например, существуют доказательства того, что Кимс вернулся в квартиру Аркоффов после разговора с Эллой Рейес, и вы их обнаружите, слава богу. Я мечтаю, чтобы эту работу завершили вы. Вам явно не хочется иметь на своем счету два нераскрытых убийства, и вы приложите все силы и старания, чтобы их раскрыть. А потом неизбежно оправдаете Питера Хейза. Что касается меня, то моя миссия окончена.

– Как же! Ведь два свеженьких трупа появились из-за вас!

– Чепуха и ребячество, мистер Кремер. Вы сами это понимаете.

Стеббинс издал какой-то звук, и Кремер поинтересовался:

– У тебя есть вопрос, Пэрли?

– Это не совсем вопрос, – прохрипел Пэрли.

В присутствии Вульфа он обычно начинает хрипеть, поскольку вынужден подавлять в себе естественные побуждения. Точнее, одно-единственное. Выяснить, сколько ударов кулаком нужно нанести Вульфу, чтобы тот лишился дара речи. Тем не менее он продолжал:

– Просто я не верю, что Вульф складывает лапки. Он явно что-то придерживает до поры до времени. Когда мы, надрываясь, как последние ослы, подгоним факты один к одному, наш белоручка вынет из рукава то, что прятал там все это время. Зачем он держит у себя вдову Моллоя? Помните, у нас был ордер на обыск этого проклятого дома? Мы перерыли его от и до. А потом оказалось, что у него в оранжерее в ящике под мхом и еще какой-то гадостью пряталась женщина, которую он даже поливал водичкой. Правда, мы это выяснили уже задним числом89. Я могу подняться и привести миссис Молой сюда. Или давайте сходим за ней вместе. Гудвин не посмеет остановить блюстителя порядка, но если вдруг…

Стеббинс вскочил, но я уже успел набрать номер южной комнаты по внутреннему телефону, и Сельма сняла трубку.

– Это Арчи Гудвин. Миссис Моллой, немедленно заприте дверь. Я подожду у телефона.

– Уже заперла. А в чем…

– Прекрасно. Простите, что побеспокоил, но тут одному типу по фамилии Стеббинс – да-да, это полицейский – что-то ударило в голову. Боюсь, как бы он не поднялся наверх и не стал вам досаждать. Чепуха, конечно, но дверь не открывайте никому, кроме меня. Вплоть до дальнейшего распоряжения. – Я повесил трубку и повернулся к нашей компании. – Успокойтесь, сержант. Принести вам стакан воды?

На шее Стеббинса начала пульсировать жила.

– Мы в доме, где чинят препятствия отправлению правосудия, – просипел он, обращаясь к Кремеру. – Она опознала труп и промолчала об этом. Плевать я хотел на дверные запоры!

Он знал, что никто не позволит ему ломать дверь, просто был очень расстроен. Кремер не обратил на него ни малейшего внимания. Он пристал к Вульфу:

– Миссис Моллой знает что-то такое, что вы хотели бы от меня скрыть?

– Насколько мне известно, ничего. – Вульф оставался невозмутимым. – Нет, мне нечего от вас скрывать. Миссис Моллой – моя гостья. И я бы не хотел подвергать ее назойливым расспросам, даже если они носят пристойный характер. А мистеру Стеббинсу пора бы знать, что со мной его грубость не пройдет. Если вы желаете получить подтверждение тому, что убитая на самом деле Элла Рейес, почему бы вам не обратиться за помощью к мистеру или миссис Ирвин или кому-нибудь из семейства самой Эллы? Адрес мы вам предоставим.

– Дом триста шесть, Восточная Сто тридцать седьмая улица, – отбарабанил я.

Пэрли достал свой блокнот и записал адрес. Кремер швырнул изжеванную сигару в мусорную корзину, промазав, как обычно, и встал.

– Быть может, время уже наступило, а может, еще и нет, – загадочно изрек он. – Но оно непременно наступит.

Он вышел, за ним последовал Пэрли. Честь проводить их я предоставил Солу, ибо подумал, что Пэрли вполне может дать мне походя кулаком в глаз, а я – так же походя – вломить ему ботинком под колено, что лишь осложнит наши и без того непростые взаимоотношения.

Когда Сол вернулся, Вульф сидел откинувшись на спинку кресла, а я подбирал с полу сигару Кремера. Пензер спросил, есть ли для него задание, и я сказал, что нет.

– Садись. Скоро будет. Насколько тебе известно, мистеру Вульфу лучше думается с закрытыми глазами.

Вульф открыл глаза:

– Я не думаю. Думать не о чем. И задания нет никакого. Вон птички за окном поют.

Это было как раз то, чего я так боялся.

– Очень плохо, – констатировал я. – Но было бы куда хуже, если бы был жив Джонни. Вам пришлось бы придумывать задание пятерым, а не четверым.

Он печально посмотрел на меня:

– Друг мой Арчи, я отдаю себе полный отчет в том, что Джонни, когда его убили, работал на меня. И то, что он ослушался моих инструкций, не снимает с меня ответственности за его гибель. Ни в коей мере. Но в данный момент этим делом занимается мистер Кремер со своей командой. Вас попросту сметут и растопчут. Кремеру прекрасно известно, что с Питера Хейза будет снято обвинение в убийстве. Он собирал улики, которые подтверждали вину Хейза. Теперь пускай собирает те, которые послужат Хейзу оправданием.

– А если он не захочет?

– Мы за этим проследим. Поднимись к миссис Моллой и позволь ей поблагодарить тебя за доблесть, проявленную при спасении ее от полицейских зануд. Только сперва взлохмать себе волосы, как будто участвовал в драке. – Внезапно он перешел на рык: – Ты полагаешь, мне нравится сидеть здесь и наблюдать, как этот коновал крушит и ломает все на своем пути к негодяю, которого я вынудил совершить два убийства?!

– Полагаю, вам это нравится, – произнес я, отчетливо выговаривая каждое слово.

– Как насчет банки пива, Арчи? – примирительным тоном поинтересовался Сол.

Глава семнадцатая

Нет, мы не просидели за картами и пивом все эти три ночи и два дня, хотя с тем же успехом могли и просидеть. Ночь с пятницы на субботу, субботу, ночь с субботы на воскресенье, воскресенье и ночь с воскресенья на понедельник. Правда, мы жили не в полном вакууме. Что-то вокруг нас происходило.

В субботу утром, например, Альберт Фрейер провел целый час в обществе Вульфа, составил полное представление о происходящем и вышел от него, сияя от счастья. Он даже одобрил решение Вульфа пустить по следу полицейских, так как было ясно, что, арестовав убийцу Джонни Кимса и Эллы Рейес, они волей-неволей снимут с мученического креста Питера Хейза.

Джеймс Р. Хэролд звонил нам дважды в день, а в воскресенье объявился лично, да еще вместе с женой. Благодаря этой женщине я лишний раз убедился, что не следует составлять мнение о человеке за глаза. Я был уверен, что встречу особу, склонную на всех наскакивать и всех клевать, и отчасти так и было, однако после первых трех минут знакомства мне стало ясно, что в свое время, устав от наскоков, миссис Хэролд поняла, что отдавать куда приятнее, чем брать.

Что касается нашего клиента, нельзя сказать, что я целиком и полностью изменил о нем мнение, однако лучше в нем разобрался. Когда он говорил, что его жена теряет терпение, я понимал, на чьей стороне моя симпатия. К тому же ему хватило ума привести супругу после четырех, когда, как он знал, Вульф неотлучно находится в оранжерее. Я с ней прекрасно поладил, и, когда они от меня уходили, Хэролд все еще оставался нашим клиентом.

В субботу утром позвонил Патрик Диган, а в шесть он был у нас. Очевидно, ему не терпелось выяснить, каковы намерения Сельмы Моллой относительно обнаруженных в сейфе денег. Он пытался убедить ее, что глупо от них отказываться, а заодно обсудил развитие событий со мной и Вульфом.

В «Газетт» сообщалось, что помощник Ниро Вульфа Арчи Гудвин появился в морге, чтобы взглянуть на труп Эллы Рейес, а поэтому, вероятно, существует какая-то связь между ее убийством и гибелью Джонни Кимса, хотя полиция упорно отмалчивается. Дигану не терпелось узнать подробности.

Беседа закончилась на неприятной ноте. Вульф признал вполне обоснованным интерес Дигана к подробностям. В конце концов, Элла Рейес служила горничной у миссис Ирвин, а Диган близок с этой дамой. Диган вскипел. Вульф попытался втолковать ему, что вовсе не имел в виду ничего дурного, употребив слово «близкий». И все равно Диган уходил от нас в гневном расположении духа.

Нуждаясь в полной и свежей информации об успехах Кремера и его дружины, мы не только поддерживали дружбу с полицией, но и милостиво позволили Пэрли Стеббинсу в субботу днем повидаться с миссис Моллой. Аудиенция продолжалась три часа, Фриц даже подал освежающие напитки.

Нам было приятно услышать от Сельмы, что Пэрли потратил битый час на выяснение различных аспектов, связанных с убийством ее мужа, таких как наличие мотивов у Аркоффа и Ирвина. Определенно дело Моллоя сняли с полки.

Благодаря вопросам, которые задавал Пэрли, стало ясно, что подозревали всех, но никого в особенности. Когда он уходил, я спросил, достигнут ли хотя бы небольшой просвет в расследовании, но он так злобно огрызнулся, что я понял: полиция пребывает во мраке.

В воскресенье вечером Сельма ужинала вместе с нами в столовой. И в воскресенье в час дня она тоже сидела за нашим столом. В тот день на обед было куриное фрикасе с клецками, по рецепту методистов90. Фриц отнюдь не методист, однако его клецки пришлись бы по вкусу даже ангелам.

Сол Пензер с Орри Кетером два дня подряд навещали друзей Моллоя из списка, которым нас снабдил Патрик Диган, в попытках выяснить хоть что-то о происхождении обнаруженных в сейфе денег. В воскресенье утром Солу померещилось, будто он нечто откопал, но, увы, надежда оказалась ложной.

Фред Даркин, выясняя подробности биографии Лессера, нарыл материала на три журнальных номера, если бы даже их пришлось заполнять от корки до корки. Однако не обнаружил никаких намеков на то, что его герой так или иначе связан с Ирвинами или Аркоффами.

И тем не менее Фред кое-чего добился.

В воскресенье днем, когда мы с Сельмой находились в цокольном этаже, где я показывал ей, как держать бильярдный кий, раздался звонок в дверь. Я поднялся в прихожую и увидел, что Фриц разговаривает через дверную щель с приятелем Делии.

Я уже давненько не видел никого из подозреваемых, и мне захотелось сердечно пожать руку этому парню, что, однако, не соответствовало его расположению духа. Он выглядел еще мрачней, чем раньше.

В кабинете он встал в воинственную позу и начал мне выговаривать. Оказывается, он обнаружил какого-то типа, который болтался поблизости и выспрашивал всяческие подробности из его жизни. К тому же оказалось, что этот тип, как и я, работает на Вульфа, а потому вся болтовня насчет статьи для журнала всего лишь предлог. Следовательно, ему, черт побери, необходимо знать правду. Он говорил сбивчиво, к тому же не уточнил, какую именно правду ему нужно знать, но я его понял. Он был рассержен.

Ни он, ни я не получили ни малейшего удовольствия от нашей встречи. Что касается меня, то я не собирался извиняться перед Делией Брандт за то, что подшутил над ней, и не порадовал Лессера обещанием посадить под замок Вульфа или самого себя. Ну а он, естественно, не стал отвечать на мои вопросы. Даже слушать ничего не хотел. Не пожелал сообщить, когда они с Делией собираются пожениться.

Наконец мне удалось выпроводить его в прихожую, а потом за дверь, после чего я вернулся к миссис Моллой, и мы продолжили урок игры на бильярде.

В тот же воскресной вечер, но чуть позже, появился инспектор Кремер. Вульф предложил ему пива, он не отказался, и я понял, что нам не придется спрашивать, как дела у полиции. Дела оставались плачевными.

Кремер соглашается выпить пива, лишь когда хочет нам показать, что ничто человеческое ему не чуждо, а следовательно, и обращаться с ним нужно как с человеческим существом, не более того. Он старался вести себя пристойно. Ведь у него не было дубинки, чтобы бить нас по голове.

Оказалось, что у Кремера нет вообще ничего. За минувшие два дня и две ночи ему не удалось продвинуться вперед ни на дюйм. Следовательно, тот самый факт или факты, которые Вульф берег на будущее, требовались ему немедленно.

У Вульфа в рукаве ничего припрятано не было, о чем он и сказал Кремеру. Ответ не удовлетворил нашего гостя. И немудрено, если учитывать опыт нашего общения в прошлом. Дело кончилось тем, что он вскочил с кресла и, оставив недопитый стакан пива, направился к выходу.

Закрыв за ним дверь, я вернулся в кабинет и сказал Вульфу бодрым тоном:

– Забудьте о нем. Он так устал! Утром ему снова на службу, несмотря на дурное настроение. Где-то через месяц он непременно возьмет след, к августу у него будет готово дело. Конечно, к тому времени Питера Хейза успеют казнить на электрическом стуле. Но, черт побери, всегда можно будет извиниться перед его отцом, матерью и…

– Замолчи, Арчи.

– Хорошо, сэр. Не опасайся я оставить миссис Моллой наедине с вами, подал бы в отставку. Нудная работенка. Да и вообще, разве это работа?

– Скоро будет много работы.

Вульф набрал воздуха и задержал его где-то в районе талии, если таковая у него имелась. Когда он выпустил воздух, я услышал:

– Должна появиться. Если становится совсем невыносимо, необходимо что-то предпринимать. Скажи Солу, Фреду и Орри, чтобы собрались здесь в восемь утра.

Я запер сейф, разобрал бумаги у себя на столе и поднялся в свою комнату, откуда намеревался позвонить ребятам. Вульф остался сидеть за своим столом, представляя собой идеальную модель христианского мученика, правда несколько раздобревшего.

Он в некотором роде меня избаловал. Кое-какие из придуманных им зрелищных шарад теперь заставляли меня ожидать от него чего-то грандиозного. Поэтому, когда я в понедельник утром узнал нашу программу, меня постигло разочарование. Снова поиски клада, но теперь уже не в сейфе. Сейчас-то я признаю, что Вульф все ловко придумал, но тогда я был в полной уверенности, что мы имеем лишь чертовски маленькую мышку, порожденную огромной горой.

Я пошел на жертвы, выбравшись из постели намного раньше обычного, чтобы к восьми, то есть к приходу ребят, закончить завтрак. Однако выяснилось, что я зря старался. Вульф позвонил по внутреннему телефону и велел перенести нашу встречу на восемь сорок пять.

В назначенное время мы поднялись в его спальню. Разумеется, я шествовал впереди. Мы увидели, что дверь в комнату босса распахнута настежь, и вошли. Он сидел за столом возле окна, завтрак уже убрали, он пил кофе и просматривал утренний выпуск «Таймс», покоившийся на подставке для чтения.

Вульф приветствовал своих агентов, а у меня спросил, нет ли новостей. Я ответил «нет», а также доложил, что звонил Стеббинсу, который был готов оттяпать мне ухо и не откусил его только за дальностью расстояния.

Вульф сделал глоток кофе и поставил чашку на стол.

– Тогда нам придется работать самим. Вы все четверо направитесь в квартиру миссис Моллой и обыщете там каждый дюйм. Возьмите щупы для мебельной обшивки и все остальные инструменты. Проблема заключается в том, что мы не знаем, чт́о искать.

– Тогда откуда нам знать, то мы обнаружили или не то?

– А вы и не будете знать это наверняка. Но нам известно следующее: Моллоя убили не без причин. Он прятал в сейфе, снятом на чужую фамилию, большую сумму денег и хотел уехать из страны. Самые тщательные расспросы среди друзей и знакомых не дали даже намека на то, откуда у него деньги, как и когда он их получил. Более того, ни на теле убитого, ни среди бумаг в его офисе, ни в квартире, ни в сейфе не было обнаружено ничего, хотя бы косвенно намекающего на существование этих денег. Что-то мне не верится, что нигде не сохранилось даже намека на такое богатство. Я говорил Арчи еще в пятницу, что, если человек попадает в скверную ситуацию, которая угрожает его жизни, он должен где-то припрятать некое указание на эту угрозу. Какой-нибудь сувенир. Я надеялся, что мы отыщем его в сейфе. Оказалось, там ничего подобного нет. Нам нужно было продолжать действовать в том же направлении, но помешали другие дела, в частности убийство служанки.

Он сделал глоток кофе.

– Нам необходим этот сувенир. Им может оказаться портфель, блокнот, один-единственный листок бумаги. Нет, я просто не представляю, что это может быть. Разумеется, Моллой мог припрятать сувенир где угодно – поручить его заботам какого-нибудь приятеля, оставить в камере хранения отеля или вокзала. Но прежде всего стоит хорошенько обыскать квартиру убитого. Искомый предмет может обнаружиться там с той же вероятностью, что и в любом другом месте, а квартира – самая доступная для нас зона поисков. Любой предмет, попавший в поле вашего зрения или вам под руку, рассматривайте с точки зрения того, не может ли он представлять собой то, что нам нужно. Арчи, объясни все миссис Моллой, поинтересуйся, не желает ли она вас сопровождать, а если нет, попроси у нее разрешение на осмотр квартиры и ключ. Все, джентльмены! Не спрашиваю, есть ли у вас вопросы, поскольку у меня все равно нет на них ответов. Арчи, оставь на моем столе телефон квартиры. Вдруг мне потребуется с тобой связаться?

Мы вышли. Я поднялся на один лестничный марш, зная, что Сельма у себя: Фриц только что отнес ей поднос с завтраком. К тому времени нас с ней уже связывали достаточно близкие (но не интимные) отношения, чтобы я прибег к условному стуку: два-один-два.

Мне было дозволено войти. И я отметил – просто в силу привычки все подмечать, чрезвычайно важной для детектива, – что она замечательно выглядит в мягком, длинном, свободного покроя одеянии лимонного цвета, то ли халате, то ли домашнем платье, и без грима. Мы пожелали друг другу доброго утра, и я сообщил, что за ночь ничего существенного не произошло, но нами разработана программа действий.

Когда я пояснил миссис Молой суть нашего плана, она усомнилась, что в ее квартире может обнаружиться что-то неизвестное ей. Тогда я напомнил, что она даже не потрудилась заглянуть в доставленные из офиса мужа картонные коробки, и спросил, избавилась ли она от одежды Моллоя и прочих его вещей. Выяснилось, что нет. Ей попросту не хотелось ни к чему прикасаться, поэтому все на месте. Я предупредил, что обыск будет доскональным, и она не возражала. Желания поехать с нами на квартиру вдова не изъявила.

– Вы наверняка решите, что я не в своем уме. Ведь совсем недавно я не хотела перебираться сюда. А вот теперь у меня нет ни малейшего желания когда-нибудь снова войти в ту дверь. Похоже, моя беда была в том, что я просто не решалась оттуда съехать.

Ее беда была в том, возразил я, что она считала Питера Хейза убийцей Моллоя. Но это уже в прошлом. Затем я взял у нее ключи, спустился вниз, где меня ждали парни, положил на стол Вульфа записку с телефоном квартиры и предупредил Фрица, что мы уходим. Сол и Фред собрали комплект инструментов из того, что нашлось в шкафу в кабинете. Мы держим там буквально все, начиная от ключей и кончая отмычками.

Описание всего, что мы проделали в тот день в квартире Моллоя между 9.35 утра и 3.10 дня, возможно, пригодилось бы вам для поисков утерянных бриллиантов или редкостных почтовых марок, но если вы не теряли ни того ни другого, оно только нагонит на вас скуку.

Под конец мы знали много нового о хозяевах квартиры. Например, что Моллой собирал использованные лезвия в картонную коробочку, которую хранил в своем туалетном столике. Или что кто-то однажды прожег маленькую дырочку в сиденье стула, вероятно сигаретой, а потом непонятно для чего засунул в нее кусочек лимонной кожуры. Что у миссис Моллой три пояса с резинками; что она носит бледно-желтое нижнее белье, белые ночные сорочки и чулки четырех оттенков телесного цвета, не хранит никаких писем, кроме полученных от сестры из Арканзаса; что у нее нет неоплаченных счетов, за исключением одного, из прачечной, на три доллара восемьдесят четыре цента. Что у всей мебели в квартире прямые ножки. Что если у вас из рук выскальзывает сахарница с гранулированным сахаром, который рассыпается по полу, это равносильно стихийному бедствию.

Мы с Солом также внимательнейшим образом обследовали каждый клочок бумаги в трех картонных коробках, которыми занимался Орри.

Было бы неверно сказать, что мы вообще ничего не обнаружили. Мы обнаружили два пустых ящика – самых верхних с обеих сторон двухтумбового письменного стола, стоявшего возле стены в комнате, которая, очевидно, служила берлогой Моллою.

Ни один из шести ключей, которыми снабдила меня Сельма, не подходил к их замкам – отличным замкам марки «Уэзерби». И Солу пришлось поработать над ними инструментами из нашего набора. Ящики оказались девственно пустыми. Заперли их, очевидно, лишь в силу привычки.

В 3.10 я позвонил Вульфу и вывалил на него все дурные новости, в том числе касающиеся ящиков стола. Орри просил передать боссу, что еще никогда в жизни ему не приходилось тратить столько времени и сил на поиски, давшие такой ничтожный результат, о чем я благоразумно умолчал. Вульф велел передать Фреду и Орри, что на сегодня они свободны, а меня вызвал к себе.

Проверив, все ли в порядке после нашего набега, мы отбыли восвояси. Фред с Орри направились в угловой бар топить свое разочарование в стакане виски, а мы с Солом стали ловить такси.

Возвращались мы отнюдь не в лучшем расположении духа. Если наш гений не способен измыслить ничего, кроме прочесывания территории Большого Нью-Йорка, включая Джерси и Лонг-Айленд, в поисках некоего сувенира, возможно не существующего в природе, перспективы у нас отнюдь не блестящие.

Однако оказалось, что у Вульфа на уме есть кое-что более определенное. Не успели мы с Солом переступить порог кабинета, как он выпалил, обращаясь ко мне:

– Насчет Делии Брандт… Того приглашения отправиться с Моллоем в Южную Америку… В среду ты сказал, что, по ее уверениям, она ответила отказом. Однако тебе показалось, что это была ложь. С чего ты это взял?

Я на мгновение задумался.

– Да с того, каким тоном это было сказано, как она посмотрела на меня, как отвечала на вопросы, касающиеся нашего дела. И вообще, у меня сложилось о ней определенное впечатление.

– Оно изменилось с тех пор? После того как ты узнал, что она собирается замуж за Уильяма Лессера?

– Нет, черт побери! Не может же она поехать в Южную Америку с мертвецом. К тому же, как нам стало известно из рапортов Фреда, Лессера она держала возле себя в качестве запасного игрока. Если бы Лессер узнал, с каким счетом проигрывает, и захотел бы взять реванш…

– Я не об этом. Если Моллой собирался уехать вместе с этой особой и она согласилась, он мог дать ей кое-что на хранение. Например, что-то из тех самых ящиков, которые сейчас пустуют. Так ли уж фантастично предположение, что, собираясь в поездку, он оставил что-нибудь на хранение в ее квартире?

– Нет, не так уж… Хотя я бы не доверил ей даже жетона от подземки. Правда, судя по всему, у Моллоя она пользовалась б́ольшим доверием. Вполне допускаю…

– Тогда вы с Солом отправитесь к ней с обыском. Немедленно.

Впадая в отчаяние, Вульф становится абсолютно бесстрашным. Готов не моргнув глазом подвергнуть меня риску пятилетнего пребывания на казенных харчах. Но это не так уж и страшно, поскольку я давно достиг возраста избирателя и всегда могу ответить ему «нет». Однако на этот раз он втягивал в авантюру не только меня, но и Сола. М-да…

– А она дома? – спросил Сол.

– Если она работает, ее не будет примерно до семнадцати тридцати, а то и позже. Если же она дома, я мог бы пригласить ее выпить шампанского. Но в таком случае тебе придется работать в одиночку. Позвонить ей?

– Пожалуй.

Я подошел к своему столу и набрал номер. Дождавшись пятнадцатого сигнала, повесил трубку и вновь повернулся лицом к обществу.

– Никто не отвечает. Сол, если тебе пришлась по душе эта идея, нам не понадобится весь набор инструментов – возьми только ключи. На двери парадной стоит мэнсоновский замок старого образца. В дверь ее квартиры врезан примитивный «уайетт». Ты разбираешься в этом лучше меня.

Сол поставил чемоданчик с инструментами на стол, выбрал четыре связки ключей и сунул их в карман, после чего закрыл чемоданчик. Пока он этим занимался, я достал из шкафа две пары резиновых перчаток.

– Должен напомнить вам, что осмотрительность ни в коей мере не позор для храбреца, – изрек Вульф. – Я не стану увиливать от ответственности. Сядем вместе!

– Премного вам благодарны, – поморщился я. – Если нас застукают, мы скажем, что вы умоляли нас не заниматься этим делом, сэр. Сядем без вас, чтобы как следует отдохнуть.

Мы ехали на Девятую авеню в такси и обсуждали по пути план действий, хотя обсуждать, честно говоря, было почти нечего. Выйдя из машины на Кристофер-стрит, мы прошли пешком до Арбор-стрит, свернули за угол и направились к дому номер 43. За те пять дней, что минули со времени моего первого визита, дом никто так и не покрасил. Мы вошли в вестибюль, и я нажал на кнопку рядом с фамилией Брандт. Никакого щелчка не последовало, я снова нажал на кнопку, подождал и надавил в третий раз.

– О’кей, – сказал я Солу и выглянул в приоткрытую дверь.

Арбор-стрит не Пятая авеню, так что мимо успели пройти лишь два мальчика и женщина с собакой, когда Сол окликнул меня:

– Готово, налетчик!

У него ушло на замок не более двух минут.

Он двигался впереди меня по узкой грязной лестнице. Мы условились для начала разобраться, что к чему. Потом я останусь сторожить верхнюю площадку лестницы, а он начнет раскопки. Когда мы миновали три лестничных марша, он достал из кармана связку ключей, приготовившись атаковать пресловутый «уайетт». Однако я напомнил ему изречение классика по поводу осмотрительности, которая не позорит храбреца, подошел к двери и постучал. Подождал, постучал громче, не получил ответа и посторонился, уступив место Солу.

На «уайетт» ушло больше времени, чем на замок парадной. Минуты, наверное, три. Наконец Сол управился с ним и толкнул дверь. Поскольку считалось, что я главный, ему надлежало уступить дорогу мне, но он первым перешагнул порог.

– Мама родная! – услышал я.

Я стоял рядом и смотрел во все глаза. Уже в первый мой визит передвижение по комнате требовало искусного лавирования. Теперь и оно бы нас не спасло. Табуретка для пианино стояла все там же, на проходе. Да и остальная мебель вроде бы находилась на месте. И тем не менее в комнате царил настоящий бедлам. Подушки распороты, повсюду валяются перья, книги и журналы сброшены с полок и грудами громоздятся на полу, из перевернутых цветочных горшков высыпана земля. Такое впечатление, что в квартире развлекалась дюжина пьяных орангутангов.

– Сукин сын. Грязно работает, не то что… – начал было я и осекся.

Сол увидел то же самое, и мы как по команде направились туда, обходя с двух сторон табурет для пианино. На полу возле кушетки, на которой я недавно разговаривал с Делией Брандт, лежала она сама – лицом вниз, вытянув ноги. Я присел на корточки с одной стороны от нее, Сол – с другой. Легкого прикосновения к ее плечу хватило, чтобы все понять. Она была мертва уже часов двенадцать, если не больше. Нам не пришлось искать рану – вокруг шеи жертвы была обмотана толстая бельевая веревка.

Мы разом выпрямились. Я направился к открытой двери спальни. Сол тем временем прикрыл наружную дверь. В спальне царил еще худший беспорядок: постель скомкана, из вспоротых матрацев торчит набивка, повсюду разбросана одежда, валяются прочие вещи. И даже в ванной все было перевернуто вверх дном.

Сол стоял и смотрел сверху вниз на убитую.

– Сначала он прикончил ее, а потом взялся за обыск, – заметил Пензер. – На ее теле перья из подушек.

– Да, я тоже обратил на это внимание. Он переворошил все, что мог, в спальне, ванной и даже клозете. Не оставил нам ничего, кроме одежды, которая на ней. То ли нашел, что искал, то ли его спугнули. А может, искомое слишком громоздко, чтобы она могла носить это при себе.

– Теперь у женщин одежда такая, что под ней ничего особо и не спрячешь. Так зачем трудиться и стаскивать ее с тела? Для чего ты достал перчатки? Хочешь обыскать труп?

– Нет. Ты тоже надень.

Я вручил ему перчатки и стал натягивать свои.

– Мы поищем там, где он не искал. Если, разумеется, ты не торопишься на свидание к любимой.

– На одежде отпечатки пальцев не остаются.

– А когда ты в перчатках, они не остаются вообще ни на чем.

Я достал из кармана складной нож, раскрыл его, присел на корточки, просунул два пальца под ворот блузки убитой и разорвал ее до самого пояса. Сол присел на корточки с другой стороны, расстегнул «молнию» на юбке и стащил ее. Я велел ему поискать в обуви – домашних сандалиях с завязками. Он их снял, обследовал и отшвырнул в сторону. С комбинацией сошло так же просто, как и с блузкой. Я отрезал бретельки и распорол ее сверху донизу по спине, потом отвернул обе половинки. Проблем не возникло и с трусиками. Я просунул пальцы под резинку, а Сол осторожно стащил их вниз. С поясом для чулок пришлось повозиться, мне не хотелось оцарапать кожу трупа. Сол снова присел на корточки напротив меня, помог мне приподнять тело и выполнить эту процедуру.

– Уже окоченела, – заметил он.

– Да. Засунь под бока края одежды, и мы перевернем ее.

Он так и сделал, а я подложил одну руку под плечо трупа, другую – под бедра, перевернул его прямо на подставленные ладони Сола, и теперь Делия Брандт уже лежала на спине. Лицо жертвы, задушенной двенадцать или даже четырнадцать часов назад, это вам не хорошенькое девичье личико. Сол прикрыл его остатками подушки и помог мне завершить обыск. До сих пор мы не обнаружили ничего, но, когда я снял с мисс Брандт бюстгальтер и она осталась абсолютно голой, я понял: вот оно – приклеено между грудей пластырем. Ключ.

Я отлепил пластырь, взял ключ в руки, внимательно рассмотрел его и проговорил:

– Камера хранения, вокзал Гранд-Сентрал. Быстро уходим!

Я сходил в спальню за покрывалом и накрыл тело. Сол уже был возле двери и снимал перчатки. Я тоже к тому времени, как очутился у двери, успел снять свои. Пензер повернул дверную ручку, предварительно обернув ее перчаткой, и таким же образом закрыл за собой входную дверь. Щелкнула пружина автоматического замка, и мы очутились на лестнице.

В подъезде нам никто не попался, но, когда мы очутились на улице, какой-то мужчина, очевидно здешний жилец, входя в подъезд, глянул в нашу сторону. Но он опоздал на две секунды для того, чтобы с уверенностью поклясться, что мы вышли из его дома.

Когда мы, свернув за угол, очутились на Кристофер-стрит, Сол поинтересовался:

– Подышим свежим воздухом?

– Где ты его возьмешь? Оставим это для лучших времен, – сказал я. – Все средства, ведущие к цели, по-своему неплохи, но стоит все-таки пользоваться лучшими. На Седьмой авеню наши дорожки разойдутся. Один из нас сядет в подземку и двинет на вокзал Гранд-Сентрал. Другой позвонит на Центр-стрит, а после доложит обо всем Вульфу. Чему ты отдаешь предпочтение?

– Я поеду на Гранд-Сентрал.

– О’кей.

Я вручил ему ключ.

– Не исключено, что за камерой хранения присматривают. Давай-ка мне ключи и перчатки…

Он на ходу незаметно переложил свой инвентарь в мой карман. На Седьмой авеню Сол спустился в подземку, а я нырнул в табачный магазин на углу, нашел телефонную кабину, набрал SP 7-3100 и, когда на другом конце провода сняли трубку, пропищал в микрофон:

– Имя – Делия Брандт, «бэ»-«эр»-«а»-«эн»-«дэ»-«тэ». Дом сорок три по Арбор-стрит, Манхэттен. Записали?

– Да, но что…

– Слушайте меня. Думаю, она умерла. В собственной квартире. Вам лучше поспешить.

Я повесил трубку, услышал щелчок и проверил, сглотнул ли автомат монету. А то случается, что он ее возвращает. Этот подлец монету сожрал. Я вышел и поймал такси.

Когда я вылезал из такси возле отделанного бурым песчаником особняка, было без четверти пять. Ровно час назад Вульф заявил, что не станет увиливать от ответственности. Дверь, как обычно в мое отсутствие, была на цепочке. Фриц впустил меня и, окинув внимательным взглядом, изрек:

– Ага, с добычей!

– Ты прав, – кивнул я. – Именно так. Но не хочу делать тебя соучастником. Поэтому, если спросят, какой у меня был вид, скажи: как всегда, унылый.

Пройдя в кабинет, я выложил из кармана ключи и перчатки, подошел к телефону и попытался дозвониться в оранжерею. Должно быть, Вульф был занят чем-то важным – трубку долго не снимали.

– Да? – наконец буркнул он.

– Извините за беспокойство, но, по-моему, вы должны знать, что нам пришлось заниматься не просто взломом и проникновением в чужое жилище, но кое-чем посерьезней. Мы были вынуждены потревожить останки дамы, погибшей насильственной смертью. Похоже, по ее квартире прошелся смерч. Она лежала на полу без признаков жизни, уже окоченевшая. Ее задушили. Мы раздели тело и нашли ключ от ячейки камеры хранения на Гранд-Сентрал, приклеенный пластырем прямо к коже. Забрали его и дали деру. По пути я позвонил из автомата в полицию. Сол отправился на вокзал взглянуть, чт́о лежит в ячейке. Он должен объявиться минут через двадцать.

– Когда наступила смерть?

– Больше двенадцати часов назад. Это все, что я могу сказать.

– В котором часу вчера у нас был Уильям Лессер?

– В четыре сорок.

Молчание. Потом сиплый от волнения голос босса изрек:

– Придется потерпеть. Нам необходимо знать, чт́о хранится в ячейке. Если еще один клад, то тогда… Хотя чего гадать? Что бы там ни было, вы с Солом займетесь содержимым.

Я с трудом справился с искушением спросить, не лучше ли принести содержимое отсека к нему в оранжерею. Но ему бы пришлось ответить отказом. А он уже и так был выведен из равновесия известием об очередном убийстве… Лучше не дразнить гусей.

Поскольку я не устанавливаю себе никаких железных правил, то, повесив трубку, отправился на крылечко встречать Сола. Даже спустился на семь ступенек и замер на тротуаре.

Соседские ребятишки, гонявшие мяч по мостовой, выстроились на противоположной стороне улицы и стали на меня глазеть. Наш дом возбуждал в них жуткое любопытство, казался таинственным и даже зловещим. Особенно с тех пор, как я привел к нам для беседы с Вульфом мальчика по имени Пит Дроссос, а на следующий день парнишку убили91. К тому времени, как я в десятый раз взглянул на часы, напряжение достигло пика. Мальчишки все так же стояли и таращились на меня, как на очковую змею.

Я уже собрался ретироваться в дом и занять наблюдательный пост у входной двери, когда к обочине подкатило такси, из которого вылез Сол с черным кожаным чемоданом средних размеров и расплатился с шофером. Решив не лишать его шанса покрасоваться с трофеем, я проследовал за ним в дом.

Пензер отнес чемодан прямо в кабинет и поставил на стул. Похоже, его находкой уже кто-то занимался. Замок был вскрыт, но не специалистом, а дилетантом, и теперь створки держались вместе лишь благодаря боковым зажимам.

– Будешь говорить ты или дашь слово мне? – поинтересовался я у Сола.

– Предоставляю слово тебе.

– Спасибо. Вульф все верно рассчитал. Моллой держал чемодан у нее на квартире. После его смерти – может, сразу, а может быть, только вчера – она вскрыла чемодан и слегка покопалась в нем. Я прикинул, сколько он может весить. Еще один вывод: она ничего не взяла. Если бы взяла, то не стала бы хранить его на вокзале и прятать ключ в столь интимном месте. К тому же чемодан полный. Вульф говорит, что мы с тобой должны изучить содержимое. Но я полагаю, для начала нам нужно заняться отпечатками.

Я достал из шкафа все необходимое, и мы приступили к работе. Конечно, нам недоставало навыков, которыми владел эксперт, занимавшийся банковским сейфом. Но, когда мы покончили с делом, у нас оказался целый набор фотоснимков с отпечатками, который не стыдно показать умным людям. Разумеется, они могли пригодиться нам лишь после того, как у нас окажутся образцы для сравнения. Припрятав убранные в конверты снимки, мы поставили чемодан ко мне на стол и открыли его.

Примерно на две трети он был заполнен всяким хламом. Там были рубашки и галстуки, вероятно самые любимые, с которыми Моллою не хотелось расставаться; пара шлепанцев; шесть тюбиков пасты для бритья; две пижамы; носки; носовые платки… Сложив барахло стопкой на столе, мы добрались до толстого кожаного портфеля, лежавшего на дне. С него тоже следовало бы снять отпечатки, но мы сгорали от нетерпения, поэтому я открыл его и вытащил на свет божий содержимое.

Там оказался не один сувенир, а целая коллекция. Сол придвинул стул, и мы вместе занялись исследованием портфеля. Не стану описывать то, что мы там обнаружили, даже перечислять не стану – на это ушла бы уйма времени.

Мы уже завершали работу, когда ровно в шесть из оранжереи спустился Вульф. Он направился было к своему столу, но, сделав крутой вираж, приблизился к моему и уставился на нашу галантерейную лавку.

– Это добро лежало сверху, – пояснил я, а потом постучал пальцами по стопке бумаг: – Главное – здесь. Сплошь сувениры. Такая прорва, что и верблюд подавился бы.

Вульф взял бумаги, обошел вокруг своего стола, уселся в кресло и приступил к изучению документов. Мы с Солом запихнули манатки Моллоя в чемодан, заперли его и расселись в кресла. Минут десять царила тишина, если не считать шелеста листов и похрюкивания Вульфа. Он уже почти добрался до конца стопки, когда зазвонил телефон. Я снял трубку.

– Кабинет Ниро Вульфа. Арчи Гуд…

– Это Стеббинс. Насчет женщины по фамилии Брандт. Делии Брандт. Когда вы видели ее в последний раз?

– Подожди секунду – что-то в носу засвербело, сейчас чихну. – Я прикрыл ладонью микрофон и обратился к Вульфу: – Это Стеббинс. Спрашивает насчет Делии Брандт. Если вас, разумеется, интересует такая мелочь.

Вульф нахмурился и, поколебавшись секунду, поднял трубку со своего телефона. Я отнял ладонь от микрофона и чихнул.

– Только бы не простуда! Когда я простыл в прошлый раз…

– Прекрати паясничать! – рявкнул Стеббинс. – Я задал тебе прямой вопрос.

– Понимаю. Тебе бы не мешало знать, что я не отвечу, пока ты не назовешь хотя бы самую плевую причину, почему я должен откровенничать по поводу встреч с этой Брандт, Делией Брандт. Итак?

– Она найдена мертвой в собственной квартире. Убитая. В ее телефонной книге есть ваши адрес и телефон. Причем это последняя запись, сделанная ее рукой. Так когда вы видели Делию в последний раз?

– Боже мой! Значит, она умерла?

– Да. Если тебя прикончат, ты тоже умрешь. Прекрати паясничать.

– Я не паясничаю. Если бы я никак не отреагировал на твое сообщение, ты бы решил, что это я ее убил. Я видел ее в первый и последний раз вечером в прошлую субботу, примерно около девяти тридцати, в ее квартире. Собирал сведения по делу Моллоя. Эта девчонка в течение десяти месяцев работала у него секретаршей. В прошлый четверг днем я говорил с ней по телефону. Очень коротко. Вот, собственно, и все.

– Так ты просто собирал сведения?

– Совершенно верно.

– Мы бы хотели, чтобы ты пришел к нам и сообщил, чт́о там насобирал. Прямо сейчас.

– Где вы находитесь?

– Забыл? Отдел по расследованию убийств Западного Манхэттена. Мы только что прибыли сюда с неким Лессером, Уильямом Лессером. Может, вспомнишь, когда видел его в последний раз?

– А чем вызвано столь навязчивое любопытство? Мне нужно знать причину, ты же знаешь.

– Знаю. Он пришел к Делии Брандт двадцать минут назад и застал там нас. Говорит, будто у них было назначено свидание. Еще он говорит, что это вы ее прикончили. Убедительная причина? Так когда ты видел его в последний раз?

Мне так и не пришлось ответить на этот вопрос, ибо в трубке раздался голос Вульфа:

– Мистер Стеббинс, это Ниро Вульф. Я бы хотел поговорить с мистером Кремером.

– Он занят. – Могу поклясться чем угодно, у Пэрли садится голос, стоит ему услышать или увидеть Вульфа. – Нам нужен Гудвин.

– Но сперва я должен поговорить с мистером Кремером.

Молчание. Потом львиный рык:

– Погодите. Я узнаю.

Мы ждали. Я разглядывал Вульфа. Пустое занятие. Физиономия его оставалась непроницаемой, глаза были закрыты. Он открыл их, лишь услыхав голос Кремера.

– Вульф? Это Кремер. Что вам угодно?

– Мне угодно представить вам убийцу. Я готов это сделать. Если хотите, можете захватить с собой мистера и миссис…

– Сейчас я буду у вас!

– Нет. Мне еще нужно изучить кое-какие документы. Вас не впустят. Приезжайте в девять и возьмите с собой супругов Ирвин и Аркофф. А также можете захватить мистера Лессера. Он заслужил место в партере. Вы должны быть обязательно. В девять часов.

– Черт побери, хотел бы я знать…

– Узнаете в свое время. У меня еще много работы.

Вульф положил трубку на рычаг, и я сделал то же самое.

– Арчи, позвони мистеру Фрейеру, мистеру Дигану и мистеру Хэролду, – велел он. – Если последний хочет взять с собой жену, пускай берет. В таких случаях чем солиднее аудитория, тем лучше. И поставь в известность миссис Моллой.

– Миссис Моллой здесь не будет.

– Но ведь она здесь.

– Я хотел сказать, что присутствие Хэролда лишает ее возможности занять место среди публики. Она не знает, что Питер Хейз на самом деле Пол Хэролд. Пускай он сам ей об этом скажет, когда захочет. Как бы там ни было, она не желает показываться на людях. К тому же она, строго говоря, вам не нужна.

– Очень хорошо!

Он посмотрел на меня с иронией. Возможно, ему представлялось, что взгляд его исполнен нежнейшей симпатии, но я расценил его как ироничный.

– Разумеется, вас с Солом там сегодня не было. Если понадобится разъяснить, откуда у меня взялся материал, я сумею выкрутиться, не волнуйтесь.

– Значит, я свободен? – поинтересовался Сол.

– Нет. Ты должен быть под рукой. Мы еще успеем поужинать. А теперь я займусь бумагами.

И он вновь сосредоточился на кипе лежащих перед ним бумаг.

Глава восемнадцатая

Хозяин опоздал на вечеринку, но не по своей вине. Я не присутствовал при конфиденциальном разговоре Вульфа с Кремером в столовой, на котором настоял последний, ибо у меня были другие дела. Однако, проходя мимо дверей, чтобы встретить прибывших гостей, я слышал их голоса. Поскольку дверь кабинета сделана из звуконепроницаемого материала, а я ее, естественно, закрыл, туда не доносилось ни звука.

Красное кожаное кресло, разумеется, было зарезервировано за инспектором Кремером. Пэрли Стеббинс уселся поблизости от него у стены и разглядывал собравшихся. Джером и Рита Аркофф, так же как Том и Фанни Ирвин, занимали места в первом ряду. Ирвин сел поближе к жене, но почему-то не взял ее за руку. Мистер и миссис Хэролд, а также Альберт Фрейер устроились поодаль, возле глобуса. За Аркоффами и Ирвинами расположились Уильям Лессер и Патрик Диган, между которыми примостился Сол Пензер, чуть-чуть отодвинувшийся назад. Таким образом, между мной и Диганом не было никаких преград, Сол же находился от него на расстоянии вытянутой руки.

Было девять пятнадцать, и тишина, нарушаемая лишь тихим бормотанием, становилась невыносимой, когда наконец открылась дверь и вошли Вульф и Кремер. Вульф направился к своему столу и сел в кресло. Кремер встал в позу и приготовился произнести речь.

– Хочу, чтобы вы поняли: это не официальное расследование, – начал он. – Пятеро из вас пришли сюда по моей просьбе, но это была всего лишь просьба. Мы с сержантом Стеббинсом находимся здесь в качестве наблюдателей, а потому не несем никакой ответственности за то, что скажет либо сделает Ниро Вульф. В настоящий момент дела обстоят так, что вы вольны в любую минуту встать и уйти.

– Все это не совсем законно, не так ли, инспектор? – спросил Аркофф.

– Я сказал, что вы можете встать и уйти, – повторил Кремер.

Он постоял еще какое-то время, потом направился к креслу, сел и зло уставился на Вульфа.

Вульф оглядел собравшихся.

– Хочу начать с любопытного совпадения, хотя это и не очень существенно, – изрек он тоном светского сплетника. – Не очень существенно, однако нельзя сказать, что совсем неуместно. Читая сегодня за завтраком «Таймс», я обратил внимание на сообщение из Вашингтона, помещенное на первой странице. – Он взял со стола газету. – Если позволите, я вам кое-что процитирую:

Сегодня подкомиссией Сената был рекомендован к рассмотрению закон о предоставлении полной и достоверной информации, обязующий все частные благотворительные и пенсионные фонды предъявлять свою финансовую документацию для проверки государственным инспекторам. Это предложение было основано на двухгодичном изучении их практики, вскрывшем нарушения различного рода от небрежного ведения бухгалтерской отчетности до растрат на общую сумму в 900 тыс. долларов.

Денежные средства, которыми располагают подобные фонды, признала сенатская подкомиссия, выросли настолько, что позволяют в настоящий момент обеспечивать пособиями 29 млн рабочих, а также 46 млн их иждивенцев. Одни только активы пенсионных фондов в настоящий момент составляют примерно 25 млрд долларов.

Сенатская группа, возглавляемая сенатором-демократом от штата Иллинойс Полом X. Дугласом, заявила: «В то время как подавляющее большинство пенсионных, а также благотворительных программ честно и ответственно претворяются в жизнь, существует множество примеров, когда права получателей пособий и пенсий игнорируются. В других случаях средства, выделенные на осуществление этих программ, становятся добычей бессовестных людей».

Вульф отложил газету в сторону.

– Там есть еще кое-что, но и прочитанного достаточно. Я цитировал для протокола, а также по той причине, что этот материал дает нам возможность поставить слово «благотворительность» в один ряд с крупными суммами денег. Целую неделю я безрезультатно пытался напасть на след человека, убившего Майкла Моллоя, а следовательно, Джонни Кимса и Эллу Рейес. Трудная оказалась задачка! Патрик Диган возглавляет организацию, именуемую Благотворительной ассоциацией союза механиков. Что касается большой суммы денег, то она была обнаружена в сейфе Моллоя, который тот арендовал под вымышленной фамилией.

Он оттолкнул от себя газету.

– Тоненькая ниточка в результате долгой и кропотливой работы в конце концов указала бы мне дорогу к истине, но, к счастью, ею воспользоваться не пришлось. Здесь, в моем столе, находится пачка бумаг, доказывающих, что на протяжении ряда лет Моллой скупал небольшие участки земли в различных уголках страны. Их стоимость, а также суммы денег, которые ему пришлось за них выложить, были невелики. В каждом случае в графе «Покупатель» значился какой-нибудь лагерь – Всемирный детский лагерь или лагерь «Голубое небо». На приобретение таких объектов – общим числом двадцать восемь – ушло около двух миллионов долларов, принадлежащих организации мистера Дигана и выданных под закладные. Доля Моллоя в незаконных прибылях составляла одну четверть. Дигану доставалось три четверти. И полагаю, каждому приходилось нести какие-то расходы. Последняя подобная сделка была заключена не так давно – семнадцатого октября прошлого года. Я бы мог сообщить вам множество всяческих подробностей, однако вполне достаточно знать дело в общих чертах. Желаете прокомментировать сказанное, мистер Диган?

Разумеется, все взгляды устремились на Дигана, в то время как сам он не отрывал глаз от лица Вульфа.

– Нет. Скажу только, что это возмутительная клевета и за нее я спущу с вас шкуру. Представьте мне эту самую пачку бумаг, – потребовал Диган.

Вульф покачал головой:

– Их вам представит окружной прокурор, когда сочтет нужным. Но я потешу ваше любопытство. Когда Моллой, встревоженный сенатским расследованием, решил покинуть страну, прихватив с собой свою долю, а также секретаршу Делию Брандт, он запихнул самые важные документы в чемодан, который хранил в квартире мисс Брандт. Все это наводит на некоторые размышления, поскольку благоразумия ради их следовало уничтожить. Похоже, он надеялся использовать их в будущем. Скорее всего, с целью избежать наказания, снабдив правосудие уликами против вас. Не подлежит сомнению тот факт, что вы об этом догадались, вот почему и убили его. Желаете прокомментировать сказанное?

– Нет. Продолжайте, черт вас возьми.

– Минуточку, – раздался голос Кремера, – я хочу взглянуть на эти документы.

– Не сейчас, – возразил Вульф. – Вы согласились дать мне целый час для изложения сути дела и никак в него не вмешиваться.

– Откуда вы их взяли?

– Слушайте, и сами все поймете. – Вульф снова повернулся к Дигану: – Вам, скорее всего, было известно о том, что Моллой располагает подобными документами, причем часть из них заполнена вашей рукой. К тому же вы знали либо догадывались, что он намеревается сменить место жительства. Вероятно, вы требовали, чтобы он отдал вам бумаги или уничтожил их в вашем присутствии, но он на это не пошел. Когда вы убили его, у вас не было времени обыскивать квартиру. Однако вы успели порыться в его карманах и, вероятно, почувствовали облегчение, найдя в них ключ от сейфа, который представлялся вам самым подходящим хранилищем для компрометирующих документов. Но то было слабое утешение, ведь вы не осмеливались воспользоваться ключом. Если он все еще у вас – а скорее всего, так оно и есть, – он послужит убийственным доказательством вашей вины. Теперь как распорядитель наследства Моллоя вы владеете и другим ключом. Однако компания, сдающая в аренду сейфы, наверняка отличит настоящий ключ от дубликата, который им пришлось сделать. Кстати, как бы вы вышли из положения, если бы, открыв сейф в присутствии мистера Гудвина и мистера Паркера, обнаружили в нем желанные документы? Вы обдумали свою линию поведения в такой ситуации?

Диган молчал.

– Продолжайте, – потребовал Кремер. – Откуда у вас бумаги?

Вульф проигнорировал его вопрос.

– Однако бумаг в сейфе не оказалось. Еще один вопрос: как у вас хватило смелости убить Моллоя, если вы не знали, где документы? Рискну ответить на него. Заманив в ловушку Питера Хейза и сделав его козлом отпущения, вы сохранили за собой возможность позднее обыскать квартиру самым тщательным образом, ибо являлись старым другом миссис Моллой. Ее здесь нет, чтобы подтвердить сказанное, но с этим можно и подождать.

– А где она? – спросил Кремер.

И снова Вульф не обратил на него ни малейшего внимания.

– Следует признать, что вам, мистер Диган, сопутствовала удача. Например, в случае с этим сейфом. У вас был ключ от него, но вы бы не осмелились к нему подступиться, даже если бы знали фамилию, под которой Моллой арендовал ячейку, а вам, вероятно, она была неизвестна. Но тут вмешалась фортуна в моем лице. Благодаря мне вы получили доступ к сейфу. Увы, вам это ничего не дало, поскольку бумаг в сейфе не оказалось. Вы же, не имея на руках этих самых бумаг, чувствовали себя в большой опасности. Что вы предпринимаете? Сделаю вам комплимент и предположу: вы остановились на мысли, что Моллой мог хранить бумаги в квартире Делии Брандт, и вступили с ней в переговоры. Но, скорее всего, вы моего комплимента не заслужили. Куда вероятней, что в переговоры с вами вступила она, ибо, решив выйти замуж за Уильяма Лессера, желала избавиться от чемодана Моллоя, который все еще находился в ее квартире. Перед тем как сделать это, она вскрыла чемодан и проверила содержимое. И если в нем были паспорта или билеты на пароход либо самолет, она их уничтожила. Она просмотрела пачку бумаг и узнала из них, что где-то хранится приличная сумма денег, что вы на пару с Моллоем проворачивали незаконные сделки и, вероятнее всего, знаете, где лежат деньги. Эта особа была не так уж простодушна. Прежде чем вступить с вами в переговоры, она поместила чемодан с бумагами в камеру хранения на вокзале Гранд-Сентрал. Потом встретилась с вами, рассказала, чт́о ей известно и чт́о у нее имеется, и потребовала деньги.

– Это ложь! – завопил Уильям Лессер.

Вульф метнул взгляд в его сторону:

– В таком случае вам известно, как она поступила?

– Нет! Но только не так! Это ложь!

– Тогда позвольте мне закончить. У всякой лжи, как и у правды, должна быть цель. И вот тут-то, мистер Диган, удача от вас отвернулась. Вы не могли дать ей деньги из сейфа. Но даже если бы ей отошла часть причитающейся вам доли, а она взамен уступила вам бумаги, вы бы все равно не смогли изъять у нее из памяти то, что она знала. Она по-прежнему представляла бы для вас угрозу. Поэтому прошлым вечером вы пришли к ней на квартиру, как я полагаю, пообещав отдать деньги и забрать бумаги. В действительности вы решили убить ее, что и сделали. Я не знаю… Сол!

Не могу сказать, что Пензер проворонил бросок. Сидя между Лессером и Диганом, он, естественно, сосредоточил все свое внимание на последнем. Лессер же не давал поводов для беспокойства. И вдруг он перегнулся через колени Сола, намереваясь то ли схватить Дигана за грудки, то ли стукнуть его кулаком, а возможно, то и другое сразу.

К тому времени, как подоспел я, у Сола в руках была зажата фалда от пиджака Лессера, Диган сидел на полу, а над ними возвышался Пэрли Стеббинс. Однако Пэрли, имевшего свои причины для вмешательства, совсем не интересовал Лессер, которого он целиком и полностью доверил Пензеру. Стеббинс схватил Дигана за плечи огромными ручищами, вздернул его на ноги и усадил на стул, пока мы на пару с Солом отбуксировали Лессера на кушетку. Когда все снова заняли свои места, ситуация изменилась в нашу пользу. Теперь Стеббинс сидел с одной стороны от Дигана, Сол – с другой, Лессер же был изолирован от общества. Кремер, который встал с кресла, чтобы наблюдать за восстановлением порядка, снова в него опустился.

– Мистер Диган, я говорил, что не знаю, обыскивали вы квартиру Делии Брандт в поисках документов или нет, – как ни в чем не бывало продолжал Вульф. – Но естественно предположить, что обыскивали. Да, мистер Кремер?

– Кто-то ее обыскивал, – проворчал Кремер. – Ладно, остановимся на этом. Я хочу видеть бумаги, а также хочу знать, откуда они у вас.

Вульф бросил взгляд на настенные часы:

– У меня в запасе еще тридцать восемь минут. Разумеется, воспользовавшись своей властью, вы можете лишить меня этого времени. Но вы дали мне слово. Здесь ведь не притон, правда?

Физиономия Кремера налилась кровью.

– Продолжайте, – буркнул он.

– Я так и думал, что вы согласитесь. – Вульф повернулся к Дигану: – Вы, естественно, произвели обыск, но это не дало никаких результатов. Вы искали не миниатюрную вещицу вроде ключа, а что-то покрупнее. Но и в противном случае вы бы все равно ничего не нашли, поскольку судьбой именно мне было предназначено отыскать эту малость. Как она мне досталась – это уже дело второе, которое мистер Кремер может обсудить со мной позже, если, разумеется, сочтет нужным. Вас же касается только то, что я эту малость добыл, дал мистеру Пензеру и послал его на вокзал Гранд-Сентрал, откуда он вернулся с чемоданом. Из него я достал пачку бумаг, которые теперь находятся в моем сейфе. Я их как раз просматривал, когда позвонил мистер Кремер, и мы с ним условились об этой нашей встрече. Вот и все, мистер Диган. – Вульф скосил глаза влево. Теперь он говорил громким и резким голосом: – Что касается вас, миссис Ирвин, мне интересно, отдаете ли вы себе отчет в том, как глубоко завязли?

– Не говори ничего, Фанни.

Ирвин встал.

– Мы уходим. Пошли, Фанни.

Он дотронулся до плеча жены, которая тоже встала.

– Думаю, вам не удастся уйти, – изрек Вульф. – Цитирую мистера Кремера: «В настоящий момент дела обстоят так, что вы вольны в любую минуту встать и уйти». Но теперь дела обстоят уже совсем иным образом. Арчи, встань к двери! Мистер Кремер, если понадобится, примените силу.

Кремер ни минуты не колебался.

– Вам придется остаться и все выслушать, мистер Ирвин, – по обыкновению, грубо приказал он.

– Я отказываюсь вам подчиняться, инспектор, – отчеканил тот. – В мои намерения не входит сидеть здесь и слушать, как оскорбляют и запугивают мою жену.

– Тогда можете стоять. Гудвин, встань возле двери. Никто не выйдет из комнаты без моего разрешения. Я заявляю это официально. Продолжайте, Вульф. И да поможет вам Бог, если вы пошли не той дорогой.

Вульф не отрываясь глядел на Фанни Ирвин:

– Можете сесть, миссис Ирвин. Вот так-то лучше. Вы знаете почти все из того, что я собираюсь вам рассказать. Возможно, даже абсолютно все. В прошлую среду вечером человек по фамилии Кимс, мой агент, появился у вас в квартире и беседовал с вами и вашим мужем. Вы спешили на вечеринку, поэтому разговор оказался коротким. Кимс вышел на улицу вместе с вами, но вскоре вернулся в вашу квартиру и имел беседу с вашей горничной Эллой Рейес, которой дал сто долларов наличными. В обмен на это она снабдила его кое-какой информацией. В частности, она рассказала ему, что третьего января вы пожаловались на головную боль уже в конце дня, сразу после того, как вам позвонил Патрик Диган. Быть может, она даже…

– Это неправда, – выдавила из себя Фанни Ирвин.

– Если вы будете утверждать, что она этого не рассказывала, я, честно признаться, не смогу опровергнуть ваши слова, поскольку и Джонни Кимса, и Эллы Рейес больше нет в живых. Если же вы хотите сказать, что этого не было, то я вам не поверю. Она даже могла сообщить ему, что подслушала ваш телефонный разговор с другого аппарата и что в тот вечер мистер Диган велел вам отказаться от похода в театр, сославшись на головную боль, и предложить, чтобы вместо вас в театр пригласили миссис Моллой.

– Вы отдаете себе отчет в том, что говорите? – угрожающим тоном поинтересовался Джером Аркофф.

– Разумеется, – отрезал Вульф и продолжил, обращаясь к миссис Ирвин: – Я обвиняю вас в соучастии в убийстве Майкла М. Моллоя, Джонни Кимса, Эллы Рейес и Делии Брандт. Получив упомянутые сведения от вашей горничной, Кимс, пренебрегший моими указаниями, отыскал Дигана. Диган почуял, что он в опасности, и сработал быстро и эффективно. Придумав какой-то предлог, возможно пообещав свести Кимса с каким-то человеком, он оставил его дожидаться в безлюдном месте, а сам якобы отправился за своей машиной. На самом же деле угнал чужой автомобиль, приехал на нем туда, где ждал Кимс, и сбил его. Совершил преднамеренное убийство. – Вульф повернул голову в сторону Дигана: – Желаете это опровергнуть, мистер Диган? У вас есть алиби?

– Я вас слушаю, – отозвался тот громче, чем требовалось. – Не забывайте, что все остальные тоже слушают.

– Разумеется! – Вульф снова повернулся к Фанни Ирвин: – От Кимса Диган узнал об источнике информации. И теперь Элла Рейес стала для него почти такой же опасной, как и сам Кимс. Я не знаю, связался Диган с ней напрямую или же через вас. Он условился с горничной о встрече, убил ее, спрятал тело там, где его не сразу найдут, и забрал сумку, чтобы отсрочить опознание жертвы. К тому времени он уже превратился в закоренелого преступника. И когда двумя или тремя днями позже Диган столкнулся с новой угрозой в лице Делии Брандт, его уже не терзали приступы малодушия, раскаяния либо страха. Но вы-то, вы – неужто вас тоже не одолевали страх и раскаяние?

– Ничего не говори, – велел Фанни муж. Теперь он держал ее руку в своей.

– Я не уверен, что вы даете ей хороший совет, – заметил Вульф. – Здесь присутствуют несколько человек, которым явно захочется услышать ответ на этот интересный вопрос. Если вы, мадам, повернете голову направо, то возле большого глобуса увидите мужчину и женщину, родителей Питера Хейза, которого обвинили в убийстве, совершенном с вашей помощью. Третий, сидящий рядом с ними, тоже очень заинтересован в вашем ответе. Это адвокат Питера Хейза. Теперь прошу вас повернуться в другую сторону. Молодой человек на кушетке, несколько минут тому назад потерявший над собой контроль, был женихом Делии Брандт. Они собирались пожениться… Завтра, да, мистер Лессер?

Тот ничего не ответил. Вульф и не настаивал.

– У двери стоит Арчи Гудвин, а слева от мистера Дигана сидит Сол Пензер. Они оба были друзьями и коллегами Джонни Кимса. Я сам знал мистера Кимса много лет и питал к нему глубокое уважение. Жаль, что не могу представить вам кого-нибудь из родных или друзей Эллы Рейес, но вы знали ее лучше, чем кто-либо из присутствующих в комнате.

– Черт побери, к чему все это? – не выдержал Джером Аркофф.

Вульф не обратил на него ни малейшего внимания.

– Суть состоит в следующем, миссис Ирвин. Что касается мистера Дигана, то с ним все ясно. Пачка изобличающих его бумаг лежит у меня в столе, а ключ, который он забрал у убитого им Моллоя, скорее всего, будет обнаружен среди вещей мистера Дигана. Но есть еще ряд пунктов. Например, такой: когда в прошлый вторник мистер Гудвин вышел из этого дома, за ним следовал мужчина. Его, разумеется, найдут, и он скажет, кто его нанял. Могу поклясться своей репутацией, что его нанял Диган. Теперь, когда нам стало известно, что всех четверых убил Диган, улики будут накапливаться очень быстро. Исследование отпечатков, оставленных на вещах Делии Брандт, проверка алиби мистера Дигана на вечер среды, четверг и воскресенье, аудит бухгалтерских книг его организации – улик наберется более чем достаточно.

– Что вам от меня нужно? – спросила миссис Ирвин. Это были ее первые слова с тех самых пор, как Вульф назвал Фанни соучастницей убийств.

– Я хочу, чтобы вы задумались над своим положением. Муж советует вам молчать, но и ему следовало бы кое над чем призадуматься. Вас можно судить за соучастие в убийстве. Если вы считаете, будто навредите себе, сознавшись, что Диган позвонил вам третьего января и посоветовал не ходить в театр, а послать вместо себя миссис Моллой, то вы ошибаетесь. Признание этого факта повредит вам лишь в том случае, если вам было известно – в тот момент или позднее, – с какой целью Диган хотел выманить из квартиры миссис Моллой. Однако это, скорее всего, не соответствует действительности, даже может показаться невероятным, поскольку Диган вряд ли рискнул открыть вам свое намерение совершить убийство. Он мог сказать, что хочет поговорить с вами с глазу на глаз, и попросил устроить так, чтобы в тот вечер вы остались одни. Ну, и как бы между прочим предложил пригласить в театр миссис Моллой. Если это так, то для вас не просто глупо, но и опасно молчать – молчание можно расценить как соучастие. Если Диган всего лишь хотел получить возможность поговорить с глазу на глаз…

– Так и было! – громко выпалила она.

Муж выпустил ее руку.

– Не будь дураком, Том! – изрек Джером Аркофф. – Дело пахнет тюрьмой.

– Давай же, Фанни, расскажи все как было, – произнесла Рита Аркофф.

Фанни протянула мужу обе руки, и он взял их в свои. Она заглянула ему в глаза:

– Ведь ты меня знаешь, Том! Ты знаешь, что я вся твоя! Он сказал, что хочет со мной повидаться и что-то сообщить. Он пришел к нам домой, но теперь-то я все поняла, потому что он явился почти в одиннадцать…

Диган подался в ее сторону. Разумеется, это было неосознанное движение. Сознательным оно быть никак не могло, потому что Сол и Пэрли держались начеку. Но, даже дотянись он до Фанни и прикончи ее, ему бы уже ничто не помогло. Вульф правильно определил: убив четверых, Диган превратился в настоящего маньяка. Вот почему, услыхав, что и миссис Ирвин приняла сторону его гонителей, он действовал как типичный маньяк. Сол и Пэрли крепко схватили его за руки с обеих сторон, а уж эти двое обуздают любого злодея.

Ирвин вскочил со своего места, Аркофф – тоже. Поднялся и Кремер. Альберт Фрейер подбежал к моему столику и схватился за телефон.

– Я закончил, мистер Кремер, – спокойно констатировал Вульф, – хотя у меня осталось в запасе целых двадцать минут.

Я знал, что им сейчас не до меня, поэтому выскочил в прихожую и взбежал вверх по лестнице, чтобы рассказать обо всем миссис Моллой. Уж кто-кто, а она заслужила радостную весть. Когда Фрейер освободил телефон, я позвонил из ее комнаты Лону Коэну и довел до его сведения кое-какие новости.

Глава девятнадцатая

Через несколько дней в шесть часов вечера Кремер зашел проведать нас и, когда я впустил его, обратился ко мне по имени. Устроившись в красном кожаном кресле и приняв приглашение выпить пива, а также обменявшись новостями с Вульфом, он изрек миролюбивым тоном:

– Окружной прокурор хочет знать, откуда и каким образом к вам попал ключ от ячейки камеры хранения. Я бы тоже не возражал узнать об этом.

– Нет, вы бы стали возражать, – заявил Вульф.

– Вы о чем?

– О ключе. Не хочу занимать ваше время. Если окружной прокурор будет настаивать, я, предположим, скажу ему, что получил письмо с ключом по почте, а конверт уничтожил. Или что Арчи нашел его на мостовой. И что с того? У него есть убийца, которого ему передали вы, и хватит с него. Да и вам ключ не нужен. Правда?

Он не настаивал.

Несколько сложнее было уладить проблему гонорара, возникшую, как только Питер Хейз оказался на свободе. Потребовав в запале пятьдесят тысяч долларов, Вульф не собирался идти на попятную. Однако пятьдесят кусков многовато за работу, на которую ушла неделя.

Но босс нашел достойный выход из положения, условившись с Хэролдом, что тот выпишет по чеку на 16 666,67 доллара вдове Джонни Кимса и матери Эллы Рейес. Так что Вульфу осталось 16 666,66, а посему те, кто считает Вульфа хапугой, оказались в дураках. А П. Х., выйдя из кутузки, в конце концов признал себя сыном своих родителей. Хотя в уведомлении о свадьбе, напечатанном «Таймс», он назвал себя Питером Хейзом. А «Таймс» всегда права – это каждому известно.

Бракосочетание состоялось примерно через месяц после того, как Патрика Дигана признали виновным в совершении особо тяжких преступлений и осудили. Через парочку недель молодые люди заглянули к нам.

Я бы ни за что не признал в теперешнем П. Х. того бедолагу, которого увидел в давний апрельский день сквозь стальную решетку. У него был вполне человеческий вид, да и вел он себя по-человечески.

Я хочу остаться справедливым, но в то же время должен описать вам все в точности, как оно было. Так вот, от общения с ним я не получил особенного удовольствия.

Когда молодожены собрались уходить, Сельма Хейз придвинулась к столу Вульфа и сказала, что она должна – ну просто обязана! – его поцеловать. Еще она сказала, что он вряд ли хочет, чтобы его поцеловали, но иначе нельзя.

Вульф нахмурился:

– Давайте лучше воздержимся. Это не доставит никакого удовольствия ни вам, ни мне. Я ведь старый и пыльный шкаф. Лучше поцелуйте мистера Гудвина. Он, кстати, дока в любовных делах.

Я был тут как тут. Она повернулась в мою сторону, и на долю секунды ей показалось, что она непременно меня поцелует. Мне, кстати, тоже. Но тут на ее щеках проступил румянец, и она передумала. Я что-то сказал, забыл уже что.

У этой женщины есть на плечах голова. Она знает, что далеко не всегда игра стоит свеч. Зачем рисковать…


РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ВЕЧЕРИНКА

Глава первая

– Прошу прощения, сэр, – сказал я, постаравшись вложить в свой голос всю земную скорбь. – Но не далее как два дня назад, в понедельник, я довел до вашего сведения, что в пятницу днем у меня свидание, и вы дали согласие. Так что не обессудьте, но на Лонг-Айленд я отвезу вас в субботу или в воскресенье.

Ниро Вульф помотал головой.

– Так не пойдет, – сказал он. – Корабль, на котором приплывет мистер Томпсон, приходит в порт утром в пятницу. И мистер Томпсон останется погостить у мистера Хьюитта лишь до середины следующего дня, субботы, после чего отплывет в Новый Орлеан. Как тебе известно, мистер Томпсон – самый знаменитый селекционер Англии. И я крайне признателен мистеру Хьюитту за приглашение провести с его гостем несколько часов. Насколько я помню, езды туда около полутора часов, так что мы можем выехать в половине первого.

Я понял, что мне придется досчитать до десяти, прежде чем ответить, поэтому развернулся в кресле лицом к столу, чтобы отдаться этому занятию в относительном уединении. Как и всякий раз, когда нам не подворачивалось какого-нибудь мало-мальски серьезного расследования, мы с Вульфом старательно изводили друг друга. Это длилось уже целую неделю, и, должен признать, я и впрямь стал немного раздражительным. Но наглость Вульфа воистину не знала пределов.

Закончив считать, я повернул голову и посмотрел на этого толстого нахала, восседавшего за столом на своем троне – необъятных размеров кресле, которое было изготовлено для него по специальному заказу. И у меня от изумления отвисла челюсть: Вульф уже снова уткнулся в очередную книгу, давая понять, что считает вопрос исчерпанным. Нет уж, дудки, решил я, пора его проучить.

Я развернул кресло так, чтобы сидеть лицом к Вульфу.

– Мне, право, очень жаль, – сказал я, уже не пытаясь изливать на него скорбь, – но я непременно должен пойти на свидание в пятницу. Как-никак это рождественская вечеринка в конторе Курта Боттвайля. Вы его помните. Несколько месяцев назад он нанимал нас, чтобы мы отыскали украденные гобелены. Его сотрудницу Марго Дики вы припомните едва ли, а вот я знаком с ней поближе, мы с ней не раз встречались. И я пообещал, что приду на вечеринку. Вы ведь никогда не устраиваете в своей конторе рождественские вечеринки. Что же касается поездки на Лонг-Айленд, то ваше убеждение, будто любая машина, за рулем которой не сижу я, представляет собой смертельную западню, просто смехотворно. Можете поехать в такси, или нанять водителя из агентства Бакстера, или, на худой конец, попросить Сола Пензера, чтобы он вас отвез.

Вульф опустил книгу:

– Я надеюсь получить от мистера Томпсона весьма важные сведения, а ты будешь вести записи.

– Каким образом, если меня там не будет? Секретарь Хьюитта знает орхидейную терминологию не хуже меня. Как, кстати, и вы.

Согласен, последняя реплика была жестковата, но и Вульфу не следовало возвращаться к книге. Он поджал губы:

– Арчи! Сколько раз за последний год я обращался к тебе с просьбой отвезти меня куда-либо?

– Если вы называете это «просьбой», то раз восемнадцать – двадцать.

– То есть я тебя не перегружал. Если ты считаешь мое убеждение, что за рулем можно доверять только тебе, странностью или слабостью, что ж, есть у меня такая слабость. Мы выедем отсюда в пятницу, в двенадцать тридцать.

Вот, значит, как? Я вздохнул, но считать до десяти не стал. Раз уж пришла пора преподать ему урок – а Вульф на это откровенно напрашивался, – его вразумит документ, которым я, по счастью, располагал и на который очень рассчитывал.

Я полез во внутренний карман пиджака и извлек из него сложенный вчетверо лист бумаги.

– Не хотелось обрушивать на вас этот удар до завтра или даже до чуть более позднего срока, – заявил я, – но вы не оставили мне выбора. Что ж, возможно, оно и к лучшему.

Я встал с кресла, развернул листок и вручил его Вульфу. Он отложил книгу, взглянул на бумагу, бросил взгляд на меня, еще раз пробежал глазами листок и швырнул его на стол.

– Пф! – фыркнул он. – Это что еще за вздор?

– Вовсе не вздор. Сами видите, это разрешение на брак, выданное Арчибальду Гудвину и Марго Дики. Оно обошлось мне в два доллара. Я бы мог наплести вам с три короба о том, что безумно влюблен в лучшую девушку на свете и все такое прочее, но не стану. Скажу только, что меня наконец захомутали, причем мастерски. Марго собиралась известить об этом весь мир во время рождественской вечеринки. Так что я, разумеется, должен присутствовать. Когда вы хвастаетесь, что поймали огромную рыбину, неплохо явить ее взорам восхищенных зрителей. Откровенно говоря, я бы предпочел отвезти вас на Лонг-Айленд, но, увы, это невозможно.

Большего эффекта я и ожидать не мог.

Вульф прищурился и таращился на меня из-под полуприкрытых век так долго, что вполне успел бы досчитать до одиннадцати, затем снова взял в руки бумагу и уставился на нее. Потом отшвырнул ее на край стола, словно боялся подцепить заразу, и посмотрел на меня в упор.

– Ты просто душевнобольной, – сказал он. – Сядь!

Я кивнул.

– Вы правы, – согласился я, оставшись стоять. – Это и впрямь форма сумасшествия. Но что плохого в том, что и меня оно не обошло? Как писал поэт, кажется кто-то из греков – Марго читала мне его вчера вечером, – «О, любовь, сокрушающая все преграды, всепобеждающая в своей мощи…»

– Замолчи и сядь на место!

– Да, сэр. – Я не шелохнулся. – Но мы не торопим события. Дату мы не назначили, так что время для того, чтобы уладить все формальности, еще есть. Возможно, вы захотите от меня избавиться, но это вам решать. Что касается меня, то я предпочел бы остаться у вас. Конечно, за столь долгое время я здорово от вас натерпелся, но мне было бы больно навсегда выкинуть все это из жизни. Жалованье у меня вполне приличное, особенно если с первого января, то есть со следующего понедельника, вы дадите мне давно обещанную прибавку. Я привык считать этот старенький особняк своим домом, несмотря на то что владеете им вы, а в моей комнате противно скрипят две половицы. Я считаю за честь работать на величайшего сыщика в мире, невзирая на его бесчисленные чудачества. Я признателен за то, что всегда, когда бы мне ни приспичило, могу подняться в оранжерею и полюбоваться десятью тысячами орхидей, особенно одонтоглоссумами. Я также воздаю должное…

– Сядь!

– Я слишком взволнован, чтобы сидеть. Я также воздаю должное кулинарному искусству Фрица. Я обожаю бильярдный стол в цокольном этаже. Я влюблен в Западную Тридцать пятую улицу. Я не мыслю своей жизни без одностороннего стекла, вделанного во входную дверь. Мне безумно дорог ковер, который я сейчас топчу ногами. Я боготворю ваш излюбленный ядовито-желтый цвет. Все это я рассказал Марго, а также многое другое – в частности, то, что у вас аллергия на женщин. Мы с ней все обсудили, обдумали и пришли к выводу, что готовы рискнуть и по возвращении из свадебного путешествия поселиться здесь, скажем на месяц. В моей комнате устроим спальню, а в комнате напротив – гостиную. Уборных и ванных комнат хватит на всех. Столоваться мы можем вместе с вами, как до сих пор делал я, но, если вас это не устроит, можем принимать пищу у себя наверху. В случае удачного завершения эксперимента оплату новой мебели и ремонт мы берем на себя. Марго останется работать у Курта Боттвайля, так что она не будет торчать здесь днем и мозолить вам глаза. А поскольку Боттвайль специализируется на отделке интерьеров, все покупки достанутся нам по оптовой цене. Конечно, мы оставляем эти предложения на ваше усмотрение. Дом-то, как ни крути, ваш.

Я взял со стола разрешение на брак, аккуратно сложил и спрятал во внутренний карман.

Глаза Вульфа оставались узенькими щелочками, губы были поджаты.

– Я тебе не верю, – прорычал он. – А как же мисс Роуэн?

– Давайте не будем приплетать сюда мисс Роуэн, – сварливо ответил я.

– А как насчет тысяч других женщин, за которыми ты волочишься?

– Вовсе не тысяч. Даже и одной тысячи не наберется. И насчет уместности слова «волочиться» я не уверен. Справлюсь в словаре. Думаю, вы неточно представляете себе его смысл. К тому же все эти женщины свое получат, как и Марго, в частности. Сами видите, душевнобольной я лишь до определенного предела. Я отдаю себе отчет…

– Сядь!

– Нет, сэр. Я отдаю себе отчет в том, что нам придется все это обсудить. Но сейчас вы слишком взвинчены и плохо соображаете, так что разговор по душам лучше отложить на денек-другой, а то и побольше. К субботе мысли о том, что в вашем доме поселится женщина, могут довести вас до белого каления. Либо, напротив, вы успокоитесь настолько, что будете лишь тихо кипеть, как чайник, и брызгать слюной. В первом случае никакие разговоры нам не помогут. Во втором вы можете прийти к выводу, что стоит попробовать. Так, во всяком случае, я надеюсь.

С этими словами я круто повернулся и вышел вон.

В прихожей я остановился и задумался. Конечно, я мог бы подняться в свою комнату и позвонить оттуда, но рассвирепевший Вульф вполне способен поднять трубку своего аппарата и подслушать разговор. Я же предпочитал поговорить без свидетелей, а потому снял с вешалки шляпу и пальто, оделся и вышел. Добравшись до аптеки на Девятой авеню, я нашел свободную кабину и набрал нужный номер. Несколько секунд спустя мелодичный голосок – не проговорил, нет – прочирикал прямо мне в ухо:

– Студия Курта Боттвайля, доброе утро.

– Это Арчи Гудвин, Черри. Могу я поговорить с Марго?

– Ну конечно. Одну минуточку.

Минуточка затянулась. Потом послышался другой голос:

– Арчи, дорогой мой!

– Да, крошка. Оно у меня в кармане.

– Я знала, что тебе это удастся!

– Разумеется. Мне все удается. Кстати, ты сказала, что готова отдать хоть целую сотню. Да и я поначалу думал, что уж с двадцаткой-то расстаться точно придется. А в итоге все удовольствие обошлось в пятерку. Радуйся: тебе оно вообще ничего не будет стоить, поскольку благодаря этой бумажке я уже повеселился на пару миллионов, а то и больше. Расскажу при встрече. Отправить тебе разрешение с посыльным?

– Нет, не думаю… Лучше я сама приеду и заберу его. Где ты находишься?

– В телефонной кабинке. Возвращаться в контору мне пока не хотелось бы, поскольку мистер Вульф предпочитает кипеть от злости в одиночку. Как насчет того, чтобы через двадцать минут встретиться в отеле «Черчилль», в баре «Тюльпан»? Я настроен угостить тебя коктейлем.

– Это я настроена угостить тебя чем угодно!

Еще бы, как-никак на карту поставлены мои рука и сердце!

Глава вторая

Когда в пятницу, в три часа дня, я выбрался из такси на тротуар перед четырехэтажным зданием в районе Восточных Шестидесятых улиц, снег валил стеной. Если так будет продолжаться, то к Новому году Манхэттен скроется под сугробами, подумал я.

В течение двух дней, прошедших с того памятного случая, когда мне удалось повеселиться на пару миллионов, а то и больше, обстановка в нашем доме совершенно не напоминала праздничную. Если бы мы вели какое-нибудь расследование, то были бы вынуждены часто и подолгу общаться, но поскольку мы сидели без дела, необходимость в общении отпала.

Вот тут-то, в тяжкие дни испытаний, и проявились наши истинные лица. Я, например, сидя за столом во время трапезы, был неизменно сдержан и учтив, говорил, когда возникала потребность, вежливо и тихо, как и подобает культурному и воспитанному человеку. А вот Вульф открывал рот только для того, чтобы рыкнуть или рявкнуть. Ни один из нас не заговаривал ни о счастье, которое мне привалило, ни о приготовлениях к торжеству, ни о предстоящем в пятницу свидании с моей невестой, ни даже о путешествии Вульфа на Лонг-Айленд.

Тем не менее Вульф каким-то образом это уладил, поскольку ровно в двенадцать тридцать перед нашим особнячком остановился черный лимузин и Вульф, надвинув на уши старую черную шляпу и приподняв воротник нового серого пальто, чтобы защититься от снегопада, грузно протопал вниз с крыльца, постоял на нижней ступеньке – представляете себе такую махину на нижней ступеньке! – дожидаясь, пока затянутый в ливрею шофер откроет дверцу лимузина, потом решительно прошагал к машине и взгромоздился на сиденье. Я, затаив дыхание, следил за ним из окна своей комнаты.

Признаться, я испытал такое облегчение, словно огромный камень свалился у меня с души. Верно, зарвавшегося тирана давно следовало проучить, и я нисколько не жалел о содеянном, но случись так, что Вульф упустил бы возможность почесать языком с лучшим селекционером Англии, он бы мне всю плешь проел и вспоминал бы о моем чудовищном поступке до гробовой доски.

Я спустился на кухню и пообедал вместе с Фрицем, которого настолько угнетало происходящее, что он даже забыл добавить в суфле лимонного сока. Мне хотелось утешить беднягу, заверив, что к Рождеству, через каких-то три дня, все снова станет на свои места, но, увы, я должен был выдержать роль злодея до конца.

Я подумывал о том, не бросить ли монетку, чтобы решить, куда лучше идти – на новую выставку динозавров в Музее естественной истории или на вечеринку к Боттвайлю, но любопытство пересилило. Уж слишком мне хотелось узнать, добилась ли чего Марго с помощью свадебного разрешения и как восприняли свежую новость служащие боттвайльской конторы.

Вообще, отношения там установились довольно занятные. Черри Квон, похоже, считалась мелкой сошкой, поскольку выполняла главным образом роль секретарши. Но я не раз замечал, как ее черные глаза мечут молнии в Марго Дики, выдавая желание испепелить соперницу на месте. Сама Марго должна была заманивать в сеть перспективных клиентов, а уж Боттвайлю оставалось окончательно запудрить им мозги, тогда как Альфред Кирнан следил за тем, чтобы клиент расписался под договором, прежде чем придет в себя.

Впрочем, это я обрисовал тамошнюю обстановку лишь в самых общих чертах. Выполнял заказ в мастерской Эмиль Хетч под бдительным наблюдением Боттвайля. Финансовую поддержку осуществляла миссис Перри Портер Джером.

Марго сказала, что миссис Джером тоже будет присутствовать на вечеринке, причем не одна, а с сыном Лео, которого я никогда прежде не видел. По словам Марго, Лео не был связан ни с бизнесом Боттвайля, ни с каким бы то ни было другим. Львиную долю своего времени и усердия он отдавал регулированию денежных потоков, следя за тем, чтобы побольше материнских долларов доставалось ему на развлечения и поменьше Боттвайлю.

Словом, этот клубок живых двуногих, которые брыкались, кусались, царапались и плели сети интриг, сулил больше потехи, чем созерцание вымерших динозавров. И, взвесив все «за» и «против», я сел в такси и покатил к Восточным Шестидесятым улицам.

На первом этаже четырехэтажного здания, где раньше располагались огромные жилые апартаменты, теперь размещался салон красоты. Второй этаж занимала риелторская контора. На третьем этаже Боттвайль устроил свою мастерскую, а на четвертом – студию.

Войдя в вестибюль, я вызвал лифт, поднялся на последний этаж и очутился среди созданного при помощи золоченой фольги пышного великолепия. Впервые мне посчастливилось его лицезреть несколько месяцев назад, когда Боттвайль нанял Вульфа для поисков похитителя нескольких редчайших гобеленов. Зрелище ошеломляло: мебель, филенки, рамки – все лучилось золотом, с которым прекрасно гармонировали ковры, драпировки и картины в стиле модерн. Замечательное было бы логово для слепого миллионера.

– Арчи! – послышался голос. – Иди к нам и поучаствуй в дегустации!

Марго Дики уже меня высмотрела.

В дальнем углу располагался раззолоченный бар со стойкой длиной футов в восемь, возле которой на золоченом же высоком табурете расположилась Марго. Рядом с ней на таких же табуретах сидели Черри Квон и Альфред Кирнан.

Позади стойки разряженный Санта-Клаус, крупный и широкоплечий, с внушительным брюшком, разливал по бокалам шампанское. Несмотря на ультрасовременное занятие, одет он был по старинке: традиционный пышный и яркий костюм, борода, маска и прочее. Только рука, державшая бутылку шампанского, была затянута в белую перчатку. Утопая по щиколотки в ковре, я предположил, что белые перчатки – дань боттвайльской элегантности. Лишь позже я осознал, насколько заблуждался.

Мне прокричали рождественские поздравления, а Санта-Клаус наполнил еще один бокал пенящимся напитком. Странно, но бокал не был обклеен золоченой фольгой. Не хватило, должно быть.

Я был рад, что пришел. Когда потягиваешь шампанское, сидя между блондинкой и брюнеткой, поневоле начинаешь сам себе завидовать и проникаешься чувством уважения к собственной персоне.

И блондинка, и брюнетка были прекрасными образчиками женской породы. Марго высокая, стройная, с округлыми формами, спокойная и расслабленная. А Черри Квон – этакая миниатюрная фарфоровая куколка (стоя, она едва доставала мне до ключицы) с раскосыми черными глазами. Сейчас она застыла на табурете в напряженной позе, прямая как палка.

Мне подумалось, что Черри заслуживает внимания не только как статуэтка, хотя она и стала бы украшением любого интерьера, но и как объект, проливающий новый свет на человеческие отношения. Марго рассказала мне, что отец Черри наполовину китаец, наполовину индус (не путайте с американскими индейцами), а мать голландка.

Я высказал предположение, что пришел слишком рано, но Альфред Кирнан заверил, что нет, мол, остальные уже здесь и вот-вот подойдут. Он добавил, что мое появление стало для него приятным сюрпризом, поскольку у них здесь просто маленький междусобойчик и он не знал, что пригласили кого-то со стороны.

Кирнан, занимавший должность коммерческого директора, имел на меня зуб за маленькую вольность, которую я позволил себе, охотясь за гобеленами. Однако ирландцы славятся тем, что на рождественских вечеринках любят всех без разбора. К тому же мне показалось, что он и в самом деле рад моему приходу, так что я посчитал своим долгом тоже выразить радость.

Марго созналась, что это она меня пригласила, и Кирнан, потрепав ее по плечу, изрек, что она молодец, в противном же случае он позвал бы меня сам. Примерно моего возраста и не уступающий мне красотой и благородством, Кирнан не моргнув глазом потрепал бы по плечу даже английскую королеву или жену президента. Он заявил, что нужно продолжить дегустацию, и повернулся к бармену:

– Мистер Клаус, мы хотим теперь попробовать «Вдову Клико». – И обратился к нам: – Вполне в духе Курта позаботиться о таком разнообразии. Наш Курт ни в чем не терпит монотонности. – И снова бармену: – Могу я называть вас просто Сантой?

– Разумеется, сэр, – пропищал из-под маски Санта-Клауса тонюсенький фальцет, довольно странный при внушительных размерах бармена.

Распахнулась дверь слева, и вошли двое мужчин. Одного из них, Эмиля Хетча, мне уже доводилось видеть. Излагая нам историю о краже гобеленов, Боттвайль сказал, что Марго Дики – его глаза и уши, Черри Квон – руки, а вот Эмиль Хетч – домашний колдун. Познакомившись с Хетчем, я вскоре убедился, что тот не только смахивал на колдуна, но и всячески старался не выходить из этой роли. Росточком с Черри Квон, тощий, тщедушный и вдобавок скособоченный – то ли левое плечо у него завалилось вниз, то ли правое вознеслось, я не спрашивал. Физиономия всегда кислая, голос угрюмый, а вкус просто отвратительный.

Когда незнакомца представили как Лео Джерома, мне не пришлось пускать в ход профессиональные навыки, чтобы понять, кто он такой.

Я уже был знаком с его мамашей, миссис Перри Портер Джером. Вдова и очень милая женщина, настоящая душечка по мнению Курта Боттвайля. Во время следствия она вела себя так, словно гобелены принадлежали ей лично, хотя, возможно, у нее просто была такая манера держаться. Я мог бы строить догадки о характере ее отношений с Куртом Боттвайлем, но не стану. Мне доставляют достаточно забот собственные отношения с людьми, чтобы утруждать свое серое вещество подобными пустяками.

Что касается ее сына Лео, то сложение он явно унаследовал от отца, а не от матери. Высокий, сухопарый, с длиннющими руками. К тому же лопоухий. Ему было лет под тридцать – меньше, чем Кирнану, но больше, чем Марго и Черри.

Лео втиснулся между мной и Черри, повернувшись ко мне спиной, а Эмиль Хетч вцепился в Кирнана, явно намереваясь угостить его какой-то нудятиной. Я легонько взял Марго под локоток и увлек к дивану, декорированному фигурами из евклидовой геометрии в шести или семи цветах. Мы остановились напротив, разглядывая причудливые узоры.

– Весьма красиво, – изрек я, – но с тобой ни в какое сравнение не идет. Эх, чего бы я только не отдал за то, чтобы разрешение было настоящим! Не пожалел бы даже еще двух долларов. Что ты на это скажешь?

– Ты? – пренебрежительно фыркнула Марго. – Да ты не женился бы и на мисс Вселенной, даже если бы она приползла к тебе на коленях с миллиардом долларов.

– Пусть попытает счастья. А у тебя получилось?

– Замечательно! Лучшего нельзя было и ожидать.

– Значит, ты мне отказываешь?

– Да, Арчи, золотко мое. Но я готова стать тебе сестрой.

– Сестра у меня уже есть. А разрешение я хотел бы оставить себе на память, тем более что демонстрировать его всем и каждому не стоит. Еще взбредет кому-нибудь в голову привлечь меня за подделку. Впрочем, можешь послать мне его по почте.

– Нет, не могу. Курт его разорвал.

– Черт побери! А где клочки?

– Он выбросил их в корзинку для бумаг. А ты придешь на свадьбу?

– А где находится эта корзинка и как она выглядит?

– Стоит возле письменного стола в его кабинете. Золоченая, как и все остальное. А случилось это вчера вечером, после ужина. Так ты придешь на свадьбу?

– Нет. Мое сердце обливается кровью от скорби. Сердце мистера Вульфа тоже может не выдержать… Кстати, мне бы лучше уже смотаться отсюда. Не могу же я торчать здесь, убитый горем.

– Тебе и не придется. Курт не знает, что я тебе рассказала. К тому же ты вовсе не… Ой, вот и он сам!

Она метнулась к стойке бара, куда направился и я – медленно и степенно. Первой вошла, вернее, вплыла миссис Перри Портер Джером, пухленькая, как плюшевый мишка, укутанная в меха. При появлении миссис Джером все почтительно встали с табуретов.

Правда, скорее всего, почтение адресовалось ее спутнику. Да, она, конечно, душечка, но Курт Боттвайль – босс! Остановившись шагах в пяти от бара, он распростер руки и пропел: «С Рождеством всех поздравляю! Счастья, радости желаю!»

Я так до сих пор и не разобрался в Боттвайле. Несколько месяцев назад у меня создалось впечатление, что он плоть от плоти этой компании, но я ошибся. Среднего роста, полнеющий, но не обрюзгший, лет сорока двух – сорока трех, волосы зачесаны назад на лысеющее темя. Одним словом, ничего примечательного. Тем не менее было в нем что-то привлекающее внимание не только женщин, но и мужчин. Как-то раз Вульф пригласил его к ужину, и они в течение всей трапезы оживленно обсуждали находку свитков Мертвого моря. Пару раз я встречал Боттвайля на бейсбольных матчах. Словом, с окончательной оценкой пришлось повременить.

Когда я облокотился о стойку бара, за которой Санта-Клаус разливал по бокалам «Дом Периньон», Боттвайль, заметив меня, на мгновение прищурился, а потом ухмыльнулся:

– Гудвин! Вы здесь? Отлично! Эдит, ваш любимый сыщик пожаловал!

Миссис Перри Портер Джером, которая уже тянула руку к бокалу с искрящимся напитком, обернулась и уставилась на меня.

– Кто вас позвал? – резко бросила она и отвернулась, не дав мне ответить. – Черри, должно быть. Ох уж эта Черри! Лео, хватит меня толкать! Да, забери, пожалуйста. Здесь слишком жарко.

Она позволила сыну снять с нее меховое манто и снова потянулась к бокалу. Когда Лео, положив норку на диван, вернулся к стойке, каждый из нас уже взял по бокалу и все взоры устремились на Боттвайля.

Он обвел всю компанию глазами.

– Бывают времена, – провозгласил он, – когда царствует любовь. Бывают времена…

– Подождите минутку, – прервал его Кирнан. – Вы тоже должны получить удовольствие. Вы же не любите шампанское.

– Ничего, Эл, глоточек я стерплю.

– Но удовольствия не получите, – возразил Кирнан. – Подождите.

Он поставил бокал на стойку, быстро прошагал к двери и вышел. Пять секунд спустя Эл возвратился с бутылкой в руке. Когда он повернулся к Санта-Клаусу и попросил чистый бокал, я разглядел надпись на этикетке: «Перно». Кирнан извлек из горлышка пробку, которая на две трети торчала наружу, – было ясно, что бутылку уже откупоривали, – наполнил бокал наполовину и протянул Боттвайлю со словами:

– Вот, теперь мы все насладимся.

– Спасибо, Эл. – Боттвайль взял из его рук бокал с перно. – Мой тайный явный порок. – Он поднял бокал. – Итак, я повторяю, что бывают времена, когда царствует любовь. Санта-Клаус, а где ваш бокал? А, вам, должно быть, маска мешает… Бывают времена, когда крохотные демоны прячутся по своим норкам и даже уродство принимает прекрасное обличье, когда свет озаряет самые темные углы, когда теплеют самые холодные сердца, когда трубят трубы, возвещая о том, что эпоха счастья и доброжелательства сменяет века тьмы, зависти и злобы. Вот сейчас как раз такое время. Веселого Рождества всем! Поздравляю вас!

Я уже собрался было чокнуться, но, увидев, что и душечка, и босс подносят бокалы к губам, последовал их примеру, как и все остальные. Мне подумалось, что красноречие Боттвайля заслуживает большего, чем один глоток, поэтому я залпом опорожнил бокал и краешком глаза заметил, что и Боттвайль от меня не отстает, явно воздавая должное своему перно. И тут заговорила миссис Джером.

– Как это было прекрасно! – провозгласила она. – Просто изумительно! Я хочу записать эту речь и опубликовать ее. Особенно ту часть, где трубят трубы… Курт! В чем дело? Курт!

Боттвайль выронил бокал и обеими руками ухватился за горло. Когда я шагнул к нему, он вдруг резко выбросил руки вперед и хрипло крикнул что-то вроде «поздравляю». Я не вслушивался.

Остальные тоже устремились к нему, но я, имея за спиной множество подобных случаев, подоспел первым. Когда я подхватил падающего Боттвайля, он уже хрипел и задыхался. В следующую секунду его тело скрутила настолько сильная судорога, что оно едва не вырвалось из моих объятий.

Вокруг слышались испуганные восклицания, хотя никто не кричал и не визжал. Кто-то вцепился в мою руку. Я велел всем расступиться и освободить побольше места. Но в этот миг тело Боттвайля так резко обмякло, что я едва не упал. Точнее, наверняка упал бы, если бы Кирнан не успел схватить Боттвайля за руку и удержать.

– Позовите врача! – выкрикнул я.

Черри кинулась к столику, на котором стоял позолоченный телефонный аппарат. Мы с Кирнаном уложили Боттвайля на ковер. Тот был без сознания, часто и мелко дышал, на его губах выступила пена.

– Сделайте что-нибудь! Да сделайте же хоть что-нибудь! – причитала миссис Джером.

Но ничего сделать было нельзя – я это знал. Еще несколько секунд назад я уловил знакомый запах. Теперь же, нагнувшись и принюхавшись, окончательно убедился в своей правоте. Нужно было подсыпать большую дозу, чтобы яд подействовал с такой убийственной силой и быстротой.

Кирнан развязал потерявшему сознание Боттвайлю узел галстука и ослабил воротник. Черри Квон сказала, что одного врача не застала и пытается дозвониться до другого. Марго, сидя на корточках, стаскивала с Боттвайля туфли. Я мог бы сказать ей, что с таким же успехом он может умереть и обутым, но промолчал. Держа Боттвайля за запястье и приложив другую руку к его груди, я буквально ощущал, как уходит из него жизнь.

Когда пульсация и сердцебиение прекратились, я взял его руку, сжатую в кулак, разогнул средний палец и надавил на ноготь, пока тот не побелел. Когда я отнял свой палец, ноготь остался белым. Я отщипнул от ковра ворсинку, приказал Кирнану не шевелиться, приложил ворсинку к ноздрям Боттвайля и сам задержал дыхание на тридцать секунд. Ворсинка не шелохнулась.

Я встал и произнес:

– Его сердце больше не бьется, и он не дышит. Если бы врач подоспел в течение первых трех минут и промыл ему желудок особыми средствами, которых у доктора наверняка бы с собой не оказалось, один шанс из тысячи еще бы оставался. А так…

– Может быть, вы хоть что-нибудь сделаете? – прокудахтала миссис Джером.

– Нет, ему уже не помочь. Я не представляю закон, но, будучи частным сыщиком, мог бы…

– Сделайте что-нибудь! – истошно завопила миссис Джером.

Из-за моей спины донесся голос Кирнана:

– Он мертв.

Я не стал поворачиваться и спрашивать, как он это определил. Вместо этого я сказал:

– Его напиток был отравлен. До прихода полиции никто не должен ни к чему притрагиваться. Особенно к бутылке перно. И никто не имеет права выходить из этой комнаты. Вы должны… – Я замер как громом пораженный. – А куда делся Санта-Клаус?

Все головы повернулись к стойке бара. Бармен исчез. Чтобы проверить, не упал ли старина Санта в обморок, я протолкался между Лео Джеромом и Эмилем Хетчем, заглянул за стойку, но и на полу никого не было.

Я резко развернулся:

– Кто-нибудь видел, как он выходил?

Очевидцев не нашлось.

– К лифту не выходил никто, – заметил Хетч. – Я уверен. Должно быть, он…

И Хетч устремился к двери.

Я преградил ему дорогу:

– Оставайтесь здесь. Я посмотрю сам. Кирнан, вызовите полицию. Спринг семь-три-один-ноль-ноль.

Я вышел в левую дверь, прикрыл ее за собой и влетел в кабинет Боттвайля, где мне уже приходилось бывать. По своим размерам кабинет равнялся примерно четверти студии и выглядел куда скромнее, хотя отнюдь не убого.

Я подошел к дальней стене, увидел через стеклянную панель, что личного лифта Боттвайля на месте нет, и нажал кнопку вызова. Что-то клацнуло, и кабина с жужжанием стала подниматься.

Когда она остановилась, я открыл дверцу и увидел на полу Санта-Клауса, вернее, то, что от него осталось. Санта-Клаус растаял. В кабине валялись шуба, шаровары, маска, борода, парик… Я не стал проверять, все ли на месте, поскольку должен был успеть сделать еще кое-что, а времени уже почти не оставалось.

Приперев дверцу лифта стулом, чтобы она не захлопнулась, я обогнул покрытый тончайшей золотой фольгой письменный стол Боттвайля и склонился над золоченой корзинкой для бумаг. Она была полна примерно на треть. Я начал в ней рыться, потом решил, что зря теряю время, и перевернул ее, высыпав все содержимое на пол, после чего принялся просматривать все бумажки подряд и поочередно швырять их в корзинку.

Мне попадались кое-какие обрывки. Но ни один из них не имел ни малейшего касательства к разрешению на брак. Покончив с бумажками, я уже решил было, что из-за спешки смотрел недостаточно внимательно и собрался повторить всю процедуру, как вдруг со стороны студии послышался шум, напоминающий стук остановившегося лифта. Я быстро вернулся в студию, где застал двоих полицейских, которые явно пытались определить, кем в первую очередь заняться – мертвым или живыми.

Глава третья

Три часа спустя мы все сидели, сбитые в одну кучу, а мой закадычный враг-приятель, сержант Пэрли Стеббинс из уголовной полиции Манхэттена, высился над нами, шаря по нашим лицам бдительным взором – прямой, как шест, крупный, мощный, с квадратным подбородком.

Наконец он заговорил:

– Мистер Кирнан и мистер Хетч поедут со мной в контору окружного прокурора для дальнейшего выяснения обстоятельств этого преступления. Остальные могут быть пока свободны, но с одной оговоркой: вы должны находиться дома, по тем адресам, которые нам дали. Однако прежде чем отпустить вас, я хочу еще раз задать вопрос про человека, который находился здесь под видом Санта-Клауса. Вы все заявили, что ровным счетом ничего о нем не знаете. Никто из вас не хочет сейчас пересмотреть свое заявление?

Стрелки на моих часах показывали без двадцати семь. Полицейские, коронер, врач, дактилоскописты, санитары – кодла, которая насчитывала добрых две дюжины муниципальных служащих, – покончили с обычной для подобных случаев возней, включавшей допрос свидетелей с глазу на глаз. Наивысшей чести удостоился я: меня опрашивали поочередно Стеббинс, следователь из ближайшего полицейского управления, а затем еще лично инспектор Кремер. Последний отбыл около пяти, чтобы организовать облаву на Санта-Клауса.

– Я не возражаю против того, чтобы поехать к прокурору, – заявил Кирнан Стеббинсу. – В данных обстоятельствах я вообще не вправе возражать. Но мы уже рассказали вам всё, что знали. Я, по крайней мере. Мне кажется, что у вас сейчас одна задача – поймать убийцу.

– Не хотите же вы сказать, – вмешалась миссис Джером, – что никто из присутствующих ничего о нем не знает?

– Выходит, что так, если верить показаниям, – ответил ей Пэрли. – Никто не знал даже, что здесь вообще будет Санта-Клаус. Так, во всяком случае, мне представляется. Сюда Санту привел Боттвайль без четверти три из своего кабинета. По-видимому, Боттвайль сам с ним уговорился, и Санта-Клаус, поднявшись на личном лифте Боттвайля, переоделся прямо в его кабинете. Могу вам сообщить, что это подтверждается фактами. Костюм Санта-Клауса приобретен в магазине «Берлсон», на Сорок четвертой улице. Мистер Боттвайль позвонил туда вчера днем и договорился о том, что костюм пришлют сюда, адресовав ему лично. Мисс Квон признала, что получила сверток и сама отнесла Боттвайлю в кабинет.

Послушать полицейских, так никто и никогда ничего не констатирует, не заявляет, не сообщает и даже не докладывает, а единственно признаёт.

– Кроме того, – поведал Пэрли, – мы сейчас проверяем агентства, в которых можно заказать Санта-Клауса, но это задача непростая. В агентствах часто сами не знают, с кем имеют дело. Если у нашего Санты имелись судимости, то, увидев, какая поднялась заваруха, он, естественно, счел за благо исчезнуть. Пока все внимание было приковано к Боттвайлю, он незаметно прошел в кабинет, переоделся и был таков. Костюм бросил в лифте. Если мы правы и Санта-Клаус нанят через агентство, то у него не было причин убивать Боттвайля. Кроме того, он не мог знать, что Боттвайль пьет только перно и уж тем более – где хранится яд.

– Однако, – возразил Эмиль Хетч, сидевший мрачнее тучи, – если его наняли через агентство, бежать для него было бы не просто глупо, но безрассудно. Ведь его неминуемо разыщут. Так что вряд ли его наняли. Это должен быть кто-то из знакомых Боттвайля, который знал и про перно, и про яд и к тому же имел серьезную причину для убийства. А вы только понапрасну потратите время, занимаясь агентствами.

Стеббинс передернул мощными плечами:

– Наша работа в том и заключается, чтобы тратить время на розыск, мистер Хетч. Возможно, наш Санта-Клаус просто потерял голову от страха. Я, конечно, понимаю, что, если выяснится, что его и впрямь наняли, Санта-Клаус будет исключен из числа подозреваемых, но ведь перно отравили. Я хочу, чтобы вы это хорошо понимали и не удивлялись тому, что вас просят оставаться дома, по указанным вами адресам. И не заблуждайтесь относительно серьезности этой просьбы.

– Уж не хотите ли вы сказать, – вскинулась миссис Джером, – что нас всех подозревают? Что и я, и мой сын находимся под подозрением?

Пэрли открыл было рот, но почти сразу захлопнул его. Ничего не попишешь. Когда сталкиваешься с подобными дамочками, приходится подавлять свои порывы. Ясное дело, он собирался в ответ брякнуть: «Разумеется, черт побери!» Вместо этого ему пришлось со всей возможной кротостью заявить:

– Я хочу сказать только одно: мы должны непременно разыскать Санта-Клауса, а уж там посмотрим. Если окажется, что он ни при чем, нам придется продолжить розыск убийцы. И тут мы очень рассчитываем на ваше содействие. Уверен, все вы готовы оказать нам посильную помощь. Не так ли, миссис Джером?

– Я бы с удовольствием помогла вам, но ровным счетом ничего не знаю. Кроме одного: моего любимого, обожаемого друга больше нет в живых, а я вовсе не намерена терпеть ни угрозы, ни оскорбления. Что вы такое сказали насчет яда?

– Это вам известно. Вас уже расспрашивали.

– Да, конечно, но что вы хотели сказать?

– Вы должны были и сами это понять из вопросов, что вам задавали. Врач, осматривавший тело, считает, что убийца использовал цианистый калий, и рассчитывает подтвердить свой вывод во время вскрытия. Эмиль Хетч пользуется цианистым калием, когда занимается чеканкой и гальваностегией. В мастерской этажом ниже в шкафу стоит целая банка цианида, а в мастерскую из кабинета Боттвайля ведет винтовая лестница. Любой из тех, кто знал это, а также то, что Боттвайль держит целый ящик перно в своем шифоньере и что в ящике стола всегда стоит откупоренная бутылка, не мог даже мечтать о более удачном стечении обстоятельств. Четверо из вас не скрыли, что знают и то и другое. Еще трое: миссис Джером, Лео Джером и Арчи Гудвин – показали, что им известно про перно, но не про цианистый калий. Поэтому…

– Это неправда! Она знала про цианистый калий!

Рука миссис Перри Портер Джером взлетела с колена сына, которое сжимала, и хлестко ударила Черри Квон по щеке. Лео Джером судорожно вцепился в руку матери и повис на ней. Альфред Кирнан вскочил. Мне даже показалось, что он собирается разделаться с миссис Джером. Но Марго Дики, разгадавшая его намерения, ухватила Кирнана за полу пиджака и удержала. Черри прикрыла ладонью пострадавшую щеку и сидела, не раскрывая рта и не шевелясь.

– Сядьте на место! – приказал Стеббинс Кирнану. – И возьмите себя в руки. Мисс Квон, вы говорите, что миссис Джером знала про цианистый калий?

– Конечно знала, – прочирикала мисс Квон. – Однажды в мастерской мистер Хетч в моем присутствии объяснил ей, как им пользуется и какие меры предосторожности он вынужден принимать.

– Мистер Хетч? Вы подтверждаете…

– Ерунда! – отрезала миссис Джером. – Что из того, что он мне объяснял? Я давно и думать об этом забыла. Повторяю: я не потерплю никаких оскорблений!

Пэрли пристально посмотрел на нее:

– Послушайте, миссис Джером, если мы разыщем Санта-Клауса и окажется, что он был знаком с Боттвайлем и имел основания его недолюбливать, то все может на этом закончиться. В противном же случае никому, включая вас, никакие разговоры про оскорбления не помогут. До сих пор, насколько мне известно, только один из вас солгал нам. Это вы. Данный факт будет занесен в протокол. Учтите все: для любого из вас ложь обернется неприятностями, тогда как нам, как ни странно, она будет лишь на руку. На этом мы с вами расстанемся. Мистер Кирнан и мистер Хетч, эти люди, – Стеббинс указал на двух сыщиков, стоявших у него за спиной, – отвезут вас к прокурору. Остальные могут быть свободны – только не забывайте о моих словах. Гудвин, я хочу с тобой побеседовать.

Он уже со мной беседовал, но я не стал заострять на этом внимание. Кирнан же оказался менее уступчивым и сказал, что должен уйти последним, чтобы запереть все двери. Стеббинс не стал чинить ему препятствий.

Все три женщины, Лео Джером, Стеббинс и я спустились на лифте, оставив сыщиков с Кирнаном и Хетчем наверху. Стоя на тротуаре, я проводил взглядом разбредавшихся по сторонам представительниц слабого пола и Лео Джерома, но признаков слежки не заметил.

Снегопад по-прежнему не унимался, суля хорошие виды на Рождество, только не для уборщиков улиц. Возле тротуара поджидали две полицейские машины, и Пэрли, подойдя к одной из них и распахнув дверцу, кивком пригласил меня залезть внутрь.

– Если мне тоже предлагают прокатиться к прокурору, – произнес я, – то я хотел бы сперва поесть. Помню, как-то раз меня там чуть голодом не уморили.

– Окружной прокурор тебя не ждет, – ухмыльнулся Стеббинс. – Пока, во всяком случае. Я просто предлагаю тебе укрыться от снега.

– Это меняет дело, – согласился я и проскользнул внутрь, забираясь подальше, чтобы оставить побольше места для Пэрли.

А места ему требовалось довольно много. Взгромоздившись на сиденье, он захлопнул дверцу.

– Раз мы все равно сидим в машине, – предложил я, – почему бы нам заодно не прокатиться? По городу можешь не колесить – просто высади меня на Тридцать пятой улице.

Но Пэрли неожиданно заупрямился:

– Я не люблю разговаривать во время езды. Как, впрочем, и слушать. Что ты здесь делал сегодня?

– Я уже говорил. Развлекался. Продегустировал три марки шампанского. Меня пригласила мисс Дики.

– Попробуй еще разок. Из всей компании ты единственный посторонний. Почему? Вас с мисс Дики ничего не связывало. Она собиралась замуж за Боттвайля. Итак, почему?

– Спроси у нее.

– Мы уже спрашивали. Она сказала, что особых причин приглашать тебя у нее не было. Еще добавила, что ты нравился Боттвайлю, да и остальные считали тебя за своего. С той поры, как ты разыскал для них какие-то гобелены. Говорила она сбивчиво, подбирая слова. К тому же, сам знаешь, всякий раз, как случается убийство, а ты оказываешься поблизости, мне любопытно знать – почему. Спрашиваю в последний раз.

Значит, она не стала упоминать про разрешение на брак. Молодец! Я бы скорее слопал весь снег, выпавший в Нью-Йорке начиная с полудня, чем сумел внятно объяснить происхождение данной бумажки сержанту Стеббинсу или инспектору Кремеру. Именно по этой причине я и перерыл корзинку для бумаг.

– Спасибо за доверие, – ответил я, – но злоупотреблять им не стану. Я уже поведал тебе как на духу обо всем виденном и слышанном сегодня. – Тут я поневоле очутился в одной компании с миссис Джером, поскольку умолчал о разговоре с Марго. – И рассказал все, что знаю обо всех этих людях. Оставь меня в покое и отправляйся ловить своего убийцу.

– Я тебя знаю как облупленного, Гудвин.

– Да, и ты даже называл меня Арчи. Я свято лелею память об этом.

– Я тебя слишком хорошо знаю, – задумчиво произнес он. Его крупная голова на бычьей шее повернулась ко мне, и наши глаза встретились. – Не думаешь же ты, что я способен поверить, будто тот тип удрал из комнаты, а ты этого даже не заметил?

– Ерунда! Я сидел на полу, у меня на руках умирал человек, а все остальные сгрудились вокруг нас. Да ты и сам прекрасно знаешь, что несешь вздор. Не считаешь же ты меня сообщником убийцы?

– А я вовсе не говорил, что считаю тебя сообщником. Даже если Санта-Клаус и был в перчатках, – а понадобились они ему, ясное дело, чтобы не наследить, – я не утверждаю, что он убийца. Но что, если тебе известно, кто он такой, а ты по какой-то причине пытаешься его выгородить и сейчас водишь нас за нос? Что тогда?

– Тогда было бы скверно, согласен. Посоветуйся я с самим собой, первый бы выступил против.

– Черт побери! – рявкнул Пэрли. – Ты знаешь его или нет?

– Нет.

– Ни ты, ни Вульф не приложили руку к тому, чтобы он появился там?

– Нет.

– Ладно, проваливай. А в управление тебя еще пригласят. Как пить дать.

– Надеюсь, что не сегодня. Устал как собака. – Я распахнул дверцу. – Мой адрес ты знаешь.

Я перепрыгнул через сугроб, а Пэрли запустил мотор, и машина с ревом рванулась вперед.

Время для того, чтобы поймать такси, было самое подходящее, но из-за чертова снегопада мне пришлось промерзнуть целых десять минут, прежде чем рядом притормозила желтая «канарейка». Когда мы подкатили к крыльцу нашего старого особняка на Западной Тридцать пятой улице, было уже без восьми восемь.

Как и всегда в мое отсутствие, дверь была на цепочке, так что пришлось звонить, чтобы Фриц открыл и впустил меня в дом. Я поинтересовался, вернулся ли Вульф, и Фриц ответил: да, вернулся и изволит ужинать. Убрав шляпу на полку и повесив пальто, я полюбопытствовал, осталось ли хоть что-нибудь для меня, а Фриц серьезно заверил, что осталось, и даже очень много, и отступил в сторону, пропуская меня в столовую. Да, по части манер он даст сто очков вперед любому мажордому или дворецкому.

Вульф, рассевшийся в необъятном кресле за столом, поздоровался со мной, причем вполне нормально, даже не зарычал. Я ответил любезностью на любезность, сел на свое место, развернул на коленях салфетку и извинился за опоздание. Фриц принес мне теплую тарелку, судок с тушеными утятами без костей и блюдо с картофелем, запеченным с грибами и сыром. Я, не скупясь, положил себе изрядную порцию. Вульф спросил, идет ли еще снег, и я ответил, что да. Потом, проглотив несколько кусочков, нарушил молчание:

– Насколько вам известно, я вполне одобряю ваше правило никогда не говорить о делах во время трапезы. Однако я угодил в передрягу, которая к делам не относится. Она касается только меня лично.

Вульф хрюкнул:

– О гибели мистера Боттвайля сообщили по радио в семь часов. Ты был там.

– Да. Я был там. Я стоял рядом с ним на коленях, когда он умирал.

Я отправил в рот очередной кусок, лихорадочно соображая. Черт бы побрал это дурацкое радио! Я вовсе не собирался даже заикаться об убийстве, пока не прояснил бы более важный, с моей точки зрения, вопрос. Когда во рту освободилось достаточно места, чтобы ворочать языком, я произнес:

– Могу доложить обо всем подробно, если пожелаете. Но сомневаюсь, чтобы нам удалось заполучить клиента. Среди подозреваемых есть лишь одна персона, чья мошна достаточно набита, дабы уплатить вам гонорар. Это миссис Перри Портер Джером. Но сия дама уже уведомила сержанта Стеббинса, что не намерена терпеть угрозы и оскорбления. К тому же, если они разыщут Санта-Клауса, вопрос о поимке убийцы может отпасть сам собой. Я же хочу рассказать о том, что случилось до того, как Боттвайль скончался. То разрешение на брак, что я вам показывал, яйца выеденного не стоит. Мисс Дики передумала. Я выкинул два доллара коту под хвост. Она заявила мне, что решила выйти за Боттвайля.

Вульф обмакнул корочку хлеба в лужицу соуса на своей тарелке.

– Вот как? – произнес он.

– Да, сэр. Конечно, для меня это был страшный удар, но со временем я бы оправился. Однако десять минут спустя скончался Боттвайль. Что мне оставалось делать? Несмотря на суету и приставания полицейских, я сумел как следует обмозговать случившееся. Я пришел к выводу, что не стану унижаться и делать изменнице повторное предложение. Конечно, я мог бы раскошелиться еще на пару долларов и обзавестись новым разрешением, но зачем? Не хочу, чтобы эта ветреница перед алтарем известила меня, что опять передумала и намерена выскочить за какого-нибудь проходимца. Нет, пусть это и разобьет мое сердце, но я постараюсь ее забыть. Вычеркну из своей жизни.

Я вернулся к утенку и запустил зубы в сочное мясо.

Вульф тоже усиленно жевал. Наконец, проглотив кусок, он изрек:

– Для меня это, конечно, вполне приемлемо.

– Я знаю. Так рассказать вам про смерть Боттвайля?

– После ужина.

– Хорошо. Как прошла встреча с Томпсоном?

Однако и эта тема не прельстила Вульфа. Собственно говоря, все мои попытки расшевелить его оказались тщетными. Обычно он любит болтать за столом. Причем на любую тему – от холодильников до республиканцев. Но, должно быть, бедняга выдохся после долгого, утомительного и полного смертельных опасностей путешествия на Лонг-Айленд и обратно. Впрочем, меня это вполне устраивало, поскольку денек выдался непростой.

Когда мы расправились с утятами, картофелем, салатом, печеными грушами, сыром и кофе, Вульф удовлетворенно хрюкнул и отодвинул кресло назад.

– Я хочу полистать одну книгу, – сказал он. – Она наверху, в твоей комнате. «Здесь и теперь» Герберта Блока92. Принеси ее сюда, пожалуйста.

Хотя это означало, что мне придется преодолеть два лестничных марша на полный желудок, я с радостью согласился. Надо же было воздать Вульфу должное за то, что он так спокойно воспринял весть о моих рухнувших надеждах. А ведь мог бы изрядно поднапрячь свои голосовые связки.

Словом, я весело взлетел по лестнице, ворвался в свою комнату и подскочил к полкам, на которых стояли мои книги. Книг у меня немного, всего пара дюжин, так что я прекрасно знал, где какую искать. Тем не менее «Здесь и теперь» на месте не оказалось. Там, где она была, зияла пустота. Я огляделся по сторонам, заметил какую-то книгу на комоде и шагнул к нему. Это и впрямь оказалась «Здесь и теперь», на которой сверху лежали белые хлопчатобумажные перчатки.

У меня отвалилась челюсть.

Глава четвертая

Я рад был бы похвастаться, что сразу смекнул, где собака зарыта, едва увидел эти перчатки, но, увы, это было бы неправдой. Я взял перчатки, повертел так и сяк, даже напялил одну из них себе на руку, прежде чем окончательно осознал, что появлению здесь перчаток можно дать лишь одно объяснение.

Стоило мне прийти к такому выводу, как шарики в голове завертелись и мысли мои закружились беспорядочным хороводом. Я тряхнул головой и уселся, чтобы подумать. Мне понадобилась примерно минута, чтобы сформулировать первое мало-мальски вразумительное умозаключение.

Вульф решил таким образом признаться мне, что под личиной Санта-Клауса скрывался не кто иной, как он. И поступил так, чтобы я успел как следует обмозговать полученные сведения в одиночку, прежде чем обсудить с ним.

Но почему Вульф захотел, чтобы я размышлял в одиночестве? Ответ на этот вопрос я искал уже дольше, но все же додумался до единственно приемлемого решения. Вульф отказался от встречи с Томпсоном и договорился с Боттвайлем, что придет к нему на вечеринку в костюме Санта-Клауса, поскольку ему была невыносима сама мысль о том, что в его доме поселится женщина. Или же, как альтернатива, что я перееду жить в другое место. Это-то и заставило его пуститься во все тяжкие.

Ему во что бы то ни стало требовалось увидеть меня вместе с Марго и поговорить с ней, если подвернется удобный случай. Если бы он выяснил, что я блефую, я оказался бы целиком в его власти. Он издевался бы надо мной как хотел. Заявлял бы, что рад принять в своем доме мою невесту, и с садистским удовольствием наблюдал, как я пытаюсь выкрутиться. Поняв же, что я, напротив, настроен серьезно, и поверив в истинность моих намерений, он выиграл бы время для раздумий. Выигрывал он в обоих случаях.

Но самое главное, он продемонстрировал, насколько дорожит мной. Дал мне понять, что не хочет меня лишиться ни за какие деньги. Конечно, Вульф скорее на целую неделю отказался бы от пива, чем признался в подобной слабости, но в данную минуту он был беглецом от правосудия в деле об убийстве и остро нуждался в моей помощи.

Что ж, придется ему подыграть. Будем считать, что он променял Лонг-Айленд на рождественскую вечеринку только лишь потому, что обожает наряжаться Санта-Клаусом и прислуживать за стойкой бара.

Какой-то отдаленный уголок моего мозга настаивал на том, что я должен попросить прибавку к жалованью с Нового года, но я отмел эту мысль, как недостойную.

Я пытался обозреть загадку и с других сторон. Перчатки Вульф нацепил, чтобы я не узнал его по рукам. Где он их взял? В котором часу приехал к Боттвайлю? Кто его видел? Знал ли Фриц, куда отправляется Вульф? Как босс вернулся домой?

Впрочем, довольно скоро меня осенило, что Вульф послал меня наверх не для того, чтобы я мучился вопросами, ответить на которые мог он сам, и я вновь принялся ломать голову над истинной причиной его поступка. Решив наконец, что никаких тайных умыслов Вульф больше не вынашивал, я прихватил книгу и перчатки, спустился по лестнице и вошел в кабинет.

При моем появлении Вульф чуть приподнял голову и молча наблюдал, как я приближаюсь к столу.

– Вот, пожалуйста, – сказал я и протянул ему книгу. – А за подарок спасибо. Они мне в самый раз.

Для вящей убедительности я повертел перчатки, зажав каждую пальцами.

– Сейчас не время паясничать, – прорычал Вульф.

– Разумеется.

Я небрежно бросил перчатки на свой стол, развернул кресло и уселся.

– Итак, с чего начнем? Хотите знать, что́ случилось после вашего бегства?

– Подробности могут подождать. Сначала – главное. Мистер Кремер приезжал?

– Да. Еще бы!

– Он чего-нибудь добился?

– Нет. И по всей вероятности, не добьется, пока не найдет Санта-Клауса. До тех пор пока они не разыщут Санта-Клауса, к остальным особенно приставать не будут. А чем дольше продлятся поиски, тем больше их заклинит на мысли, что убийца – Санта-Клаус. Три штриха к его портрету: никто не знает, кто он такой; он смылся с места преступления; на руках у него были перчатки. На его поиски брошены все силы. Вы поступили мудро – без перчаток я бы опознал вас, – но где вы их взяли?

– В магазине на Девятой авеню. Проклятье! Кто мог предположить, что его собираются прикончить?

– Согласен с вами. Могу я задать один вопрос?

Вульф злобно воззрился на меня. Я решил, что это знак согласия.

– Когда вы позвонили Боттвайлю, чтобы договориться о маскараде?

– Вчера днем, в половине третьего. Пока ты ходил в банк.

– У вас есть основания полагать, что он мог кому-нибудь проболтаться?

– Нет. Он пообещал, что все останется между нами.

– Будем надеяться. Костюм он купил сам, так что тут все в порядке. Уехав сегодня из дому в половине первого, вы сразу отправились к Боттвайлю?

– Нет. Я уехал только потому, что вы с Фрицем ожидали от меня этого. Сначала я заехал за перчатками, потом мы встретились с мистером Боттвайлем в «Рустермане» и пообедали вместе. Оттуда отправились на такси к нему и поднялись в его личном лифте в кабинет. Это было в начале третьего. Мистер Боттвайль сразу же полез в ящик стола, достал бутылку перно, сказал, что всегда выпивает рюмочку после обеда, и предложил мне составить ему компанию. Я отказался. Он наполнил бокал, осушил его в два глотка и убрал бутылку в ящик.

– О господи! – Я присвистнул. – Дорого бы дали в полиции, чтобы услышать об этом.

– Не сомневаюсь. Костюм Санта-Клауса был упакован в коробку. К кабинету примыкает туалетная комната с ванной…

– Знаю. Мне доводилось ею пользоваться.

– Я взял костюм и переоделся там. Мистер Боттвайль заказал самый большой размер, но костюм все равно оказался тесноват, так что пришлось повозиться. Я провел там около получаса или немного больше. Когда я вернулся в кабинет, там не было ни души. Но вскоре мистер Боттвайль вернулся – поднялся по лестнице из мастерской – и помог мне нацепить парик и маску. Едва мы покончили с маскарадом, как появились Эмиль Хетч, миссис Джером и ее сын – они также поднялись по ступенькам. Я вышел в студию, где застал мисс Квон, мисс Дики и мистера Кирнана.

– А вскоре подоспел и я. Следовательно, без маски вас не видел никто. А когда вы надели перчатки?

– В самую последнюю очередь. Перед тем как войти в студию.

– Значит, отпечатки ваших пальцев где-то могли остаться. Я понимаю, вы не предполагали, что Боттвайля убьют. И свою одежду вы оставили в туалетной комнате. Вы уверены, что, уходя, ничего не забыли там?

– Да. Я все-таки не полный идиот.

Я воздержался от комментариев, но спросил:

– А почему вы не оставили перчатки в лифте вместе с маскарадным костюмом?

– Перчатки приобретались отдельно от костюма, поэтому я счел, что благоразумнее будет не оставлять их.

– Личный лифт Боттвайля расположен в задней части вестибюля, внизу. Кто-нибудь видел, как вы выходили из здания или пересекали вестибюль?

– Нет. Внизу не было ни души.

– А как вы добрались домой? Взяли такси?

– Нет. Фриц ждал меня не раньше шести или даже позже. Я прогулялся пешком до библиотеки, посидел там часа два и уже оттуда поехал домой на такси.

Я поджал губы и сочувственно покачал головой. Со времени поездки в Черногорию93 на его долю не выпадало столь длительных и трудных путешествий. Больше мили! Прокладывая себе дорогу в пургу, подгоняемый страхом перед суровым и беспощадным преследователем – законом.

Впрочем, поскольку в ответ на свое сочувствие я удостоился лишь свирепого взгляда, развивать эту тему я не стал. Зато дал волю чувствам – громко расхохотался, закинув голову назад и схватившись за живот. Мне хотелось сделать это с той самой секунды, как я выяснил, кто скрывался под маской Санта-Клауса, но все было недосуг из-за тревожных мыслей.

Вволю насмеявшись, я утер слезы и перевел дух. И хотел было уже сострить, но Вульф внезапно взорвался.

– Проклятье! – проревел он. – Женись и катись к дьяволу!

Ого! Дело воистину принимало серьезный оборот. Я окончательно убедился, что был прав, когда догадался, что Вульф отправил меня наверх поразмыслить в одиночестве. С моей стороны требовалось проявить мудрость и такт.

– Прошу прощения, – произнес я. – Что-то в горло попало. Сами опишете, как вы это себе представляете, или позволите мне?

– Я предпочел бы послушать тебя, – мрачно пробурчал Вульф.

– Да, сэр. Мне представляется, что мы должны пригласить инспектора Кремера на дружескую беседу и, когда он придет, честно повиниться во всех грехах. Тогда…

– Нет. Я на это не пойду.

– Тогда я сам пойду к нему и выложу все без утайки. Конечно…

– Нет! – В голосе Вульфа зазвенел металл.

– Хорошо тогда объясню, как я мыслю. В полиции не станут ничего предпринимать до тех пор, пока не найдут Санта-Клауса. А найдут его обязательно – это как пить дать. Если он оставил где-нибудь хоть один отпечаток, его сравнят с отпечатками из всех имеющихся в их архивах досье, и рано или поздно до вас доберутся. Их люди прочешут все магазины, торгующие мужскими перчатками. Они проследят за всеми передвижениями Боттвайля и неизбежно разнюхают, что вы вместе обедали в «Рустермане», после чего ваша песенка спета. Они узнают, что вы вместе приехали и поднялись к нему в кабинет. Это, конечно, не доказывает, что Санта-Клаус – вы, но после того, как они выяснят, что вы сами приобрели перчатки, я вам не завидую. Впрочем, можете наврать им с три короба. Скажите, например, что мы заключили пари на сотню зеленых… даже на тысячу – чего мелочиться! – что вы проведете со мной в одной комнате десять минут, а я вас не узнаю. С радостью вам подыграю. – Я пригнулся вперед. – И еще кое-что. У Кремера уже давно руки чешутся упрятать вас за решетку. А в данном случае любой судья даст согласие на то, чтобы задержать вас, как важного свидетеля, который скрылся с места преступления. Если же вы позвоните мистеру Кремеру и пригласите посидеть и попить пивка в теплой и дружественной обстановке, то можете отделаться легким испугом, хотя и вынуждены будете претерпеть кое-какие неудобства. И последнее: если вы заупрямитесь и дождетесь, что полиция сама вас разоблачит, вы уже не осмелитесь дать показания о том, что Боттвайль в вашем присутствии приложился к бутылке и остался жив. В таком случае вас упекут за сокрытие важных улик. Если же вы позовете Кремера и выложите все как на духу, он будет весьма признателен, хотя виду, конечно, не подаст. Думаю, он сейчас у себя. Позвонить ему?

– Нет. Я не могу признаться мистеру Кремеру в содеянном. Нельзя же допустить, чтобы заголовки утренних газет пестрели разоблачением этого неслыханного маскарада.

– Значит, вы собираетесь сидеть в кресле и листать «Здесь и теперь», пока не нагрянут полицейские с ордером на арест?

– Нет. Это было бы бессмысленно. – Вульф втянул воздух ртом и шумно выдохнул через нос. – Я сам найду убийцу и сдам его мистеру Кремеру. Ничего другого мне не остается.

– Ах, вот, значит, как?

– Да.

– Могли бы сказать сразу, а не слушать, как я тут распинаюсь.

– Я хотел послушать, совпадает ли твой анализ сложившейся ситуации с моим. И вполне удовлетворен.

– Замечательно! Тогда вы должны отдавать себе отчет в том, что в нашем распоряжении могут быть две недели – или же две минуты. Возможно, в данную секунду какой-нибудь чересчур прыткий дактилоскопист уже звонит Кремеру, чтобы сообщить ему приятную новость: найденные отпечатки точь-в-точь совпадают с хранящимися в полицейском архиве отпечатками Ниро Вул…

Зазвонил телефон, и я подпрыгнул в кресле, словно в меня воткнули булавку. Неужели я хватил через край, предположив, что в нашем распоряжении всего две минуты? Но трубку я поднял недрогнувшей рукой. Так мне показалось. Вульф редко снимает трубку с параллельного аппарата, установленного на его столе, пока не выяснит, кто мой собеседник. На этот же раз он схватил ее сразу и, не мешкая, поднес к уху.

– Контора Ниро Вульфа, у телефона Арчи Гудвин, – уверенно проговорил я.

– Вам звонят от окружного прокурора, мистер Гудвин. По поводу убийства Курта Боттвайля. Мы хотели бы видеть вас завтра у себя в десять утра.

– Хорошо. Буду обязательно.

– Не опаздывайте, пожалуйста.

– Буду ровно в десять.

Трубки мы положили одновременно. Вульф вздохнул. Я последовал его примеру.

– Что ж, – начал я, – поскольку мне пришлось битых десять раз повторить им, что я ровным счетом ничего не знаю про Санта-Клауса, будем надеяться, что этот вопрос больше не зададут. В противном случае было бы любопытно сравнить, какой у меня голос, когда я говорю правду и когда беззастенчиво лгу.

Вульф хрюкнул:

– Ладно. Я хочу знать во всех подробностях, что́ случилось там после моего ухода. Но сначала – исходные данные. Думаю, благодаря интимным отношениям с мисс Дики ты хорошо знаешь, что́ представляют собой эти люди. Итак?

– Не очень хорошо. – Я прокашлялся. – Пожалуй, я должен вам кое в чем признаться. Дело в том, что я не состою в интимных отношениях с мисс Дики…

Я примолк. Признание давалось тяжелее, чем можно было представить.

– Подбери другое прилагательное. Я не собирался ни на что намекать.

– Дело вовсе не в прилагательных. Мисс Дики изумительно танцует – равных ей по этой части я не встречал. И за последние два месяца мы раз семь или восемь ходили с ней по танцевальным залам и клубам. В понедельник вечером, когда мы танцевали в клубе «Фламинго», она попросила меня об одолжении. По ее словам, Боттвайль, обещав жениться на ней еще год назад, тянул резину и увиливал от прямого ответа. Она хотела тем или иным образом вправить ему мозги. А тут еще Черри Квон начала его всерьез обхаживать, а мисс Дики не хотелось бы уступать Боттвайля сопернице. Вот мисс Дики и попросила, чтобы я достал бланк брачного разрешения, вписал туда наши с ней имена и отдал ей. Она собиралась показать эту бумажку Боттвайлю и заявить в лоб: либо сейчас, либо никогда. Мне ее выдумка приглянулась, поскольку не сулила никакого риска, да и танцует мисс Дики, как я уже говорил, просто изумительно. Во вторник днем я раздобыл бланк – не стану уточнять, как мне это удалось, – и в тот же вечер у себя в комнате заполнил его, скрепив липовое разрешение выдуманной подписью.

В горле Вульфа что-то заклокотало.

– Вот и все, – закончил я свою исповедь. – В свое оправдание могу сказать одно: у меня и в мыслях не было показывать вам эту бумажку. Но вы меня жутко разозлили, когда взяли в руки книгу. Ваша память не уступает моей, и вы наверняка заметили, как перед самым приходом Боттвайля и миссис Джером мы с Марго отошли в сторону, чтобы спокойно поговорить. Она сказала мне, что бумажка сработала. Дословно это звучало так: «Потрясающе! Лучшего нельзя было и ожидать!» Она добавила также, что накануне вечером, сидя в своем кабинете, Боттвайль разорвал наше брачное разрешение и выбросил обрывки в корзинку для бумаг. Не беспокойтесь: полицейские их не нашли. Я тщательно перерыл корзинку перед приходом полиции, но обрывков там не оказалось.

Губы Вульфа шевелились, но рта он не открывал. Не посмел. Конечно, он сгорал от желания растерзать меня на месте или хотя бы упрекнуть в том, что из-за моего неслыханного поведения он угодил в такой переплет. Но он прекрасно понимал, что в таком случае ему пришлось бы коснуться крайне неприятной для него темы. Вульф наверняка заметил, что я прочитал его мысли. Он еще немного пожевал губами и наконец проронил:

– Значит, ты не состоишь в интимных отношениях с мисс Дики?

– Нет, сэр.

– Пусть так. Но она все равно должна была рассказывать тебе об этих людях.

– Да, кое-что рассказывала.

– И один из них убил Боттвайля. Яд добавили в бутылку между десятью минутами третьего, когда я видел, как Боттвайль налил себе перно, и половиной четвертого, когда Кирнан унес бутылку с собой. В те полчаса, что я возился в туалетной комнате, на личном лифте Боттвайля никто не поднимался. Конечно, зайди кто-нибудь в кабинет к Боттвайлю, я бы шагов не услышал. Но шахта лифта вплотную примыкает к стене туалетной комнаты, и звук движущегося лифта не ускользнул бы от моих ушей. Более того, временной промежуток должен быть, по-видимому, еще более сужен. Когда я уходил в студию, в кабинете вместе с Боттвайлем оставались еще трое. Следовательно, яд могли подсыпать в то время, пока я переодевался. Итак, что тебе известно об этих людях?

– Немного. Причем только со слов Марго. Миссис Джером вложила в бизнес полмиллиона и считает поэтому, что владеет им. Вернее, считала. Она страшно ревновала Боттвайля к Марго и Черри. Что касается Лео, то поскольку его мамаша самым бесцеремонным образом вкладывала деньги, унаследовать которые он рассчитывал, в бизнес Боттвайля да еще и собиралась выйти за него замуж, Лео мог бы, пожалуй, поддаться соблазну, если бы знал, где находится яд. Кирнана я знаю похуже, но, судя по одной реплике Марго, а также по пылким взглядам, которые он бросал сегодня днем на Черри, мне кажется, что он был бы не прочь примешать немного ирландской крови к ее китайско-индийско-голландскому коктейлю. Будучи загнан Боттвайлем в тупик, он бы тоже мог соблазниться. Вот и все сплетни.

– Мистер Хетч?

– Марго про него ничего не говорила, но я имел с ним дело во время розыска пропавших гобеленов. Я бы ничуть не удивился, если бы Хетч в один прекрасный день отправил на тот свет всю их компанию. В его жилах течет не кровь, а серная кислота. Сам он гениальный дизайнер и художник – по его словам, конечно. Он как-то даже признался мне, что всем своим успехом и процветанием фирма обязана только ему, хотя открыто его заслуг никто не признаёт. Он, правда, не сказал, что считает Боттвайля обманщиком и фанфароном, но думает наверняка именно так. Вы, должно быть, помните, как я сказал вам, что у него мания преследования, но вы велели мне не употреблять научных терминов.

– Это четверо. Мисс Дики?

Я приподнял брови:

– Я раздобыл для нее разрешение на брак, а не лицензию на убийство. Если она солгала, сказав мне, что бумажка сработала, то лжет столь же непревзойденно, как и танцует. Возможно, вы правы. Если бумажка на самом деле не сработала, Марго тоже имела бы на него зуб.

– И мисс Квон?

– Она наполовину азиатка. Я слабо разбираюсь в восточных людях, но одно уяснил: они косят специально, чтобы выглядеть загадочнее. Если бы мне было предназначено погибнуть от руки кого-нибудь из их шайки, я предпочел бы, чтобы яд мне подложила именно она. Правда, Марго как-то раз сказала…

В дверь позвонили. Это было похуже, чем телефон. Если копы разгадали тайну Санта-Клауса и убедились, что след ведет к Вульфу, то для Кремера куда естественнее прийти самому, чем звонить по телефону. Мы с Вульфом обменялись взглядами.

Я посмотрел на наручные часы, увидел, что стрелки показывают восемь минут одиннадцатого, встал, вышел в прихожую, щелкнул выключателем наружного освещения и, приблизившись к двери, посмотрел наружу сквозь прозрачное с нашей стороны стекло. Мне пришлось приглядеться внимательнее, чтобы узнать женщину, укутанную в меховую шубку с капюшоном. Затем я вернулся в кабинет и провозгласил:

– Черри Квон. Без сопровождающих.

Вульф насупился.

– Я хотел бы… – начал было он, но осекся. – Очень хорошо. Проведи ее.

Глава пятая

Я уже говорил, что Черри Квон способна украсить собой какой угодно интерьер, так что, сами понимаете, в красном кожаном кресле она смотрелась просто потрясающе. Хотя в нем без труда поместились бы три Черри Квон. Шубка осталась в прихожей на вешалке, и Черри сидела в том же шерстяном свитере, который я заметил на ней во время рождественской вечеринки. Не желтом, нет, скорее, канареечно-золотистом, который удивительно гармонировал с красной обивкой кресла и смуглым личиком Черри.

Присев на самый краешек, Черри выпрямила спину и опустила ладони на колени.

– Я не стала звонить из опасения, что вы откажете мне во встрече, – сказала она, потупив взор. – Поэтому я просто взяла и пришла. Вы сможете меня простить?

Вульф только хрюкнул в ответ. Весьма неопределенно. А вот Черри, глядя на него, улыбнулась и, как мне показалось, вполне дружелюбно. Ох уж этот Восток!

– Я должна взять себя в руки, – защебетала Черри. – Я жутко нервничаю, ведь тут все так необычно. – Она повертела головой по сторонам. – Вот ваш знаменитый глобус, и книжные полки, и сейф, и кушетка, и, конечно, Арчи Гудвин. И вы сами. За письменным столом в этом громаднейшем кресле! О, сколько я слышала о вашем доме! И сколько читала… должно быть, все, что только существует. Мне даже не верится, что я сижу в знаменитом красном кресле и вижу перед собой вас. Я, конечно, видела вас сегодня днем, но это не в счет. В нелепом наряде Санта-Клауса вы могли сойти за кого угодно. Мне так хотелось подергать вас за усы!

И она рассмеялась – звонко, заливисто, как серебристый колокольчик.

Признаться, физиономия у меня, наверное, была преглупая. Я даже не сразу смекнул, что к чему. Я был слишком занят, пытаясь не показывать вида, насколько ошарашен, и не взглянул на Вульфа. Впрочем, ему приходилось еще тяжелее, поскольку Черри смотрела на него в упор. Когда он заговорил, я покосился в его сторону.

– Если я вас верно понял, мисс Квон, то вы меня озадачили. Похоже, вы считаете, что сегодня днем видели меня в костюме Санта-Клауса, но это заблуждение.

– О, простите, пожалуйста! – всплеснула руками Черри. – Значит, вы им не рассказали?

– Послушайте, мисс Квон! – Голос Вульфа прозвучал неожиданно жестко. – Если хотите говорить загадками, то беседуйте с мистером Гудвином. Это его стихия.

– О, мне и вправду страшно жаль, мистер Вульф. Мне следовало объяснить вам, откуда я все знаю. Дело в том, что сегодня утром за завтраком Курт рассказал мне о том, как вы ему позвонили и условились прийти к нам на вечеринку под видом Санта-Клауса. А сегодня днем я спросила его, приехали ли вы, и он ответил, что да, добавив, что вы как раз переодеваетесь. Вот откуда мне все известно. Значит, полицейским вы еще ничего не рассказали? Как хорошо, что я тоже держала язык на привязи, да?

– Очень интересно, – холодно произнес Ниро Вульф. – Чего вы рассчитываете добиться с помощью такой нелепой выдумки?

Черри Квон покачала хорошенькой головкой:

– Господи, а ведь вы считаетесь таким умным! Неужто сами не видите, что ничего у вас не выйдет? Стоит мне только с ними поделиться своими подозрениями, и они неминуемо начнут расследование. Даже в том случае, если не поверят мне. Конечно, по части умения вести расследование им с вами не потягаться, но что-то они непременно обнаружат.

Вульф закрыл глаза, поджал губы и откинулся на спинку кресла. Я же во все глаза следил за Черри. Весила она фунтов сто, не больше. Я бы запросто подхватил ее одной рукой, стиснул под мышкой и вынес отсюда, зажав ладонью рот.

Запирать ее наверху, в комнате для гостей, смысла не было: Черри могла открыть окно и позвать на помощь. А вот в цокольном этаже, рядом с комнатой Фрица, давно пустовала клетушка со старой кушеткой.

В крайнем случае мне оставалось только вынуть из ящика письменного стола револьвер и пристрелить Черри на месте. Вдруг она ни с кем не поделилась, что идет к нам?

Вульф раскрыл глаза и выпрямился.

– Очень хорошо. Я по-прежнему считаю ваши инсинуации нелепыми и даже вздорными, но вполне согласен с тем, что, поделившись подозрениями с полицией, вы поставите меня в крайне неприятное положение. Не думаю, что вы пришли сюда с той лишь целью, чтобы известить меня о своих планах. Итак, что вас привело ко мне?

– Мне кажется, мы понимаем друг друга, – прочирикала она.

– Я понял лишь одно: вы от меня чего-то хотите. Чего именно?

– О, вы такой напористый, – проговорила Черри. – И вообще, держитесь так, словно я сказала что-то не то. Но я и вправду кое-чего от вас хочу. Понимаете, поскольку в полиции считают, что Курта убил Санта-Клаус, расследование не сдвинется с мертвой точки до тех пор, пока сбежавшего Санту не поймают. Когда же его изловят, будет уже слишком поздно, чтобы искать настоящего убийцу, верно? Вы же не хотите, чтобы дело приняло такой оборот?

Вульф промолчал.

– Мне бы лично не хотелось, – сказала Черри, и пальцы ее сжались в крохотные кулачки. – Мне бы не хотелось, чтобы убийца Курта избежал кары, кем бы он ни оказался. Причем я знаю, кто убийца. Я говорила полиции, но они и слушать ничего не хотят, пока не поймали своего Санта-Клауса. Если же слушают, то не верят, поскольку убеждены, что я просто ревную. К тому же я азиатка, а их представления об азиатах весьма примитивны. Я собиралась заставить их принять меня всерьез, открыв им, кто скрывался под маской Санта-Клауса. Но потом, поразмыслив и вспомнив, как они к вам относятся, я передумала. Ведь они наверняка попытались бы доказать, что Курта убили вы. А ведь вы и вправду имели возможность его убить. К тому же вы сбежали с места преступления. Они не желают слушать меня, когда я говорю, что знаю, кто на самом деле убил Курта.

Она остановилась, чтобы перевести дух.

– И кто же его убил? – поинтересовался Вульф.

– Сейчас скажу, – кивнула Черри. – Марго Дики и Курт крутили роман. Несколько месяцев назад Курт начал ухаживать за мной, и мне было очень тяжело, потому что я… я… – Она замялась, подбирая нужное слово. – Я любила его. Очень любила. Но беда в том, что я девственница и не хотела ему уступать. Не уверена, как бы я поступила, если бы не знала, что у него роман с Марго Дики. Однако я знала и заявила ему, что первым мужчиной, с которым я соглашусь лечь в постель, будет мой муж. Курт ответил, что готов ради меня бросить Марго, но жениться на мне все равно не сможет, поскольку в таком случае миссис Джером перестанет оказывать ему финансовую поддержку. Не знаю, как относилась к нему миссис Джером, но знаю, как относился к ней Курт.

Ее пальцы разжались и снова сомкнулись.

– Это тянулось до бесконечности, но я для Курта тоже начала кое-что значить. Сегодня ночью, после полуночи, он позвонил мне и сказал, что навсегда порвал с Марго, что хочет жениться на мне. Он хотел сразу приехать, но я ответила, что уже лежу в постели, и предложила встретиться утром. Курт ответил, что в студии будет слишком многолюдно, и тогда я согласилась прийти к нему утром домой и позавтракать с ним вместе. Я была у него утром, мистер Вульф, но я до сих пор девственница.

– Это ваше право, мисс, – ответил Вульф, внимательно глядя на нее из-под полуприкрытых век.

– Да, – покачала головой Черри. – Знать бы еще, как им распорядиться. Так вот, за завтраком Курт рассказал мне о вашей задумке. Придя в студию, я изумилась, когда застала там Марго, которая к тому же держалась на удивление дружелюбно. Это входило в ее план – держаться со всеми весело и дружелюбно. И она рассказала полицейским, что Курт собрался на ней жениться. Якобы накануне вечером они с ним решили сочетаться браком на следующей, Рождественской неделе. Кстати, я христианка.

Вульф чуть шевельнулся:

– Вы закончили? Мисс Дики в самом деле убила мистера Боттвайля?

– Да. Безусловно.

– Вы уведомили об этом полицию?

– Да. Не так подробно, как вас, но вполне достаточно.

– И предъявили доказательства?

– Нет. Доказательств у меня нет.

– Тогда на вас могут подать в суд за клевету.

Черри сжала кулачки и всплеснула руками:

– Какое это имеет значение? Ведь я-то знаю, что права! Я совершенно уверена, что права! Но Марго настолько умна и настолько коварна, что замела все следы, доказательств попросту не существует. Все знали про цианистый калий, и у любого была возможность подсыпать его в бутылку. Поэтому доказать вину Марго невозможно. Курт мертв, и теперь ее нельзя даже уличить во лжи – ведь он вовсе не собирался на ней жениться. Она же всем своим видом показывала, что говорит правду. Тем не менее смириться с этим нельзя. Нужно во что бы то ни стало изобличить ее.

– И вы хотите, чтобы это сделал я?

Черри пропустила его вопрос мимо ушей.

– Мне кажется, мистер Вульф, что вам тоже грозит опасность. Ведь если полиция установит личность Санта-Клауса и докажет, что вы скрывали…

– Я не соглашался с вашими выводами, – резко оборвал ее Вульф.

– Но вы согласились, что я поставлю вас в крайне неприятное положение, если поделюсь своими подозрениями с полицией. Так что для нас было бы лучше, если бы нам удалось раздобыть доказательства, изобличающие убийцу и одновременно раскрывающие личность Санта-Клауса. Вы согласны?

– Продолжайте.

– Мне кажется, что для вас раздобыть подобные доказательства – пара пустяков. У вас много помощников, готовых выполнить любое ваше поручение. Один из них может показать, что сыграл роль Санта-Клауса по вашей просьбе. Конечно, мистер Гудвин не в счет, поскольку он присутствовал на вечеринке. Это должен быть человек, которого в это же время никто нигде не видел. Он может также показать, что, переодеваясь в туалетной комнате, услышал какой-то шум в кабинете, выглянул и увидел, как Марго Дики вынула из стола бутылку, что-то в нее бросила, поставила на место и быстро ушла. Именно тогда она и должна была отравить бутылку. Ведь Курт всегда выпивал глоточек, когда возвращался с обеда.

Вульф задумчиво потер губу кончиком пальца.

– Понимаю, – пробормотал он.

Но Черри еще не закончила.

– Ваш человек может также сказать, – продолжила она, – что сбежал из-за того, что испугался и хотел как можно быстрее доложить вам о случившемся. Думаю, если он завтра утром явится в полицию и все это расскажет, то ему ничего не сделают. Как, впрочем, и мне. Что они со мной сделают, если я приду к ним и скажу, что час назад вспомнила о разговоре с Куртом и о том, кто собирался изображать Санта-Клауса на нашей вечеринке? Как вам кажется, я права? – Ее тоненький ротик расплылся в улыбке. – Я сумела ясно выразиться и донести до вас смысл?

– О да, – заверил ее Вульф. – Вы излагали свои мысли просто восхитительно.

– Может быть, лучше, чтобы ваш человек не лично явился в полицию, а чтобы инспектор Кремер приехал сюда и вы бы сами поговорили с ним? А ваш человек присутствовал бы, чтобы подтвердить ваши слова. Я много про вас читала и знаю, как вы действуете.

– Да, так было бы лучше, – признался Вульф.

Говорил он сухо, но вовсе не враждебно. Я видел, что за его правым ухом подергивается жилка, скрытая от взора Черри.

– Я полагаю, мисс Квон, сейчас бесполезно рассматривать версию о том, что убийцей мог оказаться кто-то другой, хотя…

– Извините, я должна перебить вас! – В писклявом голоске Черри прозвенела сталь. – Я знаю, что убийца – Марго!

– А вот я не знаю. И даже в том случае, если проникнусь вашей убежденностью, то должен до того, как приступлю к исполнению вашего замысла, убедиться в отсутствии подводных камней. Времени это у меня много не займет. Завтра вам сообщат о моем решении. Я хотел бы…

Черри снова перебила его:

– Я не могу столько ждать. Не позднее завтрашнего утра я должна сообщить в полицию о разговоре с Куртом.

– Пф! Вы не только можете подождать, но и, безусловно, подождете. С той минуты, как вы сообщите в полицию о разговоре с Куртом, рычаг для нажима на меня будет утрачен. Вы узнаете о моем решении завтра. Теперь же мне надо подумать. Арчи!

Я встал. Черри посмотрела на меня, потом перевела взгляд на Вульфа. Она еще немного посидела, обдумывая положение и взвешивая свои шансы. Лицо ее при этом оставалось, как всегда, совершенно непроницаемым. Наконец она встала.

– Я получила огромное удовольствие, – прощебетала Черри как ни в чем не бывало, – от того, что побывала здесь и познакомилась с вами. Еще раз прошу прощения за то, что не позвонила и не предупредила о своем приходе. Чем раньше вы позвоните мне завтра, тем будет лучше.

Она повернулась и зашагала к двери, а я потрусил следом.

Я помог Черри облачиться в шубку, распахнул дверь, убедился, что щебетунья благополучно преодолела все семь ступенек и спустилась на тротуар, запер дверь, наложил цепочку, возвратился в кабинет и сказал Вульфу:

– Снегопад прекратился. Кто, по-вашему, подойдет лучше: Сол, Фред, Орри или Билл?

– Сядь! – рыкнул Вульф. – Ты разбираешься в женщинах. Что скажешь?

– Только не в таких. Я пасую. И ломаного гроша на нее не поставлю. А вы?

– Я тоже. По всей вероятности, она врет. Я допускаю также, что она убийца. Сядь. Я хочу знать все, что случилось там сегодня после моего ухода. Во всех подробностях.

Я сел и отчитался. Вместе с ответами на вопросы это заняло у меня один час тридцать пять минут. Стрелки часов показывали уже начало второго, когда Вульф наконец отодвинул кресло, с усилием встал, пожелал мне спокойной ночи и отправился спать.

Глава шестая

На следующий день, в субботу, в половине третьего, я сидел в здании прокуратуры на Леонард-стрит, в том самом кабинете, где мне как-то раз удалось успешно конфисковать завтрак помощника окружного прокурора. Впрочем, никакой нужды повторять этот подвиг у меня не было, поскольку я только что отобедал в ресторане «Ост», где уплел вкуснейшие поросячьи ножки с тушеной капустой.

Насколько я знаю, никаких попыток навесить убийство Боттвайля на Марго пока не предпринималось. Не делалось вообще никаких попыток. Поскольку по утрам с девяти до одиннадцати Вульф неизменно торчит наверху в оранжерее, а завтракает у себя в комнате, я, памятуя о том, что должен к десяти явиться в прокуратуру, позвонил Вульфу по внутреннему телефону незадолго до девяти и спросил, нет ли у него каких-нибудь поручений. Вульф ответил, что нет.

Помощник окружного прокурора Фаррелл, продержав меня целый час в приемной, затем провел со мной два часа в обществе стенографистки и сыщика, который в пятницу днем приезжал на место преступления. Меня без конца гоняли взад-вперед по моим собственным показаниям, выспрашивая заодно подробности моих взаимоотношений со всеми людьми Боттвайля. Правда, о том, известно ли мне что-нибудь про Санта-Клауса, Фаррелл спросил лишь однажды, поэтому и соврать мне пришлось только раз, если не считать того, что я умолчал о разрешении вступить в законный брак.

Когда уставший от неравной борьбы помощник прокурора объявил перерыв и велел мне снова явиться к половине третьего, я отправился в «Ост» отведать поросячьих ножек и по дороге позвонил Вульфу. Я предупредил, что сам не знаю, когда вернусь домой, а Вульф сказал, что поручений для меня у него по-прежнему нет. Я сказал, что, по моему мнению, Черри Квон не будет ждать его звонка до Нового года и проболтается полиции. Вульф ответил, что полностью со мной согласен, и бросил трубку.

Вновь оказавшись в кабинете помощника прокурора, ни стенографистки, ни сыщика я уже не увидел. Фаррелл поинтересовался, сытно ли я отобедал, дождался – меня это тронуло до глубины души, – пока я отвечу, придвинул ко мне листы бумаги с отпечатанными показаниями и откинулся на спинку стула.

– Перечитайте внимательно, – попросил он, – и решите, желаете ли это подписать.

Поскольку подразумевалось, что я могу и не захотеть, я прочитал текст не торопясь и внимательно, все пять страниц. Не найдя повода ни для цензуры, ни для споров, я придвинул стул поближе к краю стола Фаррелла, положил протокол на стол и достал из кармана ручку.

– Одну минуту, – произнес Фаррелл. – Вы неплохой парень, несмотря на строптивый нрав, так что я хотел бы вам помочь. Здесь подчеркивается, что вы рассказали нам все, ничего не утаив, обо всех своих действиях вчера днем.

– Да, я это прочитал. Ну и что?

– Тогда кто нанес отпечатки ваших пальцев на некоторые обрывки бумаг в корзинке для мусора?

– Черт побери! – с чувством выругался я. – Забыл надеть перчатки.

– Прошу вас отнестись к моим словам посерьезнее, – попросил Фаррелл, не спуская с меня глаз. – Вчера, отправившись на поиски Санта-Клауса, вы поднялись в кабинет Боттвайля и самым тщательным образом перерыли всю корзинку для мусора. И вы вовсе не случайно забыли об этом. Вы, насколько нам известно, вообще ничего не забываете. Следовательно, преднамеренно умолчали об этом факте. Я хочу знать почему. И еще: что именно вы взяли из корзинки и что с этим сделали?

Я ухмыльнулся.

– Я зол сам на себя, – пояснил я, – поскольку недооценил скрупулезность полицейских. Мне и в голову не пришло, что они способны искать отпечатки пальцев на ничего не значащих обрывках бумаги, но я просчитался. Терпеть не могу садиться в калошу. – Я пожал плечами. – Ладно, ничего не попишешь. Век живи – век учись.

Я придвинул к себе протокол, подписал последнюю страницу, протянул подписанный протокол Фарреллу, а второй экземпляр сложил вчетверо и упрятал в карман.

– Если вы настаиваете, то могу объяснить в письменном виде, – добавил я. – Но сомневаюсь, стоит ли. Санта-Клаус дал деру. Кирнан вызвал полицию, а я, признаться, немного подрастерялся. Я осматривался по сторонам, пытаясь найти хоть какую-нибудь улику, которая подсказала бы мне, где искать Санта-Клауса. Мой взгляд случайно наткнулся на корзинку для бумаг. Вот я и решил в ней порыться. А не упомянул я об этом, конечно, не из-за того, что забыл, а исключительно из чувства стыда. Я привык считаться умным и смекалистым, а тот мой поступок был на редкость глупым. Вот ответ на ваш первый вопрос. На второй ответ еще короче: ничего. Я перевернул корзинку, высыпал содержимое на пол, потом побросал все обратно, но ничего не взял. Хотите, чтобы я это написал?

– Нет. Хочу только немного поговорить об этом. Я и сам знаю, что вы умны и смекалисты. И вы, безусловно, не подрастерялись. Я хочу узнать истинную причину, которая побудила вас копаться в корзинке. Я хочу знать, что именно вы искали, удалось ли вам это найти и что вы с этим сделали.

Я выкручивался и извивался, как уж, больше часа, причем минут через двадцать к Фарреллу присоединился второй помощник окружного прокурора и допрашивали меня уже на пару.

В какой-то момент мне даже показалось, что меня собираются задержать, как важного свидетеля. Но обстоятельства сыграли мне на руку: для ареста нужен ордер, к тому же началась Рождественская неделя, а прямых доказательств, что я и в самом деле пытался утаить какие-то улики, не было. Поэтому в конце концов меня отпустили восвояси, заставив, правда, приписать дополнение к уже подписанному протоколу.

Нехорошо, конечно, было заставлять столь важных служителей правосудия сидеть и ждать, пока я добросовестно переписывал это дополнение на оставшийся у меня экземпляр протокола, но я предпочитаю делать все как следует.

К тому времени, как я добрался до дому, было уже десять минут пятого, и Вульфа в кабинете не оказалось, поскольку каждый день с четырех до шести он пребывает наверху в оранжерее.

Записки на своем столе я тоже не увидел. Стало быть, поручений для меня у Вульфа по-прежнему не имелось. Но кое-какое послание я все-таки обнаружил.

На моем столе уже давно красуется изящная нефритовая пепельница – подарок бывшего клиента. Она почти всегда пуста, поскольку курю я крайне редко, но сейчас в ней покоились три окурка сигарет «Фараон».

Эту египетскую марку курит Сол Пензер. Думаю, помимо Сола могут найтись и другие ее любители, но я не допускал даже мысли, что постороннему человеку позволили сидеть за моим столом в мое отсутствие.

Более того, Вульф намеренно давал мне знать, что в кабинете побывал Сол, поскольку в число восьми миллионов вещей, которые Вульф абсолютно не переносит, входят и пепельницы с окурками. Случись кому-нибудь при нем оставить в кабинете подобную мерзость, он лично дотопал бы до ванной, чтобы вытряхнуть пепельницу.

Значит, какие-то действия Вульф все-таки предпринял. Но какие?

Сол, лучший во всей Америке сыщик, ни у кого не состоящий на службе, запрашивает шестьдесят долларов за день работы и получает их, хотя стоит вдвое дороже. Вульф старается никогда не нанимать его по пустячным делам, и нелепая идея о том, что Вульф попытается выдать Сола за человека, который изображал Санта-Клауса, даже не приходила мне в голову. Да и не в привычках Вульфа фабриковать ложные обвинения в убийстве.

Я позвонил в оранжерею по внутреннему телефону, и минуту спустя Вульф рыкнул мне в ухо:

– Да, Фриц?

– Не Фриц. Это я. Я дома. Никаких срочных новостей у меня нет. Полицейские нашли отпечатки моих пальцев на содержимом корзинки для бумаг, но мне удалось выкрутиться без серьезных потерь. Вы не обидитесь, если я вымою пепельницу?

– Нет. Пожалуйста.

– А что потом?

– Я тебе скажу в шесть часов. Возможно, раньше.

Он положил трубку. Я открыл сейф и заглянул в отделение, где мы храним наличность, чтобы выяснить, не выплачен ли Солу щедрый гонорар. Однако все деньги оказались на месте, да и в бухгалтерской книге новых записей не появилось.

Я выкинул окурки и вымыл пепельницу. Потом заскочил на кухню, где Фриц колдовал над поросячьей вырезкой, и невинно поинтересовался, понравился ли Солу обед. Фриц ответил, что Сол ушел раньше, не задержавшись на обед. Что ж, значит, Вульф начал действовать сразу после моего ухода.

Я возвратился в кабинет, перечитал свой экземпляр протокола показаний, прежде чем зарегистрировать его и подшить к прочим документам, после чего принялся ломать голову над заданием, которое мог получить Сол. Ни одна из версий не показалась мне достаточно многообещающей.

В самом начале шестого зазвонил телефон, и я снял трубку. Сол, легок на помине. Он сказал, что рад меня слышать и счастлив, что я по-прежнему на свободе. Я ответил, что тоже рад и счастлив.

– Передай мистеру Вульфу, – попросил Сол, – что все готово, никаких трудностей нет.

– Только и всего?

– Да. До встречи.

Я положил трубку, пораскинул мозгами, что́ лучше: подняться в оранжерею или позвонить по внутреннему телефону, и решил в пользу телефона. Когда в трубку ворвался голос Вульфа, он был уже заметно раздражен: босс терпеть не может, когда его беспокоят в оранжерее.

– Да?

– Позвонил Сол. Просил передать, что все готово, никаких трудностей. Поздравляю. Я вам не слишком мешаю?

– Нет, как ни странно. Расставь кресла для гостей. Десяти, думаю, хватит. Четверо или пятеро придут в начале седьмого. Надеюсь, не больше. Остальные присоединятся к нам позже.

– Угощение требуется?

– Только напитки. Больше ничего.

– Чем-нибудь еще могу быть полезен?

– Нет.

На этом разговор оборвался. Прежде чем отправиться в гостиную за креслами и на кухню за напитками, я спросил себя, имею ли хоть малейшее представление о том, какой фортель собирается выкинуть наш гений на сей раз. Увы, ответ оказался отрицательным.

Глава седьмая

Гости пришли вчетвером. Они собрались в промежутке между четвертью и двадцатью минутами седьмого. Первыми явились миссис Перри Портер Джером и ее сынок Лео, затем – Черри Квон, а последним пожаловал Эмиль Хетч.

Миссис Джером по-хозяйски развалилась в красном кожаном кресле, но после прихода Черри я переместил ее вместе с неизменной норкой в одно из желтых кресел. Я вполне допускал, что в скором будущем Черри сядет уже не в кресло, а на стул, причем особой конструкции, с подведенными к нему проводами, и тем не менее считал, что в красном кресле она смотрится лучше, чем миссис Джером.

К половине седьмого, когда я оставил их, чтобы заглянуть в столовую, никто из всей честной компании не перекинулся даже словом ни с кем из присутствующих.

Когда я вошел в столовую, Вульф как раз прикончил очередную бутылку пива.

– Шесть тридцать одна, – провозгласил я. – Всего четверо. Кирнан и Марго Дики так и не появились.

– Приемлемо. – Вульф встал. – Они пытались выяснить у тебя, в чем дело?

– Только двое – Хетч и миссис Джером. Я, следуя вашим указаниям, сказал, что они услышат все из ваших уст. Никаких сверхъестественных усилий мне это не стоило, поскольку я не имею понятия, что́ вы задумали.

Вульф грузно зашагал к кабинету, я засеменил следом. Хотя, за исключением Черри, никто из гостей не знал, что на вечеринке Вульф разливал им шампанское, представлять его мне никому не потребовалось. Они все познакомились с моим боссом во время розыска украденных гобеленов.

Обогнув кресло, в котором сидела Черри, Вульф повернулся к гостям лицом, поздоровался, прошел за свой стол и уселся в необъятное кресло.

– Не стану благодарить вас за то, что вы собрались, – сказал он. – Вы пришли не ради меня, а ради своих собственных интересов. Я послал…

– Я пришел, – вмешался Хетч, выглядевший мрачнее тучи, – только для того, чтобы узнать, что́ вы задумали.

– Узнаете, – заверил его Вульф. – Я передал всем вам одно и то же приглашение, в котором речь шла о том, что мистер Гудвин располагает определенными сведениями, представляющими большой интерес для полиции. Дальше там говорилось, что мистер Гудвин собирается не позднее сегодняшнего вечера передать эти сведения в полицию, но я уговорил его повременить с этим до тех пор, пока не переговорю с вами. Прежде чем я…

– Я не знала, что здесь будет кто-то еще, – выпалила миссис Джером, бросив свирепый взгляд на Черри.

– Я тоже, – уныло произнес Хетч, мрачно глядя на миссис Джером.

Вульф пропустил обе реплики мимо ушей.

– Послание, переданное мисс Квон, несколько отличается от тех, которые получили вы, но для вас это не важно. Прежде чем я скажу вам, какими именно сведениями располагает мистер Гудвин, я хотел бы кое-что у вас спросить. Насколько я понимаю, любой из вас, включая мисс Дики и мистера Кирнана, которые, по-видимому, присоединятся к нам позднее, имел возможность подложить отраву в бутылку мистера Боттвайля. Найдутся среди вас желающие оспорить этот факт?

Черри, миссис Джером и Лео хором стали возражать. Хетч только хмуро смотрел перед собой.

Вульф выставил вперед руку:

– Тише, пожалуйста. Я никого из вас не обвиняю. Я хотел лишь сказать, что ни один из вас, включая мисс Дики и мистера Кирнана, не может доказать, что не имел возможности подбросить яд в бутылку. Разве не так?

– Вздор! – презрительно фыркнул Лео Джером. – Яд в бутылку подбросил тот тип, что нарядился Санта-Клаусом. Больше некому. Я все время находился вместе со своей матерью и Боттвайлем сначала в мастерской, а потом в его кабинете. Я могу это доказать.

– Но Боттвайль мертв, – напомнил Вульф, – а мать есть мать. А не поднялись ли вы в кабинет чуть раньше, чем они? Или не могла ли ваша мать немного опередить вас с Боттвайлем и зайти туда первой? Это можете доказать? То же самое относится и ко всем остальным. Мисс Квон?

Можно было не опасаться, что Черри испортит игру Вульфа. Вульф сказал ей по телефону, что разработал план, который должен ее устроить, и если она придет в четверть седьмого, то сама увидит, как этот план сработает. С той самой минуты, как Вульф вошел, Черри так и ела его глазами. Сейчас она пропищала:

– Если вы хотите спросить, могу ли я доказать, что в течение вчерашнего дня ни разу не находилась в одиночестве в кабинете мистера Боттвайля, то нет, не могу.

– Мистер Хетч?

– Я пришел к вам вовсе не для того, чтобы что-либо доказывать. Цель своего прихода я уже объяснил. Какими сведениями располагает Гудвин?

– Узнаете в свое время. Сначала еще несколько фактов. Миссис Джером, когда вы узнали о том, что мистер Боттвайль решил жениться на мисс Квон?

– Нет! – завопил Лео.

Но его мать уставилась на Вульфа словно завороженная и не услышала возглас сына.

– Что?! – хрипло выдавила она. Потом обрела голос. – Чтобы Курт женился на ней? На этой шлюхе?

Черри даже ухом не повела. Она сидела в прежней позе, не спуская глаз с Вульфа.

– Какая прелесть! – не удержался Лео. – Просто замечательно!

– Не так уж и замечательно, – прогудел Эмиль Хетч. – Я вас раскусил, Вульф. Никакими сведениями ваш Гудвин не располагает, как и вы сами. Зачем вам вздумалось собирать нас здесь и натравливать друг на друга, я пока не понял, но, возможно, сумею понять после того, как сыграю в вашу игру. Как вы сами убедились, желчи у компании, что вы здесь собрали, предостаточно. Может быть, каждый из нас подсыпал немного цианистого калия в бутылку – вот почему доза оказалась настолько велика. Если Курт и вправду решил жениться на Черри, а Эл Кирнан прознал об этом, тогда все ясно. Эл не остановился бы перед тем, чтобы отправить на тот свет хоть сотню Куртов, если бы смог таким путем заполучить Черри. Знай об этом миссис Джером, она скорее расправилась бы с Черри, а не с Куртом, но, возможно, она рассудила, что на месте Черри скоро окажется другая, и решила раз и навсегда покончить с ветреным любовником. Что касается Лео, то он вроде бы дружил с Куртом, но кто знает… Курт доил его мамочку, вытягивая из нее деньги, на которые Лео очень рассчитывал. Кроме того…

Хетч прикусил язык, а я вскочил со стула. Лео, словно подброшенный катапультой, подскочил к маэстро. Вид отпрыска миссис Джером не предвещал Хетчу ничего хорошего. Я успел ввинтиться между ними и оттолкнул Лео, а мать вцепилась сзади в его пиджак, отчаянно вереща. Лео пошатнулся и грохнулся бы навзничь, если бы я не удержал его и не усадил в кресло. Сам же для острастки остался стоять рядом.

– Я могу продолжать? – спросил Хетч.

– Да, пожалуйста, – сказал Вульф.

– Так вот, на самом деле наиболее вероятная кандидатура – сама Черри. Она башковитее всех остальных в этой компании, да и решимости у нее хоть отбавляй. Правда, по ее словам, Курт обещал жениться на ней, в то время как Марго утверждает, что Курт обещал руку и сердце ей. Это, конечно, осложняет дело, хотя Марго в моем списке подозреваемых уверенно занимает второе место. Марго ранима, обидчива, и если Курт впрямь сказал ей, что решил жениться на Черри, то он был еще бо́льшим болваном, чем я думал. Кстати обо мне. Я всегда старался держаться в сторонке. Я презираю всех этих людишек. Если бы мне вздумалось прибегнуть к яду, я бы отравил не только перно, но и шампанское, а сам бы пил водку. Кстати, я вижу там, на столике, бутылку «Корбелоффа». Пятнадцать лет уже не пил эту водку. Это и в самом деле она?

– Да. Арчи!

Обычно я люблю угощать спиртными напитками наших гостей, но на сей раз удовольствия не получил. Спросив миссис Джером, не желает ли она выпить, я удостоился только сердитого взгляда. Черри предпочла шотландское виски с содовой, Хетчу я налил изрядную порцию водки «Корбелофф», а Лео попросил бурбон с содовой. Миссис Джером тут же пробурчала, что хочет то же самое.

Наполняя ее стакан, я поневоле призадумался, как быть дальше. Похоже, настала пора Вульфу поделиться с ними теми сведениями, которые я должен был без промедления сообщить в полицию. Беда только в том, что никакими сведениями я не располагал.

Да, блеф Вульфу удался, рыбка клюнула. Но дальше-то что? Нужно было срочно придумать предлог, чтобы удержать их здесь, но Вульф, похоже, не спешил.

Он позвонил Фрицу, чтобы тот нес пиво. Бреннер уже ставил поднос на стол перед Вульфом, когда в дверь позвонили. Я поспешил в прихожую.

На крыльце, почти прижавшись крупной и круглой как блин физиономией к стеклу, стоял инспектор Кремер из отдела по расследованию убийств.

Поскольку перед приходом гостей Вульф посвятил меня в кое-какие подробности своего плана, то, увидев Кремера, и никого больше, я испытал разочарование. Правда, приблизившись к двери, я разглядел за широкой спиной инспектора остальных и вздохнул с облегчением. Больше того, я до неприличия обрадовался.

Я широко распахнул дверь, и они вошли: Кремер, за ним Сол Пензер, Марго Дики и Альфред Кирнан. Замыкал шествие сержант Пэрли Стеббинс. К тому времени, как я закрыл и запер входную дверь, все уже сняли пальто, включая Кремера, что приободрило меня еще больше. Значит, инспектор намеревался у нас задержаться.

Обычно Кремер бесцеремонно вваливался в кабинет, не дожидаясь приглашения, но на сей раз он пропустил вперед всех, включая меня, а сам вошел последним вместе со Стеббинсом.

Переступив порог, я шагнул в сторону, чтобы понаблюдать за выражением лица Кремера, который явно не ожидал увидеть такое скопление народа. Судя по всему, он рассчитывал застать Вульфа одного за чтением очередной книги. Войдя в кабинет, Кремер огляделся по сторонам, потом вперил тяжелый взгляд в Вульфа и рявкнул:

– Что тут происходит?

– Мы вас ждали, – вежливо ответил Вульф. – Мисс Квон, будьте любезны, пересядьте, пожалуйста. Мистер Кремер предпочитает сидеть в красном кресле. Добрый вечер, мисс Дики. Мистер Кирнан, мистер Стеббинс. Садитесь, пожалуйста…

– Пензер! – гаркнул Кремер.

Сол, собравшийся уже опуститься в кресло у стены, выпрямился и обернулся.

– Я сам буду распоряжаться, – объявил Кремер. – Пензер, вы арестованы. Стойте рядом со Стеббинсом и не раскрывайте рта. Я не хочу…

– Нет! – вмешался Вульф. – Если он арестован, увезите его в участок. А распоряжаться в моем доме я не позволю. Если у вас имеется ордер на арест, то арестуйте кого хотите и забирайте с собой. Здесь я вам остаться не позволю. Уж не надеетесь ли вы меня запугать, мистер Кремер? Право же, мне казалось, вы должны знать меня лучше.

Это верно. Уж кому, как не Кремеру, знать несгибаемый характер и норов нашего упрямца. Тем более что, как он сам мог убедиться, к его приходу все было приготовлено.

Миссис Джером, Лео, Черри и Эмиль Хетч сидели напротив стола Вульфа. Рядом были расставлены пустые кресла, явно поджидавшие других гостей.

К тому же всякий раз, когда Кремер заявлялся к нам без приглашения, я разговаривал с ним, приоткрыв входную дверь ровно на длину дверной цепочки, и впускал его, лишь получив разрешение от Вульфа.

Словом, Кремеру было нетрудно догадаться, что его ждали. Поэтому он уступил и прорычал уже не столь грозно:

– Я хочу поговорить с вами.

– Разумеется. – Вульф указал ему на красное кожаное кресло, которое только что освободила Черри. – Присаживайтесь.

– Не здесь. С глазу на глаз.

Вульф покачал головой:

– Мы только зря потратим время. Я хочу покончить с этим делом как можно быстрее. Сами видите, сэр, что не стоило врываться сюда и командовать, словно вы не в гостях, а у себя дома. Если желаете, можете уйти и захватить с собой любого из присутствующих, на арест которого у вас имеется ордер. Или присаживайтесь, и я скажу вам, кто убил Курта Боттвайля. – Вульф ткнул пальцем в сторону. – Ваше кресло.

Круглая физиономия Кремера, раскрасневшаяся больше обычного на морозном воздухе, стала пунцовой. Инспектор оглянулся по сторонам, закусил губу, потом решительно прошагал к красному креслу и уселся в него.

Глава восьмая

Я прошел к своему столу, а Вульф обвел глазами гостей. Сол занял место сзади, а Стеббинс сел в соседнее кресло, вплотную к нему. Марго пробралась между миссис Джером, Лео и Эмилем Хетчем и уселась рядом со мной, а Черри и Эл Кирнан сидели чуть поодаль от остальных, держась особняком. Хетч прикончил водку и поставил стакан на пол, тогда как Черри и Джеромы потягивали свои коктейли из высоких бокалов.

Вульф посмотрел на Кремера и заговорил:

– Должен признаться, я слегка поторопился. В данную минуту я еще не в состоянии назвать вам имя убийцы. Пока я располагаю только гипотезой, но скоро смогу предъявить доказательства – и предъявлю! Но сначала я ознакомлю вас с кое-какими фактами. Полагаю, вам известно, что за последние два месяца мистер Гудвин довольно часто общался с мисс Дики. По его словам, она изумительно танцует.

– Да. – Голос Кремера проскрежетал, как наждачная бумага. – Это может подождать. Я хочу знать, посылали ли вы Пензера для того, чтобы…

– Узнаете, – оборвал его Вульф. – Я как раз к этому и клоню. Арчи, ответь, пожалуйста, о чем тебя просила мисс Дики вечером в понедельник и что случилось дальше?

Я прокашлялся.

– Мы танцевали в клубе «Фламинго». Она сказала, что вот уже в течение года Боттвайль обещает жениться на ней через неделю, но неделя все откладывается и откладывается, поэтому ей надоело и она хочет устроить маленькое представление. Она попросила, чтобы я раздобыл бланк разрешения на брак, внес в него наши имена и фамилии и передал ей. Она покажет бумажку Боттвайлю и поставит его перед выбором: сейчас или никогда. Во вторник мне удалось раздобыть такой бланк, я его заполнил, а в среду отдал мисс Дики.

Я замолчал. Вульф сразу спросил:

– А что случилось вчера днем?

– Она сказала мне, что бумажка сработала. Что лучшего нельзя было и ожидать. Минуту спустя в студию вошел сам Боттвайль. В показаниях помощнику окружного прокурора я сообщил о том, что, по словам Марго, Боттвайль обещал на ней жениться, но про фиктивное разрешение умолчал. Оно не имело никакого отношения к случившемуся.

– Мисс Дики сказала тебе, какая участь постигла это разрешение?

Значит, он решил выложить все начистоту! Я кивнул:

– По ее словам, Боттвайль разорвал его и выбросил обрывки в корзинку для бумаг, стоявшую возле его стола в кабинете. Накануне вечером. В четверг.

– Что ты сделал, когда после смерти мистера Боттвайля поднялся в его кабинет?

– Я высыпал содержимое корзинки на пол, потом, поочередно просматривая бумажку за бумажкой, вернул все в корзинку. Ни обрывка разрешения я не обнаружил.

– Ты уверен в этом?

– Да.

Вульф повернулся к Кремеру:

– У вас есть вопросы?

– Нет. Гудвин наврал в своих показаниях. Я займусь им позже. Сейчас я хотел бы…

Марго Дики взорвалась:

– Значит, Черри украла его! – Она выгнула шею и посмотрела поверх голов на Черри: – Признавайся, это твоя работа, дрянь ты этакая?

– Нет! – Голос Черри зазвенел от напряжения. Не сводя глаз с Вульфа, она пропищала: – Я больше не намерена ждать…

– Мисс Квон! – рявкнул Вульф. – Предоставьте это мне. – Он вновь обратился к Кремеру: – Другой факт. Вчера, как у нас было условлено, мы обедали вместе с мистером Боттвайлем в ресторане «Рустерман». Однажды мистеру Боттвайлю довелось отужинать за моим столом, и он хотел отплатить мне за гостеприимство. Незадолго до выхода из дому он позвонил мне и попросил об одолжении. Он сказал, что страшно занят и может на несколько минут опоздать, но ему срочно нужны белые хлопчатобумажные перчатки, мужские, среднего размера. Он спросил, не затруднит ли меня по пути в ресторан заскочить в какой-нибудь магазин и купить такие перчатки. Признаться, мне его просьба показалась странной, но ведь мистер Боттвайль и был странным человеком. Поскольку мистер Гудвин уехал по своим делам, а я предпочитаю не прибегать к услугам такси, я нанял машину в агентстве Бакстера, и шофер порекомендовал мне магазин на Восьмой авеню между Тридцать девятой и Сороковой улицами. Мы заехали туда, и я купил перчатки.

Глаза Кремера превратились в узенькие щелочки. Настолько узенькие, что за ними даже не угадывался цвет его глаз. Инспектор явно не поверил ни единому слову Вульфа, что показалось мне чертовски несправедливым, поскольку несколько слов правды в его рассказе все же содержалось.

Вульф продолжил:

– В ресторане я передал перчатки мистеру Боттвайлю. И он объяснил, не вдаваясь в подробности, зачем они ему понадобились. По его словам, он решил помочь какому-то бродяге, которого увидел в парке на скамейке, и нанял его, чтобы бродяга разливал гостям напитки на рождественской вечеринке, переодевшись Санта-Клаусом. А перчатки потребовались, чтобы не пугать гостей. Руки у бродяги были совершенно непрезентабельны. Вы качаете головой, мистер Кремер?

– Еще бы, черт побери! Будь это правдой, вы бы давно сообщили в полицию. Не вижу, что могло вас удержать. Ладно, заканчивайте.

– Одну минуту. В полицию я не сообщил только потому, что был уверен: убийцу вот-вот схватят. Очевидно, бродяга удрал из-за того, что насмерть перепугался. Других причин быть не могло. Ведь он не знал ни про банку с цианистым калием, хранившуюся в мастерской, ни про привычку Боттвайля прикладываться к перно, не говоря уж обо всем остальном. К тому же, насколько вам известно, я не люблю вмешиваться в дела, которые не вызывают у меня интереса и не имеют ко мне ни малейшего отношения. Впрочем, вам ничего не стоит проверить мои слова. Официанты «Рустермана», шофер нанятого автомобиля, продавцы магазина, где я купил перчатки, подтвердят, что я говорю чистую правду.

– Но теперь-то вы мне это рассказываете!

– Да, – невозмутимо ответил Вульф. – Я узнал от мистера Гудвина, что вы всецело сосредоточились на поисках сбежавшего Санта-Клауса, и понял, что вам не составит труда найти по описанию человека, который купил перчатки. Моя внешность, конечно, не уникальна, но и не вполне обычна, так что вам бы не понадобилось много времени, чтобы напасть на мой след. Меня затаскали бы по допросам. Поэтому я предпочел рассказать вам про этот случай сам, чтобы выдержать ваши упреки, но не подвергаться в дальнейшем унижениям и нервотрепке. Впрочем, у меня было еще одно большое преимущество: я знал, что человек, изображавший Санта-Клауса, не убийца. И я решил этим воспользоваться. Для этого мне требовалось предварительно побеседовать с одним из тех, кто здесь сидит. И мне это удалось. Мисс Квон была здесь вчера, и мы поговорили.

– Почему именно мисс Квон?

Вульф предостерегающе приподнял руку:

– Когда я закончу, вы сами решите, насколько это важно. Мы поговорили про ее сослуживцев, про их взаимоотношения. И я поверил, что мистер Боттвайль и в самом деле решил жениться на мисс Квон. Вот и все. А сегодня утром я приступил к активным действиям. Пока мистера Гудвина допрашивали в конторе окружного прокурора, я вызвал мистера Пензера. Мы беседовали около часа, после чего он отправился выполнять мои поручения. Первое из них заключалось в том, чтобы выяснить, опустошал ли кто-нибудь злополучную корзинку для бумаг после разговора мистера Боттвайля с мисс Дики в четверг вечером. Насколько вам известно, в сыскном деле мистеру Пензеру равных почти нет. Узнав у мисс Квон имя и адрес уборщицы, он разыскал ее и выяснил, что в последний раз корзинку вытряхивали около шести часов вечера в четверг. Тем временем я…

– Черри забрала их… Обрывки, – вставила Марго.

Вульф не обратил на нее внимания.

– Тем временем я обзвонил остальных заинтересованных лиц: мисс Джером и ее сына, мисс Дики, мисс Квон, мистера Хетча и мистера Кирнана – и пригласил их собраться у меня в четверть седьмого. Я сказал всем, что мистер Гудвин якобы располагает определенными сведениями, которые собирается передать в полицию, что не соответствовало действительности, в то время как мне представляется целесообразным сначала побеседовать с ними.

– Говорил же я вам! – пробормотал Хетч.

Вульф пропустил и эти слова мимо ушей.

– Второе поручение мистеру Пензеру заключалось в следующем. Он должен был доставить кое-какие послания. Сегодня утром он сам написал их под мою диктовку на листах обыкновенной бумаги, которые потом разложил по конвертам с надписанными адресами. Все послания были абсолютно идентичны. В них говорилось:


Переодеваясь вчера, я заметил Вас через щелку в двери и увидел, что́ Вы сделали. Хотите, чтобы я сообщил об этом в полицию? Будьте сегодня вечером в 18.30 возле справочной вокзала Гранд-Сентрал. Я подойду к Вам и произнесу пароль: «Святой Ник».


– Черт побери! – изумился Кремер. – Так вы признаетесь в этом?

Вульф кивнул:

– Я заявляю об этом во всеуслышание. Все послания были подписаны «Санта-Клаус». Мистер Пензер сопровождал посыльного, который доставлял их, и лично убедился, что каждое письмо попало в нужные руки. Заметьте, я вовсе не тыкался вслепую, как вам могло показаться. Если один из этих людей задумал отравить Боттвайля, то яд, скорее всего, подбросили в бутылку как раз тогда, когда бродяга облачался в костюм Санта-Клауса. Мисс Квон сказала мне – и уж наверняка поведала вам, – что мистер Боттвайль всегда пропускал глоточек перно после обеда. Поскольку никто заранее не знал, что на вечеринке появится Санта-Клаус, весьма вероятно, что убийца поверил бы в то, что за ним наблюдали, и, конечно, не посмел бы уклониться от встречи с автором послания. Так что, сами видите, основания надеяться на то, что кто-то клюнет на мою наживку, были весьма серьезные. Вопрос состоял только в одном: кто именно?

Вульф остановился, чтобы налить себе пива. Я заподозрил, что он умышленно выжидает, не попытается ли кто-нибудь возразить или оправдаться. Однако все молчали, даже Кремер словно воды в рот набрал. Все сидели и напряженно смотрели на Вульфа. Я же думал о том, насколько ловко он опустил одну подробность: Черри Квон наверняка не получила послание от Санта-Клауса. Она слишком много про него знала.

Отставив бутылку в сторону, Вульф обратился к Кремеру:

– Конечно, был риск, что сразу несколько получателей письма обратятся в полицию и вы заподозрите тут какой-то розыгрыш. Но даже и тогда вы захотели бы выяснить, кто его затеял, и приказали бы присмотреть за человеком, отправившимся на встречу с Санта-Клаусом. К вам мог обратиться любой из них, за исключением убийцы. Только убийца отправился бы на вокзал, не уведомив полицию о послании. Таким образом, если один этих шестерых подсыпал яд в бутылку и мог быть замеченным Сантой в кабинете Боттвайля, то разоблачение последовало бы неизбежно. Сол, теперь ты можешь доложить о том, что случилось дальше. Ты ведь вел наблюдение за справочной?

Все головы дружно повернулись к Солу Пензеру, который кивнул:

– Да, сэр. Я вел наблюдение с двадцати минут седьмого. Мне понадобилось три минуты, чтобы засечь троих сотрудников уголовной полиции, которые рассредоточились по всему залу. Не уверен, узнали они меня или нет. В шесть двадцать восемь я увидел Альфреда Кирнана, который подошел к справочной и остановился футах в десяти от нее. Я уже собрался было подойти и вступить с ним в разговор, как вдруг увидел Марго Дики, которая вошла со стороны Сорок второй улицы. Она направилась к справочной, остановилась футах в тридцати от нее и стала оглядываться по сторонам. Следуя вашим распоряжениям на тот случай, если придет не один человек, а больше, в том числе мисс Дики, я приблизился к ней и произнес: «Святой Ник». Она спросила: «Кто вы такой и что вам от меня нужно?» Я сказал: «Прошу прощения, я сейчас вернусь», а сам оставил ее, подошел к Альфреду Кирнану и сказал: «Святой Ник». В ту же секунду он поднес руку к уху, и меня окружили те трое, которых я уже узнал. Потом подоспели еще двое, а следом за ними – сержант Стеббинс и инспектор Кремер. Я боялся, что мисс Дики попытается сбежать, и она даже рванулась было в сторону, но полицейские, которые видели, как я подходил к ней, преградили ей путь.

Сол остановился, потому что сидевший рядом с ним Пэрли Стеббинс вдруг встал, шагнул в сторону и остановился за спинкой кресла, в котором располагалась Марго Дики. Мне это показалось излишним, поскольку сам я сидел на расстоянии вытянутой руки от нее и мне ничего не стоило схватить Марго, если бы ей вдруг вздумалось сорваться с места. Впрочем, Пэрли всегда наплевательски относился к чужим чувствам, особенно к моим.

Сол подвел итоги:

– Естественно, меня заинтересовала прежде всего мисс Дики. Ведь полицейские набросились на меня по сигналу, полученному от Кирнана. Но мисс Дики уже была у них в руках, так что я не волновался. Нас отвели в комнату позади камеры хранения, и принялись меня допрашивать, но я строго придерживался ваших распоряжений. Я сказал, что не стану отвечать ни на какие вопросы и вообще не раскрою рта, пока нас не доставят к Ниро Вульфу, мотивируя это тем, что выполнял ваши приказы. Когда они поняли, что я твердо стою на своем, нас погрузили в две полицейские машины и привезли сюда. Что-нибудь еще?

– Нет, – сказал Ниро Вульф. – Приемлемо. – Он повернулся к Кремеру: – Я полагаю, что мистер Пензер верно оценил действия мистера Кирнана? Тот подал вашим людям сигнал? Значит, мистер Кирнан обратился к вам и рассказал о полученном послании?

– Да.

Кремер достал из кармана сигару и мял ее пальцами. Я подметил, что он почти всегда поступает так в тех случаях, когда испытывает острое желание задушить Вульфа.

– И не он один. К нам пришли еще трое: миссис Джером, ее сын и Хетч.

– А мисс Дики – нет?

– Нет. Как и мисс Квон.

– Мисс Квон, судя по всему, боролась с собой, и я ее понимаю. Вчера вечером она пожаловалась мне, что, по ее мнению, представления полиции об азиатах слишком примитивны. Что же касается мисс Дики, то я вовсе не удивлен. По причине, которая вас не касается, я даже удовлетворен. Как уже говорилось, по словам мисс Дики, Боттвайль разорвал разрешение на брак и выбросил обрывки в корзину для бумаг, однако мистер Гудвин не нашел их там, хотя корзину не вытряхивали с четверга. Трудно представить, зачем кому-то могло понадобиться вынимать обрывки из корзины. То есть мисс Дики, скорее всего, солгала. Тогда и все остальное, сказанное мисс Дики мистеру Гудвину, вызывает сомнение. – Вульф отпил пива и продолжил: – Зачем ей понадобилось вводить мистера Гудвина в заблуждение и говорить, будто Боттвайль собирается на ней жениться? На первый взгляд это довольно глупо, ведь мистер Гудвин неминуемо узнал бы правду. Однако если она знала, что Боттвайль скоро умрет, это уже не кажется глупостью. Особенно если она успела подсыпать яд в бутылку. В этом случае у мисс Дики отсутствовал бы мотив для убийства. Думаю, мы можем смело предположить, что в четверг вечером Боттвайль сказал мисс Дики о своем решении жениться вовсе не на ней, а на мисс Квон. Тогда в голове мисс Дики и возникла мысль о том, чтобы убить его. Должен признать, что она, скорее всего, осталась бы безнаказанной, если бы не неожиданные осложнения, вызванные появлением Санта-Клауса и не мое последующее вмешательство. Вы хотите что-нибудь сказать, мисс Дики?

Кремер вскочил с кресла и рявкнул:

– Не отвечайте! Теперь распоряжаюсь я!

Но Марго заговорила:

– Черри забрала обрывки из корзины. Это она убила его! Она!

Она попыталась встать, но Пэрли схватил ее за руку, а Кремер, шагнув к ней, сказал:

– Вы пришли на встречу с шантажистом, а не она. Проверь ее сумочку, Пэрли. Я за ней слежу.

Глава девятая

Черри Квон снова сидела в красном кожаном кресле. Остальные ушли, и мы остались втроем: Черри, Вульф и я.

Надевать на Марго Дики наручники не стали, но, выходя, Пэрли держал ее за руку, а Кремер шел сзади. Сол Пензер, уже не арестованный, попросил разрешения уехать и получил его. Первыми же ушли миссис Джером и Лео. Кирнан предложил проводить Черри домой, но Вульф возразил, сказав, что должен переговорить с ней с глазу на глаз. В итоге Кирнан и Хетч ушли вдвоем. Видимо, сказалось рождественское настроение. Ведь Хетч, заявив, что презирает всех этих людишек, не делал никаких исключений.

– Вы меня не послушались, – прочирикала Черри, пристально глядя на Вульфа.

– Да, – согласился Вульф, – но я своего добился. К тому же вы упустили одну возможность: вы ведь могли сами убить Боттвайля. А вот я ее не упустил. Разумеется, в сложившихся обстоятельствах я не мог отправить вам такое же послание, как и всем остальным. Но если бы моя выдумка не сработала и никто из них не явился на вокзал, я убедился бы, что убийца вы, и принял меры, чтобы изобличить вас.

Черри удивленно расширила глаза:

– Вы и в самом деле подумали, что я способна убить Курта?

– Разумеется. Женщина, пытавшаяся шантажировать меня и склонить к тому, чтобы я сфабриковал улики для ложного обвинения, способна на все. Кстати об уликах. Теперь, когда вина мисс Дики установлена, мистер Кремер, безусловно, раскопает все недостающие доказательства. Как раз об этом я и собирался с вами поговорить. Вас всех будут допрашивать, долго и неоднократно. Для вас…

– Ничего бы этого не случилось, если бы вы послушались меня, – заявила Черри. – Никаких других доказательств им бы уже не потребовалось.

– Я предпочитаю действовать собственными методами, – ответил Вульф. – Для вас все это будет тяжелым испытанием. Вас станут дотошно расспрашивать про вчерашний разговор с Боттвайлем за завтраком. Вы можете ненароком обмолвиться, что он рассказал вам про Санта-Клауса. Тогда уже вас в покое не оставят. Я настоятельно советую вам не совершить такую ошибку. Даже в том случае, если вам поверят, личность Санта-Клауса не представляет для них интереса, поскольку убийца уже схвачен. Если же кто-то осмелится нагрянуть ко мне с подобными обвинениями, я сумею от них отделаться, будьте уверены. – Он приподнял руку увещевающим жестом. – Закончится все тем, что вам не поверят. Они решат, что вы сами это выдумали с какой-то непонятной коварной целью, тем паче что вы азиатка, а у нашей полиции весьма примитивные представления об азиатах. Так что, давая вам этот совет, я руководствуюсь не только своими интересами, но и вашими. Думаю, вы поступите мудро, если забудете про Санта-Клауса.

Черри смотрела на него в упор, не отрываясь.

– Я люблю поступать мудро, – сказала она.

– Не сомневаюсь, мисс Квон.

– Но я по-прежнему считаю, что вам следовало меня послушаться. Впрочем, теперь поздно. Что-нибудь еще?

– Нет, – покачал головой Вульф.

Черри посмотрела на меня, и мне понадобилась целая секунда, чтобы понять, что она улыбается. Я решил, что ничем не рискую, если улыбнусь в ответ, и оскалился. Черри встала и подошла ко мне с протянутой рукой. Я тоже встал и пожал ее руку. Она задрала голову, посмотрела на меня и сказала:

– Я бы хотела попрощаться за руку с мистером Вульфом, но знаю, что он этого не выносит. Мне кажется, мистер Гудвин, что служить у такого умного человека, как мистер Вульф, огромное удовольствие. Он невероятно умен. Я счастлива, что побывала здесь. А теперь я с вами прощаюсь.

Она повернулась и быстро вышла.


ПАСХАЛЬНЫЙ ПАРАД

Глава первая

Я развернулся на своем вращающемся стуле, чтобы оказаться лицом к Ниро Вульфу, который восседал за письменным столом необъятных размеров. Вперив в Вульфа исполненный справедливого негодования взгляд, я произнес речь:

– Не выгорит. Попросили бы вы меня слямзить что-нибудь и вправду ценное – вроде алмаза «Кохинур», – я бы еще подумал. Но вырвать орхидею? Нет уж, увольте. За жалованье, что вы мне платите, я исправно разбираю вашу почту, веду переписку и докучаю приличным людям, порой даже исподтишка слежу за ними. Я палю из револьвера или же палят по мне. Я вечно ошиваюсь тут рядом и терплю ваше занудство вкупе с сотней других недостатков. В случае надобности помогаю вам с Теодором в оранжерее. Бессовестно лгу и вешаю лапшу на уши инспектору Кремеру и сержанту Стеббинсу – как при надобности, так и без оной. Иногда, в случае крайней необходимости, спешу на подмогу Фрицу. Отвечаю на телефонные звонки… Я могу продолжать до бесконечности. Но я ни за какие коврижки не сорву орхидею с груди женщины во время пасхального шествия. Всему есть предел…

– А я тебя и не просил, – огрызнулся Вульф и погрозил мне толстым, как сарделька, пальцем. – Ты предположил, будто я клоню к этому, но ошибся. Я только сказал, что хотел бы подобрать для этого щекотливого поручения подходящего человека: ловкого, изобретательного, осторожного, решительного и надежного. Умеющего держать язык за зубами.

– Следовательно, меня, – настаивал я.

– Пф! Согласен, ты удовлетворяешь моим условиям, но ты отнюдь не единственный в своем роде. Я заплачу сто долларов сразу, еще сто – в случае успеха и вдобавок покрою все расходы, если возникнут непредвиденные осложнения.

Я приподнял брови:

– Однако! Пусть я не единственный, но вот орхидея, судя по всему, и впрямь уникальна.

– Так и есть. – Огромная туша весом в одну седьмую тонны подалась вперед, переместившись ближе к краю просторного сиденья сделанного по особому заказу кресла. – Мистер Миллард Байноу вывел ванду – розовую, как фламинго. Причем розовые не только лепестки венчика, но и чашелистики! Ровные – без крапинок, оттенков или оторочек.

– Ура! Да здравствует фламинго!

– Но я не верю. Я узнал об этом от мистера Льюиса Хьюитта, которому рассказал о гибриде его садовник, со слов садовника мистера Байноу, но не верю ни капельки. Сам знаешь, я потратил долгие годы, скрещивая разные виды ванды, чтобы вывести розовый гибрид, но лучшее, чего я добился, это розово-лиловый гибрид ванды Петерса и фуксиновый ванды Сандера. А поскольку я не верю, то должен увидеть ее собственными глазами!

– Так позвоните Байноу и договоритесь о встрече. По делам вы из дому не выходите, но в данном случае речь идет не о деле, а об остром приступе неизлечимой зависти. Я составлю вам компанию, чтобы посмотреть, как перекосится ваша физиономия, когда вы…

– Я уже звонил ему! Он любезно пригласил меня к себе на Лонг-Айленд, чтобы я мог в любое удобное мне время ознакомиться с его коллекцией, но отрицал, что располагает розовой вандой, так что я ее не увижу. По словам мистера Хьюитта, Байноу намеревается выставить ее в полном блеске на Международном цветочном салоне в будущем году. Я столько ждать не могу. Кроме самого мистера Байноу, его жены и садовника, никто розовую ванду не видел. Но, опять же по словам мистера Хьюитта, жена вытянула из мистера Байноу разрешение украсить орхидеями туалет, в котором появится на пасхальном параде. Перед парадом они отстоят пасхальную службу в церкви Святого Фомы. Вот тогда-то и представится возможность если не исследовать гибрид, то хотя бы полюбоваться цветками.

– Как же, – живо согласился я. – Вы никогда еще не бывали на пасхальном параде, так что отведете душу. Только вам нужны новые костюм и шляпа, а до Пасхи всего пять дней…

Я прикусил язык, поскольку Вульф реагировал на мои слова совершенно не так, как ему полагалось. Вместо того чтобы ожечь меня испепеляющим взглядом, или рыкнуть, или и ожечь и рыкнуть сразу, он внимательно слушал и задумчиво кивал, как будто предстоящая толкотня локтями и другими частями тела в пасхальной сумятице с братьями по разуму на Пятой авеню ничуть не претила ему. Воистину зависть облагораживает человека.

– Нет, не выйдет, – провозгласил Вульф. – Если бы я сумел на протяжении всей службы стоять прямо перед ней и разглядывать цветы… – Его плечи чуть приподнялись и вновь опустились. – Нет. Я должен рассмотреть их без помех. Под лупой. Хотя бы один цветочек. Ты отказался. Сол тоже не согласится. Орри?

Я помотал головой:

– Сомневаюсь. За две сотни он за это не возьмется. Разве что даром, в качестве личного одолжения вам.

Вульф скорчил гримасу:

– Я не стану просить его об одолжении.

– Хорошо. Поместить объявление в газете? Просьба откликнуться опытного похитителя орхидей? На это времени уже нет. Хотите, чтобы я подыскал подходящего проходимца?

– Да.

– Тогда я порыщу вокруг. Есть у меня на примете одна кандидатура, даже две. Но не вздумайте сулить ему награду за дополнительные осложнения. Если таковые возникнут, это его сложности. Сотнягу за риск и еще сотнягу, если ему удастся заполучить побег или хотя бы его приличную часть. Согласны?

– Да. – Вульф нахмурился. – А вдруг он потерпит неудачу? – Он исподлобья воззрился на меня. – У тебя есть фотоаппарат для цветной съемки.

– У вас есть, – поправил я. – Вы за него заплатили. Но я пользуюсь им при случае, вы правы.

– Считай, что сейчас как раз подвернулся такой случай. Воскресенье – твой выходной, когда мы не ведем важного расследования. Но я бы предложил, чтобы в этот раз ты взял выходной в другой день. Я полагаю, во время этого столпотворения на Пятой авеню будет несколько дюжин людей с фотоаппаратами?

– Не дюжин. Несколько тысяч.

Вульф поднял руку ладонью вверх:

– Так что?

– Что ж, – задумчиво промолвил я, – должен признать, что Орри мог бы завалить это дело. А вот я, скорее всего, сумею щелкнуть пару кадров. Правда, не уверен, что цвет получится натуральным. С розовым можно намучиться. Но, увы, ничего не выйдет. Вы сами признали, что воскресенье – мой выходной. Я мог бы пожертвовать им только в качестве личного одолжения вам, но вы же не станете просить об одолжении. Так что мне очень жаль.

– Вношу уточнение. Есть только четыре человека, к которым я могу обратиться с просьбой о личном одолжении. Орри в их число не входит. Ты входишь.

– О, тогда другое дело. Только зовите меня «мистер Гудвин».

Вульф стиснул зубы.

– Мистер Гудвин, – процедил он, – я прошу вас о личном одолжении.

Поразительно все-таки, сколь низко способны пасть завистники!

Глава вторая

В пасхальное воскресенье погодка выдалась не ахти, хотя случалось и похуже. Когда незадолго до полудня я вышел из нашего старого особняка, косые солнечные лучи освещали только противоположную сторону Западной Тридцать пятой улицы. Поэтому, чтобы хоть немного прогреть косточки, я перешел на другую сторону. С Ист-Ривер дул довольно свежий бриз, но не такой пронизывающий, как я ожидал, так что я даже позволил себе роскошь расстегнуть пальто. Не подумайте, что я вырядился по случаю Пасхи, вовсе нет – просто оделся поудобнее и повесил на шею «центрекс», который болтался наготове на длинном ремешке.

Свернув на Пятую авеню, я без помех двигался по ней пять кварталов, однако к библиотеке слетелась уже изрядная стая ранних пташек, и мне пришлось немного поработать локтями. Чем дальше, тем гуще становилось скопище народу. И я невольно порадовался, что вышел не впритирку. Ведь мы с Мурлыкой уговорились встретиться перед церковью Святого Фомы в половине первого.

Хотя я знаю его настоящее имя и адрес, для вас он останется Мурлыкой. Большего этот тип не заслужил. Мы совершили ошибку, посулив ему две сотни – одну вперед, вторую по выполнении. Его красная цена – пара двадцаток. От слишком большой суммы у него могли затрястись руки, но, увы, я должен был подчиниться распоряжению босса.

Я тщательно растолковал Мурлыке задание, показал фотоснимки Милларда Байноу и его жены и даже познакомил с вандой, вручив ему экземпляр. Конечно, не «розовый фламинго», а цветок из коллекции Вульфа. Ведь наверняка в людском потоке отыщется несколько дюжин женщин, украсивших себя орхидеями. Если не вандами, то уж на худой конец каттлеями, лелиями или калантами. Ну и вдобавок, чтобы Мурлыка не промахнулся, я должен был подать ему условный сигнал.

К тому времени как я добрался до собора Святого Патрика, на пересечении Пятой авеню с Пятидесятой улицей, откуда мне оставалось проталкиваться всего три квартала до Святого Фомы, уже не только тротуары, но и вся проезжая часть была запружена разодетыми двуногими. Удивительно, но некоторые из них выглядели довольными и даже счастливыми.

Будь у меня в запасе капелька времени, я бы непременно остановился, чтобы поглазеть на губы, вымазанные самыми невообразимыми помадами, дурацкие шляпы и кричащие галстуки, но за неимением времени я продолжал протискиваться вперед, извиваясь, как червяк.

Протолкавшись к краю тротуара напротив церкви Святого Фомы, я уже начал подумывать, не прийти ли мне сюда по собственному почину на следующую Пасху, если удастся раздобыть рыцарские доспехи по сходной цене. В противном случае полюбоваться на любопытное зрелище мне не дадут: едва свернув на Пятьдесят вторую улицу, я удостоился мощнейшего тычка под ребра от шестифутовой амазонки в лиловом костюме.

Я вытянул собственные шесть футов, приподнявшись на цыпочках, и приметил Мурлыку, который спасался от людского потока, угнездившись в нише сбоку от церковных врат. Росточка он был небольшого – до шести футов недотянул дюймов пять, – но того, что я увидел, оказалось достаточно, чтобы понять: полученная им в качестве аванса сотня ухнула коту под хвост.

Мурлыка красовался в новом пальто из серого твида и роскошной серой шляпе с лихо заломленными полями. Воистину не угасает дух подлинных ценителей пасхальных парадов, подумал я и, перехватив взгляд Мурлыки, приветственно растянул губы. Проталкиваться к нему надобности не было: Мурлыка получил замечательный инструктаж.

Я огляделся по сторонам в поисках тактически выгодной позиции, откуда мог без помех щелкать выходящий из церкви люд. Обнаружилась таковая в двух шагах от меня. На самом краю тротуара торчал деревянный ящик высотой дюймов шестнадцать. Как раз то, что мне требовалось.

Одна беда: ящик был уже занят. На него взгромоздилась молодая женщина, одетая в светло-коричневое шерстяное пальто с пояском и следившая за толпой в видоискатель фотоаппарата.

Я легонько ткнул мизинцем ее локоть и в ответ на недоуменный взгляд лучезарно улыбнулся, вложив в широкий оскал все свое радушие. Впрочем, особо напрягаться мне не пришлось. Женщина оказалась прехорошенькая.

– Скажите, – обратился к ней я, – вам приходилось прежде стоять на одном ящике с пэром королевских кровей?

– Конечно, – заявила она. – Тысячу раз. Не мешайте мне, я занята.

И женщина вернулась к своему занятию.

Я повысил голос:

– Но вы никогда не стояли на ящике бок о бок с принцем крови. И это ваш единственный шанс. Моя бабушка, вдовствующая королева, сейчас соизволит лично выйти из церкви. Я должен запечатлеть сей бессмертный миг. Не беспокойтесь, я встану на самый краешек и постараюсь не дрыгать конечностями.

Она посмотрела на меня сверху вниз:

– Мне, право, больно вам отказывать, ваше высочество, но это не мой ящик. Мне одолжил его шеф, и он…

– Эй, Арчи Гудвин!

Голос донесся сзади, так что мне пришлось обернуться. В двух шагах дальше по тротуару я увидел сразу несколько таких ящиков. Эти постаменты облюбовали какие-то типы с фотоаппаратами. Тот, что окликнул меня и теперь глупо ухмылялся, стоял сразу на двух ящиках, опираясь правой ногой на один, а левой – на другой. Он раскрыл пасть и проквакал:

– Вы меня не помните?

– Отчего же, как раз помню. «Газетт». Джо. Джо Меррик… Нет, секундочку… Херрик! Джо Херрик. Это вы столь любезно одолжили ящик даме?

– Конечно. Разве можно отказать такой? Вы только посмотрите на нее!

– Уже имел удовольствие. Вы не возражаете, если я составлю ей компанию?

– Это ей решать. Я, конечно, предпочел бы сам составить ей компанию, но вы меня опередили. А что вы тут делаете? Где трупы?

– Никаких трупов. Я просто тренируюсь, чтобы не потерять форму.

Я повернулся к моей сопернице, чтобы сообщить о том, что договорился с боссом, но в эту секунду все как по команде вскинули фотоаппараты, нацелившись на выход из церкви, в котором показались люди. Служба закончилась.

Я оперся левой ногой о край ящика строптивой красавицы, оттолкнулся от асфальта и со свойственной мне ловкостью поставил правую ногу на край соседнего ящика, раскинув конечности, словно распластанный цыпленок. Поза не самая удобная и изящная, зато все видно и головы зевак не мешают.

Я бросил взгляд в сторону и удостоверился, что Мурлыка уже выбрался из ниши и пробился в передние ряды зрителей, толпившихся перед церковью Святого Фомы.

Вот они, голубчики, все как на подбор, на любые вкусы. Мужчины в праздничных тройках, визитках и костюмах свободного кроя, в цилиндрах и шляпах, больше половины без пальто. Женщины разодеты, как на балу: роскошные меха, украшения, платья, жакеты, манто, накидки, всевозможные шляпки.

Я щелкнул какую-то парочку, чтобы разогреть фотокамеру, и в следующий миг уже решил было, что засек свою цель. Однако я обознался. И мужчина был вовсе не Миллард Байноу, и в петлице у женщины при ближайшем рассмотрении оказалась вовсе не ванда, а фаленопсис.

И вдруг я увидел ее! Сомнения отпали. Она приближалась ко мне, сопровождаемая двумя мужчинами. Один, шедший по правую руку, был Миллард Байноу. Ее манто – не то соболь, не то длинношерстный хомячок или нечто в этом роде – распахнуто, а слева на груди красуется побег длиной дюймов десять с ярко-розовыми цветками. Сама женщина под стать цветку, без сомнения ярчайшая из всех, на кого я успел положить глаз за сегодняшний день.

По мере того как она приближалась, я отщелкивал кадр за кадром, но все это время в моем мозгу крутилась мысль: нельзя придумать лучшего аргумента для женитьбы на той, что моложе тебя на целых двадцать лет. Неудивительно, что Миллард Байноу перед ним не устоял.

Подав Мурлыке условный знак, я снова поднес фотоаппарат к глазам, из-за чего и пропустил все случившееся в следующие две секунды. Хотя за одно мгновение готов поручиться – то, в которое я нажал на кнопку, чтобы сделать очередной снимок.

Я предупредил Мурлыку, чтобы он ничего не предпринимал, пока все камеры нацелены на миссис Байноу (а по выходе из церкви это должно случиться с неизбежностью). Да и почетный эскорт с двух сторон не позволил бы ему совершить свою гнусную выходку.

Однако, судя по всему, мечты о второй сотне вскружили Мурлыке голову. Я заметил, что он пробирается вперед, поближе к жертве. Распознав в видоискателе его голову и руку, я увидел также руку мужчины, идущего по левую сторону от миссис Байноу: он пытался оттолкнуть Мурлыку.

Я тут же соскочил с ящиков и устремился вперед, намереваясь ухватить незадачливого воришку за фалды и оттащить прочь, но Мурлыка уже успел раствориться в толпе. Миссис Байноу выглядела расстроенной – даже закусила губу, а спутники наперебой задавали ей вопросы. Она помотала головой, что-то сказала мужу, и они продолжали идти в торжественной процессии. Побег с розовыми цветками красовался на прежнем месте.

Я оглянулся по сторонам и среди моря шляп и спин разглядел Мурлыку, который, прижимаясь к рельсам ограждения, крался следом за четой Байноу. Слабонервный охотник преследовал вожделенную добычу.

С моей стороны было бы верхом неосторожности попытаться вправить ему мозги при свидетелях, даже если бы у меня имелось что ему сказать. В любом случае мы условились, что злодействует Мурлыка строго в одиночку. Однако выступать безучастным наблюдателем мне не возбранялось, и я засеменил следом за процессией, держась примерно в восьми рядах шляп позади Мурлыки и рядах в пятнадцати позади преследуемого им трио.

Никто, похоже, никуда не спешил. Пятая авеню, сами понимаете, была закрыта для транспорта, но один из лимузинов Байноу наверняка поджидал нашу троицу на Мэдисон-авеню, так что времени у Мурлыки оставалось в обрез.

На перекрестке с Пятьдесят четвертой улицей процессия стала пересекать Пятую авеню и продвигалась довольно медленно, поскольку участники парада шли здесь только по трое в ряд. К тому времени как чета Байноу и их спутник достигли противоположного тротуара, Мурлыка уже подобрался к ним футов на восемь – десять. Я же предусмотрительно держался чуть поодаль.

Это случилось, когда они прошагали уже ярдов пятьдесят по Пятьдесят четвертой улице – примерно на полпути до Мэдисон-авеню. Толчея чуть поослабла, но народу все равно была тьма – яблоку упасть негде.

Мурлыка уже наседал троице на пятки, да и я не слишком отставал, как вдруг миссис Байноу резко остановилась, схватила мужа за руку и сдавленным голосом пролепетала: «Я больше не могу! Я не хотела… здесь, на улице… Я не могу дышать! Мил, ты…» Потом отпустила его руку, выпрямилась, напряглась, содрогнулась и рухнула как подкошенная. Спутники успели подхватить ее, но миссис Байноу забилась в конвульсиях и, вырвавшись из их рук, упала на тротуар.

И тут из кольца обступивших ее людей вылетел Мурлыка, сорвал с груди женщины орхидею и, опрометью кинувшись обратно, бросился бежать в сторону Мэдисон-авеню.

Мне оставалось только одно, что я и сделал: устремился следом за Мурлыкой. Во-первых, взбреди кому-нибудь в голову преследовать Мурлыку, вид уже начавшейся погони мог отвратить добровольца от этой затеи. Во-вторых, я просто воспользовался благоприятным предлогом, чтобы улизнуть.

Хотя я уже не пролетаю стометровку за 10,7 секунды, бегаю до сих пор прилично. Но и Мурлыка мчался, как перепуганный заяц, не чуя под собой ног. Когда он добежал до Мэдисон-авеню, я отставал шагов на десять.

Мурлыка завернул за угол и, не сбавляя хода, подлетел к остановившемуся такси, из которого как раз высаживались пассажиры. Он вцепился в ручку дверцы, но я уже был тут как тут. Мы кубарем влетели внутрь и плюхнулись на заднее сиденье.

Таксист повернул голову и лениво осведомился:

– Привидение встретили, что ли?

– Угу, – промычал я, пытаясь отдышаться. – Мой приятель никогда прежде не посещал церковь, а тут вот заглянул, но при виде певчих вдруг перепугался и дал деру. Дом девятьсот четырнадцать по Западной Тридцать пятой улице.

Таксист снова повернулся, оглядел всю улицу, поискав взглядом полицейских или иных преследователей, потом пожал плечами, хмыкнул, и мы покатили.

Когда мы проехали квартал, Мурлыка разинул было пасть, чтобы что-то сказать, но я пригвоздил его к сиденью свирепым взглядом, и он покорно заткнулся. У таксистов обычно острый слух, даже излишне острый, а мне бы не хотелось оставлять за собой лишние следы. Мы и без того уже влипли по самые уши. Поэтому таксисту так и не довелось что-либо услышать. Всю дорогу, вплоть до тех пор, пока машина не остановилась перед нашим старым особняком, ни один из нас не раскрывал рта.

Я первым преодолел семь ступенек крыльца, отпер своим ключом наружную дверь и впустил Мурлыку в прихожую. Отправив на вешалку пальто и шляпу, я повернулся к Мурлыке, чтобы принять его верхнюю одежду, но воришка не спешил с ней расставаться. Он осторожно запустил руку в левый карман пальто и бережно, держа стебель двумя пальцами, извлек из него розовую орхидею.

– Вот она, – гордо заявил он. – Выкладывайте башли. Я спешу.

– Попридержи лошадей, – сказал я. – Мне еще нужно достать наличные.

Пристроив на вешалку его пальто, шляпу на полку, я провел его в гостиную и велел ждать, а сам проследовал в кабинет.

Вульф восседал за столом, заваленным кусками воскресной газеты. Он придирчиво осмотрел меня, убедился, что я с пустыми руками, если не считать фотоаппарата, и рявкнул:

– Ну?

Я прошагал к своему столу, положил на него фотоаппарат и остался стоять.

– Да, сэр. Снимки у меня, орхидея у него. Но сперва я хотел бы…

– Где она?

– Минуточку! Он в гостиной, лелеет цветок и не желает с ним расставаться, пока не получит башли. Деньги по-вашему. А как только он их получит, немедленно улепетнет. Между тем возникли кое-какие сложности. Миссис Байноу упала на тротуар и билась в жесточайших конвульсиях, когда наш приятель подскочил к ней, сорвал с груди орхидею и задал стрекача. Это было настолько некрасиво, что я бы сам с удовольствием схватил его за шкирку и сдал ближайшему полицейскому. Однако меня удержала мысль, что миссис Байноу от моего джентльменского поступка никакого проку не будет, да и вы тут сидите, пуская слюнки. Словом, я побежал за ним. Поймай я его, привел бы сюда пешком. Но я догнал его в ту секунду, как он вскочил в такси. Никакого смысла…

– Я хочу посмотреть на орхидею!

– Подождите. Возможно, нам…

– У нас полно времени. Пусть зайдет сюда.

Мне пришлось уступить, потому что Вульф все равно меня не слушал. Я вернулся в гостиную и привел Мурлыку.

Когда он подошел к столу Вульфа и босс требовательно протянул руку, я решил, что Мурлыка не отдаст ему орхидею, пока не получит деньги, но я ошибся. Вульф свирепо рыкнул, как лев при виде свежего сочного мяса, и Мурлыка послушно протянул ему немного пострадавший, но не слишком помятый побег. Во всяком случае, не менее полудюжины цветков осталось неповрежденными.

Вульф осмотрел их все по очереди, потом достал лупу и, стиснув губы так, что они превратились в едва различимую полоску, принялся методично изучать розовые цветки.

Наконец он отодвинул кресло, встал и, бережно держа хрупкий побег за самый кончик, протопал в кухню, где у нас стояли холодильник и морозильная камера. Вскоре Вульф вернулся, уже без орхидеи, прошагал к столу, грузно уселся и провозгласил:

– Готов уплатить три тысячи долларов за это растение.

Я помотал головой:

– Я – пас. И нечего пожирать меня глазами. С меня хватит. Если хотите договориться с Мурлыкой – валяйте, но без меня. Прежде чем я расплачусь с ним, хотел бы подробно отчитаться, если вы, конечно, сумеете когда-нибудь взять себя в руки и выслушать меня.

– Пф! Я всегда держу себя в руках.

– Вы это кому-нибудь другому скажите. Только потом – сейчас нам некогда. Садись, Мурлыка.

Я уселся за свой стол и принялся отчитываться, не упуская ни единой подробности, что, впрочем, было довольно просто, поскольку ни одного длинного диалога мне пересказывать не пришлось – за их отсутствием. Похоже, Вульф внимал мне.

Закончил я так:

– Все зависит от того, что случилось с миссис Байноу. Насколько я могу судить, нельзя исключить даже эпилептический припадок. Если же дело нечисто и потребуется вмешательство полиции, то легавые в два счета выяснят, что парень, укравший орхидею, незадолго до того подскочил к миссис Байноу перед Святым Фомой. Опознать его для них дело плевое. Как вы считаете, проговорится Мурлыка, когда они его схватят? Наверняка. Рано или поздно, но, скорее всего, рано. Поэтому я считаю, что неплохо бы Мурлыке пожить у нас, пока мы не выясним, в чем дело. – Я посмотрел на свои наручные часы. – Прошло уже больше часа. Могу попробовать выкачать что-нибудь из Лона Коэна.

– Попробуй, – проговорил Вульф, хмуро глядя на меня.

Я развернулся на стуле, снял трубку и позвонил в «Газетт». Обычно мне удается застать Лона на месте. На сей же раз я ждал минут пять, прежде чем он подошел. Лон взял трубку и нетерпеливо пролаял, что страшно занят, чтобы я пошевеливался и не тянул кота за хвост.

– У меня только один вопрос, – сказал я. – Или два. Ты что-нибудь знаешь насчет миссис Миллард Байноу?

– Да. Она умерла. Из-за этого-то у нас и заваруха. А в прошлую среду ты приходил к нам в редакцию и разглядывал фотографии ее и супруга. Ты тут замешан? Или Ниро Вульф? Признавайся.

– Пока я просто проявляю любопытство, так что этот звонок не для печати. Как только мы займемся этим делом – если мы им вообще займемся, – я про тебя не забуду. Где и когда она умерла и что послужило причиной смерти?

– На тротуаре, на Пятьдесят четвертой улице, между Мэдисон-авеню и Пятой авеню, примерно час назад. Причину я пока не знаю. Тело увезли в морг, и на вскрытие приехал сам комиссар полиции, не говоря уж о прочих. Так ты расколешься или нет?

– Я же сказал, что просто любопытствую. У меня свербит в одном месте. Но ты можешь звонить мне каждый час и спрашивать.

Лон пригрозил, что, конечно, так и сделает, поскольку больше ему все равно заняться нечем, и положил трубку. Я повернулся к Вульфу и сообщил свежие новости. Стоило мне закончить, как Мурлыка вскочил с кресла и остановился посреди кабинета, поочередно стреляя маленькими глазками то в меня, то в Вульфа.

– Отдайте мои деньги! – Голос его почти сорвался на визг. – Они мне нужны, ясно? – Его сотрясала мелкая дрожь. – Какого черта?

Я поднялся, шагнул к нему и дружески потрепал по плечу.

– Успокойся, Мурлыка, – сказал я и повернулся к Вульфу: – Я познакомился с этим джентльменом пару лет назад в связи с одним из наших дел и оказал ему небольшую услугу, однако, что я собой представляю, он толком не знает. А уж тем более – вы. Он подозревает, что мы его подставили и хотим сделать козлом отпущения. Неудивительно, что бедняга до смерти перетрусил. Возможно, он излишне пуглив, но это стреляный воробей, который прекрасно понимает: никто не станет беспокоить комиссара полиции по пустякам в пасхальное воскресенье. Мы это тоже понимаем. Ставлю десять против одного, что миссис Байноу убили. А раз так, они найдут Мурлыку, а через Мурлыку – меня и, следовательно, вас.

Вульф свирепо воззрился на меня.

– Проклятье! – буркнул он.

– Совершенно верно, – согласился я. – Так что сами видите, у вас с Мурлыкой возникли кое-какие осложнения, не говоря уж обо мне. Вы его наняли с моей помощью, чтобы совершить мелкую кражу. Для газет эта история – сущий клад. Кражу-то Мурлыка совершил, но в довершение всех бед теперь свято убежден, что мы заманили его в ловушку и чуть ли не хотим повесить на него убийство. Он настолько запаниковал, что не в состоянии прислушиваться к голосу разума. Но вы можете предъявить что-нибудь повесомее, чем голос разума.

– А не мог он сам воспользоваться случаем, чтобы свести с ней счеты? Когда подскочил к ней в первый раз?

– Нет. Это исключено. Я все видел собственными глазами. И с какой стати? Нет, выбросьте это из головы. К тому же я его знаю. Это не его стиль.

– Кто он? Как его зовут?

– Зовите его Мурлыка. Ему так больше нравится.

– Отдайте мои деньги! – прохныкал Мурлыка. – Мне больше ничего не нужно.

Вульф изучающе посмотрел на него, вдохнул и медленно выдохнул.

– Вы должны понять, сэр, – изрек он, – что все это может оказаться бурей в стакане воды. Вполне возможно, что миссис Байноу умерла естественной смертью.

– Отдайте мои деньги, – уныло повторил Мурлыка.

– Непременно. Но ведь миссис Байноу могли и убить, а в этом случае полиция проведет самое тщательное расследование. Вскоре нас известят. И если окажется, что ее убили, то я влип. Даже при лучшем раскладе я не хотел бы прочитать в газетах, что Ниро Вульф нанял человека для того, чтобы тот украл цветок. А тут он сорвал цветок с груди умирающей женщины. Вы хотите получить свои деньги. Если я отдам их вам и вы уйдете отсюда, что случится? Либо вы потратите их на то, чтобы скрыться от полиции, – малопривлекательная перспектива для вас. Либо сразу добровольно явитесь в полицию и выложите им все как на духу – малопривлекательная перспектива для меня. – Вульф снова вздохнул и продолжил: – Поэтому я не собираюсь отдавать вам деньги… Подождите! Выслушайте меня. Я не отдам вам деньги сейчас. На третьем этаже этого дома есть удобная и просторная комната, а моему повару нет равных во всем Нью-Йорке или даже во всей Америке. Если вы поселитесь в этой комнате, не будете ни с кем общаться и не покинете моего дома до тех пор, пока я не позволю, я уплачу вам не только сто долларов, но еще и по десять долларов за каждый день, что вы здесь проведете.

В течение следующей минуты Мурлыка трижды раскрывал рот, чтобы что-то сказать, но всякий раз его захлопывал. Нагрузка крохотному мозгу выпала непосильная. Когда наконец он в последний раз разлепил уста и заговорил, то обратился не к Вульфу, а ко мне.

– Что это за тип? – грубо спросил он.

Я ухмыльнулся.

– Он может обвиться вокруг тебя, как удав, и удушить кольцами, Мурлыка, – поведал я. – Но он слишком чванлив и самовлюблен, чтобы надуть человека, не говоря уж о такой мелкой сошке, как ты. К тому же если ты веришь мне, то я могу написать расписку.

Мурлыка придирчиво оглядел Вульфа, с минуту подумал, потом важно произнес:

– О’кей, но на дешевку меня не возьмешь. На десять гринов я не клюну. Двадцать!

Как я уже говорил, мы дали маху, предложив ему двести зеленых. Мурлыка явно подцепил манию величия. Вульф, благо он влип, поддался бы на этот хамский шантаж, но вмешался я.

– Никакого торга! – жестко заявил я. – Десять зеленых плюс жратва. И ты только попробуй эту жратву!

Я взял Мурлыку, задумчиво чесавшего затылок, за локоть, и увлек к двери.

– Пойдем, я покажу тебе твою комнату.

Глава третья

Пять часов спустя, в восемнадцать минут восьмого, в нашу дверь позвонили, и, отправившись открывать, я увидел, что на крыльце стоит инспектор Кремер. Поскольку в четыре позвонил Лон Коэн и сказал, что миссис Байноу пала жертвой убийства (этот нахал попросил также, чтобы я подкинул ему свеженького материальчика про это преступление, но я с негодованием отказал), я ожидал, что навестят нас быстрее. Видимо, полицейские слишком долго провозились, устанавливая личности фотографов, которые стояли на деревянных ящиках возле церкви.

Мурлыка предпочел, чтобы ужин ему подали на подносе в его комнату вместо того, чтобы отужинать с нами в столовой, однако потом настолько успокоился, что даже соизволил спуститься со мной в цокольный этаж и погонять шары на бильярде.

В промежутках между партиями я ответил на три телефонных звонка, а также принял меры предосторожности, которые показались мне не лишними: вытащил пленку из «центрекса» и запер ее в ящике стола.

Когда во входную дверь позвонили, мы как раз играли на бильярде, поэтому я прихватил Мурлыку с собой и, прежде чем отпереть, отослал наверх, в его комнату. И еще, разглядев в одностороннее стекло инспектора Кремера, я сунул голову в кабинет, удостоверился, что ванда не красуется на письменном столе, и поведал Вульфу, что за гость к нам нагрянул. Вульф отложил в сторону очередную книгу и недовольно рыкнул.

Инспектор позволил мне принять пальто и шляпу, а значит, не собирался ограничиться парой враждебных выпадов и удалиться. Кремер решительно протопал в кабинет и к моему возвращению уже сидел в красном кожаном кресле у края стола Вульфа. Предложение угоститься пивом он отклонил. Я проследовал к своему столу, но не успел сесть, как услышал громогласный рев Кремера:

– Послушай, Гудвин, мне нужна информация. Отвечай быстро и не увиливай. Что ты делал сегодня днем возле церкви Святого Фомы?

Я уселся и изогнул брови:

– А зачем начинать так поздно? Я готов отчитаться за весь день. Проснулся я в восемь утра, и вдруг меня осенило: ба, да сегодня же воскресенье! И не просто воскресенье, а Пасха. Вот я и решил доставить себе удовольствие…

– Хватит валять дурака! Отвечай!

– Пф! – брезгливо поморщился Вульф.

Я негодующе потряс головой:

– Вы же сами знаете, что так нельзя, инспектор. Даже когда вы взвинчены – а сейчас вы, несомненно, взвинчены, – вам удается держать себя в руках. Итак, в чем дело?

Проницательные серо-голубые глаза Кремера, казавшиеся меньше, чем были на самом деле, на широкой круглой физиономии, уперлись в меня.

– Черт тебя побери! – процедил он. – Время, конечно, поджимает, но мне пора бы уже привыкнуть к твоим повадкам. Ладно. Некая миссис Миллард Байноу сегодня вышла из этой самой церкви, возле которой ты крутился с фотокамерой. С ней был муж и еще один мужчина, по фамилии Фримм. Они пересекли авеню и шли по Пятьдесят четвертой улице, когда миссис Байноу вдруг упала и забилась в конвульсиях. Вскоре она скончалась. Тело доставили в морг. По предварительным данным, имеются признаки отравления стрихнином, а в ее животе обнаружена игла для инъекций, содержащая следы стрихнина. Судя по ее размерам и форме, такой иглой можно было выстрелить из какого-то приспособления с расстояния до двадцати футов или даже больше, в зависимости от его конструкции и усилия пружины.

Глаза Кремера устремились на Вульфа, затем вновь вперились в меня.

– Я рассказал вам, в чем дело. Миссис Байноу упала минут через двенадцать – от десяти до пятнадцати – после того, как вышла из церкви. Когда она выходила, на нее нацелились по меньшей мере пять фотокамер. Во всяком случае, мне известно о пяти. Одна из них была в руках у Гудвина. Зачем?

Я выдержал его взгляд и ответил:

– Что ж, теперь причина вашего прихода мне ясна. Вас интересует, что́ я делал сегодня днем возле церкви Святого Фомы. И, поскольку вы имеете право это знать, я скажу.

Так я и сделал, не упустив почти ничего, не считая нескольких мелочей. В частности, я не стал упоминать Мурлыку, миссис Байноу и орхидеи, а также умолчал о том, что видел, как миссис Байноу упала. Закончил я рассказом о том, как протопал от церкви Святого Фомы до Мэдисон-авеню, откуда доехал на такси домой.

– Вот и все, – сказал я, откидываясь на спинку стула. – Теперь мне понятно, почему вы пришли к нам вместо того, чтобы вызвать меня к себе. Естественно, вас занимает мой фотоаппарат, и я вас вполне понимаю и оправдываю.

Я развернулся, взял со стола «центрекс» в кожаном футляре с ремешком и снова повернулся к Кремеру:

– Вот он. Если хотите забрать его с собой, то попрошу расписочку.

Кремер заявил, что, безусловно, хочет забрать с собой камеру, так что я сел за пишущую машинку, быстро напечатал расписку, которую Кремер и подмахнул. Я уже спрятал ее в ящик стола, когда Кремер заявил: в показаниях, которые я подпишу, следует упомянуть о том, что переданный ему фотоаппарат – тот самый, который я использовал для съемок во время пасхального шествия. Я пообещал непременно это упомянуть. Когда я обернулся, то увидел, что Кремер снова пожирает меня глазами.

– Насколько близко ты знаком с Джозефом Херриком? – спросил он.

– Не слишком близко. Знаю, что он вот уже несколько лет служит фоторепортером в «Газетт». Несколько раз встречал его, вот и все.

– А знаешь ли ты тех двух мужчин с фотоаппаратами? Или женщину?

– Нет. Никого прежде и в глаза не видел. И понятия не имею, как их зовут.

– Был ли ты знаком с миссис Байноу?

– Нет. Ни разу ее не видел.

– Ты там был не для того, чтобы сфотографировать ее?

– Ее? Нет.

– Тогда что ты там делал?

Я развел руками:

– Фотографировал пасхальный парад. Как и десятки тысяч моих добропорядочных сограждан.

– Но отнюдь не все твои сограждане караулили возле церкви Святого Фомы. Понимаешь, Гудвин, судя по всему, механизм, выстреливший отравленной иголкой, скрывался в одной из фотокамер, нацеленных на миссис Байноу. Ты наблюдательный. Не заметил ли ты чего-нибудь необычного в каком-либо из фотоаппаратов?

– Нет. Я еще подумаю, но уверен, что ничего необычного не заметил.

– А что-нибудь странное в поведении кого-либо из четверых людей с фотокамерами?

– Нет. Но обещаю поразмыслить и об этом. Дело в том, что я и сам снимал, поэтому не слишком обращал внимание на остальных.

Кремер недовольно крякнул. Он еще некоторое время смотрел на меня, потом перевел взгляд на Вульфа.

– Все-таки я скажу, – произнес он. – Призна́юсь, почему пришел к вам сам, вместо того чтобы вызвать Гудвина с его фотокамерой к нам, в управление. К жакету миссис Байноу была приколота орхидея. Особая орхидея, по уверениям мистера Байноу. Во всем мире есть только одно такое растение, и оно находится в его собственности. И вот, пока женщина билась в судорогах на тротуаре, из толпы выскочил какой-то тип, сорвал у нее с груди орхидею и бросился наутек. Он, конечно, не всадил в миссис Байноу иголку – женщина уже умирала, – но суть не в этом. Суть в том, что вы помешаны на орхидеях, а Гудвин околачивался поблизости. Присутствие на месте преступления одной лишь орхидеи или одного Гудвина я согласился бы посчитать простым совпадением, но если рядом с орхидеей крутится Гудвин – не могу. Вот почему я здесь. Я хочу знать, в состоянии ли вы сообщить мне что-нибудь в связи с этим, и еще задать несколько вопросов.

Вульф поджал губы.

– Надо ли, – начал он, – понимать это как намек на то, что орхидеей овладел мистер Гудвин?

– Нет. Я прекрасно знаю, что это сделал не он. У меня есть описание злоумышленника. Но вы сами знаете, что́ случается, когда либо вы, либо Гудвин оказываетесь хотя бы в миле от места убийства. А тут у нас налицо не только Гудвин, но и орхидея. Что вы можете мне сказать?

– Только одно: я прошу вас покинуть мой дом.

– Не раньше, чем я услышу ответы на свои вопросы. – Кремер нагнулся к нему: – Известно ли вам что-нибудь о человеке, который сорвал орхидею с груди миссис Байноу?

Вульф оперся ладонями о край письменного стола, отодвинулся вместе с креслом и грузно встал.

– Мистер Кремер, – холодно произнес он, – по части умения оскорблять равных вам нет. Под предлогом расследования убийства вы вторглись в мое жилище с абсурдным намерением изобличить меня в причастности к краже цветов.

Он вышел из-за стола и зашагал к двери, но на полпути остановился.

– Если бы вы хотели расспросить меня в связи с этим убийством, я бы остался и выслушал вас. И даже ответил бы. Я не был знаком с миссис Байноу, равно как и ни с кем, кто бы знал ее или что-либо имеющее отношение к ее смерти. Более того, я не располагаю никакими сведениями, способными пролить свет на тайну ее убийства. Поскольку вы полагаете, что иголкой выстрелили из устройства, спрятанного в фотокамере, я добавлю также, что, за исключением мистера Гудвина, не знаю ровным счетом никого, кто находился возле церкви с фотоаппаратом. Мистер Гудвин уже рассказал вам, что́ он видел и делал. Если вы не унимаетесь и по-прежнему хотите изводить его вопросами, а он готов вам в этом потворствовать, что ж, пожалуйста, продолжайте.

И Вульф протопал вон из кабинета. Кремер, набычившись, проводил моего босса взглядом, потом снова вперил его в меня.

– Ишь, «изводить вопросами»! – проворчал он. – Самовлюбленный болтун. Да и ты тоже не лучше. Трепло. Ну ладно, известно ли тебе что-либо о человеке, который сорвал орхидею с груди миссис Байноу?

Я напустил на себя извиняющийся вид:

– Прошу прощения, инспектор, но я служу у мистера Вульфа, а он…

– Отвечай на вопрос!

– Вы же сами понимаете, каково мне приходится. Конечно, это страшно тяжело – работать на самовлюбленного болтуна. Но платит он настолько щедро, что я попросту не смею отвечать на вопросы, оставленные без ответа мистером Вульфом. Могу повторить все, что он вам сказал относительно убийства: я не знаю ровным счетом ничего, что имело бы к нему отношение. А вот на вопрос о возможном знакомстве с похитителем цветов я вынужден не отвечать. Вы только посмотрите, как обиделся мистер Вульф!

Глаза Кремера буравили меня насквозь:

– Значит, ты отказываешься отвечать!

– Разумеется. Точно так же я отказался бы ответить и на вопрос, украден ли галстук, который вы на мне видите. Это тоже обидело бы мистера Вульфа. Но если…

– А не хочешь прокатиться со мной и пообщаться с лейтенантом Роуклиффом?

– О, с удовольствием. Однажды мне удалось заставить его заикаться уже через восемь минут – мой личный рекорд. Мне хотелось бы…

Я замолчал, поскольку Кремер повел себя невежливо. Он поднялся и, держа в лапище мой фотоаппарат, так что ремешок свисал до пола, двинулся к двери. Подумав, не собирается ли он двинуться на поиски Вульфа, я потрусил за ним. Однако в прихожей он молча оделся, не дожидаясь моей помощи, и вышел, хлопнув дверью. Я развернулся и прошел на кухню.

Увиденное мною там, как всегда, услаждало взор: самовлюбленный болтун самозабвенно перекусывал, деля легкую вечернюю трапезу с поваром. Фриц примостился на табурете в середине длиннющего стола и отправлял в разинутую пасть молодой эндивий. Вульф за моим столиком у стены увлеченно поливал тимьяновым медом печенье на пахте. Рядом с ним стояли бутылка молока и чистый стакан. Я подошел и налил себе молока. Спросил, где Мурлыка, и получил ответ, что поднос с едой доставлен ему в комнату. Фриц сказал, что в духовке осталась еще уйма печенья. Я поблагодарил и взял себе парочку.

– Знаете, – произнес я как бы невзначай, открывая банку с патокой, – положение складывается преинтересное.

Я полил патокой печенье.

– Ведь в редакции «Газетт» не один только Лон Коэн в курсе, что в среду я интересовался снимками мистера и миссис Байноу. К тому же Кремер, убедившись, что из моего, точнее, вашего фотоаппарата извлечена пленка, почти наверняка пришлет сюда своих ищеек с ордером на обыск. Более того…

– Я принимаю пищу, – раздраженно буркнул Вульф.

– А я не говорю о делах. Это вовсе не дело, а утес, на который вы вскарабкались в погоне за наслаждениями, а теперь висите на самом краю, судорожно цепляясь за него кончиками пальцев. Как, впрочем, и я. Продолжу. Более того, когда они отыщут водителя такси – а они его отыщут, если только пожелают, – то сразу выяснят, что мы с Мурлыкой приехали сюда вместе. Знай я наперед, что случилось убийство, я бы, конечно, не привез его к вам, но…

– Избавься от этой пленки, – приказал Вульф.

– Совершенно верно. Первым же делом поутру. Но «центрекс» – серьезная игрушка. И если все случилось так, как предполагает Кремер, то на одном из кадров может быть запечатлена та самая иголка. Я знаю одно место, где могут быстро проявить пленку и изготовить диапозитивы. Правда, это обойдется недешево. Как вы на это смотрите?

Вульф согласился.

– Хорошо, – продолжал я. – Теперь следующее. Если Кремер, обнаружив, что фотокамера пуста, возьмет ордер на обыск, то как быть с розовой орхидеей? Если вы не способны с ней расстаться, то я предлагаю припрятать ее в оранжерее среди других цветов. Окажись здесь Байноу, этот номер, конечно, не прошел бы, но…

Зазвонил телефон. Я встал, прошагал к аппарату, установленному на полочке, и взял трубку. Поскольку был уже вечер, ответил я так:

– Резиденция Ниро Вульфа. Арчи Гудвин слушает.

Интеллигентный мужской голос, ровный и тихий, вежливо сообщил, что хотел бы переговорить с мистером Вульфом. Я не менее вежливо поинтересовался, кто спрашивает мистера Вульфа, на что звонивший ответил, что не хотел бы представляться по телефону. Это существенно усложнило мою задачу. Я объяснил, что мистер Вульф ест и его нельзя беспокоить, а мне, его доверенному помощнику, возбраняется назначать аудиенцию анонимным лицам. Тогда незнакомец решил сознаться.

Остальное было просто. Положив трубку, я вернулся к столу, вонзил зубы в печенье с патокой и поведал Вульфу:

– Дело принимает занятный оборот. Извините, что не спросил у вас, но я был уверен, что вы пожелаете его принять. Мистер Миллард Байноу будет здесь через полчаса.

Глава четвертая

Миллард Байноу не стал усаживаться в красное кожаное кресло – он присел на него. Похоже, за все пятьдесят пять прожитых лет миллиардер ни разу не позволял себе рассесться или вальяжно развалиться. Вот и сейчас он примостился на самом краю, выпрямив спину, чинно сведя ноги вместе и уперев кулаки в колени. Пусть вас не смущает последнее обстоятельство. Для человека, привыкшего всю жизнь раздавать направо и налево изрядные куски своего колоссального унаследованного состояния, совершенно естественно сжимать пальцы в кулак.

Как и всем другим, мне были, конечно, прекрасно известны огромный рот и оттопыренные уши Милларда Байноу, а вот его спутника, представившегося мистером Генри Фриммом, я лицезрел во второй раз в жизни. Впервые я увидел его, когда он выходил из церкви Святого Фомы вместе с миссис Байноу. Он был значительно моложе и куда привлекательнее, чем мистер Байноу, и вдобавок не стеснялся своих конечностей. Во всяком случае, он не только свободно развалился в желтом кресле, которое я поставил у края стола Вульфа, но и закинул ногу на ногу.

Байноу явно не знал, с чего начать. Он уже дважды повторил Вульфу, что пришел проконсультироваться по очень деликатному делу, однако, похоже, сама мысль об этом деле совершенно выбивала из колеи. Наконец он нарушил затянувшееся молчание и попытал счастья еще раз:

– Я хочу объяснить, мистер Вульф, что обратился к вам в этом крайне тяжелом для меня положении, поскольку верю в ваши способности, в вашу надежность и порядочность. Мой друг Льюис Хьюитт не единожды рассказывал мне об услуге, которую вы оказали ему несколько лет назад94. Рассказывал он и о вас, о ваших привычках и талантах. А он хорошо разбирается в людях. Знаком мне, с его слов, и мистер Гудвин. Вот почему, узнав в полиции о том, что мистер Гудвин был сегодня там, перед церковью, я решил обратиться к вам… По очень деликатному делу.

Он приумолк. Опять «деликатное дело»! Вульф не выдержал.

– И что это за дело? – спросил он.

– Оно чрезвычайно конфиденциальное. Я полагаюсь на вашу порядочность и рассчитываю, что все останется между нами.

– Вы можете на меня положиться во всем, кроме соучастия в преступлении, – сказал Вульф, пристально глядя на него из-под полуприкрытых век. – Если дело связано с гибелью вашей супруги, то я могу вам помочь, сказав, что довольно хорошо информирован о случившемся. Я знаю, как она умерла. Инспектор Кремер приходил сюда и расспрашивал мистера Гудвина. Да и сам мистер Гудвин подробно рассказал мне обо всем, что случилось перед церковью. Примите мои глубокие соболезнования.

– Спасибо. – Байноу склонил голову, потом снова поднял ее. – Вы, должно быть, понимаете, как мне сейчас тяжело… Итак, вы знаете про иголку?

– Да.

– И вам известна версия полицейских, что иголкой выстрелили из фотоаппарата?

– Да. А у вас есть другое мнение?

– Нет, совсем нет. Я сам высказал такое предположение, и оказалось, что и полиция как раз рассматривает эту версию. Другого объяснения я не вижу. Я стоял рядом с ней в церкви, был рядом, когда мы вышли, и оставался рядом до тех пор, пока она…

Он замолк, на его скулах заходили желваки. Несколько секунд спустя Байноу овладел собой и продолжил:

– Извините меня. Мистер Фримм тоже находился рядом и абсолютно уверен, что никто к ней не прикасался. Какой-то незнакомец, правда, подскочил к ней, когда мы только вышли из церкви, но дотронуться до нее не успел. Мистер Фримм отогнал его прочь. И вдруг, сразу после этого, она вздрогнула и прикусила губу. Мы спросили ее, не случилось ли чего, но она только помотала головой. – Он судорожно сглотнул. – Моя жена ни за что не стала бы привлекать к себе внимание на людях. Я полностью поддерживаю полицейскую гипотезу, хотя мое дело непосредственно связано именно с ней. – Он повернул голову к спутнику: – Генри, я предпочел бы, чтобы вы сами объяснили мистеру Вульфу. Вы не против?

– Нет, конечно, мистер Байноу. Я готов, – согласился Фримм. С явной неохотой, как показалось мне. Он перевел взгляд на Вульфа и прокашлялся: – Вы, должно быть, не знаете, кто я такой. Я занимаю пост исполнительного секретаря благотворительного фонда Байноу, в который мистером Байноу вложены весьма крупные средства. Миссис Байноу принимала самое деятельное участие в работе фонда. Я это говорю только для того, чтобы вы знали, чем я занимаюсь. Мистер Байноу хотел, чтобы я рассказал вам о злополучных обстоятельствах, в силу которых я оказался знаком с одним из тех, кто стоял с фотоаппаратом в руках перед церковью Святого Фомы. С молодой женщиной по имени Айрис Иннес.

Он перевел взгляд на Байноу, но тот покачал головой:

– Рассказывайте все как есть, Генри.

Фримм вновь обратился к Вульфу:

– Дело в том, что мы с мисс Иннес были обручены и расторгли помолвку только месяц назад. В полиции об этом узнали, и меня вызывали на допрос. Расспрашивали и о том, в каких отношениях я состоял с миссис Байноу. Судя по вопросам, в полиции подозревают, что наша с мисс Иннес помолвка расстроилась из-за моих отношений с миссис Байноу, – совершенно беспочвенное подозрение. Однако в полиции всерьез думают, будто у мисс Иннес имелись основания для того, чтобы… э-э-э… отомстить миссис Байноу. По-моему, это абсолютно нелепо. Тем не менее я посчитал своим долгом – своим священным долгом, если хотите, – рассказать об этом мистеру Байноу.

Он снова посмотрел на филантропа, но тот не сводил глаз с Вульфа.

Фримм спросил:

– Этого достаточно, мистер Байноу?

Байноу, не ответив, обратился к Вульфу:

– Теперь вы понимаете, почему я сказал, что дело у меня очень деликатное? Я разговаривал с комиссаром полиции, который отнесся к ситуации с пониманием. Однако репортеры уже пытались приставать к Фримму с расспросами. Так что опасность весьма велика. Мою жену убили, и избежать газетной шумихи, конечно, невозможно. Однако я не позволю, чтобы память жены осквернили попыткой бросить тень на ее честное имя и на ее… добродетель. Я советовался со своим адвокатом. По моей просьбе он переговорил с окружным прокурором, но больше ничем помочь мне не в силах. Вот почему я решил прийти к вам. Если вы и впрямь столь умны и изобретательны, как утверждает мой друг Льюис Хьюитт, то придумаете, чем мне помочь.

Вульф нахмурился:

– Если вы рассчитываете, что газеты воздержатся от грязных намеков и инсинуаций, мистер Байноу, то сразу выкиньте это из головы. А кроме этого что вам еще нужно?

– Я хочу, чтобы память о моей жене не была осквернена никакими подозрениями. Я хочу, чтобы в полиции убедились в полной беспочвенности подозрений о возможной мести со стороны мисс Иннес. Если мою жену и впрямь убили отравленной иглой, выпущенной из фотоаппарата, – а я склонен согласиться с этой версией, поскольку не представляю, как это можно было сделать по-другому, – то убийца – один из троих мужчин. Я хочу, чтобы он был изобличен и понес наказание. И еще: я пришел к вам потому, что там находился мистер Гудвин. Насколько мне известно, он стоял рядом с мисс Иннес, между ней и одним из мужчин, так что наверняка может засвидетельствовать, что у нее в руках был самый обычный фотоаппарат. И я прошу вас положить конец нелепым и грязным россказням. – Он разжал кулаки и переплел пальцы. – Моя жена была добропорядочной, чистой женщиной, и слушать подобные сплетни просто невыносимо.

Вульф кивнул:

– Да, для человека в вашем положении это совершенно естественно. Вам слишком редко приходилось что-либо терпеть. Но любые домыслы об убийстве можно прекратить только одним способом. Для этого надо найти и изобличить подлинного убийцу. – Он слегка повернул голову: – Мистер Фримм, позвольте задать вам самый очевидный вопрос: был ли у мисс Иннес благовидный предлог для того, чтобы оказаться у церкви с фотоаппаратом?

Фримм кивнул:

– О да. Более чем благовидный. Она профессиональный фоторепортер, работает в журнале «Сеньорита». Я не разговаривал с ней с тех пор, как мы… перестали встречаться, но полагаю, что она была там по заданию журнала.

– Когда вы виделись с ней в последний раз?

– Месяц назад. Когда была расторгнута наша помолвка.

– Кто и почему решил ее расторгнуть?

– Мы оба. По взаимному согласию. Просто мы поняли, что не подходим друг другу. – Фримм поджал губы. – Как я вам уже говорил, мистер Вульф, подозрения полицейских совершенно нелепы и абсурдны.

– Без сомнения. – Вульф снова посмотрел на Байноу: – Вы понимаете, сэр, что я не могу допустить, чтобы результатом расследования стал отрицательный ответ. Я не смогу покончить с домыслами и инсинуациями, доказав, что мистер Фримм порвал с мисс Иннес не из-за внезапно вспыхнувшей страсти к миссис Байноу и что мисс Иннес не вынашивала планов мести. Доказать справедливость этих предположений можно, только опровергнув их. Чтобы их опровергнуть, нужно найти настоящего преступника. Для нас подходящая кандидатура – любой из троих мужчин с фотоаппаратами. Вам что-нибудь известно о них?

– Нет. Мне их называли, но я никого не узнал. Я и сейчас их не помню. У меня после произошедшего голова плохо работает. Генри?

– Да, мистер Байноу. Джозеф Херрик, фоторепортер из «Газетт». Огастес Пицци из рекламного агентства… минутку… – Фримм закрыл глаза. Потом открыл. – Вспомнил. «Олловер пикчерз». И Алан Гайс, фотограф на вольных хлебах.

Фримм заметил, что я строчу в блокноте, и спросил, успел ли я записать все имена и фамилии. Я кивнул. Тогда он повернулся к Вульфу:

– Ни об одном из них я никогда не слышал, как и мистер Байноу. Насколько нам известно, ни один из них не был знаком или хотя бы косвенно связан с миссис Байноу.

– Естественно, – проворчал Вульф. – Это навлекло бы на него подозрения. Скорее всего, убийцу наняли. Но если он не призна́ется – а он наверняка не призна́ется, – то как нам искать того, кто его нанял? У вас есть какие-нибудь соображения, мистер Фримм?

– Нет.

– Ни малейших?

– Нет. Я не знаю никого, кто питал бы антипатию к миссис Байноу, и уж тем более никого, кто желал бы… желал бы ее смерти.

– А у вас, мистер Байноу?

– Нет. Разумеется, данный вопрос интересовал и полицию, так что я уже об этом думал. Как ни настаивали полицейские, я так и не смог назвать им ни одного имени.

– Тогда немудрено, что они уцепились за мисс Иннес. – Вульф задрал подбородок. – Давайте избежим недоразумений, сэр. Если вы нанимаете меня для того, чтобы положить конец всяческим домыслам, порочащим вашу жену, то я соглашусь на это только при условии, что не вскрою фактов, которые заставили бы меня усомниться в беспочвенности и безосновательности домыслов. Если же я обнаружу подобные факты, то немедленно прекращаю расследование и выставляю вам счет, а если в мои руки попадают улики, изобличающие преступника, то я передаю их в полицию.

– Вы не обнаружите подобных фактов, – натужно произнес Байноу. – И заверяю вас, что не хочу укрывать каких-либо улик от полиции. А ваши намеки я нахожу попросту оскорбительными. – Он сглотнул. – Мистер Хьюитт предупредил, что вы бываете задиристы и грубы. Но мне ничего не остается, как примириться с этим или… откланяться и остаться ни с чем. Я принимаю ваше условие. Единственное, что я хотел бы изменить… Нет. Я согласен. Вы желаете получить задаток?

Вульф сказал, что это не обязательно, и начал задавать вопросы. Я держал наготове раскрытый блокнот, но за целых полчаса в нем не появилось ничего, кроме отрицательных ответов. Ни Байноу, ни Фримм ровным счетом ничего не знали ни про Херрика, ни про Пицци, ни про Гайса. Оба не могли назвать никого, кто желал бы свести счеты с миссис Байноу. Убитая происходила из старой и уважаемой фамилии, была дочерью англиканского епископа, обладала безукоризненной, незапятнанной репутацией и все в том же духе.

Лишь Байноу удалось припомнить один мало-мальски значимый факт. Вечером в пятницу ему показалось, что жена чем-то озабочена. В ответ на его вопрос она сказала, что Страстная пятница не тот день, когда можно говорить о человеческих пороках, она вернется к этому разговору после Пасхи. Впрочем, нам это не слишком помогло, поскольку Байноу даже не подозревал, что́ она имела в виду.

Проводив посетителей, я задержался на пороге, убедился, что поджидавший их лимузин – это и в самом деле «роллс-ройс», и вернулся в кабинет.

Вульф сидел подавшись вперед, закрыв глаза и плотно стиснув губы.

– Вам так не больно? – жизнерадостно поинтересовался я.

Он невнятно хрюкнул.

Я остановился и посмотрел на него сверху вниз.

– Замечательный клиент, – провозгласил я. – Мало того что у него наверняка осталось еще миллионов двести долларов, так он в придачу владеет розовой вандой. Ну, а вам, судя по всему, придется пошевелить мозгами и придумать, куда бы спрятать побег, который слямзил Мурлыка. Если бы вы еще могли придумать, как повесить это убийство на Мурлыку…

– Заткнись! – прорычал Вульф. Его глаза открылись. – Эта женщина! Я должен с ней поговорить. – Он кинул взгляд на настенные часы. – Сегодня вечером, если удастся. Доставь ее ко мне.

– Разумеется. В коробочке, перевязанной розовой ленточкой. Эта особа сейчас наверняка в конторе окружного прокурора, но вам она, конечно, нужнее. Попробую разнюхать. Но сначала проверю, числится ли она в справочнике.

Я подошел к своему столу, взял телефонный справочник Манхэттена, раскрыл на букве «И» и быстро разыскал нужное:

– Вот, Айрис Иннес… Сто шестнадцать, Арбор-стрит, телефон Салливен семь-шесть-шесть-ноль-восемь. Думаю, это она, – сообщил я Вульфу и потянулся к телефону.

– Одну минуту, – произнес Вульф. – Я хочу кое-что предложить.

Глава пятая

В полночь все того же пасхального воскресенья я подпирал стену коридора на верхнем этаже дома номер сто пятьдесят пять по Леонард-стрит. Мне это уже порядком надоело, поскольку я торчал там битый час.

После того как Вульф предложил свое «кое-что», я позвонил по телефону Айрис Иннес, там никто не ответил, и я перезвонил в «Газетт». Лона Коэна на месте не оказалось, но его помощник сказал мне, что, по последним данным, Айрис Иннес до сих пор находится у окружного прокурора.

Зная, что женщин там редко задерживают на всю ночь, даже после предъявления обвинения, я вывел из гаража машину, домчался до Леонард-стрит, поднялся на лифте и расположился перед приемной. Там и торчал, когда пробило двенадцать.

Три минуты спустя я увидел Айрис Иннес. Двери распахнулись, и она возникла в дверном проеме, правда не одна.

Мне понадобилось две секунды, чтобы оценить сопровождающего. Не помощник прокурора. Не адвокат. Значит, детектив – из числа тех, кого я не знаю, – но ведет он ее не как арестованную. Стало быть, просто провожает вниз, к полицейской машине, которая должна доставить Айрис Иннес домой. Придя к такому выводу, я преградил им путь и громко произнес:

– Привет, Айрис. Поехали домой?

– Кто вы такой? – воскликнул сыщик.

– Ее друг. Вы против?

– Друг мне как раз кстати, – заявила Айрис, взяла меня под руку и увлекла к лифту.

Сыщик проблеял что-то вслед, но мы сделали вид, что не услышали. Подойдя к лифту, я оглянулся и увидел, что бедняга так и топчется на месте, пребывая в нерешительности: то ли бежать за нами, то ли отпустить? Пока он чесал в затылке, двери лифта раскрылись, и дичь упорхнула.

Внизу, в вестибюле, на нас наскочил кто-то из журналистской братии. Когда он опознал в спутнике Айрис Иннес меня, у него отвалилась челюсть. Чуть постояв с разинутой пастью, он ринулся за нами и настиг уже на тротуаре. Тут, признаюсь, мое терпение иссякло, и я, не совладав с собой, от души саданул незадачливого приставалу локтем под ребра.

Когда от ближайших преследователей нас отделяло полквартала, я заговорил:

– За углом ждет моя машина.

– Нет уж, благодарю, – покачала головой Айрис. – Поймайте мне такси. Меня никогда еще не сажал в такси принц голубых кровей. Хотя вы больше напоминаете бойскаута.

Мы завернули за угол.

– Я подыграла вам только потому, – пояснила Айрис, – что этот хмырь собирался отвезти меня домой, а мне эти легавые вот уже где! – Она сделала выразительный жест. – А как вы догадались, что я не арестована?

– По его физиономии. Я специализируюсь на физиономиях легавых. И на их походке. – Я придержал ее рукой за локоть. – Вот моя машина. – Открыв дверцу, я предложил: – Залезайте. Вы знаете, кто я такой, и догадались, что ждал я вас не случайно. А причину я объясню вам по дороге к дому сто шестнадцать по Арбор-стрит.

Айрис с сомнением покосилась в мою сторону. При тусклом уличном освещении она чуточку больше напоминала незнакомку, которая двенадцать часов назад вглядывалась в меня со своего насеста возле церкви, нежели усталую и немного замученную женщину, которую я дождался в прокуратуре.

Судя по всему, увиденное Айрис удовлетворило, ибо она пригнулась и скользнула на сиденье. Я зашел с другой стороны, сел за руль, запустил мотор, и мы покатили.

Айрис сама прервала молчание.

– Вы хотели что-то сказать, – напомнила она.

– Да. Вы, должно быть, знаете, что я служу у Ниро Вульфа.

– Разумеется.

– Сегодня вечером к нему приходили Миллард Байноу и Генри Фримм.

Она резко дернула головой:

– Зачем?

– Встреча носила конфиденциальный характер. Известно ли вам, что вы собирались выйти замуж за Фримма, но получили от ворот поворот?

– О господи, опять эта тягомотина! Выпустите меня. Если я не поймаю такси, то пойду пешком.

– Я спросил только, известно ли это вам.

– Ну конечно!

– Тогда я готов признать, что речь об этом заходила. – Я примолк, собираясь свернуть налево. – Вам, наверное, известно также, что, по мнению полиции, миссис Байноу убита с помощью отравленной иголки, которую выпустил из фотоаппарата один из нас. Или они приберегли это на завтра?

– Нет. Они забрали мой фотоаппарат. И показали мне иголку.

– Значит, вы в курсе дела, и я могу высказать свое предложение. Общеизвестно, что по части наблюдательности я любому дам сто очков вперед. Так вот, я заявляюсь к окружному прокурору, например завтра утром, и говорю, что хорошо разглядел вашу фотокамеру с близкого расстояния и абсолютно убежден: никаких тайных приспособлений в ней не было. Может, тогда они и не вычеркнут вас совсем из числа подозреваемых, но пыл их заметно охладится. Особенно если я поклянусь, что готов подтвердить свои показания под присягой в зале суда. Конечно, пока это все остается под вопросом. А предложить я вам хочу следующее: что, если нам поехать и обсудить все это с Ниро Вульфом? Прямо сейчас.

Айрис повернулась и посмотрела на меня, а я, надавив на педаль тормоза, чтобы остановиться на красный свет, в свою очередь, воззрился на нее.

– Я не поняла, – сказала Айрис.

– Все очень просто. Если они подозревают, что иголку выпустили вы…

– О, это я как раз понимаю. Я не понимаю вас с Вульфом. – Она зажмурилась. – Я слишком устала, и мысли мои путаются. Генри Фримм не мог заставить вас… Нет, не Генри… Зачем это могло понадобиться Милларду Байноу? Отвезите меня домой.

Я отвернулся, поскольку зажегся зеленый свет, и включил первую скорость.

– Мистер Вульф все вам объяснит, – заверил я. – Что-нибудь съедите, выпьете и придете в себя. А он скажет, что…

– Нет! Я хочу домой! – Ее голос сорвался. – Я выйду на следующем перекрестке!

А ведь она вышла бы! Я понял, что переубедить ее не удастся. К ближайшему перекрестку мы подъедем уже секунд через двадцать, так что заговорить ей зубы я попросту не успею. Если же начну ее уламывать, когда машина уже остановится, она не станет меня слушать и выскочит. Попытаюсь ее задержать – заорет благим матом. Чувствовалось, что она уже и так взвинчена до предела.

– Ну, ладно, – великодушно согласился я. – Будь по-вашему. Едем домой. Я позвоню вам утром.

До Арбор-стрит, в Гринвич-Виллидж, езды было всего минуты три, а движение в пасхальную ночь не самое оживленное, как вы понимаете. Не успел я притормозить перед домом номер 116, как Айрис открыла дверцу и выскочила на тротуар. Правда, почти сразу всунула голову в машину и улыбнулась мне, вернее, попыталась. Улыбка вышла довольно жалкой, вымученной.

– И на том спасибо, – поблагодарила Айрис. – Попробую уснуть, хотя вы здорово меня взбудоражили.

Дождавшись, пока она зайдет в подъезд, я развернулся и доехал до нашего гаража, где оставил машину. Когда, завернув за угол, я подошел к нашему особняку, поднялся на крыльцо и повернул ключ в замочной скважине, дверь открылась только на пару дюймов. Кто-то уже навесил цепочку. Я позвонил и, прождав примерно с минуту, понял, что откроет мне сам Вульф, а не Фриц.

Звякнула цепочка, дверь распахнулась, и я вошел.

– Нет? – В его тоне чувствовалось облегчение.

Чего еще ожидать от такого бирюка? Не скажу, что он охотнее подвергся бы аресту за кражу цветов, чем необходимости допрашивать женщину, но облегчение было явным. Как-никак час испытаний удалось отложить.

– Я ее вызволил, – поделился я. – И даже заманил в машину. Но она заупрямилась. Даже доставь я ее сюда, она закатила бы скандал. Во избежание неприятной сцены я отвез ее домой. Попытаю счастья завтра утром. У вас есть новости?

– Нет.

– Мурлыка не суетился?

– Нет. Я уже жалею, что мне рассказали про эту ванду.

Я вылупился на него:

– Не узнаю вас! В худшем случае нас посадят на тридцать дней, да еще, возможно, разрешат, чтобы Фриц приносил передачи.

Вместо ответа Вульф надавил на кнопку вызова лифта.

– Если нас лишат лицензий, будем торговать орхидеями, – утешил я, желая поднять ему настроение, и пошел в кабинет, чтобы запереть сейф на ночь.

Глава шестая

В понедельник утром, когда мне позвонили из конторы окружного прокурора и пригласили зайти туда, меня дома не было. В четверть девятого, позавтракав, как всегда, на кухне, я набрал номер Айрис Иннес и, не получив ответа, поднялся в спальню Вульфа вместе с Фрицем, который тащил поднос с завтраком.

Получив указания босса, я поднялся по лестнице, чтобы пожелать Мурлыке доброго утра, но застал бездельника еще в постели. Потом спустился в кабинет, достал из ящика своего письменного стола фотопленку и отправился размять ноги. На улице было так пасмурно, ветрено и промозгло, что я застегнул пальто на все пуговицы.

Фотолаборатория на Сороковой улице, возле Лексингтон-авеню, открывалась в девять, если верить вывеске. Однако к моему приходу дверь еще была заперта. Пришлось ждать. Когда наконец появился угрюмый заспанный детина, его и без того вытянутая морда перекосилась. Обиделся, должно быть, что я стал свидетелем его опоздания. Я извинился за ранний приход. Верзила сразу расцвел и пообещал изготовить диапозитивы к пяти вечера. Что ж, на лучшее я не мог и надеяться. Я оставил ему пленку, разыскал телефон-автомат, позвонил – снова безуспешно – Айрис Иннес, после чего набрал номер, который знал лучше всех остальных.

Несколько секунд спустя в мое ухо ворвался голос Вульфа, ворчливый и раздраженный, как и всегда, когда его отрывали от священнодействия над орхидеями в оранжерее:

– Да?

– Диапозитивы будут готовы к пяти часам. Номер Айрис Иннес не отвечает. Я велел Фрицу не спускать глаз с Мурлыки и держать ушки на макушке. Продолжать?

– Нет. Тебя ждут в прокуратуре, и я считаю, что ты должен идти.

– А если бы я забыл вам позвонить?

– Нет. Ступай. Может, выудишь из них что-нибудь ценное.

И он бросил трубку.

И с той самой минуты остаток дня превратился для меня в унылую до отчаяния полосу неудач. Ни один детектив в мире за целых девять часов не добыл фактов меньше, чем я в тот злосчастный понедельник.

Первые два часа я потратил на Леонард-стрит в пустых препирательствах с детективом и помощником окружного прокурора. В результате мы остались недовольны друг другом.

Когда я отказался снабдить их сведениями, не относящимися непосредственно к происходившему напротив церкви Святого Фомы, эти умники вздумали было упечь меня в кутузку, как важного свидетеля. Но потом, сообразив, что ничего, кроме головной боли, от этого не получат, поскольку Вульф не погнушается никакими средствами, чтобы меня выпустили под залог, оставили свою затею.

Основной сыр-бор разгорелся из-за фотопленки. Я признался, что вынул ее из фотоаппарата, прежде чем передал его Кремеру. Умники настаивали на том, что фотопленка – это важная улика, а я ее укрываю. Я стоял на том, что уликой может считаться только сам фотоаппарат. Ведь в полиции подозревают, что из этого или подобного ему устройства выпущена роковая иголка. Зато пленка – моя собственность. Если они попытаются добиться ордера на ее изъятие, то убедятся, что наш адвокат дело свое знает. Впрочем, признал я, коль скоро после проявления на пленке обнаружится нечто способное послужить уликой (например, иголка в полете), то я буду обязан предъявить им пленку.

Наконец помощник прокурора отказался от неравной борьбы и велел мне убираться на все четыре стороны, оставаясь в пределах досягаемости. Когда же я возразил, что должен выполнять поручения Вульфа, он потребовал, чтобы я звонил ему по крайней мере каждый час.

Ох уж эти поручения! Телефон Айрис Иннес по-прежнему молчал. Я прошвырнулся на Арбор-стрит, но дверь квартиры Айрис тоже не открыли.

Я заехал в «Газетт», где Лон Коэн сообщил мне, что Джо Херрика сейчас допрашивают у окружного прокурора и что тот может пробыть там целый час. С Айрис Иннес та же самая история, а вот насчет Алана Гайса и Огастеса Пицци он не уверен.

Потратив тридцать минут на обед (я наскоро перекусил в баре, где подают устриц и лобстеров), я заскочил в «Олловер пикчерз», но желающих ответить на вопросы об Огастесе Пицци там не нашлось.

Тогда, чтобы скоротать время, я решил прокатиться по адресу Алана Гайса, любезно предоставленному мне Лоном Коэном, сел на метро и доехал до станции «Вашингтон-Хайтс».

Что ж, своего я добился и время скоротал. Домовладелица, возбужденная до чертиков (еще бы, фотография одного из ее жильцов появилась в газетах!), готова была болтать со мной хоть до утра. Однако она была настолько косоглазая, а я настолько зол, что не стал задерживаться, откланялся и сделал три очередных звонка из ближайшего телефона-автомата: Айрис Иннес (никто не ответил), Вульфу (никаких новостей) и помощнику прокурора, фамилия которого была Дойл.

Узнав от Дойла, что он хочет меня видеть, я даже обрадовался. Препирательства с ним по поводу того, что считается уликой, а что – нет, представлялись мне не более бесполезными, чем времяпрепровождение в последние часы, и несравненно более увлекательными. И я снова спустился в подземку.

Однако Дойл не стал возвращаться к дебатам об уликах. Не успел я сесть на стул напротив его стола, как помощник прокурора извлек из ящика стола какой-то предмет и протянул мне со словами:

– Знаком ли вам этот человек?

Я уставился на фото из полицейского досье, необычайно высокого качества, на которых была запечатлена анфас и в профиль знакомая мне личность. Пытаясь потянуть время, я начал внимательно изучать снимок. Потом, придя к выводу, что вдоволь налюбовался, кивнул и небрежно бросил фотографию на стол.

– Божиться не стал бы, но он напоминает типа, с которым я общался во время одного расследования… Минутку, я вспомню. Есть! Мурлыка! Года два назад. Я мог сдать его полиции за маленький проступок, который он совершил, но не сделал этого. А из-за чего шум? Он что, снова что-нибудь натворил?

– Его опознали сразу три свидетеля. Именно он сорвал с груди миссис Байноу орхидею, пока женщина лежала на тротуаре.

– Черт побери! Его опознали живьем или по фотографии?

– По фотографии. Когда вы видели его в последний раз?

Я лучезарно улыбнулся:

– Послушайте, я уже говорил вам, что́ сказал мистер Вульф мистеру Кремеру. Инспектор сам признал, что похититель не мог воткнуть в миссис Байноу иголку. В ту секунду, когда он срывал орхидею, женщина уже умирала. Так какое отношение это имеет к убийству? Видите, мы уперлись в ту же проблему, что и с фотопленкой. Я понимаю, что мы не в зале суда, так что вы не связаны правилами допроса свидетелей, тогда как я связан. Я не намерен…

– А когда вы видели его в последний раз?

– Ничего не выйдет. Найдите связь. Докажите его причастность к убийству, и я слово в слово изложу вам все разговоры, что мы с ним когда-либо вели. У меня потрясающая память.

Дойл кипел, как чайник, от негодования. Я уже смирился с мыслью, что, если мне суждено покинуть это здание и ступить на нью-йоркский тротуар, то только под залог. Мысль эта еще больше окрепла, когда Дойл, велев мне подождать, покинул комнату и оставил меня под присмотром какого-то занюханного сыщика.

Однако спустя четверть часа, показавшуюся мне вечностью, помощник прокурора вернулся в задумчивом настроении и просто известил, что на сегодня с меня хватит. Даже не предупредил, что я должен быть в пределах досягаемости.

Словом, к пяти часам я поспел в фотолабораторию. Однако меня попросили подождать: мой заказ еще не выполнен и будет готов примерно через час. Верзила объяснил, что после Пасхи заказов набирается как никогда в году. Так что я пока позвонил Вульфу и в очередной раз набрал номер Айрис Иннес.

Наконец я купил несколько вечерних газет, чтобы узнать свежие новости про убийство миссис Байноу. На первых полосах красовались снимки всех фотографов, дежуривших во время пасхального шествия перед церковью Святого Фомы. Мое фото, снятое в тот день в редакции «Газетт», вышло не слишком удачным: я прищурился и выглядел старше своих лет.

В начале седьмого диапозитивы были готовы. И хотя я вовсе не ожидал увидеть какую-то диковину вроде летящей в воздухе иголки, решил все же просмотреть их, благо диаскоп стоял прямо на прилавке.

Всего я сделал одиннадцать снимков. На пяти красовались снятые крупным планом орхидеи, которые я накануне фотографировал в оранжерее. На двух была запечатлена толпа, повалившая из церкви по окончании пасхальной службы. И лишь на последних четырех я распознал миссис Байноу и ее спутников.

Дольше всего я разглядывал четвертый диапозитив, который подтвердил то, что я наблюдал собственными глазами в видоискатель фотокамеры. На снимке были видны затылок, рука и плечо Мурлыки, а находился он по меньшей мере в трех футах от миссис Байноу.

Никакой иголки. Следовательно, никакая это не улика. Но я решил, что лишняя осторожность не помешает, и попросил у верзилы еще один конверт, который он мне любезно дал, не содрав лишней платы.

Я спрятал в конверт диапозитивы с изображением миссис Байноу и опустил его в левый карман, а второй конверт поместил в правый. Теперь, если мэр, или губернатор, или Дж. Эдгар Гувер остановят меня на тротуаре и попросят показать снимки, сделанные мной во время пасхального парада, они уже не узнают, что я уделял повышенное внимание миссис Байноу.

Впрочем, никто меня не остановил. В половине седьмого, когда еще не начали сгущаться сумерки, я уже взлетел на крыльцо нашего особняка на Западной Тридцать пятой улице, отпер дверь и с изумлением убедился, что цепочку никто не навесил.

Впрочем, главный сюрприз ждал меня впереди. Наша старая дубовая вешалка в прихожей была настолько увешана пальто и шляпами, что мне пришлось пристроить собственное пальто на спинку стула. Из кабинета через открытую дверь доносился рык Вульфа. Я прокрался по прихожей, заглянул в дверь и увидел, что за моим столом восседает окружной прокурор Скиннер, а кабинет настолько забит людьми, что яблоку упасть негде.

Я был потрясен. Терпеть не могу, когда кто-то сидит в моем кресле, пусть это даже сам окружной прокурор.

Глава седьмая

Когда я вошел, все головы повернулись в мою сторону, а Вульф замолчал. Поскольку мое место заняли, я хотел было поинтересоваться, не лишний ли здесь, но сдержался. Вульф сам заговорил, когда я начал пробираться к своему столу, лавируя между кресел:

– Вы заняли место мистера Гудвина, мистер Скиннер. Не возражаете, если он сядет за свой стол?

Это помогло, но не слишком. Прежде Вульф никогда не устраивал подобные сборища, не предупредив меня. К тому же я полдня потратил, пытаясь по его приказу разыскать четверых людей, присутствующих в его кабинете: знакомых мне Айрис Иннес и Джо Херрика, а также Алана Гайса и Огастеса Пицци, рядом с которыми стоял накануне возле церкви Святого Фомы.

За спиной у Гайса нашлось свободное желтое кресло, и Скиннер переместился в него. Рядом сидел инспектор Кремер, кресло перед которым занимал Генри Фримм. В красном кожаном кресле восседал Миллард Байноу, точь-в-точь как накануне: на самом краешке сиденья, выпрямив спину и уперев кулаки в колени.

Если присутствие в кабинете Байноу, Фримма, Кремера и Скиннера я бы еще перенес, то лицезреть квартет фотографов после всех усилий, затраченных мной на их поиски, было выше моих способностей.

Не садясь на свое место, я повернулся к Вульфу:

– Я не очень помешаю?

– Сядь, Арчи. – Его голос прозвучал отрывисто. – Встретиться в таком составе предложил мистер Байноу, которому удалось договориться с мистером Скиннером. Мы потратили уже полчаса и не продвинулись ни на шаг. Сядь!

Что ж, я нисколько не сомневался, что филантропу-миллиардеру не составляло труда договориться с окружным прокурором. Однако общались они целых полчаса, а на организацию встречи ушло никак не меньше часа. Стало быть, Вульф знал о ней, но ничего мне не сказал, когда я позвонил ему в четверть шестого.

Такого я стерпеть не мог и решил проучить нахала. Он должен свято помнить, что главное в совместном расследовании – взаимовыручка.

Я выудил из левого кармана конверт с диапозитивами и небрежно швырнул Вульфу на стол. Если Кремер, обуянный любопытством, потребует, чтобы ему показали содержимое конверта, и заинтересуется, почему это я так целенаправленно фотографировал миссис Байноу, пусть Вульф выкручивается как хочет. Хотя он, разумеется, не станет распечатывать конверт при Кремере, а просто возьмет и спрячет в свой ящик.

Однако Вульф обманул мои ожидания. Поскольку «центрекс» был куплен для того, чтобы отслеживать вариацию оттенков у цветков орхидей, диаскоп стоял прямо перед боссом на столе. Вульф подтащил к себе приборчик, распечатал конверт, вставил первый диапозитив, рассмотрел его, вынул и вставил следующий.

– Что у вас там? – громко спросил Кремер.

– Минуточку терпения, – пробормотал Вульф, продолжая свое занятие.

На последнем диапозитиве он задержался. По-моему, это был как раз четвертый из серии. Наконец, вставив и изучив приглянувшийся ему диапозитив третий раз кряду, Вульф оторвался от диаскопа и поднял голову.

– Мистер Кремер и мистер Скиннер! – позвал он. В голосе его, как мне показалось, прозвучали нотки нетерпения. – Подойдите ко мне, пожалуйста, и взгляните сами. Это один из снимков, что сделал вчера мистер Гудвин. Последний снимок.

Он развернул приборчик и подвинул его на противоположный край стола. Кремер, подоспевший первым, согнулся в три погибели и посмотрел. Десять секунд спустя он крякнул и отодвинулся, освобождая место Скиннеру. Окружной прокурор любовался диапозитивом чуть дольше, а потом выпрямился и сказал:

– Очень интересно. Он определенно фотографировал миссис Байноу. А этот человек, который тянется к ней, – ему удалось до нее дотронуться?

– Думаю, что нет. Мистер Гудвин сказал, что того человека оттерли. Да и остальные очевидцы, полагаю, того же мнения. Однако я разглядел на диапозитиве кое-что наводящее на серьезные размышления. Я хотел бы, чтобы вы, джентльмены, еще раз вгляделись в него повнимательнее.

Джентльмены послушались и разглядывали диапозитив довольно долго. Наконец Кремер требовательно вопросил:

– Ну, так что вы имели в виду?

Вульф подтащил диаскоп к себе, еще раз посмотрел, потом приподнял голову.

– Возможно, я и ошибаюсь, – произнес он. – Однако, на мой взгляд, это заслуживает расследования. Я хотел бы провести небольшой эксперимент. Вы не годитесь, джентльмены. Вы видели диапозитив. Мистер Гудвин тоже его видел. А мистер Байноу и мистер Фримм как раз были там. – Его взгляд скользнул в сторону. – Мисс Иннес и мистер Херрик, помогите нам, пожалуйста. Мисс Иннес, встаньте чуть подальше, чтобы мы все вас видели. Вы – миссис Байноу, которая идет по тротуару лицом к фотокамере. Арчи, ты – тот человек, который пытается к ней прикоснуться. Встань лицом к ней на соответствующем удалении и спиной к камере. Мистер Херрик, вы – спутник миссис Байноу, который идет по левую руку от нее. Встаньте рядом. Нет, ближе. Еще ближе, как у нас на диапозитиве. Вот, так уже лучше. Теперь слушайте внимательно. Вы медленно идете рядом, как вдруг этот мужчина подскакивает к миссис Байноу и явно намеревается до нее дотронуться. Вы инстинктивно вскидываете руки и загораживаете ее, пытаясь уберечь от вероятного злоумышленника. Не обдумывайте, как это сделать, а делайте первое, что взбредет в голову, это чисто рефлекторный жест. Давайте!

Я, играя Мурлыку, дернулся вперед, а Херрик вытянул руки, заслоняя от меня Айрис Иннес.

– Еще раз, пожалуйста, – потребовал Ниро Вульф. – Не отталкивайте его, а просто защитите вашу спутницу от нападения. Давайте!

Я снова рванулся вперед, а Херрик выставил руки.

Вульф кивнул:

– Благодарю вас. Мисс Иннес, останьтесь на месте. Мистер Пицци, замените, пожалуйста, мистера Херрика.

Скиннер вполголоса сказал Кремеру что-то такое, чего я не разобрал, а тем временем пузатый и черноволосый Огастес Пицци встал рядом с Айрис Иннес и начал входить в роль, кинув на меня свирепый взгляд. Он играл с бо́льшим вдохновением, чем Херрик, а затем, повторив эпизод дважды, уступил свое место Алану Гайсу.

Гайс, судя по выражению его лица, считал, что мы занимаемся полной ерундой, но тем не менее сдался и послушно отыграл оба дубля.

– Достаточно, – произнес Вульф. – Займите, пожалуйста, свои места.

Он снова развернул диаскоп и передвинул его на край стола.

– Мистер Байноу и мистер Фримм, – сказал он, – я думаю, что вам тоже стоит взглянуть на этот снимок.

Однако им пришлось подождать, потому что и Кремер, и Скиннер захотели еще раз посмотреть на диапозитив. Последним к диаскопу подошел Миллард Байноу. Он склонился над ним секунды на три, не больше, после чего вернулся к красному креслу и уселся – прямой как палка.

– Я вижу, куда вы клоните, Вульф, – проскрежетал Кремер, – но будьте осторожны.

– Непременно, – заверил Вульф. Его глаза обежали всех присутствующих. – Разумеется, я собираюсь исследовать гипотезу о том, что миссис Байноу убил Генри Фримм. После нашего эксперимента было бы просто безумием не сделать этого. Все три испытуемых вытягивали руку примерно одинаково, ладонью наружу. Между тем у мистера Фримма, как видно на диапозитиве, ладонь правой руки повернута внутрь. Более того, кончики большого и указательного пальцев соприкасаются, что совершенно нелепо. У всех трех участников эксперимента, как вы видели, пальцы обеих рук были растопырены. Объяснить положение ладони и пальцев мистера Фримма можно одним-единственным образом: он собирается воткнуть иголку в живот миссис Байноу.

Скиннер что-то сказал, Фримм порывался встать, но остался на месте, а с губ Айрис Иннес слетело какое-то восклицание, но поразил меня Миллард Байноу. Его нижняя челюсть отвалилась, а голова стала мерно мотаться слева направо и обратно, взгляд перебегал от Вульфа к Фримму, как у китайского болванчика. Заговорить он даже не пытался.

А вот Фримм попробовал.

– Здесь, между прочим, свидетели, Вульф, – угрожающе проговорил он.

Вульф посмотрел на него в упор:

– Да, сэр, я знаю. Я только сейчас впервые увидел этот снимок, и у меня было слишком мало времени, чтобы принять все меры предосторожности. Мистер Байноу столь нетерпеливо подгонял меня, что я позволил ему собрать вас всех здесь, хотя не имел ни малейшего представления о том, что с вами делать. И, признаюсь сразу, вся затея могла бы провалиться, если бы мистер Гудвин не принес этот снимок. Вы знаете, с какой целью нанял меня мистер Байноу. Вы оспариваете мое право проводить расследование?

– Нет, не оспариваю. – Фримм судорожно сглотнул. – Но имейте в виду, что здесь присутствуют свидетели.

– Да, вы правы. – Вульф прищурился. – Была ли у вас возможность совершить убийство, вопроса нет. Вы там были, и ваша рука вас выдает. Возникает другой вопрос: почему вы выбрали такое место и время, когда на вас нацелились все фотоаппараты? Очевидно, что вы поступили так специально, рассчитав, что в полиции решат, будто иголку выпустили из фотоаппарата. И вы оказались правы. Именно так и случилось. Остается два вопроса: где вы раздобыли иголку и яд и почему вы это сделали? Первый вопрос я адресую мистеру Кремеру и его подчиненным. Его способности и возможности идеально подходят для решения такой задачи. Что касается второго вопроса, то я могу лишь высказать несколько предположений. Учтите, что мы рассматриваем несколько гипотез и одна из них основана на том факте, что вы являетесь исполнительным секретарем фонда Байноу, в деятельности которого принимала активное участие миссис Байноу. Возможно, она обнаружила или заподозрила, что вы излишне вольно распоряжаетесь средствами фонда, и собиралась поставить своего мужа в известность. Это вскроется после изучения бухгалтерских книг и прочей документации фонда. Другое предложение связано с высокой оценкой мистером Байноу добропорядочности своей супруги – он предпочитает слово «добродетель»…

Байноу прервал его. Он уже овладел собой, закрыл рот и обрел голос. Голос, правда, изменился – охрип и звучал громче, чем требовалось по обстановке.

– Молчите об этом, Вульф!

– Нет, сэр! – провозгласил Вульф. – Молчать я не стану. – И, не спуская глаз с Фримма, продолжил: – Возможно, вы усомнились в ее добропорядочности, попытались пойти на сближение, но ваши притязания были отвергнуты. Конечно, вы не стали бы ее убивать, если бы она вас простила, а если нет? Что, если вы продолжали упорствовать, а она решила известить мужа? Вы бы лишились своего места и всего, что с ним связано. Конечно, расследовать эту гипотезу – дело весьма щепетильное и сложное. Если вы растрачивали деньги фонда, это вскроется после исследования бухгалтерской отчетности. А вот отвергнутые любовные притязания обычно не оставляют материальных следов. Возможно, кроме вас, живых свидетелей больше нет. В таком случае…

– Нет, есть!

Взгляды всех присутствующих устремились на Айрис Иннес. А она, в свою очередь, смотрела на Фримма. Глаза ее метали молнии.

– Ах ты, хвастливый Казанова! – начала она звенящим от волнения голосом. – Ты намекал, что переспал с ней, хотя я точно знала, что ты лжешь! Благодаря этому у меня наконец и открылись глаза на твою сущность. Помнишь, Хэнк? Помнишь, что́ ты мне заливал? Я молчала, потому что у меня было по горло своих неприятностей, но теперь с меня хватит! Пусть они узнают. – Она посмотрела на Вульфа: – Мне все про него известно. Он сказал, что…

Фримм вскочил и кинулся на нее. Я сидел слишком далеко, как и Кремер. Скиннер был совсем рядом, но окружные прокуроры только думать мастаки, а по части действий слабоваты.

Остановил Фримма Джо Херрик. Он успел схватить его за руку и дернул на себя, а тут уж подоспели мы с Кремером и вместе навалились на Фримма.

Хотите верьте, хотите нет, но Миллард Байноу тоже подскочил и вцепился в него. Мне даже показалось, что филантроп впервые в жизни собирается по-настоящему помахать кулаками, но Кремер с невиданной прытью встрял между ними, а я толкнул Фримма в кресло.

И тут же сдавил его руки, поскольку третья гипотеза, которую Вульф еще не исследовал, могла заключаться в том, что Фримм еще не использовал весь свой запас отравленных иголок.

Байноу, по-прежнему сжимая ладони в кулаки, встал лицом к Кремеру и отчеканил:

– Это ведь он высказал предположение… что иголку выпустили из фотоаппарата. – Его подбородок мелко задрожал. – А жена не захотела поделиться со мной… в Страстную пятницу. Хотела дождаться, пока закончится Пасха. Он все это знал. Конечно знал. Он…

Байноу вдруг стиснул зубы и замахнулся на Фримма.

– Успокойтесь, пожалуйста, мистер Байноу, – с необычайной мягкостью произнес Кремер, удерживая миллиардера за плечо.

– Может быть, кто-нибудь, наконец, поможет мисс Иннес подняться с пола? – прорычал Вульф.

Глава восьмая

Вопрос об отвергнутых любовных притязаниях на судебном заседании не всплывал, а Айрис Иннес не пришлось давать показания. Все это было ни к чему, поскольку следствие быстро обнаружило, что Фримм растратил более четверти миллиона долларов из средств благотворительного фонда Байноу, а Кремер, подтвердив высокое мнение Вульфа о его способностях и возможностях, нашел, где Фримм раздобыл иголку и яд.

Если вам захочется полюбоваться розовой, как фламинго, вандой, позвоните мне, и я вам это устрою, если не буду занят, конечно. Для нее Вульф с Теодором выделили отдельную полку в оранжерее. Байноу прислал драгоценное растение Вульфу вместе с банковским чеком на круглую сумму. Я не располагаю доказательством того, что Вульф намекал Байноу насчет ванды, но я не сопровождал Вульфа во время экскурсии по оранжерее Байноу, так что останусь при собственном мнении.

Если же вам надо обделать темное дельце и вы хотите нанять Мурлыку, то я готов для вас это устроить. Но с одним условием: не сулите ему слишком много. Мурлыка дуреет от денег.


ПРАЗДНИЧНЫЙ ПИКНИК

Глава первая

Флора Корби повернулась ко мне, и копна ее темно-русых волос рассыпалась по плечам. Глядя на меня своими карими глазами, Флора сказала:

– Пожалуй, мне следовало ехать впереди на собственной машине и указывать вам дорогу.

– Что вы, я замечательно справляюсь, – заверил я. – Могу даже один глаз зажмурить.

– Не надо, прошу вас, – взмолилась она. – Я и так уже сижу ни жива ни мертва. Хотела даже попросить у вас автограф – когда мы остановимся, конечно.

Девушка наверняка подозревала, что я держусь за рулевое колесо одной левой рукой только потому, что правая отчаянно стремится обнять ее за плечи. Я нисколько не возражал против такого заблуждения, ибо выглядела Флора просто очаровательно. И откуда ей знать, что я давно уже вырос из коротких штанишек?

Не мог же я выдать ей истинную причину и объяснить, что Ниро Вульф, съежившийся на заднем сиденье, панически боится самодвижущихся механизмов и согласен подвергнуться смертельному риску поездки лишь в том случае, если управляю исчадием ада я. Так что я уцепился за благовидный предлог рулить одной левой, чтобы босс не уснул от скуки.

Впрочем, кто знает, возможно, Флора и догадалась о моем коварстве. Ведь из уютного, чтобы не сказать роскошного, мирка, в котором самозаточился Ниро Вульф, он позволяет себе выбираться в одно-единственное место – ресторан «Рустерман».

После смерти своего старинного, закадычного друга Марко Вукчича, основателя и владельца ресторана, Вульф, которого Марко назвал в завещании своим душеприказчиком, не только стал попечителем всего движимого и недвижимого имущества покойного друга, но и самым пристальным образом наблюдал за делами «Рустермана».

Марко оставил письмо, в котором просил Вульфа следить за тем, чтобы ресторан не утратил своей громкой славы и доброго имени. И Вульф исправно раз или два в неделю, а то и чаще, совершал внезапные набеги на ресторан и учинял строгие проверки. И все это без единой жалобы или ворчания.

Лишь однажды Вульф разворчался – когда Феликс, метрдотель, попросил его выступить с речью на пикнике, устраиваемом по случаю Дня независимости для профсоюза работников американских ресторанов.

Вульф не просто разворчался, но отказал наотрез. Однако Феликс стоял на своем и продолжал донимать его, пока мой босс не капитулировал.

Это случилось, когда в один прекрасный день Феликс пришел в нашу контору с солидным подкреплением в лице Поля Раго, шеф-повара, отвечавшего за соусы и подливки в отеле «Черчилль»; Джеймса Корби, президента профсоюза; X. Л. Гриффина, импортера вин и деликатесов, который не только снабжал «Рустерман», но и подбрасывал всякие лакомства к столу нашего чревоугодника, а также Филипа Холта, профсоюзного директора-распорядителя.

Все они также намеревались принять участие в пикнике и в один голос уверяли Вульфа, что без человека, благодаря которому «Рустерман» и после смерти Марко Вукчича оставался лучшим рестораном в Нью-Йорке, праздник будет не праздник.

Поскольку тщеславия Вульфа хватит на трех павлинов и еще потому, что он любил Марко как никого другого в жизни, мой босс уступил.

Был и еще один побудительный мотив: Филип Холт согласился раз и навсегда оставить в покое Фрица Бреннера, нашего шеф-повара и мажордома. Вот уже три года Фриц время от времени захаживал на кухню «Рустермана», делясь с тамошними поварами кое-какими кулинарными секретами. Холт в открытую обхаживал его, суля золотые горы, если Фриц согласится вступить в профсоюз. Можете представить, как это нравилось Вульфу.

Поскольку всеми делами босса заправляю я, хоть Вульф и претендует на роль мозгового центра, именно на мою долю, насколько вы понимаете, выпало решить, как именно доставить его Четвертого июля к месту проведения пикника, в Калпс-Медоус, на Лонг-Айленде.

В конце июня нам позвонил Джеймс Корби и передал трубку своей дочери Флоре. Она сказала, что ей будет очень трудно объяснить мне, как проехать в Калпс-Медоус. Я ответил, что для Лонг-Айленда это обычная история. И Флора предложила заехать за нами и самой отвезти нас.

Голос ее мне понравился сразу, но в прозорливости мне не откажешь. Я тут же смекнул, что выпало редкое счастье продемонстрировать своему работодателю редкостную водительскую сноровку и умение вести автомобиль одной рукой.

Поэтому я поблагодарил Флору за предложение и сказал, что повезу Вульфа сам в его машине, но буду очень признателен, если Флора согласится поехать с нами и указывать дорогу.

Вот как это случилось и вот почему, когда мы наконец въехали в ворота Калпс-Медоус, прокатив до этого миль тридцать по извилистым парковым магистралям Лонг-Айленда, с их крутыми поворотами и бесчисленными перекрестками, губы Вульфа оказались сжаты в настолько узкую полоску, что их почти не было видно. Заговорил он за всю дорогу лишь однажды, когда, в очередной раз блеснув молодецкой удалью, я особенно лихо обогнал какого-то тихохода, тащившегося с черепашьей скоростью миль семьдесят в час.

– Арчи, – укоризненно произнес Вульф, – ведь я просил тебя.

– Да, сэр, – жизнерадостно откликнулся я, не отрывая взгляда от дороги. – Дело в том, что, держа руку в таком положении, я уступаю душевному порыву. Вы же сами знаете, как я нервничаю, когда борюсь со своими душевными порывами, а нервничать мне нельзя – вы не любите, когда я нервничаю во время езды.

Покосившись в зеркальце, я увидел, что Вульф стиснул зубы еще сильнее. Так он и сидел, не раскрывая рта, всю дорогу.

Миновав ворота, я петлял по Калпс-Медоус, следуя указаниям Флоры, но за руль держался уже обеими руками. Поспели мы вовремя: до открытия митинга, начинавшегося в три, оставалась еще четверть часа.

Флора уверяла, что для нашей машины выделено место позади палатки. И, продравшись через ряды стреноженных автомобилей, я убедился, что она права. Когда наш седан остановился, его радиатор отделяли от тента почти два ярда совершенно свободного пространства.

Девушка выпрыгнула из машины и открыла заднюю дверцу со своей стороны. Я проделал то же самое, распахнув противоположную дверцу. Вульф посмотрел на Флору, затем перевел взгляд на меня. Не хотел он, ох как не хотел делать одолжение женщине, даже столь молодой и хорошенькой, но я должен был получить по заслугам за вождение одной рукой.

Вульф отвел от меня глаза и, кряхтя и похрюкивая, начал извлекать свою одну седьмую тонны из автомобиля. Со стороны Флоры.

Глава вторая

Палатка, установленная на деревянной платформе высотой фута в три, по размерам не уступала кабинету Вульфа. Народу в нее набилось столько, что шагу ступить негде.

Я протиснулся через толпу и остановился у самого входа, чтобы дышать свежим воздухом. А погодка выдалась загляденье: яркое солнышко, легкий бриз с Атлантики. Лучшего и не пожелать на Четвертое июля.

Деревянный настил продолжался от палатки наружу и был весь заставлен стульями. О состоянии луговой травы сказать вам ничего не могу, потому что, куда ни кинь взгляд, весь луг за настилом был запружен несметными толпами ресторанных работников и их знакомых. Добрая пара тысяч их сплошной массой сгрудилась перед платформой, предвкушая речи, а остальные заполнили всю лужайку до видневшихся в отдалении деревьев и построек.

Сзади послышался голос Флоры:

– Они уже входят. Так что, если вам приглянулся какой-нибудь стул, хватайте. Любой, кроме шести в первом ряду, – они предназначены для выступающих.

Разумеется, я пустился уверять ее, что мне приглянулся только один стул – тот, что примыкает к ее стулу, – но в эту минуту из палатки повалила толпа.

Я решил предупредить Вульфа, что предназначавшийся для него стул способен уместить в лучшем случае половину, зато любую, его необъятного седалища, и, дождавшись, пока исход из палатки завершится, просочился в нее.

В дальнем углу перед походной кроватью, на которой лежал какой-то мужчина, стояли пятеро. А слева от меня Ниро Вульф склонился над столом, на котором стояла металлическая коробка с откинутой крышкой, и разглядывал ее содержимое.

Я шагнул в его сторону, заглянул в коробку и увидел набор из восьми ножей с резными рукоятками и лезвиями различной длины, от шести до двенадцати дюймов. Сталь не блестела, но выглядели ножи остро заточенными, угрожающе узкими от длительного употребления. Я спросил Вульфа, кому он собрался перерезать глотку.

– Это «дюбуа», – пояснил Вульф. – Настоящие «дюбуа» старинной работы. Лучшие из лучших. Собственность мистера Корби. Он принес их для участия в разделочном конкурсе, в котором, как и следовало ожидать, победил. Я бы с радостью позаимствовал их. – Он повернулся. – Почему они не оставят беднягу в покое?

Я тоже обернулся и разглядел в щель между столпившимися вокруг кровати, что лежит на ней не кто иной, как Филип Холт, директор-распорядитель.

– А что с ним стряслось? – поинтересовался я.

– Съел что-то не то. Подозревают устрицы. Врач дал ему какое-то желудочное средство. Что за люди – человек животом мается, а они…

– Пойду разгоню их, – вызвался я.

Подойдя поближе, я услышал голос Джеймса Корби:

– Не нравится мне цвет его лица. Я бы все-таки, несмотря на заверения врача, отправил его в больницу.

Пухленький и лысоватый коротышка Корби больше походил на посетителя ресторана, нежели на ресторанного работника. Возможно, именно поэтому он и занимал пост президента профсоюза.

– Согласен, – произнес Дик Веттер.

Я впервые увидел его живьем, хотя часто – куда чаще, чем хотелось бы, – лицезрел по телевизору. Впрочем, случись Дику Веттеру узнать, что, узрев его на экране, я тут же переключаюсь на другой канал, он не стал бы рвать на себе волосы и посыпать голову пеплом.

Двадцать миллионов американцев (в основном женского пола) свято верили, что он лучший ведущий во всей Вселенной. По меньшей мере, самый молодой и смазливый.

Флора Корби предупредила меня, что Веттер будет присутствовать на пикнике, и объяснила причину. Оказывается, папаша телезвезды вот уже без малого тридцать лет убирал грязные тарелки в одном из бродвейских ресторанчиков и наотрез отказывался менять работу.

А вот Поль Раго с Корби не согласился.

– Очень будет жалко, – сказал он. (Вместо «жалко» у него получилось «валко».)

Рослый, широкоплечий, с черной, чуть тронутой сединой шевелюрой и смоляными тараканьими усами, он скорее походил на посла одной из стран, расположенных южнее мексиканской границы, чем на короля подливок и приправ.

– Филип – главное лицо в профсоюзе после президента, и ему следовало бы сказать хоть пару слов. Может, отлежится, пока выступят остальные.

– Прошу простить меня, – вмешался X. Л. Гриффин, импортер вин и яств.

Тщедушный и тощий, с костлявым подбородком и, возможно, кривой (один глаз его подозрительно напоминал искусственный), Гриффин говорил с апломбом человека, фирма которого занимает целый этаж небоскреба в центре Манхэттена.

– Возможно, я не вправе советовать, поскольку не состою в вашей славной организации. Но вы оказали мне честь, пригласив на праздник. И я прекрасно знаю, насколько любят и почитают Фила Холта в вашей среде. Мне представляется, что мистер Раго прав. Люди и впрямь будут разочарованы, если не увидят Фила на платформе. Надеюсь, вы не сочтете меня бесцеремонным.

Снаружи гулкий голос возвестил собравшимся через громкоговоритель, что торжественная церемония начинается.

К кровати подошел полицейский, посмотрел на лежащего Холта, но советов давать не стал и удалился. Вульф также протопал к кучке спорщиков, чтобы взглянуть на больного.

Что касается меня, то я бы, конечно, поместил Холта в больничную палату, проследив, чтобы рядом с ним дежурила молоденькая сиделка и время от времени промокала пот с его увлажнившегося лба. При мне его по меньшей мере трижды начинала бить дрожь.

В конце концов Холт сам разрешил спор, пробормотав, чтобы его оставили одного, и отвернулся лицом к стенке. Подошедшая Флора Корби заботливо укрыла его одеялом, поблагодарив Дика Веттера, который вызвался ей помочь.

Подул свежий ветерок, и кто-то сказал, что не следовало бы оставлять больного на сквозняке. Вульф велел мне опустить полог заднего входа, что я и сделал. Откидной полог никак не хотел держаться, так что мне пришлось привязать его к пластмассовому рожку.

Потом все покинули палатку через основной вход, а я замыкал шествие. Корби, проходя мимо стола, приостановился, чтобы закрыть коробку с ножами, настоящими «дюбуа» старинной работы.

Выступления продолжались ровно один час и восемь минут, причем все десять тысяч ресторанных работников и гостей выдержали их стоя, как настоящие леди и джентльмены.

Вы, по всей вероятности, рассчитываете, что я воспроизведу речи дословно. Но я не только не стенографировал, но и не слушал достаточно внимательно, чтобы запечатлеть их в памяти. Сидя в заднем ряду, я мог видеть бо́льшую часть собравшихся, а на них, скажу я вам, стоило посмотреть.

Первым выступал незнакомый мне субъект. Должно быть, тот самый, который сгонял всех к платформе, пока мы были в палатке. Проквакав что-то невразумительное, он предоставил слово Джеймсу Корби.

Пока Корби ораторствовал, Поль Раго встал со стула, прошагал по проходу между рядами и вошел в палатку. Поскольку он ратовал за то, чтобы Филип Холт произнес речь, мне подумалось, что Раго вознамерился извлечь директора-распорядителя из палатки – живого или мертвого. Но я ошибся.

Минуту спустя Раго вернулся, и как раз вовремя. Не успел он занять свое место, как Корби закончил говорить и слово предоставили самому Раго. Лица ресторанных работников после речи Корби оставались серьезными, но стоило Раго выдать несколько фраз со своим несуразным акцентом, как кругом заулыбались.

Корби встал и зашагал по проходу. Я заподозрил было, что он хочет отомстить Раго за то, что тот демонстративно покидал аудиторию во время его выступления, но Корби оставался в палатке еще меньше, чем Раго. Вернувшись, он сел на свой стул и принялся с самым внимательным видом слушать, как Раго издевается над родным языком.

Следующим выступал X. Л. Гриффин. Председательствующему пришлось опустить для него микрофон. Голос его звучал в динамиках четче, чем у остальных, да и вообще говорил он здорово.

Что ж, подумал я, будет только справедливо, если главный успех выпадет на долю замухрышки. Так что я первым вскочил и бурно зааплодировал, когда Гриффин, закончив, откланялся. Рукоплескания продолжались еще добрую минуту и не стихали, даже когда Гриффин удалился в палатку.

Распорядитель начал представлять Дика Веттера, но телезвезда с решительным видом двинулась к шатру, и нетрудно было догадаться зачем. Веттер подумал, что Гриффин собирается воспользоваться успехом и вытащить к микрофону Филипа Холта, отчего и вознамерился воспрепятствовать зловредному коротышке. Однако вмешиваться ему не пришлось.

Дик Веттер был в двух шагах от входа в палатку, когда Гриффин появился оттуда. Один. Веттер отступил в сторону, пропуская его, а затем скрылся в шатре. Гриффин, сопровождаемый вновь вспыхнувшими аплодисментами, прошагал к своему стулу, и председателю пришлось призвать зрителей к спокойствию, чтобы представить следующего оратора.

В этот миг Дик Веттер вышел из палатки и уверенной поступью прошествовал к микрофону, который пришлось поднимать.

Едва Веттер заговорил, Ниро Вульф встал и, в свою очередь, направился к входу в палатку. Я изумленно изогнул брови. Уж не собирается ли наш толстяк вмешаться во внутренние проблемы руководства профсоюза?

Однако, разглядев выражение лица Вульфа, я тут же смекнул, в чем дело. Края деревянного сиденья уже почти час безжалостно терзали его задницу. И Вульф, который наверняка давно кипел, как чайник, решил хоть чуть-чуть поостыть, прежде чем подойти к микрофону.

Когда он проходил мимо меня, я скорчил сочувственную гримасу, после чего переключился на Дика Веттера. Его мыльный голос (повторяю – мыльный) пузырился из громкоговорителя, и минуту спустя я уже пришел к выводу, что коротышке Гриффину не зря достались овации. Он и впрямь выступил как мужчина, тогда как Веттера, идола десятка миллионов зрителей, так и тянет запить чем-нибудь кисленьким.

Я продолжал размышлять на эту тему, когда мое внимание отвлекли: Ниро Вульф, стоя у входа в палатку, манил меня пальцем. Увидев, что я встал, он попятился и вернулся в шатер. Я последовал за ним.

Вульф пересек палатку, подошел к заднему выходу, отогнул полог, выбрался наружу и поманил меня. Когда я вышел, босс спустился по пяти ступенькам на землю, протопал к машине, ухватился за ручку задней дверцы и решительно дернул. Ничего не получилось. Он повернулся ко мне.

– Заперта! – обвиняющим тоном произнес он.

– Вы правы, – сказал я.

– Открой ее.

Я не шелохнулся.

– Вам что-то понадобилось?

– Открой машину, залезай внутрь и заводи ее. Мы уезжаем.

– Черта с два! Вам сейчас выступать.

Вульф свирепо уставился на меня. Он давно научился различать малейшие оттенки моего голоса, как и я – его, и отлично знает, когда спорить со мной бесполезно.

– Арчи, – терпеливо проговорил он, – это не чудачество, поверь. Для моей просьбы есть вполне здравая и убедительная причина, которую я открою тебе по дороге. Отопри дверцу.

Я потряс головой:

– Только в обмен на причину. А машина ваша, не спорю.

Я порылся в кармане, выудил ключи и протянул ему:

– Берите. А я подаю в отставку.

– Очень хорошо. – Вульф выглядел мрачнее тучи. – Человек на раскладной кровати мертв. Я приподнял одеяло, чтобы укрыть его получше. У него из спины торчит разделочный нож. Он мертв. Если мы окажемся здесь к тому времени, как обнаружат тело, сам знаешь, что́ случится. Мы застрянем здесь на целый день, а то и на неделю, до бесконечности. Это невыносимо. Допросить нас могут и дома, необязательно здесь. Проклятье, открой же дверцу!

– Насколько он мертв?

– Мертвее не бывает.

– Хорошо. А ведь вам следовало бы знать. Хотя вы и так всё отлично знаете. Дома нас допрашивать не станут. Все равно приволокут сюда. Кстати, в дом вам даже зайти не удастся: нас будут караулить уже на крыльце.

Я опустил ключи в карман.

– Прелестная выдумка – сбежать прямо перед собственным выступлением! Уверен, ее оценят по достоинству. Вопрос только в том, сообщить ли о случившемся немедленно или подождать, пока вы произнесете свою речь, а кто-то другой тем временем найдет труп? Решайте.

Вульф перестал жечь меня взглядом. Он глубоко вздохнул и потом на выдохе произнес:

– Хорошо, я выступлю.

– Замечательно. Было бы очень обидно упустить такую возможность. Еще вопрос. Когда вы поднимали полог, чтобы выйти, вы его не отвязывали? Он уже был отвязан?

– Да.

– Очень интересно.

Я повернулся, взлетел по ступенькам, придержал полог, пока Вульф входил в палатку, затем последовал за ним. Вульф протопал через весь шатер и вышел наружу, а я задержался у раскладной кровати.

Филип Холт, укрытый по шею, лежал спиной ко мне. Отвернув край одеяла, я увидел рукоятку ножа, который торчал из спины примерно в дюйме правее лопатки. Лезвие ножа было погружено в спину до самого основания.

Я еще немного отвернул одеяло, взял Холта за руку, ущипнул за кончик пальца, потом опустил и увидел, что кончик так и остался белым. Я подобрал пушинку и с полминуты подержал ее перед ноздрями Холта – пушинка не шелохнулась. Я укрыл покойного директора-распорядителя одеялом, подошел к столу, раскрыл коробку и убедился, что недостает самого короткого ножа, с шестидюймовым лезвием.

Когда я снова вышел с задней стороны, мыльный голос Дика Веттера замолк и зазвучали одобрительные свистки и выкрики.

Я спустился к машинам. Наш седан был третьим справа от крыльца. А вот вторым слева стоял новенький «плимут», в котором – как с удовлетворением констатировал я, поскольку заметил ее еще раньше, – сидела пассажирка. Седовласая женщина с широкими скулами и волевым подбородком смотрела в мою сторону с сиденья по соседству с водительским.

Я обогнул «плимут» и, приблизившись к дверце со стороны женщины, обратился к ней:

– Прошу прощения. Вы позволите мне представиться?

– Это ни к чему, молодой человек. Я прекрасно вас знаю. Вы Арчи Гудвин, служите у Ниро Вульфа, частного сыщика.

– Вы правы. Не возражаете, если я задам вам несколько вопросов? Сколько времени вы уже здесь сидите?

– Достаточно долго. Но я все слышу. Кстати, сейчас как раз выступает Ниро Вульф.

– Так вы здесь с самого начала торжественной части?

– Да. Я не удержалась, переела вкуснейших угощений и решила, что, чем стоять в толпе, лучше посидеть здесь, в машине.

– Значит, все речи вы прослушали, сидя здесь?

– Да, я уже сказала. А в чем дело?

– Так, кое-что проверяю. Если вы не против, конечно. А кто-нибудь на ваших глазах заходил в палатку или выходил из нее?

Ее усталые глаза оживились.

– Ха! – фыркнула она. – Значит, что-то украли? Неудивительно. А что пропало, если не секрет?

– Насколько мне известно – ничего. Я проверяю совсем другое. Вы, конечно, заметили, как мы с Ниро Вульфом выходили из палатки и потом возвращались? А кроме нас кто-нибудь подходил к палатке?

– Вы меня не проведете, молодой человек! Ведь вы частный сыщик, значит, что-то пропало.

Я ухмыльнулся:

– Ладно, пусть будет по-вашему. Но все-таки хотелось бы, чтобы вы мне ответили, если не возражаете.

– Я не возражаю. Так вот, как уже говорила, я сидела здесь с самого начала выступлений. Никто, повторяю – никто, кроме вас и Ниро Вульфа, за все это время в палатку не заходил, в том числе и я. Я все время просидела здесь, в машине. Если хотите знать, кто я такая, то меня зовут Анна Банау, миссис Александр Банау. Мой супруг служит старшим официантом в «Цоллере»…

Страшный крик послышался из палатки. Я повернулся, вихрем взлетел по ступенькам и ворвался в палатку.

Флора Корби стояла спиной к раскладной кровати, прижав обе руки ко рту. Я почувствовал раздражение. Конечно, женщина вправе истошно вопить при виде трупа, но неужели она не могла дождаться, пока Вульф закончит свою речь?

Глава третья

Крик Флоры Корби раздался в начале пятого, а в 16.34, когда я в третий раз осмелился украдкой выглянуть наружу из палатки, «плимут», в котором сидела миссис Александр Банау, укатил прочь.

В 16.39 приехавший судебный врач удостоверил, что Филип Холт по-прежнему мертв. Криминалисты и фотографы, прибывшие в 16.48, тут же оттеснили нас с Вульфом и остальными наружу, где заставили сидеть на стульях под охраной.

В 17.16, по моим подсчетам, на месте преступления хлопотало уже полтора десятка полицейских, городских и местных, в мундирах и штатском.

В 17.30 Вульф горестно пожаловался, что теперь-то уж точно нас тут продержат всю ночь.

В 17.52 некий Бакстер из уголовной полиции уже настолько мне надоел, что я прекратил отвечать на вопросы.

В 18.21 нас всех увезли из Калпс-Медоус в неизвестном направлении.

В нашей машине мы ехали вчетвером: полицейский при всех регалиях расположился с Вульфом сзади, а коп в штатском устроился справа от меня и следил, чтобы я на полном ходу не выпрыгнул из машины. Снова рядом со мной сидел советчик и указывал, куда поворачивать, но на сей раз меня не тянуло обнять его за плечи.

Какое-то время нас допрашивали поодиночке, но в основном вопросы задавали всем сразу, на деревянном помосте, так что весь расклад я знал. Никто еще никого не обвинял.

Трое – Корби, Раго и Гриффин – объяснили свои визиты палатку беспокойством за здоровье Филипа Холта и желанием его проведать. Четвертый, Дик Веттер, привел причину, о которой я уже догадался: он подумал, что Гриффин собрался пригласить Холта выступить, и хотел этому воспрепятствовать.

Кстати, Веттер единственный из всех задержанных поднял шум. По его словам, он и так вырвался на пикник с огромным трудом, а на шесть вечера у него назначена репетиция, пропустить которую никак нельзя. В итоге в 18.21, когда нас всех распихали по машинам, на Веттера впору было натягивать смирительную рубашку.

Ни один из них не дал бы голову на отсечение, что видел Холта живым: каждый полагал, что Филип спит. Все, кроме Веттера, показали, что подходили к кровати и смотрели в лицо «спящему», но ничего не заподозрили. Ни один из них не пытался заговорить с Холтом.

На вопрос, кто мог совершить убийство, все ответили одинаково: должно быть, кто-то проник в палатку сзади, заколол спящего и скрылся. Ни для кого не было тайной, что у директора-распорядителя неладно с животом и врач предписал ему покой.

Про Флору я умышленно ничего не говорил, поскольку и я, и вы прекрасно знаем, что она тут ни при чем. Но у фараонов сложилось иное мнение. Я случайно подслушал, как один из них говорил другому, что заколоть больного скорее способна женщина, нежели мужчина.

Полицейские были убеждены, что убийца проник в палатку сзади, в связи с чем особое значение приобрел тот факт, что я собственноручно завязал полог. Все показали, что видели, как я это проделал, кроме Дика Веттера. Он утверждал, что ничего не заметил, потому что помогал укрывать Холта одеялом. Мы с Вульфом говорили, что, когда заходили в палатку во время речи Веттера, тесемка болталась развязанная.

Вопрос состоял не в том, кто развязал ее, поскольку убийца легко мог просунуть руку снаружи, а в том, когда это сделали. Тут ни от кого ничего путного выведать не удалось. Все четверо показали, что не обратили внимания на то, был ли завязан узел.

Вот как обстояло дело, когда нас увезли из Калпс-Медоус. А привезли, как выяснилось, в местечко, где мне уже приходилось бывать дважды, причем вовсе не в качестве подозреваемого в убийстве, в здание окружного суда, раскинувшееся посреди живописной зеленой лужайки рядом с небольшой рощицей.

Сначала нас всех согнали в одну комнату на первом этаже, потом после долгого ожидания препроводили на этаж выше, в контору окружного прокурора.

По меньшей мере девяносто один и две десятых процента всех окружных прокуроров в штате Нью-Йорк мнят себя достойными вселиться в губернаторский особняк, что украшает город Олбани. И это следует иметь в виду, когда вы общаетесь с окружным прокурором Джеймсом Р. Дилэни.

Для него как минимум четверо из этой шайки, а то и все пятеро, являлись достопочтенными и уважаемыми гражданами, обладающими большим весом в обществе и способными повлиять на исход выборов. Поэтому допрос свидетелей Дилэни проводил так, словно собрал их для того, чтобы просить совета по срочному делу.

Исключение составляли только мы с Вульфом. Глядя на нас, прокурор мигом перестал улыбаться, а в голосе его зазвенели металлические нотки.

Совет-допрос продолжался примерно час, причем стенографист старательно фиксировал каждое слово. Дилэни подвел промежуточный итог.

– Похоже, – сказал он, – мы пришли к согласию, что некто проник в палатку сзади, заколол спящего Холта, после чего незаметно скрылся. Вы можете задать вопрос, откуда убийца знал, что под рукой у него окажется нож? Отвечу: он мог и не знать об этом. Возможно, сама мысль об убийстве пришла ему в голову лишь тогда, когда он увидел разделочные ножи. С другой стороны, убийца мог принести собственное оружие, но, заметив коробку с ножами, смекнул, что лучше воспользоваться одним из них. Все это вполне вероятно, причем ни один из фактов, которыми мы располагаем, не противоречит нашей версии. Вы согласны, Бакстер?

– Да, – кивнул начальник уголовной полиции. – До тех пор, пока мы не обнаружим новые факты.

– Разумеется, – подтвердил Дилэни. – Мы еще все трижды перепроверим. – Он обвел глазами присутствующих, потом возвестил: – Джентльмены и вы, мисс Корби, ставлю вас в известность, что вы не должны выезжать за пределы штата и вам следует являться для дачи показаний по первому вызову. Если не возражаете, задерживать вас, как важных свидетелей, я не стану. Ваши адреса у нас есть, и мы знаем, где вас найти. – Дилэни вперил взгляд в Вульфа, и его тон тут же переменился: – Что касается вас, Вульф, то с вами дело обстоит несколько иначе. Вы и Гудвин – лицензированные частные сыщики, и ваши досье не внушают мне доверия. Не знаю, что́ заставляет нью-йоркские власти терпеть ваши выходки, но здесь, в провинции, служат люди попроще. Нам ваши штучки не нравятся. Даже претят.

Он опустил подбородок и посмотрел на Вульфа исподлобья, при этом его глаза превратились в узенькие щелочки.

– Давайте проверим, правильно ли я вас понял. По вашим словам, когда начал выступать Веттер, вы сунули руку в карман, чтобы проверить, на месте ли листок, на котором вы набросали тезисы своей речи, не нашли его, подумали, что забыли листок в машине, а потом, уже войдя в палатку, сообразили, что машина заперта, а ключ у Гудвина. Поэтому вы вызвали его в палатку и вместе с ним спустились к машине. Там Гудвин вспомнил, что листок с вашими заметками остался в вашем кабинете дома. Тогда вы вернулись на помост и сели на прежнее место. И еще: выходя из палатки к машине, вы обратили внимание, что тесемка, на которую Гудвин завязал полог, висит развязанная. Так?

Вульф откашлялся.

– Мистер Дилэни, – произнес он, – думаю, что дискутировать с вами по поводу доверия к нашим досье бесполезно, так же как и пытаться оспаривать ваше утверждение насчет наших выходок или штучек. – Его плечи поднялись на одну восьмую дюйма, потом опустились. – Что касается моих показаний, то изложили вы все верно, хотя и совершенно неприемлемым тоном. Оскорбительным.

– Я просто задал вам вопрос.

– А я ответил.

– Да. – Дилэни перевел взгляд на меня: – Вы, Гудвин, как и следовало ожидать, утверждаете то же самое. Если вы хотели сговориться, то времени у вас было более чем достаточно. Суматоха после крика мисс Корби длилась достаточно долго. Правда, вы показали, что после того, как Вульф вернулся на место, вы вдруг вспомнили, что он все-таки прихватил с собой тот листок и даже заглядывал в него во время езды в машине. Вы подумали, что Вульф мог оставить бумажку в машине, решили проверить и находились возле машины, когда услышали крик мисс Корби. Я правильно говорю?

Поскольку, обидевшись на Бакстера, я решил, что не стану им помогать, то ответил просто:

– Проверьте сами.

Дилэни вновь обратился к Вульфу:

– Если вы считаете мои вопросы оскорбительными, Вульф, я скажу вам следующее: мне трудно поверить в искренность ваших слов. Чтобы такой болтун нуждался в бумажке для подобного выступления – ни за какие коврижки не поверю! Да и все остальное в ваших показаниях шито белыми нитками. Вы подумали, что забыли бумажку в машине. Гудвин решил, что вы оставили ее дома, а потом вдруг вспомнил, что вы вытаскивали ее по дороге. Есть и еще факты. Вы с Гудвином последними заходили в палатку перед тем, как мисс Корби обнаружила труп. Вы это сами признаёте. Все другие уверяют, что не видели, завязана тесемка или нет. Только вы двое утверждаете, что она была развязана, но иначе и быть не могло, поскольку вы входили с задней стороны.

Дилэни наклонил голову.

– Вы признаёте, что в течение прошлого года не раз общались с Филипом Холтом. Вы также признались, что по отношению к вам Холт вел себя несносно. Это ваше слово – «несносно». Он настаивал на том, чтобы ваш повар вступил в профсоюз. Прочитанное в вашем досье позволяет мне утверждать, что человек, который ведет себя по отношению к вам «несносно», должен поостеречься. Если бы не оставалась возможность, что в палатку прокрался какой-то незнакомец – а я допускаю такую возможность, – я бы задержал вас здесь до тех пор, пока судья не выдаст ордер на ваш арест, как важных свидетелей по делу об убийстве. Пока же я ограничусь более мягкими санкциями. – Он кинул взгляд на наручные часы. – Сейчас без пяти восемь. Недалеко отсюда на улице есть ресторан. Я пошлю с вами своего человека. Вы должны быть здесь в половине десятого. Я хочу еще раз проверить ваши показания – самым тщательным образом. Остальные, – его взгляд скользнул по присутствующим, – могут быть свободны, но не забывайте: вы не должны покидать пределы штата Нью-Йорк.

Вульф встал.

– Мы с мистером Гудвином отправляемся домой, – провозгласил он. – И сегодня вечером не вернемся.

Глаза Дилэни хищно сузились:

– Раз так, вы вообще отсюда не выйдете. Можете заказать себе сэндвичи.

– Мы арестованы?

Прокурор открыл было рот, закрыл его, потом раскрыл снова:

– Нет.

– Значит, мы уезжаем, – отрезал Вульф. – Я понимаю ваше недовольство, сэр. Как-никак вам испортили праздник. И я прекрасно сознаю, что не вызываю у вас симпатии – я сам или то, что, как вам кажется, вы знаете обо мне. Но я не собираюсь жертвовать своими привычками ради вашего удобства. Задержать меня вы можете только в том случае, если предъявите обвинение. Но в чем? Мы с мистером Гудвином рассказали вам все, что нам известно. Ваши намеки, что я способен убить человека или сподвигнуть на убийство мистера Гудвина лишь потому, что человек этот вел себя несносно, смехотворны. Вы сами допускаете, что убийцей может оказаться любой из десятитысячной толпы. У вас нет никаких оснований подозревать, что я или мистер Гудвин утаиваем от вас какие-то сведения, которые могли бы помочь следствию. Если вы вдруг раздобудете хоть один факт, подтверждающий ваши подозрения, то вам известно, где нас найти. Пойдем, Арчи.

Вульф повернулся и решительно направился к выходу. Я потрусил следом. Мне трудно судить о том, как повел себя Дилэни после выходки Вульфа, потому что прокурор оставался у меня за спиной, а оглядываться по тактическим соображениям не хотелось.

Поскольку вы сами представляете, что́ творится в праздник на нью-йоркских улицах, вас не должно удивить, что добрались домой, ополоснулись с дороги и сели ужинать мы только в половине десятого. Фыркающее чудовище, именуемое автомобилем, не лучшее место в мире, где можно делиться с Вульфом дурными вестями, как, впрочем, и хорошими. Да и отравлять ему пищеварение за ужином мне тоже не хотелось.

Поэтому я дождался, пока Вульф закончит поглощать цыплят с трюфелями, припущенных в бульоне, брокколи, фаршированный травами картофель, салат и сыр. Лишь когда Фриц принес нам в кабинет кофе, я не утерпел.

Вульф уже потянулся к пульту дистанционного управления телевизором (он включает телевизор лишь для того, чтобы доставить себе маленькую радость, выключив его), когда я произнес:

– Попридержите лошадей. Я должен кое-что доложить. Я понимаю, что вы сейчас довольны собой – нос вы им утерли здорово, – но у нас могут быть неприятности. Правда, появилась зацепка. Убийца не проникал в палатку сзади. Убийца – один из четверки.

– Вот как, – безмятежно произнес Вульф, который сытно поужинал, сидел в любимом кресле и потому был настроен миролюбиво. – Ты опять за свои штучки, Арчи? Что за вздор ты несешь?

– Это не вздор, сэр. И я даже не пытаюсь доказать, что раз в жизни оказался хитрее вас. Когда вы спускались от палатки к машине, ваши мысли были настолько поглощены тем, как поскорее удрать оттуда, что вы, должно быть, не обратили внимания на женщину, которая сидела слева в «плимуте». А я чуть позже вышел к ней и поговорил. Это настолько важно, что я перескажу разговор дословно.

Так я и сделал. Для меня это детские игрушки, ведь мне приходится порой дословно пересказывать диалоги, в которых принимают участие трое, а то и четверо собеседников. Когда я закончил, Вульф ожег меня злобным взглядом.

– Проклятье! – прорычал он.

– Да, сэр. Я собирался вам сказать, когда мы придумывали причину для вылазки к машине, но нам помешали. А потом не было подходящего случая. К тому же миссис Банау уехала. Да и этот бабуин Бакстер оскорбил меня в лучших чувствах. Но главная причина заключалась в вас: уж больно вы рвались домой. Если бы они пронюхали, что убийцу следует искать среди нас, шестерых-семерых, включая Флору, нас задержали бы, как важных свидетелей. А в праздник вас бы никто под залог не выпустил. Мне-то что – мне к камерам не привыкать, но вы с вашими габаритами в камере просто не поместились бы. К тому же, подумалось мне, дома вы с большей охотой согласились бы обсудить вопрос о том, чтобы повысить мне жалованье. Я угадал?

– Замолчи.

Вульф зажмурился, но ненадолго.

– Мы влипли, – произнес он. – В любую минуту они могут отыскать эту женщину. Либо она сама заявит в полицию. Что она собой представляет? Ты пересказал мне ее слова, но я хочу знать, чего от нее ожидать.

– С ней все в порядке. Ей поверят. Меня, во всяком случае, она убедила. И вас убедит. С того места, где она сидела, вход в палатку отлично просматривался. До него было меньше десяти ярдов.

– Если она не дремала.

– По ее словам – нет, а фараоны ей поверят. Она утверждает, что, кроме нас с вами, в палатку никто не заходил, и будет стоять на своем, что бы ни случилось.

– А вдруг она сама или кто-то другой, кого она выгораживает… Нет, это ерунда. Она оставалась там и после того, как обнаружили труп. Да, мы влипли.

– Верно, сэр. – Не увидев в глазах Вульфа благодарности, на которую рассчитывал, я продолжил: – Чтобы облегчить ваши мучения, хочу сказать, чтобы вы обо мне не беспокоились. В утаивании важных сведений меня не обвинят, поскольку о разговоре с ней я не упомянул. Я всегда могу сказать, что не поверил ей и не хотел осложнять дело дополнительными обстоятельствами. Конечно, мне придется придумать оправдание тому, что я пристал к ней с расспросами, но это проще пареной репы. Я могу показать, что нашел труп после того, как вы начали свою речь, и, прежде чем сообщить в полицию, решил расспросить свидетельницу, но меня прервал вопль Флоры. Так что из-за меня не волнуйтесь. Я сделаю все, что вы скажете. Могу утром позвонить Дилэни – или позвоните ему сами – и во всем признаться, или будем сидеть и ждать у моря погоды. Как скажете.

– Пф! – фыркнул Вульф.

– Аминь! – изрек я.

Вульф шумно втянул в себя добрый бочонок воздуха и со свистом выпустил его наружу.

– Возможно, в данную минуту эта женщина уже дает показания полиции, – проворчал он. – Нет, я тебя не корю. Напротив, ты молодец. Если бы ты рассказал им об этой женщине, мы бы провели ночь в тюрьме. – Он скорчил гримасу. – А так, по крайней мере, у нас развязаны руки. Который час?

Я посмотрел на запястье. Вульфу, чтобы взглянуть на настенные часы, пришлось бы повернуть голову почти на девяносто градусов, а на такой подвиг он не способен.

– Восемь минут двенадцатого.

– Ты можешь вызвать их сюда сейчас?

– Сомневаюсь. Всех пятерых?

– Да.

– Разве что на заре. Привести их к вам в спальню?

Вульф поскреб кончик носа.

– Ладно. Только обзвони их сейчас, кого найдешь. Договорись на одиннадцать утра. Скажи, что я готов разоблачить убийцу, но должен с ними посоветоваться.

– Что ж, на такую приманку они клюнут, – признал я и потянулся к телефону.

Глава четвертая

До двух минут двенадцатого, когда Вульф спустился в лифте из оранжереи и поздоровался с гостями, законники с Лонг-Айленда никак себя не проявили. Что вовсе не означало, что они не проявятся в три минуты двенадцатого.

По сообщениям утренних газет, окружной прокурор Дилэни и начальник уголовной полиции Бакстер пришли к выводу, что в палатку мог проникнуть сзади кто угодно, и расследование пока не сдвинулось с мертвой точки.

Если Анна Банау читала газеты (а у меня не было оснований подозревать, что почтенная дама их не читает), она могла уже тянуться к телефонной трубке, чтобы звонить в полицию.

Сам я успел назвониться – вчера вечером и сегодня утром, – приглашая к нам гостей, и не только. В телефонном справочнике Манхэттена я легко нашел адрес и телефон Александра Банау, но звонить ему домой не стал. Я также решил не звонить в ресторан «Цоллер» на Пятьдесят второй улице.

Сам-то я обедал в «Цоллере» всего два раза, но один мой приятель наведывался туда чуть ли не ежедневно. Да, сказал он мне, есть в «Цоллере» такой старший официант, Алекс Банау. Алекс был ему по душе, и приятель всерьез обеспокоился, не означает ли мой звонок, что официанту грозят какие-то неприятности. Я заверил, что никаких неприятностей не предвидится, просто хочу кое-что уточнить, и распрощался.

Потом я сидел и пялился на клочок бумаги, на котором записал домашний телефон Банау – у меня руки так и чесались позвонить. Но что ему сказать? Нет.

Замечу также, что примерно в половине одиннадцатого я вынул из ящика своего стола «марли», проверил, заряжен ли револьвер, и сунул его в карман. Я сообщаю вам это не для того, чтобы подготовить к предстоящей бойне, а чтобы показать, насколько поверил в показания миссис Банау. Как-никак, когда ждешь в гости убийцу, нервы которого натянуты до предела, нужно быть готовым ко всему.

Импортер X. Л. Гриффин и Поль Раго, виртуоз приправ, прибыли по отдельности, а Джеймс Корби и Флора привели с собой Дика Веттера.

Я намеревался усадить Флору в красное кожаное кресло, но Раго, шестифутовый усач с потешным акцентом, опередил меня. Так что Флоре пришлось довольствоваться одним из желтых кресел, рядком выстроенных перед столом Вульфа.

Веттер занял кресло слева от девушки, а ее отец сел справа. Коротышка Гриффин, велеречивый Цицерон, уселся в крайнее кресло возле моего стола.

Когда Вульф спустился из оранжереи, вошел в кабинет, поздоровался и двинулся к своему столу, Веттер открыл пасть и заговорил, даже не дав Вульфу угнездиться в своем кресле, рассчитанном на слона средних размеров.

– Надеюсь, вы нас не слишком задержите, мистер Вульф, – проворковал идол американок. – Я спросил мистера Гудвина, нельзя ли собраться пораньше, но он ответил, что нет. Нам с мисс Корби нужно сегодня пообедать пораньше, потому что в половине второго меня ждет обсуждение сценария.

Я приподнял бровь. Надо же, какая честь: я вел машину, держа правую руку в каком-то дюйме от плеча девушки, которую сам Дик Мыльнер-Веттер удостоил приглашения на обед.

Вульф, перестав ерзать в кресле, произнес:

– Я не стану вас задерживать дольше, чем потребуется, сэр. Так вы с мисс Корби друзья?

– А это имеет отношение к делу?

– Возможно, нет. Но в данную минуту меня интересует все связанное с каждым из вас. Я отдаю себе отчет в том, что вам неприятно слышать подобное высказывание из моих уст. Особенно сразу после того, как праздновалась годовщина самого славного события в жизни этой свободной страны. Тем не менее долг есть долг. Один из вас – злодей. Убийца Филипа Холта.

Вульф, вероятно, строил свой расчет на том, что один из них упадет в обморок, вскочит и убежит. Но никто даже бровью не повел. Все сидели как истуканы и смотрели на Вульфа.

– Один из нас? – спросил наконец Гриффин.

Вульф кивнул:

– Я решил, что лучше сразу взять быка за рога. Подумал…

– Вот потеха, – прервал его Корби. – Вы, конечно, шутите. Только от шутки вашей после того, что вы вчера говорили окружному прокурору, дурно пахнет.

– Это вовсе не шутка, мистер Корби. Мне, право, жаль. Вчера мне казалось, что все обстоит именно так, как я думал, но я заблуждался. Нашелся свидетель, надежный и солидный, который готов присягнуть, что во время митинга, до тех самых пор, пока не обнаружили тело, никто сзади в палатку не заходил. Я также знаю, что ни я, ни мистер Гудвин Филипа Холта не убивали. Следовательно, убийца один из вас. Так что нам придется поговорить.

– Вы сказали – свидетель? – В устах Раго это прозвучало как «швидетель».

– Кто он? – потребовал Корби. – Откуда он взялся?

– Это женщина, и живет она в Нью-Йорке. Мистер Гудвин, который беседовал с ней, полностью убежден в ее искренности и благонадежности, а мистеру Гудвину трудно угодить. Вероятность того, что ее показания можно опровергнуть, ничтожна. Вот все, что я…

– Не понимаю, – развел руками Веттер. – Если у них есть такой свидетель, почему нас до сих пор не арестовали?

– Потому что она еще не обращалась в полицию. Там про нее ничего не знают. Пока. В любую минуту ее могут найти, или она сама обратится в полицию. Если так случится, то в ближайшее время мы с вами будем отвечать на вопросы полицейских. Коль скоро вы откажетесь от беседы со мной или меня не удовлетворят ваши ответы, я буду вынужден сам сообщить мистеру Дилэни о существовании свидетельницы. Скажу откровенно, я предпочел бы до этого не доводить. Услышав ее показания, мистер Дилэни уже не будет с вами таким любезным и внимательным, как вчера. Я хочу задать вам несколько вопросов.

– Кто она? – снова потребовал Корби. – Где ее найти?

Вульф покачал головой:

– Ничего не выйдет. Я не собираюсь раскрывать вам ни ее имя, ни адрес. Я вижу, вы мне не верите, мистер Корби, и вы, мистер Гриффин. Но подумайте сами, с какой стати мне вздумалось бы вызывать вас сюда и ставить перед столь неприятным фактом, как не для того, чтобы найти истину? Подобно вам, я предпочел бы оставить все как есть, примирившись с версией полиции о неизвестном злоумышленнике, который проник в палатку сзади, но, увы, теперь это невозможно. Да, вы вправе подозревать и меня с мистером Гудвином, и мы готовы ответить на ваши вопросы. Главное, что один из вас – убийца, так что в наших общих интересах постараться, чтобы беседа получилась продуктивной.

Гости переглянулись. Правда, совсем не так, как пять минут назад. Теперь в их взглядах читались сомнение, подозрительность и настороженность, да и выражения лиц стали далеко не дружелюбными.

– Не понимаю, на что вы рассчитываете, – возразил Гриффин. – Все мы держались вместе, и все знаем, что́ случилось. И мы уже слышали, что́ каждый из нас говорил.

Вульф кивнул:

– Дело в том, что мы исходили из версии, исключавшей нашу причастность к преступлению. Теперь все переменилось. У одного из нас есть пятно в биографии, в котором и кроется разгадка совершенного вчера злодеяния. Я предлагаю начать с того, что каждый из нас расскажет о себе сам. Возьмем меня. Родился я в Черногории, где и прошло мое детство. В шестнадцать решил, что пора посмотреть мир, и за четырнадцать лет объехал почти всю Европу и Азию, пожил также немного в Африке и испробовал себя на самых разных поприщах. В Америку я приехал в тысяча девятьсот тридцатом году и, будучи отнюдь не без гроша в кармане, приобрел этот дом и стал частным сыщиком. Я получил американское гражданство. О Филипе Холте я впервые услышал два года назад, когда на него пожаловался Фриц Бреннер, мой мажордом и повар. Единственная причина, возбуждавшая во мне неприязнь к нему и явно недостаточная, чтобы испытывать позывы к убийству, отпала, когда он согласился не приставать более к мистеру Бреннеру, если я соглашусь выступить с речью на вашем чертовом пикнике. Мистер Гудвин?

Я повернулся лицом к публике:

– Родился в Огайо. Окончил среднюю школу, наилучших успехов добился в геометрии и регби, отучился хорошо, но без отличия. Выдержав две недели в колледже, решил, что зря трачу время. Приехал в Нью-Йорк, устроился охранником, вступил в перестрелку, ухлопал двоих, уволился. Был представлен Ниро Вульфу, который поручил мне разовое задание, справился с заданием и принял предложение мистера Вульфа поступить к нему на службу, на которой состою до сих пор. Лично меня домогательства Холта по отношению к Фрицу Бреннеру больше забавляли, чем обижали. Больше с мистером Холтом меня ничто не связывало.

– Вы можете позже расспросить нас, если вас интересуют детали, – предложил Вульф. – Теперь ваш черед, мисс Корби.

– Что ж… – Флора запнулась. Она посмотрела на отца, который согласно кивнул, перевела взгляд на Вульфа и продолжила: – У меня довольно короткая биография. Родилась в Нью-Йорке и никогда из него не уезжала. Мне двадцать лет. Филипа Холта я не убивала – у меня и причин-то никаких не было. – Она пожала плечами. – Что еще?

– Прошу прощения, – вмешался Гриффин. – Если то, что сказал Вульф, правда и очевидец на самом деле существует, то полиция раскопает все. Например, о вас с Филом.

– Что вы имеете в виду? – нахохлилась Флора.

– Точно не знаю. Просто я слышал кое-какие сплетни, и полиция наверняка до них докопается.

– К чертям сплетни! – взорвался Дик Веттер. Елея в его голосе как не бывало.

Флора посмотрела на Вульфа.

– На чужой роток не накинешь платок, как говорится, – заметила она. – Ни для кого не секрет, что Фил Холт был… Словом, он любил женщин. А я женщина, но мне Фил никогда не нравился. Если можно воспользоваться вашим словом, то ко мне он тоже приставал. Был очень назойлив.

– Он домогался вас? – уточнил Вульф.

– Пожалуй, что так. Но между нами никогда ничего не было. Хотя порой он бывал очень навязчив.

– Но причин убивать его у вас не было?

– Господи, нет, конечно! Девушка не убивает мужчину лишь за то, что он не желает верить, когда слышит «нет».

– «Нет» в ответ на что? Предложение выйти замуж?

Отец Флоры вмешался.

– Послушайте, – обратился он к Вульфу. – Вы взяли ложный след. Все знают, как Фил Холт относился к женщинам. Он никогда не предлагал ни одной из них выйти за него замуж – и не предложил бы! Моя дочь достаточно разумна, чтобы постоять за себя. И она никогда не всадила бы спящему нож в спину. – Он повернулся к Гриффину: – Премного благодарен, Харри.

Коротышка и ухом не повел.

– Все равно бы это выплыло наружу, Джим, – сказал он. – Я решил, что лучше нам покончить с этим сразу.

Вульф в упор смотрел на Корби:

– Разумеется, у меня возникает вопрос: как далеко способен зайти отец, чтобы избавить дочь от назойливого ухажера?

– Ерунда! – фыркнул Корби. – Моя дочь умеет за себя постоять. Если вам нужна причина, по которой я мог бы убить Фила Холта, придумайте что-нибудь позатейливее.

– Я постараюсь, мистер Корби. Вы президент профсоюза. Мистер Холт также занимал в нем ответственный пост. А сейчас первые полосы газет пестрят заголовками о финансовых аферах, которыми занимались многие профсоюзы. Нет ли у вас или не было ли у мистера Холта причин опасаться расследования?

– Нет. Пусть расследуют все, что хотят.

– Вас не вызывали к прокурору?

– Нет.

– А мистера Холта?

– Нет.

– А других руководителей вашего профсоюза?

– Нет. – Одутловатая физиономия и лысина Корби порозовели. – Вы опять идете по ложному следу.

– Но, по крайней мере, по другому. Вы должны понимать, сэр, что, если мистер Дилэни возьмется за нас всерьез, дела вашего профсоюза заинтересуют его в первую очередь. Возможность убить Филипа Холта была у каждого из нас. Орудие убийства лежало под рукой. Остается только найти мотив. Если ваш профсоюз замешан хотя бы в каких-то махинациях, способных выплыть наружу, я бы советовал вам рассказать об этом сейчас, чтобы мы обсудили, могут ли они иметь отношение к тому, что нас волнует.

– Нет, нет и нет. – Корби побагровел. – Если кто и пытается бросить тень на наш профсоюз, то все это только досужие сплетни. Газеты подняли такую шумиху, что под подозрение попали все профсоюзы. У нас все чисто, комар носа не подточит.

– А что за сплетни вы имели в виду?

– Любые. Я мошенник. Среди руководства одно жулье. Мы разворовали кассу взаимопомощи. Продались воротилам бизнеса. Крадем карандаши и скрепки.

– А вы не могли бы уточнить: какие сплетни более всего ставили вас в неловкое положение?

Корби вдруг словно отключили. Он вытащил из кармана сложенный вчетверо носовой платок, развернул его, промокнул лицо и лысину, затем аккуратно сложил платок и упрятал в карман. И лишь тогда снова посмотрел на Вульфа.

– Если хотите знать точнее, то это даже не сплетня, – промолвил он. – Это наше внутреннее дело. Но о нем наверняка станет известно, и я не вижу причины что-либо скрывать от вас. Кое-кому из нашего профсоюза предъявлено официальное обвинение в получении взяток от посредников. Фила Холта тоже впутали в эту историю, хотя он тут ни при чем. Во взятках обвинили не его людей. Но он был зол как черт.

– Не предъявляли ли обвинений вам?

– Нет. Мне полностью доверяют.

– Вы сказали – посредники. Относятся ли к ним и поставщики?

– Конечно. Многие поставщики – посредники.

– Не упоминалось ли в связи с этим имя X. Л. Гриффина?

– Я не вправе раскрывать имен. Пока все эти сведения строго конфиденциальны.

– Премного благодарен, Джим. – Тон X. Л. Гриффина столь же походил на благодарный, как Северный полюс – на Южный. – Теперь мы квиты?

– Прошу прощения, – произнес Дик Веттер, вскакивая с кресла. – Уже почти двенадцать, а нам с мисс Корби пора идти. Мы не можем тянуть с обедом, не то я опоздаю на обсуждение сценария. Да и вообще, мне кажется, вы тут занимаетесь ерундой. Пойдем, Флора.

Девушка чуть поколебалась, но потом встала. Веттер двинулся было к двери, но, услышав из уст Вульфа свое имя, остановился и обернулся.

– Прошу меня извинить, – сказал Вульф. – Мне следовало помнить, что вы спешите. Не могли бы вы чуть задержаться? Минут, скажем, на пять?

Любимец публики снисходительно усмехнулся:

– Чего ради? С моей биографией вы можете ознакомиться в «Телегиде» или, скажем, в журнале «Клок». Повторяю: вся эта ваша затея – полная ерунда. Если один из нас и в самом деле убийца, могу лишь пожелать вам успеха, но эта болтовня ни к чему не приведет. Ничего, что я так прямо говорю?

– Бога ради, мистер Веттер. Но если в ходе расследования выяснится, что вы солгали или умолчали о каком-либо важном факте, это уже будет любопытно. Кстати, в публикациях, которые вы столь любезно упомянули, говорится о ваших взаимоотношениях с мисс Корби?

– Чушь собачья!

Я пожалел, что ни один из двадцати миллионов поклонников и воздыхательниц не слышит своего кумира.

Вульф покачал головой:

– Меня вы, конечно, можете презирать, мистер Веттер, но с полицией этот номер не пройдет. Я уже спрашивал вас, друзья ли вы с мисс Корби? Вы поинтересовались, имеет ли это отношение к делу, и я ответил, что, возможно, нет. Теперь, когда вскрылось, что Фил Холт приставал к ней, я повторяю свой вопрос. Дружны ли вы с мисс Корби?

– Конечно дружны. Я веду ее обедать.

– Вы увлечены ею?

Улыбка Веттера чуть потускнела, но он по-прежнему улыбался.

– Вопрос довольно щекотливый, – поморщился он. – Что ж, отвечу. Я публичный человек и должен следить за тем, что говорю. Если я отвечу «да», то завтра эту новость подхватят все газеты и я получу десять тысяч гневных телеграмм и миллион писем. Если я скажу «нет», когда мисс Корби стоит здесь рядом со мной, это будет невежливо по отношению к ней. Поэтому я просто не отвечу. Пойдем, Флора.

– Еще один вопрос. Насколько я понял, ваш отец работает в одном из нью-йоркских ресторанов. Известно ли вам, не замешан ли он в ту историю со взятками, о которой поведал нам мистер Корби?

– Дьявольщина! У вас уже совсем крыша поехала!

Веттер резко повернулся и зашагал к двери, увлекая за собой Флору. Я встал, проследовал за ними в прихожую, выпустил парочку наружу и закрыл за ней входную дверь, накинув цепочку. Когда я вернулся в кабинет, Вульф говорил:

– …и я уверяю вас, мистер Раго, что мы все здесь союзники, кроме одного. Ни вы, ни я не заинтересованы, чтобы в это дело вмешалась полиция.

Соусмейстер выпрямился в кресле. Мне показалось, что концы его тараканьих усов тоже вздернулись кверху.

– Фтучки! – фыркнул он.

– Нет, сэр, – возразил Вульф. – Я порой и впрямь не прочь прибегнуть к «штучкам», если от них есть толк, но сейчас мы просто обсуждаем прискорбное положение, в котором очутились. Так вы не хотите рассказать нам о своих отношениях с Филипом Холтом?

– Вы меня пораваете, – провозгласил Раго. – Я, конефно, знаю, что на вызнь вы зарабатываете тем, что раскрываете преступления. Все это знают. Но для меня вы превде всего крупный кулинар. Соус «прентан», устрифный пирог, маринованные артифоки – это подлинные федевры кулинарного искусства. Сам Пьер Мондор рекомендовал вас. Поэтому меня и поравает, что в обфестве такого маэстро приходится говорить о каком-то убийстве.

– Я тоже не испытываю от этого радости, мистер Раго. И я признателен Пьеру Мондору за высокую оценку. И все-таки насчет Филипа Холта…

– Фто в, раз вы настаиваете. Но фто я могу сказать? Повалуй, нифего.

– Разве вы не были с ним знакомы?

Раго развел руками и поднял брови:

– Нет, мы встрефались. Как и со многими другими. Насколько я его знал? Трудно сказать. Насколько, например, я знаю вас?

– Меня вы впервые увидели две недели назад. Мистера Холта вы наверняка встречали и прежде. Он занимал ответственный пост в профсоюзе, где и вы играете не последнюю роль.

– Я никогда не занимался делами профсоюза.

– Но вчера вы выступали.

Раго кивнул и улыбнулся:

– Да, верно. Но это потому, фто я играю не последнюю роль на кухне, а не в профсоюзе. В приготовлении соусов мне и впрямь равных нет – скаву без ловной скромности. Поэтому меня и пригласили выступить. – Он повернул голову к президенту: – Не правда ли, мистер Корби?

Тот кивнул.

– Это так, – подтвердил Корби. – Мы решили, что следует предоставить слово знаменитым кулинарам, и остановили выбор на Раго. Насколько мне известно, на профсоюзных собраниях он никогда не присутствовал. Хотя нам бы этого очень хотелось.

– Мое место на кухне, – провозгласил Раго. – Я свободный худовник. Делами пусть занимаются другие.

Вульф посмотрел на Корби.

– А имя мистера Раго не упоминалось в связи с делом о взятках? – спросил он.

– Нет. Я уже говорил, что не имею права отвечать на подобные вопросы, но в данном случае отвечу: нет.

– Но вы не сказали «нет», когда я спросил вас про мистера Гриффина. – Вульф повернулся к поставщику: – Вы не хотите что-нибудь добавить, сэр?

Я так и не понял, что́ у Гриффина с левым глазом. Следов повреждений вроде бы не наблюдалось, но двигался глаз как-то странно. Впрочем, с того места, где я сидел, глаз казался вполне нормальным.

Гриффин выдвинул вперед костлявый подбородок.

– А как вы сами думаете? – сварливо спросил он.

– Это не имеет значения. Я просто поинтересовался, не желаете ли вы что-нибудь добавить в связи со сказанным.

– Нет, не желаю. Мне никто никаких обвинений не предъявлял. И вообще, я хотел бы только одного: потолковать с этой дамочкой.

Вульф потряс головой:

– Нет. Пока мы обойдемся без свидетеля. Или вы до сих пор сомневаетесь?

– Я всегда сомневаюсь. – Голоса Гриффина, густого и звучного, хватило бы на двух таких, как он. – Я хочу своими глазами посмотреть на эту свидетельницу и расспросить ее. Я согласен: выдумывать, что она существует, вам вроде бы ни к чему, но на слово не поверю, пока не поговорю с ней сам. А уж тогда посмотрим. Может, я вам и отвечу.

– Хорошо. И все-таки какие у вас были отношения с Филипом Холтом? Насколько долго и близко вы его знали?

– Идите вы к черту со своей болтовней!

Гриффин вскочил и выпрямился во весь свой невеликий рост, что не добавило внушительности его фигуре.

– Если у меня и была причина убивать его, неужели я вам так и скажу?

Он оперся ладонями о стол Вульфа:

– Предъя́вите вы нам эту свидетельницу? Нет?

Коротышка круто развернулся.

– С меня хватит! А вам не надоело, Джим? Раго?

Похоже, угощение Вульфа пришлось гостям не по вкусу. Вульф мог бы попросить Корби и Раго задержаться, чтобы попотчевать новой порцией болтовни, но, судя по всему, и сам решил, что подобная тактика никуда не приведет.

Это, правда, не избавило его от вопросов: что он собирается делать дальше, что предпримет свидетельница, почему они не могут с ней встретиться, почему Вульф ей поверил, собирается ли он расспросить ее подробнее. Но, разумеется, ничего путного посетители не выведали. Словом, расставание не было сердечным.

Выпроводив компанию, я вернулся в кабинет и остановился перед столом Вульфа. Он откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди.

– Обед через двадцать минут, – весело доложил я.

– Гр-р-р!

– Вы правы, сэр. Указания есть?

– Пф! Нам понадобилась бы целая армия, а у меня ее нет. Сесть каждому на хвост, проследить все возможные связи с человеком, которого один из них убил… – Вульф разнял руки и опустил кулаки на стол. – Я не могу даже сузить рамки поиска, поскольку желание или необходимость убить Холта могли возникнуть не неделю, не месяц и даже не год назад. Просто вчера в палатке убийце подвернулся удобный случай. И любой из них: Раго, Корби, Гриффин или Веттер – мог этим случаем воспользоваться. Жертва была беспомощна, нож лежал под рукой. Был и удобный предлог, чтобы зайти в палатку. Убийце оставалось только развязать полог, и круг подозреваемых сразу расширялся до бесконечности. – Вульф хрюкнул. – Нет. Проклятье! На поиски мотива у нас времени не хватит. Причина может уходить во время оно. Нужно придумать что-то более эффективное.

– Пожалуйста. Я к вашим услугам.

– Боюсь, что и ты мне не поможешь. Вот дьявольщина! Свяжись с Солом, Фредом и Орри – пусть будут готовы. Я еще сам не знаю, для какой цели, но они мне понадобятся. И оставь меня одного.

Я подсел к своему столу и подтянул к себе телефон.

Глава пятая

За все годы работы на Вульфа я могу припомнить лишь пять случаев, когда он сокращал время своего дневного (с четырех до шести часов) свидания с орхидеями. В тот день это случилось в пятый раз.

Если Вульфу и удалось что-то придумать, мне он об этом не сказал. Я не услышал ничего, кроме указания связаться с Солом, Фредом и Орри, нашими палочками-выручалочками в тех случаях, когда требовалась подмога.

Вернувшись за письменный стол после обеда, Вульф порылся в бумагах, посчитал количество пивных пробок, скопившихся за неделю в ящике, позвонил Фрицу, чтобы тот принес пива, но пить не стал. Взял очередную книгу, «Падение» Альбера Камю, три-четыре раза откладывал ее в сторону, а потом брал снова. В промежутках смахивал со стола соринки кончиком пальца. Когда я включил радио, чтобы прослушать четырехчасовые новости, Вульф дождался конца сводки и лишь потом протопал к лифту, чтобы подняться в оранжерею.

Позже, почти час спустя, я поймал себя на том, что сам смахиваю со стола соринки, отпустил в свой адрес словечко, которое не хочу повторять, и отправился на кухню выпить стакан молока.

Когда в четверть шестого кто-то позвонил в дверь, я взвился с кресла и сломя голову ринулся в прихожую, но по дороге спохватился, что веду себя неприлично, и подошел к двери уже нормальным шагом.

Выглянув в прозрачное с нашей стороны стекло, я увидел на крыльце долговязого субъекта, тощего, как древко флага, в давно не глаженном коричневом костюме и коричневой же шляпе. Я отпер дверь и приоткрыл ее, насколько позволяла цепочка. Внешность, для шпика малоподходящая, подумал я, но кто знает, возможно, у окружного прокурора Дилэни и у начальника уголовного розыска Бакстера в последнее время возникли сложности с кадрами?

– Что вам угодно, сэр? – проговорил я в щель.

– Я бы хотел видеть мистера Ниро Вульфа. Меня зовут Банау. Александр Банау.

– Хорошо, сэр.

Я снял цепочку и широко распахнул дверь, приглашая его войти.

– Вашу шляпу, сэр.

Он отдал мне шляпу, и я положил ее на полку.

– Сюда, пожалуйста.

Я провел его в кабинет, усадил в красное кожаное кресло и только тогда пояснил:

– Мистер Вульф сейчас занят. Я скажу ему, что вы пришли.

Я вышел в прихожую, поспешил на кухню, тщательно закрывая за собой двери, позвонил по домашнему телефону в оранжерею, и уже через три секунды – обычно на это требовалось секунд пятнадцать – двадцать – в мое ухо ворвался рык:

– Да?

– У нас гость. Старший официант Александр Банау.

Молчание, затем:

– Впусти его.

– Уже впустил. У вас есть предложения, чем мне его развлекать до шести часов?

– Нет. – Вновь молчание, уже более продолжительное. – Я сейчас спущусь.

Как я уже говорил, за всю мою карьеру такое случилось всего в пятый раз.

Я вернулся в кабинет, спросил гостя, не желает ли он чего-нибудь выпить, но получил отрицательный ответ.

Пару минут спустя послышался скрежет спускающегося лифта, затем в прихожей прозвучали гулкие шаги, и в кабинет ввалился Ниро Вульф. Обогнув красное кресло, он протянул гостю руку:

– Мистер Банау? Я – Ниро Вульф. Рад вас видеть, сэр.

Я чуть не упал. Вульф терпеть не может рукопожатий и крайне редко удостаивает кого-либо подобной чести. Утвердившись в кресле, он посмотрел на Банау с таким умильным видом, словно готов был завилять хвостом:

– Слушаю вас, сэр.

– Боюсь, мне придется вас огорчить, – вздохнул Банау. – А мне бы этого не хотелось. Скажите, этот джентльмен, – кивок в мою сторону, – Арчи Гудвин?

– Да, сэр, это он.

– Значит, я огорчу и его, но ничего с этим поделать не могу. Я имею в виду трагическое происшествие во время вчерашнего праздничного пикника. Судя по сообщениям газет, полиция исходит из версии, что убийца проник в палатку сзади и скрылся тем же путем. Час назад я звонил на Лонг-Айленд, чтобы поинтересоваться, нет ли новостей. Мне ответили, что все остается по-прежнему.

Банау прокашлялся. У меня руки чесались схватить его за длинную и тонкую, как у журавля, шею и хорошенько стиснуть. Он вновь заговорил:

– В тех же газетах сказано, что вас с мистером Гудвином вызывали на допрос. И это вынуждает меня сделать вывод, что мистер Гудвин не поставил вас в известность о беседе с моей супругой, которая сидела в машине позади палатки. Я находился среди зрителей и слушал вашу речь, которая была прервана криком из палатки. Когда началось столпотворение, я с трудом пробился сквозь толпу к нашему «плимуту», и мы уехали. Я не люблю шум и суматоху. Только дома жена поведала мне о разговоре с мистером Гудвином. Она предпочитает не отвлекать меня, когда я за рулем. Она сказала, что мистер Гудвин подошел к ней и обратился через окно. Он спросил…

– Прошу прощения, – перебил Вульф. – Вы ошиблись, предположив, что мистер Гудвин не поставил меня в известность об этой беседе. Он мне все рассказал.

– Что? – вскинулся Банау. – Рассказал?

– Да, сэр. Если позволите…

– Значит, вам известно, что во время митинга никто не заходил в палатку сзади? Моя жена в этом твердо уверена. Никто, кроме вас и мистера Гудвина. Ведь именно это она ему сказала!

– Да, я знаю. Но если вы…

– И вы не сообщили в полицию?

– Нет еще. Я бы хотел…

– Тогда у нее нет выбора.

Банау встал.

– Все еще хуже, чем я опасался. Она должна немедленно сообщить в полицию. Какой ужас! Человек вашего положения, да еще и другие… Ужасно, но долг есть долг. Закон прежде всего.

Он повернулся и зашагал к двери.

Я вскочил со стула. Мне ничего не стоило сграбастать его и скрутить в бараний рог, но меня остановило выражение лица Вульфа. На физиономии босса отчетливо отразилось облегчение. Он даже выглядел довольным!

Я стоял и таращился на него, забыв закрыть рот, пока не хлопнула входная дверь. Лишь тогда я вышел в прихожую, убедился, что худосочный официант не прихватил по ошибке мою шляпу, запер дверь и вернулся в кабинет.

– Никак у нас нечаянная радость? – осведомился я. – Не желаете поделиться?

Вульф с шумом втянул в себя цистерну воздуха, прополоскал легкие и выдохнул.

– Возможно, ты прав, – изрек он. – В жизни я еще столько не унижался. Выпрыгивал из шкуры при каждом телефонном звонке. А ты заметил, как быстро я снял трубку, когда ты позвонил в оранжерею? Боялся, черт подери! Боялся даже дойти до термальной, чтобы полюбоваться на ренантеру Имшута! Теперь мы, по крайней мере, знаем, на чем стоим.

– Угу. И где скоро окажемся. На вашем месте я бы задержал его хотя бы для того, чтобы сказать…

– Замолчи!

Я повиновался. Порой я и сам понимаю по тону босса, что лучше оставить его в покое. А самым верным сигналом служит для меня одно характерное состояние Вульфа: он откидывается на спинку кресла, плотно зажмуривает глаза и начинает поочередно выпячивать и втягивать губы. Вперед-назад, вперед-назад… Это означает, что его мозг уже преодолел звуковой барьер. Однажды, ломая голову над особенно трудным случаем, Вульф провел так целый час, беспрерывно шевеля губами. Я смирно сидел за столом, решив, что нужно держаться ближе к телефону.

На этот раз Вульфу хватило восьми минут. Возможно, он боялся, что часа у него нет. Он раскрыл глаза, выпрямился и заговорил:

– Арчи, он сказал тебе, где находится его жена?

– Нет, он мне вообще ничего не сказал. Должно быть, приберегал для вас. Насколько я понимаю, она могла сидеть за углом в аптеке, ожидая его сигнала, чтобы позвонить в полицию.

Вульф хрюкнул.

– Тогда нужно срочно убираться отсюда. Я хочу выяснить, кто убил Холта, прежде чем нас арестуют. Мотив и улики могут подождать. Сейчас главное – изобличить убийцу и передать его в лапы Дилэни. Где Сол?

– Дома, ждет инструкций. А Фред и Орри…

– Нам хватит одного Сола. Свяжись с ним. Скажи, что мы выезжаем к нему. Где может проходить та встреча, на которую поехал мистер Веттер?

– Полагаю, на студии.

– Вызови его. Если мисс Корби там, то и ее тоже. И пригласи всех остальных. Необходимо найти их раньше, чем до них доберется мистер Дилэни. Они должны незамедлительно собраться у Сола. Как можно скорее. Скажи, что они смогут лично задать вопросы свидетельнице и что дело отчаянной срочности. Если кто-нибудь заупрямится, я сам поговорю…

Я уже снял трубку и набирал первый номер.

Глава шестая

С той минуты, как все собрались и Вульф взялся за дело, он потратил всего четверть часа, чтобы изобличить убийцу. Мне – при удаче – на это понадобилось бы недели две.

Если вы любите шарады, то, пожалуйста, откиньтесь на спинку кресла и начинайте поочередно выпячивать и втягивать губы – посмотрим, сколько времени потребуется вам на разгадку. Кстати, все будет по-честному, ведь вы знаете ровно столько, сколько знали к тому времени мы с Вульфом.

Причем я упрощу вам задачу: не пытайтесь назвать убийцу или раскопать изобличающую его улику – просто решите, как использовать имеющиеся у вас сведения, чтобы указать на него пальцем. Именно это сделал Вульф, так что от вас я не требую большего.

Сол Пензер, который не вышел ростом, но по части ума даст сто очков вперед любому, живет один на верхнем этаже – гостиная, спальня, кухонька и ванная – перестроенного дома на Тридцать восьмой улице, между Лексингтон-авеню и Третьей авеню.

В тот вечер его просторную гостиную заливал яркий свет сразу четырех ламп – двух торшеров и двух настольных, – поскольку жалюзи были опущены. Окна имелись только на одной стене гостиной, вторую скрывали за собой книжные стеллажи, а на двух других располагались картины и полки, заставленные всякой всячиной – от коллекции минералов до моржовых клыков. Один угол занимал рояль.

Вульф обвел глазами собравшихся и пообещал:

– Я вас долго не задержу.

Он сидел возле торшера в самом большом кресле, которое имелось у Сола, – по размерам оно Вульфу почти подходило. Я примостился слева на табуретке, а Сол расположился справа у рояля. Гости устроились напротив нас в креслах, расставленных по дуге. Конечно, куда разумнее было бы посадить убийцу поближе ко мне или к Солу, но в ту минуту ни один из нас, включая Вульфа, назвать злодея еще не мог.

– А где же ваш свидетель? – сварливо спросил Гриффин. – Гудвин обещал, что она будет здесь.

Вульф кивнул:

– Я знаю. Мистер Гудвин порой бывает небрежен в выражениях. Свидетель здесь присутствует. – Он ткнул большим пальцем в сторону рояля. – Вот он. Мистер Сол Пензер, который не только чрезвычайно честен и надежен…

– Вы же сказали, что свидетель – женщина!

– Да, другой свидетель и в самом деле женщина. Найдутся, без сомнения, и прочие очевидцы, когда один из вас предстанет перед судом. Срочность, о которой говорил вам мистер Гудвин, связана с тем, что сейчас скажет мистер Пензер. Но прежде я хотел бы кое-что объяснить.

– Дайте ему сказать, а потом объясните, – вмешался Дик Веттер. – Вас-то мы уже наслушались.

– Я буду краток, – невозмутимо ответствовал Ниро Вульф. – Речь идет о тесемке, с помощью которой подвязывается полог с задней стороны палатки. Насколько вам известно, мистер Гудвин завязал ее на узел перед тем, как мы с ним покинули палатку, чтобы идти на платформу. Позднее, когда я зашел в палатку, тесемка была развязана. Кем? Снаружи никто ее развязать не мог. У нас есть свидетельница, которая утверждает, что никто…

Джеймс Корби прервал его:

– Вот ее-то мы и хотим видеть. Гудвин обещал, что она будет здесь.

– Увидите, мистер Корби, в свое время. Пожалуйста, дайте мне закончить! Следовательно, тесемку развязал один из тех, кто входил спереди. Один из вас четверых, джентльмены. Почему? Скорее всего, чтобы замести следы, создав иллюзию, будто убийца проник снаружи, с тыльной стороны. Поэтому я пришел к выводу, что необходимо выяснить, кто именно развязал эту тесемку. И я прибег к услугам мистера Пензера. – Вульф слегка повернул голову: – Сол, пожалуйста.

Сол держал на коленях кожаный черный футляр.

– Вы хотите подробности, мистер Вульф? Как я раздобыл их?

– Думаю, что не сейчас. Попозже, если им станет интересно. Сейчас нам важнее, что у тебя есть, а не как ты это раздобыл.

– Да, сэр.

Сол раскрыл футляр и извлек из него какие-то бумаги.

– Лучше я не стану объяснять, как их раздобыл, поскольку кое у кого могут возникнуть неприятности из-за этого.

– Что значит «могут»? – не выдержал я. – У кого-то должны быть неприятности, черт побери!

– Хорошо, Арчи.

Сол поочередно окинул взглядом гостей.

– Я располагаю фотографиями отпечатков пальцев, которые удалось снять с той самой тесемки. Некоторые получились расплывчатыми, но есть и четыре совершенно четких. Два из них принадлежат мистеру Гудвину, а происхождение двух других пока не выяснено.

Сол порылся в футляре и извлек из него несколько предметов, потом поднял голову и посмотрел на собравшихся:

– Задумка в том, чтобы снять у вас отпечатки пальцев и сравнить…

– Не так быстро, Сол.

Вульф снова обвел глазами аудиторию.

– Теперь вы сами видите, в чем дело, и понимаете, почему вопрос нужно решить безотлагательно. Очевидно, что те из вас, кто не развязывал тесемку, не станут возражать против того, чтобы их отпечатки сравнили с полученными образцами. Если же кто-то станет возражать, мы, безусловно, сделаем определенные выводы. Конечно, есть вероятность, что ни один из ваших отпечатков с образцами не совпадет, и в таком случае нам придется идти иным путем. Мистер Пензер принес сюда все необходимое для того, чтобы взять у вас отпечатки пальцев, а он в этом деле дока. Ни у кого нет возражений?

Гости переглянулись.

– А что, черт возьми? – пожал плечами Веттер. – Мои отпечатки в досье и так есть. Валяйте.

– Мои тоже есть, – сказал Гриффин. – Я не против.

А вот Поль Раго внезапно взорвался:

– Опять вы за швои фтуфки!

Все уставились на него.

– Нет, мистер Раго, – ответил Вульф, – это вовсе не штучки. Мистер Пензер предпочел бы не говорить, как ему удалось добыть образцы, но он расскажет, если вы настаиваете. Заверяю вас…

– Я имел в виду не это. – Соусный король подобрал ноги под себя. – Я имел в виду вафы слова о том, фто тесемку развязал именно убийца. Это соверфенно необязательно. Более того, это наглое вранье! Когда я вофол в палатку и посмотрел на Фила, мне показалось, фто ему дуфно, и я развязал тесемку, чтобы впустить свевый воздух. Поэтому, если вы возьмете у меня отпефатки пальцев и сравните их с фотографиями, фто это докавет? Нифего! Нифегофеньки! Вот пофему я заявляю, фто все это ваши фтуфки, а здесь, в свободной стране…

Я не пытался его напугать. Не собирался даже к нему прикасаться. В кармане моем уютно покоился заряженный «марли», у Сола тоже был револьвер. Так что вздумай Раго что-нибудь затеять, мы бы его мигом успокоили. Но применять оружие в комнате, полной людей, дело непростое и опасное. Поэтому я встал и шагнул в его сторону – с той лишь целью, чтобы быть к нему поближе. Солу в ту же секунду пришла аналогичная мысль. И мы с ним поднялись одновременно. Это, видимо, было уже чересчур для натянутых нервов Раго, который вскочил и бросился к двери.

Тут уж, конечно, нам пришлось применить силу. Я подоспел первым – не потому, что Сол медлителен, а потому, что я был ближе к двери, – и скрутил Раго. Этот дуралей затеял драку. Ему удалось больно лягнуть Сола, опрокинуть торшер и даже расквасить мне нос затылком. Когда же он вцепился зубами мне в руку, я решил, что с меня хватит. Вынул револьвер и от души стукнул им кусаку чуть позади уха. Смутьян свалился на пол как куль с мукой.

Обернувшись, я увидел, что Дик Веттер тоже заключил кое-кого в объятья, причем его жертва не лягалась и не кусалась. В трудную минуту люди обычно не могут скрыть своих чувств. Даже такие видные особы, как телезвезды. Причем в газетах на следующий день об этом скандальном происшествии не было ни слова.

Глава седьмая

Я часто пытался представить, что́ думал Поль Раго во время состоявшегося два месяца спустя судебного процесса, на котором так и не упомянули злосчастные отпечатки пальцев. Ведь наверняка он осознал, что попался на «фтуфку» Ниро Вульфа и что, держи он тогда язык за зубами и позволь взять у себя отпечатки пальцев, так и гулял бы на свободе.

Как-то раз я спросил Вульфа, что бы он сделал, если бы все обернулось подобным образом.

– Но ведь не обернулось, – возразил он.

– Ну а если бы? – не унимался я.

– Пф! – фыркнул Вульф. – Вероятность такого поворота событий была ничтожна. Сомневаться в том, что тесемку развязал именно убийца, не приходилось. Внезапно столкнувшись с утверждением, что на тесемке могли остаться его отпечатки, он должен был как-то оправдаться. В частности, объяснить, каким образом они там оказались, причем объяснить добровольно, не дожидаясь разоблачения.

Но я не отставал:

– Согласен, «фтуфка» удалась на славу, но все-таки – что, если?

– Все равно отвечу, что обсуждать столь ничтожную вероятность бессмысленно. Что, если бы твоя мать подкинула тебя в трехмесячном возрасте в клетку тигра? Что бы ты тогда делал?

Я ответил, что подумаю, а потом дам ему знать.

Что же касается повода для убийства, то можете попытаться сами угадать с трех раз, но даже близко не попадете. Ткнете пальцем в небо. Вся болтовня в кабинете Вульфа в тот памятный день не позволила бы пролить и луча света на подлинную причину смерти Филипа Холта. Вот как сыщики зарабатывают свои язвы!

Впрочем, я ошибаюсь. Ведь Флора Корби упомянула, что Филип Холт любил женщин, а это, безусловно, имеет отношение к делу. В числе женщин, которых он любил, оказалась и жена Поля Раго, привлекательная голубоглазая особа, по возрасту годившаяся соусному королю в дочки. Так вот, Филип Холт слишком усердно за ней приударял, а голубоглазке, в отличие от Флоры Корби, его ухаживания пришлись по сердцу, что она и доказала.

Вот только Полю Раго это почему-то не понравилось.


ЕСЛИ БЫ СМЕРТЬ СПАЛА

Глава первая

Сказать, что мы с Вульфом совсем не разговаривали тем майским утром в понедельник, было бы неверно.

Мы хорошо побеседовали с ним минувшей ночью. Дело было так. Вернувшись домой около двух часов ночи (дом – это старый особняк из бурого песчаника на Западной Тридцать пятой улице, собственность Вульфа, где живут он, Фриц, Теодор и я), я удивился, что он еще не спит, а сидит за своим столом в кабинете и читает книгу. По тому, как он на меня глянул, я ясно понял, что он не в духе. Когда я шел проверить, заперт ли сейф, то был склонен думать, что всему виной книга, но тут босс вдруг рявкнул за моей спиной:

– Где тебя носило?

– На каком основании я должен докладывать? – огрызнулся я.

Он смерил меня испытующим взглядом:

– Правильней было бы спросить, где тебя не носило. Тебе пять раз звонила мисс Роуэн, первый раз в девятом часу, последний – полчаса тому назад. Если бы я лег спать, она бы все равно не дала мне уснуть. Насколько тебе известно, у Фрица сегодня свободный вечер.

– Он еще не появлялся?

– Он уже здесь, но ему завтра рано вставать готовить завтрак, поэтому я не стал его беспокоить. Ты сказал, что идешь с мисс Роуэн во «Фламинго», но ты туда не пошел, а так как она звонила мне пять раз, не ты, а я провел целый вечер в ее обществе. И, должен тебе признаться, удовольствия от этого не получил. Это для тебя не основание?

– Нет, сэр. – Я стоял возле стола Вульфа и взирал на него сверху вниз. – Давайте попробуем еще раз. Я выйду и снова войду, а вы скажете, что не любите, когда вам мешают читать, и что мне заранее следовало поставить вас в известность о том, что я собираюсь проучить мисс Роуэн. Я отвечу, что виноват, но, уходя из дома, я еще не знал, что ее придется учить. Я узнал об этом, когда поднялся в лифте в ее мансарду и обнаружил там кое-кого из тех, кого, как ей известно, я не жалую. Вот я и смотался. Куда – отношения к делу не имеет, но, если вы настаиваете, можете позвонить по номеру, который я вам скажу, и спросить миссис Шребенуэлдер. Если подойдет ее муж, измените голос и скажите, что…

– Ха! Мог, по крайней мере, позвонить.

От моего звонка ему бы не стало легче. Просто ему хотелось попререкаться. Ведь мое сообщение о том, что я изменил программу, не помешало бы Лили Роуэн отвлекать его от книги… Согласен, невеликодушно избивать тех, кто не сопротивляется, однако я, только что преподав урок Лили Роуэн, вошел во вкус и решил проучить заодно и Вульфа. Что и сделал.

Возможно, я немного переусердствовал. Короче, мы разошлись спать, не пожелав друг другу спокойной ночи.

Но было бы ошибочно утверждать, что мы с ним в понедельник утром совсем не разговаривали. Когда он, по обыкновению, спустился в одиннадцать часов из оранжереи, я вполне разборчиво пожелал ему доброго утра, он походя буркнул мне в ответ то же самое. До прихода Отиса Джарелла, о котором было условлено заранее, мы с ним обменялись по крайней мере двумя десятками слов, может, даже больше. Помню, Вульф спросил, сколько у нас осталось денег в банке, и я ему ответил. Правда, отношения между нами оставались натянутыми, и, когда я провел Отиса Джарелла в кабинет и усадил в обитое красной кожей кресло возле стола Вульфа, последний одарил его прямо-таки лучезарной улыбкой и поинтересовался:

– Итак, сэр, что вас ко мне привело?

Это было так не похоже на Вульфа. Я понял, что спектакль рассчитан на меня. Он собирался довести до моего сведения, что пребывает в превосходнейшем расположении духа, и если в его обращении со мной чувствуется сдержанность, то это только потому, что я крепко провинился. Ему же доставляет удовольствие общаться с человеческим существом, которое способно оценить хорошее обращение.

Вульф знал, что у этого человеческого существа, Отиса Джарелла, было по крайней мере одно преимущество передо мной: его капитал оценивался более чем в тридцать миллионов долларов. Наводя о нем справки (я по мере возможности навожу их обо всех, кто добивается встречи с Ниро Вульфом), я узнал, помимо этого весьма важного обстоятельства, что в справочнике «Кто есть кто» мистер Джарелл значится как капиталист (весьма неопределенное занятие), что его офис находится в его квартире на Пятой авеню в районе Семидесятых улиц, что (это было почерпнуто из телефонного разговора с Лоном Коэном из «Газетт») у него репутация крепкого орешка, который не так-то просто расколоть, и что он никогда не сидел в тюрьме.

Вид у него был вовсе не крепкий, а скорее дряблый, но внешность обманчива. Помню, у одного самого что ни на есть крепкого орешка щеки отвисали так, что ему следовало бы заказать для них бюстгальтер. Правда, Джарелл еще до такого не дожил, но его кожа уже была дряблой. И хотя портной, которому отвалили три, а может, и все четыре сотни за пошив этого коричневого в черную полоску костюма, старался изо всех сил, брюки, что называется, лопались от складок жира, стоило Джареллу сесть.

Но в данный момент не это тревожило капиталиста. Сверля своими хитрыми глазками круглую физиономию Вульфа, он изрек:

– Хочу нанять вас по одному конфиденциальному делу. Мне известна и ваша репутация, и репутация Гудвина, в противном случае я бы сюда не пришел. Прежде чем ввести вас в курс дела, я хочу, чтобы вы оба поклялись в том, что все сказанное останется между нами.

– Мой дорогой сэр, как я могу согласиться взяться за дело, не зная, что оно собой представляет? – удивился Вульф. – Что касается тайны, то я храню ее всегда, даже если меня об этом не просят. Если только это не ведет к соучастию в уголовщине. То же самое относится и к мистеру Гудвину.

Джарелл удостоил меня пристальным взглядом. Я был сама любезность.

– Меня это устраивает, – сказал он, обращаясь к Вульфу. Он засунул руку в карман, достал из него плотный конверт с пачкой запечатанных бумажной лентой ассигнаций, швырнул деньги на стол Вульфа и, поискав глазами мусорную корзину, бросил пустой конверт на пол. – Здесь аванс в десять тысяч долларов. Выдай я вам чек, об этом могут разнюхать те, от кого я хотел бы это скрыть. Расписка не нужна.

Это прозвучало несколько грубо, но, что поделать, у аванса есть свои привлекательные стороны. Мне даже показалось, что Вульф шевельнул двумя пальцами. Правда, тут могло сказаться состояние наших отношений на сегодняшний день.

– Я предпочитаю всегда давать расписку, – возразил Вульф. – Итак, что вам от меня нужно?

– Мне нужно, чтобы вы изгнали из моего дома змею. – Джарелл стиснул кулаки. – Это моя невестка, жена сына. Я хочу, чтобы вы нашли доказательства ее виновности, в которой я убежден, тогда бы ей пришлось убраться. – Он взмахнул кулаками. – Вы добываете мне эти доказательства, а распоряжаться ими я буду сам. Мой сын с ней разведется. А мне именно это и нужно, иначе…

– Прошу прощения, мистер Джарелл, но вы ошиблись адресом, – прервал его Вульф. – Я не занимаюсь супружескими неурядицами.

– Она мне не жена. Она моя невестка.

– Но вы упомянули слово «развод», а это уже из области супружеских неурядиц. Вы желаете получить доказательства ее виновности, что послужило бы причиной развода. С таким стимулом, – Вульф указал пальцем на пачку денег на столе, – вы его непременно получите, даже если такового не существует.

Джарелл затряс головой:

– Вы неправильно меня поняли! Давайте я расскажу вам о ней. Так вот, она змея, к тому же никудышная жена. Я уверен, что она изменяет моему сыну, но это еще не все. Она и меня обманывает. Вижу, придется ввести вас в курс моих дел. Мой офис находится у меня в квартире, я держу секретаря и стенографистку. Они живут при мне. Кроме них со мной живут: моя жена, сын со своей женой, моя дочь и шурин. Я покупаю и продаю все, начиная от конюшен с лошадьми и заканчивая корпорацией по производству красных чернил. У меня водятся наличные, много наличных, и об этом знают все, кому это нужно знать, от Рима до Гонолулу, поэтому большой офис мне ни к чему. Если вам встретится человек, которому нужны наличные и который взамен может предложить что-либо стоящее, посылайте его ко мне.

– Непременно. Но давайте лучше поговорим о вашей невестке.

– Вот именно. В прошлом году по вине тех, кто знал о моих планах, у меня сорвались три выгодные сделки. Убежден, их информировала моя невестка. Не знаю точно, каким образом она добыла эту информацию (выяснить это тоже, кстати, входит в ваши обязанности), знаю только, что в одном случае меня опередил человек по фамилии Брайэм, Корей Брайэм. Уверен, она состоит с ним в связи, только у меня нет доказательств. Если хотите, называйте это супружескими неурядицами – не возражаю, только речь не о моих неурядицах. Моя неурядица – Трелла, а с ней я уж как-нибудь и сам управлюсь. К тому же моя невестка превратила дом в настоящий бедлам. Она во все сует свой нос, хотя и маскирует это чертовски хитро. Но меня-то не проведешь. Я горю желанием от нее избавиться.

– Тогда возьмите и укажите ей на дверь. Разве дом принадлежит не вам?

– Это не дом, а квартира. Два верхних этажа большого дома. Двадцать комнат. Собственная. Если я укажу невестке на дверь, с ней вместе уйдет и сын, а я хочу, чтобы он был при мне. Она стоит между мной и моим сыном, а я бессилен что-либо сделать. Честно говоря, я пришел сюда с особым предложением, касающимся Гудвина. Желаете его выслушать?

– Думаю, в этом нет необходимости. Я понял, что вам нужен повод для развода.

– Нет, мне нужно выдворить из дома змею. Что касается Гудвина… Помните, я сказал, что держу секретаря? Это не совсем так. Я уволил его неделю назад. Я заподозрил его в том, что он сообщил информацию определенным кругам, и из-за этого…

– У меня создалось впечатление, что вы подозреваете в этом вашу невестку.

– Совершенно верно. Но разве нельзя подозревать двоих одновременно? Итак, секретарское место вакантно. Почему бы Гудвину не занять его? В таком случае он окажется в самой гуще событий, к тому же у него появится масса возможностей ее застукать. Мой секретарь обедал за одним столом с нами; разумеется, это распространяется и на Гудвина. Если у вас нет других дел, можно начать хоть сегодня. Прямо сейчас.

Джарелл не вызывал у меня симпатии, но мне было его жаль. Человек, который хочет завоевать мою симпатию, не должен быть таким наивным. Если его невестка на самом деле хитра как змея, этот номер ни за что не пройдет. К тому же одна только мысль о том, что Вульф согласится обходиться без меня, своего помощника, к которому обращаются по каждому пустяку, начиная от диктовки письма и кончая отпором незапланированным посетителям, кому угодно покажется смехотворной.

Прибавьте к этому правило Вульфа не совать нос в супружеские передряги.

Вот почему я даже проникся к нему жалостью, услыхав ответ босса:

– Сами понимаете, мистер Джарелл, Гудвин может задержаться у вас надолго, в то время как его присутствие может оказаться необходимым здесь.

– Разумеется, понимаю.

– К тому же, как мне кажется, существует опасность, что всплывет его неосведомленность в делах подобного рода.

– Нет, этого бояться нечего. Этого не заметит даже мисс Кент, моя стенографистка. Ни один из моих секретарей понятия не имел, в чем состоят его обязанности, покуда я сам его с ними не знакомил. Вот что касается имени… Конечно, оно не так знаменито, как ваше, но все равно известно многим. Гудвину придется изменить и имя, и фамилию.

Я уже достаточно пришел в себя, чтобы подать голос. Судя по всему, Вульф решил, что я, оказавшись застигнутым врасплох, начну протестовать и это даст ему возможность не спускаться с пьедестала, за что и получил щелчок по носу.

После взбучки, которую он устроил мне ночью, я почувствовал облегчение, услышав, что мой голос меня не подвел.

– Что касается фамилии и имени, мистер Джарелл, – заметьте, я обращался не к Вульфу, а к нему, – то, поскольку я могу надолго застрять у вас, мне придется взять кое-что из личных вещей, а они все помечены инициалами «А. Г.». Как насчет Абы Гольдштейна?

Джарелл окинул меня оценивающим взглядом и скривил губы.

– Не пойдет. Нет-нет, я ничего не имею против евреев, особенно тех, которым нужны наличные, только вы на еврея не похожи.

– Да, вы правы, фамилия должна соответствовать облику. Как насчет Адониса Гилфойла?

Джарелл засмеялся:

– Должен признать, мне тоже присуще чувство юмора, так что мы с вами, Гудвин, непременно поладим. Ну-ка я попробую. А – Ален? Хорошо. Г – Годфри? Нет, не то. Грин? А почему бы и нет? Ален Грин.

– О’кей. Не слишком оригинально, но сойдет. – Я встал. – На сборы у меня уйдет минут пятнадцать – двадцать, не больше.

– Арчи! Сядь!

На стороне Вульфа было большое преимущество. Он был владельцем этого особняка и всей обстановки в нем, за исключением моей спальни. Он был моим патроном и платил мне жалованье. Он весил чуть ли не на сотню больше моих ста семидесяти восьми фунтов. Кресло, с которого я только что встал, стоило сто тридцать девять долларов девяносто четыре цента. То, в котором восседал он, огромное, сделанное по спецзаказу, стоило шестьсот пятьдесят долларов. Мы оба были известными детективами, разница состояла лишь в том, что он был гением, а я – сыщиком-исполнителем. При помощи или даже без помощи Фрица Вульф мог быстро приготовить селезня в рисовом отваре по-нормандски. Я же был способен в лучшем случае на омлет. И наконец, в его оранжерее на крыше произрастало десять тысяч орхидей, у меня же на подоконнике – одна-единственная африканская фиалка, да и та чахлая. И так далее.

Но он просчитался, решив, что я первый взвою от такого предложения, и теперь сидел в глубокой луже.

– Вы что-то имеете против Алена Грина? – вежливо поинтересовался я у Вульфа.

– Ха! Я не давал тебе распоряжения соглашаться на предложение мистера Джарелла.

– Совершенно верно. Однако вы дали мне понять, что это лишь вопрос времени. Причем весьма недвусмысленно.

– Я бы хотел поговорить с тобой.

– Отлично, сэр. Начнем же. Итак, вы можете предложить что-нибудь лучше Алена Грина? Если нет, то наверняка мне пора получить от вас исчерпывающие инструкции, занести их в блокнот, а потом уж заступать на новую должность…

– Так, значит…

Вульф не закончил фразы. Видимо, он хотел сказать: так, значит, ты упорствуешь в этой своей идиотской затее или что-либо еще покрепче, но вовремя понял, что сам напросился. К тому же мы были не одни. Упаси бог подумать, будто Вульфу помешала высказаться пачка денег на столе. Я был свидетелем того, как он выставлял за дверь десятки мужей и жен, предлагавших ему куда более крупные суммы, только бы он помог им выпутаться из кошмара, который начался с идиллии. Нет. Вульф знал, что проиграл, догадывался, что об этом знаю я, но не хотел в присутствии чужих признаться в этом.

– Отлично, – буркнул он. Встал, оттолкнул кресло и сказал, обращаясь к Джареллу: – Прошу меня извинить. Мистер Гудвин сам знает, что нужно делать.

Он обошел вокруг красного кожаного кресла и вышел вон.

Я сел за свой стол, достал блокнот и карандаш и повернулся к клиенту:

– Прежде всего попрошу вас назвать всех поименно.

Глава вторая

К сожалению, не могу предложить вам чувствовать себя как дома в этой двухэтажной квартире на Пятой авеню, ибо я сам так там и не освоился.

Джарелл сказал, что в квартире двадцать комнат, но их там было, похоже, семнадцать, девятнадцать, двадцать одна или двадцать три. Двадцать у меня не получалось никак. И вовсе не два этажа, а три. Лакей Стек, экономка миссис Лэтем и две горничные, Гоуз и Фрида, ночевали этажом ниже, и это квартирой не считалось. Шофер и повар были приходящие.

Офис Джарелла, который домашние называли библиотекой, был расположен на первом этаже квартиры в задней части дома. Когда мы прибыли во владения Джарелла, он, поручив мой багаж Стеку, провел меня прямо туда. Это была квадратная комната с окнами на одну сторону. В ней имелось три стола: большой, средний и маленький. На большом столе я насчитал четыре телефона: красный, желтый, белый и черный; на среднем – три: красный, белый и черный; и на маленьком – два: белый и черный. С одной стороны находились металлические шкафы для бумаг во всю стену, с другой высились полки, заваленные книгами и журналами. В четвертой стене были три двери, два больших сейфа, стол, заваленный свежей периодикой, и холодильник.

Джарелл подвел меня к маленькому столу, примерно такому, как мой дома, и сказал:

– Нора, это Ален Грин, мой секретарь. Вы должны помочь мне ознакомить его с механизмом нашего дела.

Сидевшая за столом Нора Кент откинула назад голову и устремила на меня взгляд серых глаз. В своем блокноте я проставил ее возраст (сорок семь), но выглядела она моложе, хотя ее каштановых волос уже коснулась седина. Еще у меня было записано, что она опытна, заслуживает доверия и что ее так просто не проведешь. (О последнем можно было догадаться по ее виду.) У Джарелла она проработала двадцать два года.

– Считайте, что я поступила в ваше распоряжение, мистер Грин, – сказала Нора и перевела взгляд на Джарелла. – Вам трижды звонил мистер Клей. Вас разыскивает маклер: некий мистер Уильям Р. Боуэн; Толедо, 79. От миссис Джарелл к обеду будут три гостя, их список на вашем столе, там же и телеграмма. Когда я должна заняться мистером Грином?

– Это не к спеху. Дайте ему прежде осмотреться. – Джарелл указал на стол среднего размера. – Это ваш, Грин. Теперь вы сами найдете сюда дорогу. Я сказал Стеку… А вот и он. – Дверь распахнулась, и на пороге появился лакей. – Стек, прежде чем отведете мистера Грина в его комнату, покажите ему весь дом. Чтобы он не заблудился. Вы доложили миссис Джарелл о его прибытии?

– Да, сэр.

Джарелл уселся за свой стол.

– Вы свободны, Грин. Коктейль в гостиной в шесть тридцать. Мы с Норой займемся делами.

Стек посторонился, чтобы дать мне дорогу.

– Сюда, сэр, – сказал он и понесся по коридору.

– Погодите, Стек! – Он притормозил и обернулся. – У вас усталый вид. – Это соответствовало истине. – К тому же у вас, вероятно, есть свои заботы.

– Вы правы, сэр.

– Проводите меня в мою комнату.

– Мистер Джарелл сказал, чтобы я показал вам весь дом.

– Вы можете сделать это потом, когда будет время. Сейчас мне нужна только моя комната. Я хочу прополоскать горло.

– Слушаюсь, сэр. Сюда, сэр.

Мы свернули за угол и очутились возле лифта. Я спросил, есть ли в этом доме лестницы, и узнал, что их три: одна из гостиной, другая из коридора и третья служебная, в задней части помещения. А кроме того, три лифта. Тот, в котором мы теперь поднимались, был облицован позолоченными пластинами.

На верхнем этаже мы свернули налево, потом направо, где-то в самом конце холла Стек открыл передо мной дверь и поклонился, пропуская меня вперед. Он вошел следом и объяснил, как пользоваться телефонами. Зеленый звенит, это для городской связи. Черный гудит, это внутренний аппарат, по которому можно соединиться с мистером Джареллом или с кем угодно в доме. Я поблагодарил его и отпустил.

Комната была двенадцать на шестнадцать футов, на двух больших окнах – жалюзи. Немного пестро, но в общем неплохо. При обычных обстоятельствах я бы незамедлительно воспользовался зеленым аппаратом, чтобы доложить Вульфу о своем прибытии. Но я отбросил эту мысль, вымыл руки, поправил галстук, вынул блокнот и, усевшись возле окна, принялся изучать список действующих лиц.

Миссис Отис Джарелл (Трелла) – супруга Джарелла.

Лоис Джарелл – его дочь от первой жены.

Уимен Джарелл – сын от нее же.

Миссис Уимен Джарелл (Сьюзен) – невестка Джарелла, она же змея.

Роджер Фут – брат Треллы.

Нора Кент – стенографистка Джарелла.

Джеймс Л. Ибер – его бывший секретарь.

Корей Брайэм – друг дома, который помешал сделке.

Двое последних здесь не проживали, однако не исключалась возможность, что со временем придется заняться и ими, если, конечно, я рассчитываю на успех, что весьма сомнительно. Если Сьюзен на самом деле змея и если для того, чтобы заработать гонорар, мне нужно разлучить ее с мужем и изгнать из семьи, хлопот предстоит немало.

Мои наручные часы показывали, что до коктейля оставалось еще сорок минут. Я засунул блокнот в небольшой портфель, в котором лежало несколько личных вещиц, неподобающих Алену Грину, запер портфель, вышел из комнаты и, отыскав лестницу, спустился на этаж ниже.

В течение следующих пятнадцати минут я раз пять терял дорогу. Впрочем, я не прав: я ее просто не знал, и мне нечего было терять.

Очутившись в третий раз у открытой двери, откуда были виден угол рояля и слышна болтовня радио– или теледиктора, я решил ретироваться и направиться на поиски переднего балкона, как вдруг меня окликнул женский голос:

– Это ты, Уи?

Я на ходу переменил свои планы и вошел в ту комнату, где находился телевизор и которая, как я узнал позже, называлась у них студией.

– Я – Ален Грин, – представился я. – Заблудился.

Дама покоилась на кушетке, вытянув ноги и опершись спиной о подушки.

Поскольку она выглядела слишком пожилой для того, чтоб быть Лоис иди Сьюзен, хотя была отнюдь не старухой, я решил, что передо мной Трелла, супружеская неурядица Джарелла. У нее было фунтов шесть-семь лишнего веса в талии и под подбородком. Вероятно, когда-то эта голубоглазая блондинка производила весьма привлекательное впечатление, но теперь ее кости обтянул слишком толстый слой жира. То, что выступало из-под юбки ее синего платья, от колен и ниже, все еще было достойно внимания. Пока я разглядывал ее, она потянулась к пульту дистанционного управления и выключила телевизор.

Теперь наступил ее черед разглядывать меня.

– Секретарь?

– Да, мэм, – кивнул я. – Меня только что взял на работу ваш муж, если вы миссис Отис Джарелл.

– Вы на секретаря не похожи.

– Я знаю, что это мой недостаток. Попытаюсь исправиться.

Она зевнула, прикрыв рот маленькой холеной ручкой.

– Черт побери, никак не проснусь. Телевидение лучше любого снотворного, верно? – Она похлопала по кушетке рядом с собой. – Проходите и садитесь. Что дало вам основание предположить, что я миссис Отис Джарелл?

Я не сдвинулся с места.

– Во-первых, то, что вы здесь. Во-вторых, мисс Лоис Джарелл вы быть не можете по той простой причине, что такая женщина, как вы, не может не быть замужем.

В-третьих, вы ни в коем случае не миссис Уимен Джарелл, ибо у меня сложилось впечатление, что мой хозяин недолюбливает свою невестку, я же не могу поверить в то, что можно недолюбливать вас.

– Откуда у вас такое впечатление?

– От него самого. Когда мистер Джарелл предупреждал меня, чтобы я ни с кем не говорил о делах, как мне показалось, он особенно выделил свою невестку.

– А почему я не могу не быть замужем?

Я улыбнулся.

– Вам придется меня извинить, ведь я всего лишь отвечаю на ваш вопрос. Зная, что представляют собой мужчины, я бы ни за что не поверил в то, что вы свободны.

– Очень мило. – Миссис Джералл улыбнулась мне в ответ. – Очень мило. Господи, за что тут извиняться? Вы и говорите не как секретарь. – Она оттолкнула от себя пульт дистанционного управления. – Вы любите баранью ногу?

Я понял, что пора притормозить. Разумеется, я был бы счастлив как можно скорее завязать хорошие отношения с хозяйкой дома, ибо это способно очень даже помочь в охоте на змею, но ее желание, что называется, с первого взгляда накормить нового секретаря бараньей ногой меня насторожило. Так как я не походил на секретаря ни разговором, ни тем более обликом, я должен был, по крайней мере, вести себя подобающим для секретаря образом. Пока я размышлял над этой проблемой, подоспела помощь.

В коридоре послышались шаги, и в комнату вошел мужчина. Увидев меня, он сделал три шага и остановился.

– Кажется, мне не придется тебя будить, – сказал он Трелле.

– Да, Уи, сегодня не придется. Это новый секретарь твоего отца, Грин. Ален Грин. Мы с ним уже познакомились.

– Да? – Он подошел к миссис Джарелл, наклонился и поцеловал ее в губы. Мне показалось, что это было не совсем по-сыновьи, но ведь она и не была его матерью. – Сегодня у тебя не заспанный вид. Ты пила?

– Нет, не пила. – Она улыбнулась и указала рукой в мою сторону. – Он меня разбудил. Мы будем его любить.

– Да что ты говоришь? – Сын хозяина обернулся, подошел ко мне и протянул руку. – Уимен Джарелл.

Он был на два дюйма ниже меня и на столько же уже в плечах. Такие же, как у отца, карие глаза, все остальное досталось ему от кого-то другого, в особенности эти маленькие, плотно прижатые ушки и прямой тонкий нос. На переносице залегли три глубокие складки, преждевременные в его двадцать семь лет.

– Надеюсь, мы с вами еще увидимся. Впрочем, это зависит от моего отца. До встречи. – Уимен повернулся ко мне спиной.

Я направился к двери. Миссис Джарелл сказала мне вдогонку, что коктейль в гостиной в шесть тридцать.

Я уже был на балконе в передней части покоев, видел деревца розового кизила в кадках, обратил внимание и на мебель из красного дерева, хрома и пластика. Теперь же, подойдя к каменным перилам, скользнул взглядом вдоль Пятой авеню по направлению к Центральному парку. Солнце светило прямо в глаза, и я прикрыл их ладонью, чтоб разглядеть белку, которая сидела на задних лапках на макушке дерева.

– Вы что, Зоркий Глаз? – окликнули меня сзади.

Я обернулся. Ко мне приближалась девушка в белом, с обнаженными загорелыми руками, такой же шеей и смуглым, тоже от загара, лицом с ямочками на щеках и зеленовато-карими, широко поставленными глазами. Если вам покажется, что этих впечатлений слишком много для одного беглого взгляда, вспомните, что я все-таки детектив и, значит, тренированный наблюдатель. Я не только разглядел ее, но даже успел подумать: господи, если это Сьюзен и если она и впрямь змея, мне придется самым серьезным образом заняться герпетологией.

Кажется, эта наука именно так и называется, впрочем, могу справиться в словаре.

Нас разделяло пять шагов, когда я заговорил:

– Моя есть хороший индеец. Моя есть хороший друг белого мужчины. Только ты не мужчина и не белый. Я смотрел на белку. Меня зовут Ален Грин. Я новый секретарь, которого наняли сегодня. Мне велели осмотреться, что я и стараюсь сделать. Я уже познакомился с вашим мужем.

– С моим мужем вы познакомиться не могли. Я девица по имени Лоис. Вы любите белок?

– Не всех. У меня к ним слишком высокие требования. – При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это вовсе не ямочки, а маленькие впадинки на щеках, которые казались глубже, если свет падал с определенной стороны. – Надеюсь, я понятно выражаюсь?

– Подойдите сюда. – Она увлекла меня вправо, положила одну руку на выложенный плиткой каменный барьер, другой показала через улицу. – Видите вон то дерево?

– Без ветки?

– Да. Одним мартовским днем на его верхушке скакала белка. Мне в ту пору было девять лет. Отец подарил моему брату на день рождения ружье. Я его стащила, зарядила и долго стояла на этом самом месте, дожидаясь, пока белка перестанет скакать. Падая, она дважды зацепилась за ветки. Я позвала Уи, своего брата, и показала ему белку, которая, не двигаясь, лежала на земле. Он… Но остальное уже не важно. С теми, в кого я могу влюбиться, я люблю начинать с рассказа о самом дурном поступке в моей жизни. Вы, во всяком случае, заставили меня вспомнить о нем, сказав, что смотрите на белку. Теперь вы знаете обо мне самое худшее, если не считать моим самым дурным поступком мое стихотворение «Реквием грызуну». Оно было напечатано в нашей школьной газете.

– Ну, это куда страшней. Назвать белку пренебрежительным словом «грызун»… хотя она и есть грызун.

– Я сама об этом думала. Когда-нибудь я все это проанализирую и пойму. – Лоис махнула рукой, отодвигая от себя это «когда-нибудь». – Как вам пришла в голову мысль стать секретарем?

– Из сна. Это приснилось мне несколько лет назад. Будто я служу секретарем у одного богатого пирата. Однажды его красавица дочь стояла на краю утеса и стреляла в гофера95, который бегал по прерии. Она его подстрелила и так расстроилась, что прыгнула вниз с утеса. Я стоял внизу и подхватил ее, так что все кончилось романтически. Вот я и стал секретарем.

Она подняла брови и широко раскрыла глаза:

– Не могу себе представить, как дочь пирата могла очутиться на вершине утеса в прерии. Вам, должно быть, почудилось.

Ни один мужчина не в состоянии прервать такой бессмысленный разговор, как этот. Слава богу, у Лоис хватило приличия завести другой. Склонив голову набок, она призналась:

– Вы знаете, мне как-то не по себе. Где-то я вас видела, только не помню где, а я всегда запоминаю людей. Не подскажете, где это могло быть?

Я знал, что это могло быть все там же. Мои фото появляются в газетах не столь часто, как снимки президента Египта или даже Ниро Вульфа (последнее было там около года назад), но я знал, что это вполне вероятно. Я улыбнулся (на газетных фотографиях я никогда не улыбался) и покачал головой.

– Я бы этого не забыл. Я забываю только те лица, которые мне ни к чему помнить. Напрашивается единственное объяснение: я вам приснился.

Она рассмеялась:

– Ладно, теперь мы с вами в расчете. А все-таки жаль, что я забыла. Разумеется, я могла встретить вас в ресторане или театре, но если вы узнаете, что я запомнила вас после такой встречи, то лопнете от самомнения. Впрочем, здесь из вас и так быстро выпустят воздух. Хоть Джарелл мне и папочка, работать на него, судя по всему, несладко. Не понимаю, как… А, Роджер, привет! Ты знаком с Аленом Грином? – И она представила нас друг другу: – Папин новый секретарь. Роджер Фут.

Я обернулся. Брат Треллы был так же мало на нее похож, как и Уимен Джарелл на своего отца. Это был высокий, широкоплечий и мускулистый мужчина со скуластой физиономией. Я понял, что этот верзила вполне может раздавить мне ладонь, поэтому поспешил изо всех сил сжать его руку. Получилась ничья.

– Силен, – отметил Роджер. – Поздравляю. Небось эта шустрая девчонка уже успела выгнуть перед вами шею. Десять к одному, что она рассказала вам о своей белке.

– Роджер увлекается скачками, – пояснила Лоис. – Он чуть не попал на дерби в Кентукки. Когда-то у него была собственная лошадь, но она вывихнула ногу.

– Дело вовсе не в этом, мой ангел. Я бы все равно мог туда поехать, только вряд ли оттуда вернулся бы. Ведь твой папаша запретил банку «Вестерн юнион» принимать от меня телеграммы с униженными просьбами. Не говоря уж о телефонных звонках такого рода. Вы полагаете, что удержитесь здесь? – спросил Рождер у меня.

– Не знаю, мистер Фут. Я в этом доме всего два часа. Что, здесь на самом деле тяжко живется?

– Еще как. Даже если вы не такой бедняк, как я. – Он уставился на свою пустую руку. – Должно быть, я забыл свой стакан в доме. Вы не страдаете от жажды?

– Я страдаю, – заявила Лоис. – А вы, мистер Грин? Ален? Мы обращаемся с секретарями запросто. Пошли.

Я вошел вслед за ними в гостиную и направился к портативному бару, за которым Отис Джарелл смешивал в кувшине мартини. Справа от него стоял мужчина, слева – женщина. Мужчина был жилистый, черноглазый, в добротном темно-сером костюме с расклешенным от талии пиджаком. У женщины, возвышавшейся над хозяином дома каланчой, были рыжие волосы (крашеные или натуральные, я не разобрался), молочно-белое лицо и вставная челюсть. Джарелл представил меня, но их имена я узнал потом: миссис и мистер Герман Дитц. Новый секретарь Джарелла их не интересовал. Роджер Фут подошел с другой стороны бара и сообразил для Лоис «Кровавую Мэри», виски с содовой для меня и двойной бурбон без всяких примесей для себя.

Я сделал приличный глоток и огляделся. Уимен и Нора Кент, стенографистка, стояли рядышком у незажженного камина и, судя по их виду, беседовали о делах. Неподалеку от них в огромном мягком кресле развалилась Трелла. Она взирала снизу вверх на мужчину, который пристроился на ручке ее кресла.

– Вы знакомы с моей мачехой? – поинтересовалась Лоис.

Я сказал, что с мачехой знаком, но мужчину рядом с ней не знаю, и она пояснила, что это Корей Брайэм. Хотела добавить что-то еще, но передумала. Я удивился, что мистер Брайэм здесь, – ведь у меня было записано, что он помешал сделке. Правда, гостей приглашала Трелла. А может, это была идея самого Джарелла, который заранее был уверен в том, что заполучит меня в свой дом, вот и решил сразу же свести меня с этим человеком. Издали я не углядел в нем ничего примечательного.

Наклонившийся над Треллой с хорошо отработанной улыбкой, он казался типичным светским фатом в годах с миллионом долларов в кармане. Такой может сунуть две десятки метрдотелю и будет торговаться с таксистом из-за нескольких центов. Я внимательно разглядывал Брайэма, подшивая свои наблюдения к неоконченному делу, когда он поднял голову и повернул ее влево. Я повернул свою в ту же самую сторону.

В комнату вошла змея.

Глава третья

Похоже, так и было задумано: отложить выход до тех пор, когда соберутся все. Но могло оказаться, что невестка Джарелла не переносит сборищ, даже семейных, поэтому она тянула до последней минуты, потом же, собравшись с силами, решила появиться как можно незаметнее. Я приберег свое мнение, поскольку у меня не было никаких предубеждений, точнее, были два, друг друга уравновешивавшие. «Змеиная» теория была привлекательна тем, что от ее подтверждения зависел наш гонорар. С другой стороны, мне не нравился наш клиент, и я бы не возражал, если бы он остался с носом. Поэтому я был далек от каких бы то ни было выводов, когда следил за тем, как миссис Уимен Джарелл приближается к камину, возле которого ее муж беседовал с Норой Кент. В ее походке не было ничего от рептилии. Скорее можно было сказать, что эта невысокого роста хрупкая женщина с небольшим продолговатым лицом скользит по полу, но уж никак не ползет. Муж поцеловал ее в щеку и направился к бару, очевидно, затем, чтобы принести ей выпить.

Трелла окликнула меня по имени: «Ален!», давая тем самым понять, что она запросто общается с секретарями. Я подошел к ней и был представлен Корею Брайэму. Трелла похлопала по свободной ручке кресла, веля мне туда сесть. Я послушался, решив, что тут безопаснее, чем в студии. Брайэм встал и отошел. Она напомнила, что я не ответил на ее вопрос относительно бараньей ноги.

Возможно, дамочка просто интересовалась, довольны ли служащие ее мужа питанием, однако ее голос звучал вкрадчиво. Конечно, я знаю о женщинах вовсе не так много, как полагает Вульф, но вкрадчивые нотки расслышать умею.

Оказывая подобающие ей по рангу хозяйки дома и жены моего босса знаки внимания, я искоса наблюдал за одним феноменом. Когда Уимен с бокалом в руке подошел к Сьюзен, возле нее уже стоял Роджер Фут. Туда же направился и Корей Брайэм, а через пару минут возле нее был и Герман Дитц. Итак, четверо из шести мужчин оказались возле Сьюзен, но она, похоже, ни пальцем не повела, ни глазом не моргнула, чтобы собрать их возле себя. Джарелл все стоял возле стойки с рыжеволосой женой Дитца. Лоис с Норой Кент вышли на балкон.

Трелла перехватила мой взгляд.

– Чтобы оценить ее, нужно подойти поближе, – сказала она. – На расстоянии она не смотрится.

– Она? Вы про кого?

Трелла похлопала меня по руке.

– Ну-ну. Я не возражаю. Я к этому привыкла. Она ведь жена моего пасынка. Подите присоединитесь к беседе.

– Кажется, там и без меня хватает народу. К тому же мы незнакомы.

– Незнакомы? Это никуда не годится. – Трелла обернулась и пропела: – Сьюзен! Поди-ка сюда.

Та немедленно повиновалась. Кольцо мужчин раздвинулось, чтобы дать ей дорогу.

– Да, Трелла?

– Я хочу представить тебе мистера Алена Грина, который занял место Джима. Он уже знаком со всеми, кроме тебя, и это, по-моему, несправедливо.

Я пожал протянутую руку, теплую и крепкую, которая оставалась в моей не более пятой доли секунды. В самом деле, издалека лицо Сьюзен казалось непримечательным. Даже вблизи ни одна из ее черт в отдельности не останавливала на себе внимания – воспринималось ее небольшое продолговатое лицо в целом.

– Добро пожаловать в наш замок, мистер Грин, – сказала она.

Это было произнесено едва слышно, так что могло сложиться впечатление, будто она либо робка и застенчива, либо подозрительна и неискренна, – все зависело от вашего отношения к ней. У меня не было к Сьюзен никаких чувств, я и не собирался ими проникаться, пока на то не будет достаточных оснований.

Могу только сказать, что она не шипела, как кобра, и не трещала, как гремучая змея. Она бросила взгляд на Треллу, не зная, то ли ей можно идти, то ли следует остаться и поддержать беседу. Наконец, пробормотав какую-то любезность, Сьюзен отошла.

– Думаю, это у нее в натуре или в крови, – сказала Трелла. – Со стороны, по крайней мере, ничего не заметно. Какой-то особый вид гипноза, но, судя по всему, она может им управлять. Вы ничего не почувствовали?

– Я секретарь, миссис Джарелл, а секретарям не положено чувствовать.

– Как бы не так. Джим Ибер чувствовал. Разумеется, вы еще так мало ее знаете. Хотя, быть может, у вас иммунитет…

Трелла рассказывала мне про книгу о гипнозе, когда вошел Стек и объявил, что обед подан.

Нас было неравное количество – пять женщин и шесть мужчин, поэтому меня посадили между Лоис и Роджером Футом. Кое-что мне показалось не совсем обычным. Например, то, что стенографистка не только ела за одним столом со всеми, но даже сидела рядом с самим Джареллом. Экономка, миссис Лэтем, помогала прислуживать. Я всегда считал, что экономка выше этого. Роджер Фут, который уже успел изрядно набраться, ел жадно, точно водитель грузовика или бедняк. Разговоры велись самые разнообразные, в основном между соседями. Баранья нога оказалась приготовлена первоклассно, разумеется, хуже, чем у Фрица, но все-таки здорово. Я заметил, что Трелла нет-нет да и посматривала в мою сторону. Салат показался мне слишком водянистым. Я небольшой знаток вин, однако сомневаюсь, чтобы поданное вино заслуживало той похвалы, которой удостоил его Герман Дитц.

Когда мы проходили под мавританской аркой, вернее, под аркой, в которой было что-то мавританское, направляясь в гостиную пить кофе, Трелла спросила, играю ли я в бридж.

– Только не сегодня вечером, – сказал Джарелл, слышавший ее вопрос. – Он мне нужен. Тебе уже хватает партнеров.

– Тогда оставь Нору. Ты ведь знаешь, что Сьюзен не играет.

– Нора мне не нужна. Можешь взять ее себе.

После кофе собрались партнеры, и Стек сдвинул столы. Я следил за Сьюзен, скроется ли она в свою нору, но она не собиралась этого делать.

Когда мы с Джареллом уходили, она была на балконе.

Он повел меня через приемную, устланную персидским ковром размером в два раза больше моей комнаты. (У меня дома тоже есть персидский ковер, который я приобрел на собственные деньги, – восемь футов четыре дюйма на тридцать два дюйма.) Мы дважды сворачивали за угол, пока наконец не оказались у двери в библиотеку. Достав из кармана связку ключей, Джарелл отцепил один, повернул его в замке и распахнул дверь. Нас озарило вспышкой света, такой неожиданной и яркой, что я зажмурил глаза.

Джарелл рассмеялся.

– Моя выдумка. Видите эти часы? – Он указал на потолок над дверью. – Как только сюда кто-то входит, его тотчас снимают на пленку, а часы засекают время. Но это не все. Сигнал поступает по внутренней системе в «Агентство охраны Хорланда», всего в трех кварталах отсюда. Их человек сразу же увидел нас, когда мы вошли. На моем столе установлен выключатель, и, входя сюда, мы отключаем систему. Нора или я. Точно такие же устройства я повесил у входа в квартиру, черного и парадного. Кстати, я дам вам ключи. С такой системой от них все равно никакого толку. Я даже думаю, что Джим Ибер сделал себе дубликаты. Черт с ним. Ну, что скажете?

– Очень ловко. Дорого, но оно того стоит. Кстати, если у «Хорланда» видели, как я входил сюда, меня могли узнать. Они почти все знают меня в лицо. Это имеет значение?

– Не думаю. – Джарелл включил свет и прошел к своему столу. – Я им позвоню. Черт побери, мне следовало войти первым и отключить систему. Садитесь. Хотите сигару?

Как раз сигара, которую он курил в гостиной после обеда, призвала меня к осмотрительности. Сам я сигар не курю, но тем не менее признаю, что самый лучший аромат исходит от кончика первосортной «гаваны». Когда передо мной очутилась коробка, я увидел, что это были «портанагос». Но мне не нравился душок от сигары Джарелла, и я по мере возможности старался его не вдыхать.

Это был плохой признак. Если вам становится противен запах «портанагос» только из-за того, что их курит ваш клиент, берегитесь, как бы у вас не создалось о нем предвзятого мнения. Это неэтично.

Он откинулся на спинку кресла, выпустил изо рта облако дыма и поинтересовался:

– Ну, каковы ваши впечатления?

Я принял задумчивый вид.

– Их немного. С вашей невесткой я перекинулся всего несколькими словами. Что касается вашего указания заставлять других говорить о ней, то у меня для этого не было возможностей. И не будет, пока они играют в карты. Мне кажется, хорошо было бы взяться за Корея Брайэма.

Джарелл кивнул.

– Вы заметили, что произошло перед обедом?

– Разумеется. А также следует взяться за Фута с Дитцем, не говоря уже о вашем сыне. Ваша супруга считает, что эта женщина их гипнотизирует.

– Вы не можете знать того, что считает моя супруга. Ее слова отнюдь не всегда совпадают с ее мыслями. Значит, вы беседовали с Треллой о моей невестке?

– Мимоходом. Не знаю, предоставится ли мне возможность поговорить о ней подробно с кем-нибудь из ваших домашних. Как ваш секретарь, я должен буду целыми днями сидеть здесь с вами и мисс Кент, а остальные тем временем будут играть в бридж.

– Верно подмечено. – Он стряхнул пепел с сигары в пепельницу. – Завтра вам не придется здесь сидеть. Утром я улетаю в Толедо, когда вернусь – не знаю. Без меня секретарю практически нечего делать. Нора в курсе всех моих дел, я предупрежу ее, чтоб она вас не трогала до моего возвращения. Я уже говорил, что все эти подлецы, в том числе и моя дочь, знают о моей невестке то, чего не знаю я. И Нора тоже. – Джарелл сверлил меня взглядом. – Все зависит от вас. Даже моя жена может сообщить вам что-нибудь полезное. Вы танцуете?

– Да.

– Лоис любит потанцевать, но она разборчива в партнерах. Сводите ее вечером куда-нибудь. Роджер еще не клянчил у вас взаймы?

– Нет. Мне не доводилось еще быть с ним наедине.

– Для него это вовсе не обязательно. Когда попросит, дайте ему полсотни или сотню. Пусть у Роджера создастся впечатление, что вы со мной на дружеской ноге. Купите моей жене цветы, только не дорогие, а то она поймет, что вам за это платят. Трелла любит, когда мужчины ей что-нибудь дарят. Можете пригласить ее на ланч к «Рустерману», только не забудьте оставить крупные чаевые. Для нее это принципиально.

Мне захотелось отодвинуться, чтоб быть подальше от дыма его сигары, но я запретил себе это делать.

– В личном плане у меня нет возражений против такой программы, – сказал я. – Но в профессиональном есть. Она слишком уж насыщена для секретаря. Ваши домочадцы ведь не дураки.

– Чихал я на них. Пусть думают, что им заблагорассудится. Дом мой, и деньги мои, так что проглотят все что угодно. Вот только невестка… Она вертит моим сыном как хочет, отдаляет его от меня, суется в мои дела. У меня есть к вам предложение. В тот день, когда она вылетает из этого дома, одна, без моего сына, вы получаете десять тысяч долларов наличными, это сверх гонорара Ниро Вульфу. В тот день, когда состоится развод, вы получите пятьдесят тысяч долларов. Лично вы. Плюс оплата всех накладных расходов.

Я уже говорил, что ни один мужчина не способен так круто переменить тему разговора, как это умеет женщина, однако приходилось признать, что Джарелл этой способностью обладает. Еще признаюсь, что почувствовал себя польщенным. Ясное дело, к Вульфу он обратился лишь затем, чтобы заполучить меня, затащить к себе в библиотеку и предложить шестьдесят тысяч за то, чтобы я сфабриковал обвинение против его невестки, которая, возможно, вовсе даже и не змея. Если она в самом деле змея, его стремление избавиться от нее было бы вполне обоснованным и он мог бы предоставить заниматься этим Вульфу, а мне дать возможность отработать свое обычное жалованье.

Разумеется, все это было очень легко.

– Заманчиво звучит, – кивнул я. – Только есть во всем этом одно «но». Я работаю на Ниро Вульфа. И платит мне он.

– Вы так и будете на него работать. Я всего лишь хочу, чтобы вы сделали то, ради чего я его нанял. Он свой гонорар получит.

Мой интеллект был оскорблен. Джареллу не следовало выражаться столь откровенно. Мне захотелось расправить плечи, задрать подбородок и сказать ему, чтобы забирал свое грязное золото и убирался ко всем чертям. Это был самый простой выход, однако кое-что мешало мне это сделать. Во-первых, вполне возможно, Сьюзен и в самом деле змея, так что никаких обвинений фабриковать не потребуется. Во-вторых, если она не змея, а Джарелл задумал ее оклеветать, ей следует знать об этом. В-третьих, он все еще считается клиентом Вульфа. В сейфе у Вульфа лежит его аванс в десять тысяч долларов, и не мне им распоряжаться. И уж коль мы берем эти деньги, я должен сполна удовлетворить свое любопытство.

Я притворился, будто мне неловко.

– По-моему, мне следует доложить о вашем предложении мистеру Вульфу. Чтобы обезопасить себя.

– От чего?

– Ну… хотя бы на случай того, что вы проговоритесь во сне.

Джарелл расхохотался.

– Вы мне нравитесь, Гудвин. Я был уверен, что мы поладим. Вы знаете свое дело, я знаю свое. Сколько вам потребуется на расходы? Пять тысяч? Десять?

– Пока ничего не надо. Подсчитаем после. Итак, мистер Джарелл, ваше предложение я не принимаю. Если бы я и был склонен его принять, я сказал бы вам об этом в таком месте, где нас наверняка не подслушивают. Не исключено, что нас могли слышать у «Хорланда».

– А вы, однако, осторожны.

– Просто я не хочу, чтобы мне намылили шею. Итак, вы желаете, чтобы я действовал согласно вашей программе?

– Разумеется. Мне кажется, Гудвин, мы друг друга поймем. И не забывайте о следующем: я не задумываясь выложу миллион долларов наличными за то, чтобы навсегда избавиться от этой женщины. Более того, посчитаю это выгодной сделкой. Но это вовсе не значит, что меня можно обвести вокруг пальца. Я плачу за то, что у меня в руках. Если вы с кем-то вступаете в соглашение, я должен быть поставлен в известность – с кем, с какой целью и сколько это стоит.

– Вас поставят в известность. Еще какие-нибудь предложения?

Их больше не было, существенных, по крайней мере. Даже после весьма недвусмысленного предложения сфабриковать обвинение Джарелл все еще считал (или притворялся, будто считает), что я могу кое-что узнать, обрабатывая его домочадцев. Я удивился, что он больше не вернулся к моему замечанию о том, что мне придется доложить Вульфу о нашем разговоре. Определенно он считал мое согласие работать одновременно на двух хозяев само собой разумеющимся, если при этом хорошо платят. Этот человек не сомневался, что мы друг друга поняли, но лично я в этом убежден не был. Я ни в чем не был убежден.

Прежде чем отпустить меня, Джарелл дал мне два ключа: один от входной двери, другой – от библиотеки. Он сказал, что ему нужно позвонить, а я сказал, что хочу прогуляться. Он заметил, что я могу воспользоваться либо этим телефоном, либо тем, который у меня в комнате. Я же пояснил ему, что всегда гуляю перед сном. Может быть, теперь мы наконец поняли друг друга.

Я прошел в передний холл, спустился в лифте вниз, кивнул привратнику (это был уже другой), зашагал в сторону Мэдисон-авеню и, отыскав телефонную будку, набрал нужный номер.

– Резиденция Ниро Вульфа. У телефона Орвил Кетер, – раздалось у меня в ухе.

Я оторопел. Понадобилась целая секунда, чтобы я смог прийти в себя.

– Вас беспокоят из городского морга, – загнусавил я. – К нам поступил труп молодого человека с классическим греческим профилем. Он прыгнул с Бруклинского моста. Согласно документам, обнаруженным у него в бумажнике, его звали Арчи Гудвин и он проживал…

– Швырните его назад в реку, – распорядился Орри. – Какой прок от него мертвого? И от живого-то особо не было.

– Ладно же, – сказал я, но уже нормальным голосом. – По крайней мере, мне теперь все про тебя известно. Могу я удостоиться чести поговорить с мистером Вульфом?

– Сейчас узнаем. Он читает книгу. Подожди у телефона.

Через минуту в трубке буркнули:

– Да.

– Я вышел пройтись и нахожусь в телефонной будке. Докладываю: кровать удобная, питание сносное. Я перезнакомился со всем семейством и симпатий ни к кому не испытываю, за исключением дочери Лоис. Она как-то застрелила белку и написала об этом стихотворение. Рад, что вы прибегли к услугам Орри. Можете с сегодняшнего дня приостановить мне выплату жалованья. Джарелл посулил шестьдесят тысяч, помимо расходов, лично мне, если я соберу улики против его невестки, чтоб выдворить ее из дома. Мне кажется, идея состоит в том, что эти улики должны быть сфабрикованы, однако само это слово не произносилось. На все про все у меня уйдет двенадцать недель, получается по пять тысяч в неделю, так что жалованье мне ни к чему. Гонорар я получу наличными, налогов платить не придется. А потом, скорее всего, женюсь на Лоис. Между прочим, вы тоже получите свое вознаграждение.

– И сколько во всем этом трепа?

– Все факты верны. Их я и докладываю.

– Либо Джарелл дурак, либо мошенник, а может, и то и другое.

– Может, но вовсе не обязательно. Джарелл сказал, что отвалит миллион, чтобы только от нее избавиться. Похоже, у него это идея фикс. Позволю себе усомниться в данной ему вами характеристике, поскольку он ваш клиент.

– И твой тоже.

– Нет, сэр. Я его предложение не принял. Даже отказался взять деньги на расходы. Дал ему от ворот поворот, правда в весьма неопределенной манере. Джарелл считает, что я осторожничаю. Очевидно, он думает, что я собираюсь поставить садок, куда Сьюзен попадется живьем, я же оставляю за собой право думать иначе. Я думаю, она это уже усекла. Дело в том, что эта дамочка притягивает к себе мужчин без каких бы то ни было видимых усилий со своей стороны, и это настораживает. Может, она не змея, а ангел, но ангел может оказаться опасней змеи, что скорее правило, чем исключение. Одно из двух: либо я копаю под нее, либо вы возвращаете клиенту десять тысяч и умываете руки. Ну как?

– Мистер Джарелл считает меня ослом.

– А меня дегенератом. Наша гордость уязвлена. Так или иначе, он должен за это заплатить. Я буду держать вас в курсе всех событий, если таковые будут иметь место.

– Очень хорошо.

– Пожалуйста, напомните Орри, что нижний ящик моего стола принадлежит лично мне и там нет ничего такого, что могло бы ему пригодиться.

Вульф пообещал, что напомнит, и, прежде чем повесить трубку, даже пожелал мне спокойной ночи. Я купил в киоске красивую открытку с маркой и написал на ней Фрицу: «Прекрасно провожу время. Жаль, что со мной нет тебя. Арчи». Сунул открытку в почтовый ящик и вернулся на службу.

Поднявшись на лифте в холл десятого этажа, я решил открыть дверь своим ключом. Вспышки не было, и я понял, что систему еще не включили на ночь. Очутившись в прихожей, я подумал было, что эта система не столь надежна, как считает Джарелл, но тут увидел Стека, выросшего словно из-под земли.

– Мистер Джарелл дал мне ключ, – пояснил я.

– Да, сэр.

– Он дома?

– По-моему, он в библиотеке, сэр.

– В карты еще играют?

– Да, сэр.

– Если вы не заняты, от всего сердца приглашаю вас к себе в комнату перекинуться в картишки. В кункен.

Он вытаращил на меня глаза.

– Благодарю вас, сэр, только я на работе.

– Тогда как-нибудь в другой раз. Миссис Уимен Джарелл еще на балконе?

– По-моему, нет. Я думаю, она в студии.

– Это на нашем этаже?

– Да, сэр. По главному коридору, потом направо. Там, где вы днем разговаривали с миссис Джарелл.

Черт побери, откуда ему об этом известно? И подобает ли слуге посвящать меня в то, что ему об этом известно? Мне кажется, не подобает. Я подозревал, что мое приглашение сыграть у меня в комнате в кункен если не целиком разрушило барьер между нами, то, по крайней мере, сделало в нем внушительную вмятину.

Дверь студии была открыта, и из нее доносились голоса. Переступив порог, я очутился в полумраке. Свет падал лишь из коридора и от телеэкрана, на котором я увидел конферансье и девочек из программы «Выше ноги». Их голоса я и слышал из коридора. Приглядевшись, я разглядел в кресле смутный силуэт Сьюзен.

– Не возражаете, если я к вам присоединюсь? – спросил я.

– Нет, конечно, – едва слышно ответила она.

Я сел в кресло слева от нее.

Признаюсь, в тот вечер я не обращал никакого внимания на телеэкран, потому что чувствовал рядом Сьюзен и готовился испытывать на себе ее зловещее или же, наоборот, ангельское влияние. Но я ничего не испытывал. Только чувствовал слабый запах духов, напоминавший мне аромат, исходивший от от Лили Роуэн, хотя это были совсем другие духи.

Когда началась реклама, Сьюзен потянулась к креслу справа, на котором лежал пульт дистанционного управления, и звук и изображение исчезли. Стало еще темней. Белый овал лица повернулся в мою сторону.

– Что бы вы хотели посмотреть, мистер Грин?

– Мне без разницы. Мистер Джарелл меня отпустил, остальные играют в карты. Я услышал, что здесь работает телевизор, вот и забрел на огонек. Что вы, то и я.

– А я просто убиваю время. В десять тридцать ничего интересного не бывает.

– Тогда оставим телевизор в покое. Не возражаете, если я включу свет?

– Не возражаю.

Я включил свет и вернулся на прежнее место. Теперь я видел выражение ее лица. Мне показалось, что Сьюзен силится выдавить улыбку, но это у нее плохо получается.

– Если я вам мешаю…

– Вовсе нет. – Это было сказано едва слышно и не то застенчиво, не то вкрадчиво. У меня создалось впечатление, будто она что-то недоговаривает. Причем что-то очень важное. – Поскольку вы здесь поселились, хотелось бы познакомиться с вами поближе. Мне интересно, что вы собой представляете как человек. Думаю, вы могли бы рассказать мне кое-что о себе.

– Сомневаюсь. Мне самому интересно знать, что я собой представляю, но я по сей день этого не выяснил.

На ее лице забрезжила слабая улыбка.

– Ага, вы, я вижу, остроумны. Пойдем дальше. Церковь посещаете?

– Нет. А разве это обязательно?

– Не знаю, как для вас, я вас еще не раскусила. Я сама туда нечасто хожу. Да, я заметила, вы не ели за обедом салат. Вы не любите салат?

– Люблю.

– Ко всему прочему вы еще и чистосердечны. Вам не понравился наш салат. Я все собираюсь поговорить по этому поводу с мачехой моего мужа, но никак не решусь. По-моему, я делаю успехи: вы остроумны, чистосердечны. Кстати, мне тоже очень хотелось бы блистать остроумием. Вы не могли бы меня этому обучить?

– Позвольте, но в вашем вопросе заключаются сразу три теоремы, требующие доказательства: первая: я остроумен, вторая: вы – нет, и третья: вы могли бы у меня научиться. Это для меня слишком сложно. Нельзя ли как-нибудь попроще?

– Виновата. Я как-то сразу не сообразила… – Сьюзен бросила взгляд на свои наручные часы. – О! Совсем забыла! – Она вскочила с кресла и теперь смотрела на меня сверху вниз. – Я должна позвонить одному человеку. Прошу прощения, если я вам надоела, мистер Грин. В следующий раз вопросы мне будете задавать вы.

Она скользнула к двери и вышла.

Я опишу вам в точности все как было. Я не осознал, что тоже вскочил со своего места, до тех самых пор, пока не очутился на полпути к двери. Тут я остановился и поклялся сам себе, что не сойти мне с этого самого места, если у меня не было ощущения, будто Сьюзен потащила меня за собой на цепочке.

Обернувшись на кресло, в котором я только что сидел, я понял, что прошел добрых десять футов, прежде чем осознал, что делаю.

Я остановился на пороге и задумался. В эту комнату я вошел с намерением хоть что-нибудь узнать о Сьюзен, а кончилось все тем, что я автоматически вскочил с места и бросился за ней, словно какая-то болонка. Но самое страшное заключалось в том, что я не мог объяснить, почему так сделал. Не скрою, я с удовольствием поддаюсь женским чарам и наслаждаюсь всем тем, что за этим следует, но я должен понимать, что со мной происходит. Я не желаю, чтобы меня дергали за ниточку, которой я не вижу. К этой же особе, помимо всего прочего, у меня был еще и чисто профессиональный интерес.

Мне вдруг захотелось пойти в библиотеку и сказать Джареллу, что он абсолютно прав и его невестка на самом деле змея. Еще сильней захотелось отыскать Сьюзен и сказать… Не знаю что. А еще меня прямо-таки подмывало собрать свои манатки, смотаться домой и предупредить Вульфа, что мы выслеживаем ведьму и нам потребуется кол, к которому ее нужно привязать, чтобы сжечь. Но вместо этого я отыскал лестницу и отправился спать.

Глава четвертая

За сорок восемь часов моего пребывания в доме Джарелла много чего случилось, а я все топтался там же, откуда начал.

Во вторник я пригласил Треллу на ланч к «Рустерману». Предприятие было, надо сказать, немного рискованное, поскольку там меня хорошо знают, но я предупредил по телефону Феликса, что расследую одно дело под вымышленной фамилией, и попросил его передать всем остальным, чтобы они меня не узнавали.

Однако, как только мы переступили порог ресторана, я пожалел о том, что пригласил Треллу именно сюда. Естественно, все, начиная от швейцара и заканчивая самим Феликсом, знали к тому же и миссис Джарелл, поэтому я не могу вменить им в вину любопытство. Тем не менее все прошло очень хорошо, за исключением того момента, когда Бруно принес счет и положил рядом карандаш. Официант кладет карандаш лишь в том случае, когда уверен, что ваш кредит в порядке. Я умышленно оставил этот факт без внимания, надеясь, что Трелла ничего не заметила, и, когда Бруно принес сдачу с двадцати долларов, жестом дал ему понять, что он может оставить ее себе.

Во время ланча она сказала одну вещь, которую, как мне показалось, стоило приобщить к делу. Я заметил, что мне, очевидно, следует извиниться за свой опрометчивый вывод, будто Джарелл недолюбливает свою невестку, на что она ответила:

– Повод извиниться действительно есть, но вовсе не потому, что ваш вывод опрометчив, а потому, что он ошибочен. – И Трелла пояснила, что ее муж вовсе не недолюбливает Сьюзен, а, напротив, испытывает к ней слишком жаркие чувства.

– Ладно, – сказал я, – в таком случае приношу извинения за то, что перепутал. Но что это за чувства?

– Ради бога, перестаньте разыгрывать из себя невинность! Вы только вчера стали секретарем Отиса, а уже провели все утро на балконе с Лоис и пригласили меня к «Рустерману». Ничего себе – секретарь!

– Но ведь моего босса нет. Мне было велено убивать время.

– Когда муж вернется, обо всех делах ему доложит Нора, о чем вам прекрасно известно. Я не дурочка, Ален, в самом деле не дурочка. Я была бы очень сообразительна, если бы не моя жуткая лень. Возможно, вы лучше осведомлены о делах моего мужа, чем я. Ладно. Так вот, представьте себе: она его высекла.

– Что касается моей невинности, то я, как секретарь, обязан ее разыгрывать. Что же касается моей осведомленности относительно дел вашего мужа, то я и не знал, что Сьюзен его высекла. Вы присутствовали при этом?

– При этом никто не присутствовал. Только не подумайте, будто она высекла его самым обыкновенным образом, – она этого делать не стала бы. Не знаю, как уж она это сделала, быть может одним взглядом. Взглядом она может либо испепелить, либо вселить надежду. А я и не подозревала, что женщина в состоянии испепелить Отиса взглядом, – я думала, для этого нужна раскаленная кочерга. Правда, это было до того, как я узнала Сьюзен. Она уже успела околдовать вас?

– Нет. – Я и сам не знал, лгу или говорю правду. – Я не уверен, что правильно вас понял. Если мне надлежит понимать вас в буквальном смысле, то я достаточно невинен для того, чтоб быть шокированным. Сьюзен ведь – жена его сына.

– Да. Ну и что из этого?

– Но ведь мистер Джералл не глупец?

Трелла похлопала меня по руке.

– Похоже, я ошиблась на ваш счет. Вы твердо намерены прикидываться простачком. Ясное дело, Отис законченный придурок. Это известно каждому. Ну ладно, раз уж я вышла в свет, прошвырнусь по магазинам. Не желаете составить мне компанию?

Я поблагодарил ее за честь, но тем не менее отклонил это предложение.

Я прошел пешком кварталов тридцать, чтобы размять ноги, и размышлял по пути, позвонить Вульфу или нет. Если я доложу ему о том, что выведал у Треллы (я имею в виду насчет приставаний нашего клиента к своей невестке), Вульф тут же велит мне собрать вещи и вернуться домой, ибо семейными дрязгами он не занимается. Мне же хотелось поболтаться там еще немного, чтобы предстать перед Сьюзен еще хотя бы раз и проверить, какие отклонения происходят в ее присутствии в моих пульсе и дыхании. Если же я позвоню Вульфу и не поведаю о том, что только что узнал, мне вообще нечего будет ему сказать. Так что я решил сберечь десять центов.

Стек сказал, что миссис Уимен Джарелл дома нет, мисс Джарелл тоже. Он передал мне, что мистер Фут просил доложить ему, когда я вернусь, на что я ответил: хорошо, доложите. Решив, что мне полагается хотя бы появиться на своем рабочем месте, я повесил шляпу и плащ в стенной шкаф и направился в библиотеку. Нора Кент сидела за столом Джарелла и разговаривала по красному телефону. Я приблизился ленивой походкой к стенным шкафам и наугад открыл один. «Бумажное производство в Бразилии», – прочитал я на верхней папке, вынул ее и начал листать.

– Вы что-то ищете, мистер Грин? – раздался за моей спиной голос Норы.

Я обернулся.

– Да нет. Просто мне захотелось сделать что-нибудь полезное. Если секретарю необходимо ознакомиться со всеми этими бумагами, у меня, по-видимому, уйдет года два-три, не меньше.

– О нет, это вовсе не так уж долго. Как только вернется мистер Джарелл, мы сразу подключим вас к работе.

– Вежливый ответ. Ценю. Могли бы просто сказать: не суй свой нос куда не следует. – Я положил папку на место и закрыл шкаф. – Могу я хоть чем-нибудь быть полезен? Вам не требуется вынести мусорную корзину или сменить промокательную бумагу на пресс-папье?

– Нет, благодарю вас. Кстати, раз мистер Джарелл дал вам ключи, я не вправе запретить вам совать нос куда не следует.

– Вы правы. Беру свои слова назад. От него что-нибудь слышно?

– Да, он звонил около часа назад. Вернется завтра, скорее всего к вечеру.

В ее манерах было что-то настораживающее. Дело не в том, что стенографистке не подобает говорить в такой манере с секретарем (уж кто-кто, а я просек, что называть ее стенографисткой – все равно что Вульфа копом). Не могу вам объяснить толком, что именно меня насторожило, поскольку сам не знаю. Просто в наших отношениях что-то было не так. Я надеялся, это прояснит наш дальнейший разговор, но тут зазвонил телефон.

Нора сняла трубку черного аппарата и через секунду передала ее мне:

– Это вас. Мистер Фут.

– Привет, Роджер! – Попрошаек я называю только по имени. – Ален у телефона.

– Вы очень плохой секретарь. Где это вы болтаетесь целый день?

– Вокруг да около. Но сейчас я на месте…

– Это я знаю. По-моему, вы играете в кункен. Не желаете разбогатеть? Старикан отсутствует, так что вы ему не требуетесь.

– С удовольствием. Где?

– В моей комнате. Подниметесь на верхний этаж, направо мимо вашей комнаты, первый поворот налево. Я буду вас ждать у двери.

Комната Фута оказалась побольше моей. Она целиком отражала вкусы ее хозяина. Кресла были обиты зеленой кожей, габариты одного из них вполне устроили бы самого Вульфа. К стенам были приклеены скотчем десятки фотографий лошадей, в основном цветные.

– Нет такой лошади, которая бы не поживилась из моего кармана, – сказал Роджер. – Мускулистые. Красавицы. Я продираю утром глаза, а они здесь, передо мной. Ради такого стоит проснуться. Мужчина всегда должен знать, ради чего ему начинать новый день. Верно?

Я кивнул.

Я думал, мы будем играть центов по двадцать за очко или даже больше, и если Роджер выиграет, я ему заплачу, а если выиграю я, он останется мне должен. Однако мы играли по-приятельски, по центу за очко. Фут был первоклассным игроком, мог говорить о чем угодно, а сам помнил каждый снос и прикуп. Я выиграл всего девяносто два цента, и то только потому, что мне страшно везло.

Воспользовавшись тем, что он рассказал какой-то анекдот, я бросил как бы мимоходом:

– Это мне напоминает одно услышанное сегодня замечание. Кстати, что вы думаете о человеке, который пристает к жене собственного сына?

Роджер как раз раздавал карты. Его рука на секунду застыла в воздухе.

– И от кого вы это слышали?

– Так я вам и сказал. Эта была конфиденциальная беседа.

– Имена назывались?

– Разумеется.

– Вас зовут Альфред?

– Ален.

– Я забываю имена людей, но лошадей никогда. Вот что я скажу вам, Ален. Что касается отношения моего зятя к деньгам и к брату своей жены, то есть ко мне, то я могу дать вам на этот счет любые сведения. Во всем остальном я не авторитет. Не удивлюсь, если кто-то имеет на Отиса зуб. И горевать по этому поводу тоже особо не стану. Поехали.

Из этого высказывания вряд ли можно было что-то извлечь.

В шесть часов я сказал, что мне нужно принять душ и переодеться перед свиданием с Лоис. Фут быстро и точно подсчитал мой выигрыш и протянул мне для проверки листок.

– В настоящий момент я не располагаю девяноста двумя центами, – сказал он, – но они могут превратиться в девяносто два доллара, а то и больше. В четверг на «Ямайке» Персик выиграет в пятом забеге при ставках восемь к одному. Из шестидесяти долларов сорок я могу поставить на него. На руки получу триста двадцать, из них половина ваши. Плюс девяносто два цента.

Я сказал, что это звучит заманчиво и что я дам ему ответ завтра. Я знал, что, получив деньги, Роджер тут же исчезнет, а этого я не хотел.

Утром на балконе я пригласил Лоис сегодня вечером вместе пообедать и потанцевать. Я тогда предложил «Фламинго», но, судя по тому, что произошло днем у «Рустермана», туда идти не следовало. Я спросил у Лоис, не будет ли она возражать, если мы двинем в «Колонн», где подвизается хороший оркестр (и где меня никто не знает, по крайней мере по фамилии). Девушка на секунду задумалась, но потом сказала, что это очень даже забавно, потому что она там никогда не была.

Джарелл предупредил меня, что Лоис разборчива в партнерах, и, надо сказать, она имела на это полное право. Она чувствовала ритм всем телом и во всем была послушна партнеру. Для того чтобы не ударить перед ней лицом в грязь, я полностью отключился и думал лишь о своих руках и ногах, так что, когда наступила полночь, а вместе с ней подошло время выпить шампанского, я ни на шаг не продвинулся в том, что задумал. Подняв бокал с шампанским, Лоис провозгласила:

– За жизнь и смерть! – И залпом его осушила. Поставив бокал на столик, добавила: – Если бы смерть спала.

– Присоединяюсь к вашему тосту, – сказал я, ставя свой пустой бокал рядом с ее. – Если только правильно вас понял. Что означает сия фраза?

– Толком не знаю, хотя сочинила ее сама. Это из моего стихотворения. Вот последние пять строчек:


Иль грызун бы высоко скакал,

Свободный и быстрый, с ветки на ветку,

Иль девчонка бы горьких рыданий обрушила шквал,

Проклиная безносую нашу соседку,

О, если бы смерть спала!


– Мне нравится, как это звучит, – сказал я. – Но, кажется, я не улавливаю смысла.

– Я его тоже не улавливаю, вот почему и решила, что это настоящая поэзия. Сьюзен говорит, будто ей здесь все понятно. Может, правда, она притворяется. На ее взгляд, здесь только одно неверно: вместо «горькие рыдания», говорит она, должны быть «сладкие рыдания». Мне не нравится. А вам?

– «Горькие» лучше. Сьюзен любит стихи?

– Не знаю. Ее я понимаю так же мало, как и это стихотворение. Я думаю, Сьюзен больше всего любит саму себя. Правда, она моя золовка, ее спальня больше моей, к тому же я обожаю своего брата, когда мы с ним не в ссоре, так что я, возможно, просто к ней придираюсь. Одним словом, я должна все проанализировать.

– Стоило бы, – кивнул я. – Вчера вечером вокруг Сьюзен собрались все мужчины, кроме вашего отца. Наверное, он ее просто не заметил.

– Кто-кто, а он-то заметил. Вы знаете, кто такой сатир?

– Более или менее представляю.

– Загляните в словарь. Я уже это сделала. Я не могу сказать, что мой отец сатир, потому что у него уйма времени уходит на процесс дальнейшего обогащения. По-моему, он просто обычный кот. Что это там заиграли? Мокаджубу?

Она была права. Я встал, обошел вокруг стола и отодвинул ее стул.

Нужно отдать должное среде, которая оказалась более продуктивной, чем вторник, но не подумайте, будто я чего-то достиг в среду. Я просто слегка расширил круг своих знакомств. Вернувшись во вторник около двух часов ночи и проведя в постели свой восьмичасовой минимум, я спустился вниз в полной уверенности, что позавтракать теперь будет не так-то просто. Однако буквально через полминуты после того, как я вошел в столовую, я увидел спешащего в мою сторону Стека со стаканом апельсинового сока в руке. Я сказал ему, что протяну на соке и кофе до ланча, но не тут-то было. Через десять минут он притащил тосты, бекон, омлет из трех яиц, варенье двух сортов и чашку кофе. Расправившись со всем этим в обществе утренней «Таймс», я двинул в библиотеку, где проболтался минут тридцать, но так и не успел побеседовать с Норой Кент. Нет, она тоже была там, но у нее все время находились какие-то дела, а может, она их себе придумывала. Одним словом, я сдался и покинул библиотеку. Она сообщила, что Джарелл прилетает в аэропорт Лa Гуардия в пятнадцать ноль пять.

Проходя мимо студии, я обнаружил, что мои часы показывают одиннадцать пятьдесят шесть, так что у меня была возможность послушать двенадцатичасовую сводку новостей. Дверь была закрыта. Я открыл ее и, переступив порог, замер на месте. В студии кто-то был.

Я увидел в кресле Сьюзен, напротив нее стоял незнакомый мужчина в темно-сером костюме. В профиль его подбородок выглядел решительным. Вероятно, он был очень погружен в свои мысли, потому что никак не прореагировал на мое появление.

– Прошу прощения. Я просто прогуливаюсь, – поспешил сказать я и собрался ретироваться, но меня остановил голос Сьюзен:

– Подождите, мистер Грин. Это Джим Ибер. Джим, это Ален Грин. Я вам о нем рассказывала.

Мой предшественник все еще был поглощен своими мыслями, но тем не менее протянул мне руку. Я обнаружил, что у него дряблая мускулатура.

– Я зашел повидать мистера Джарелла, а его не оказалось, – заговорил он будто через силу. – Так, по поводу одного пустяка. Как вам работается?

– Был бы в восторге, если бы и впредь все шло так, как в эти первые два дня. Не знаю, что будет, когда вернется мистер Джарелл. Может, просветите меня немного на этот счет?

– Просветить?

Могло показаться, будто он впервые слышит это слово. Определенно, его мучили проблемы, далекие от прежней работы, иначе я бы его заинтересовал.

– Что ж, как-нибудь в другой раз, – сдался я. – Прошу прощения за то, что прервал вашу беседу.

– Я как раз собирался уходить, – заявил Джим Ибер и, высоко задрав подбородок, прошагал мимо меня к двери.

– О господи, – вырвалось у Сьюзен.

– Быть может, я смогу быть чем-нибудь полезен? – осведомился я.

– Нет, благодарю вас. – Она покачала головой и встала. – Вы не возражаете, если я… Мне нужно кое-что обдумать.

Уходя, Ибер закрыл за собой дверь, и я поспешил открыть ее перед Сьюзен. Она направилась в сторону задней лестницы, завернула за угол, и вскоре загудел лифт. Убедившись в том, что она не пошла вдогонку за Ибером, я включил радио и прослушал конец сводки новостей.

Следующее заслуживающее внимания событие произошло в ту же среду шесть часов спустя, и хотя, как я уже сказал, не продвинуло меня ни на шаг вперед, оно придало всей ситуации совершенно иную окраску. Но, прежде чем рассказать о нем, я должен упомянуть о своей короткой беседе с Уименом. Я листал в гостиной журнал, когда туда вошел он, прошествовал на балкон, но тут же вернулся и подошел ко мне.

– Не похоже, чтобы вы переутомились, не так ли? – заметил Уимен.

Это можно произнести по-разному, начиная от издевки и кончая дружеской шуткой. В его устах это прозвучало как нечто среднее. Конечно, я мог ответить: «Вы тоже не надрываетесь», но не стал этого делать. Он был слишком худ и жалок для того, чтобы служить хорошей мишенью для насмешек, плюс ко всему считал себя занудой. Я знал, что Уимен – продюсер двух бродвейских шоу, одно из которых прекратило свое существование через три дня после премьеры, а другое продолжалось почти месяц. К тому же его отец сказал мне, что, хотя Уимен и отравлен змеиным ядом, он все еще не потерял надежду обучить его искусству делать деньги.

Поэтому я ответил:

– Угу.

Складка на его переносице стала еще глубже.

– А вы не больно-то разговорчивы.

– Вот тут вы ошибаетесь. Стоит мне только начать, и я заговорю вас до смерти. Ну, поехали. Час назад я зашел в студию послушать сводку новостей, там был какой-то тип, который разговаривал о чем-то с вашей женой, и она мне его представила. Оказалось, что это Джим Ибер. Меня интересует вот что: не хочет ли он получить свое место назад, и если да, то удастся ему это или нет? Я ушел с хорошего места, так что мне не хотелось бы ставить под угрозу свое будущее. Я не стал спрашивать об этом у вашей жены, но я был бы очень вам признателен, если бы вы сами у нее об этом спросили и передали ответ мне.

Уимен поджал губы, но тут же спохватился и придал своему лицу обычное выражение.

– Когда это было? Час назад?

– Именно. Около полудня.

– И они говорили… гм… о работе?

– Не имею представления. Я не знал, что они там, открыл дверь и вошел. И тут мне пришло в голову, что в разговоре с вашей женой бывший секретарь мог сказать или намекнуть, что снова хочет занять это место.

– Вполне возможно.

– Вы спросите у нее?

– Спрошу. – Уимен повернулся и зашагал к выходу. – Сейчас подадут ланч. Вы составите нам компанию? – поинтересовался он на ходу.

Я ответил утвердительно.

За столом нас собралось всего пятеро: Трелла, Сьюзен, Уимен, Роджер и я, Ален. Лоис не показывалась со вчерашнего дня. Норе ланч отнесли в библиотеку. Во время трапезы Роджер предложил снова перекинуться в картишки, и я подумал, что могу с таким же успехом провести эти два часа до приезда Джарелла в его обществе. Он выиграл два доллара и пятьдесят один цент. Желая избавить партнера от неудобства снова заводить разговор о деньгах, я завел его сам, сказав, что сразу после обеда у меня будет шестьдесят долларов.

Я сидел в библиотеке с Норой, когда в пятом часу приехал Джарелл. Он влетел в комнату как вихрь, швырнул под стол портфель, бросил Норе: «Свяжите меня с Клеем» – и направился к своему столу. Меня тут будто и не было. Я рассеянно слушал телефонный разговор и навострил уши только тогда, когда Нора, перечисляя все случившееся в его отсутствие, упомянула среди прочего, что утром объявился Джим Ибер.

Он поднял голову.

– Заходил? Звонил?

– Заходил. Взял какие-то бумаги, которые оставались в его столе. Сказал, что специально пришел за ними. Вот и все. Я видела эти бумаги, что-то сугубо личное. Потом разговаривал со Сьюзен в студии. Не знаю, то ли они условились о встрече заранее, то ли это вышло случайно. С ними был мистер Грин, который видел, как Джим уходил.

Определенно, все в этом доме были обо всем осведомлены. О том, что заходил Ибер, упоминалось за ланчем, но Норы за столом не было. Конечно, ей мог сказать об этом кто угодно, в том числе Стек.

– Вы были с ними? – вцепился в меня Джарелл.

– Всего несколько секунд. Я хотел послушать по радио новости и зашел в студию. Ваша невестка нас представила. Вот, собственно, и все. Он тут же объявил, что уходит. И ушел.

Джарелл хотел было что-то сказать, но, очевидно, передумал. Вопросы, которые он мог задать Арчи Гудвину, не подобало задавать Алену Грину в присутствии стенографистки. Он обратился к Норе:

– Что ему было нужно? Кроме бумаг?

– Он решил, что вы дома, и хотел вас повидать. Он так сказал.

Джарелл облизнул губы и бросил на меня многозначительный взгляд.

– Ладно, покажите мне почту, – велел он Норе.

Она достала из ящика почту и отдала Джареллу. Поболтавшись еще несколько минут в библиотеке, я поинтересовался у босса, нужен ли я ему, и, получив отрицательный ответ, направился к себе.

Не могу сказать с точностью до минуты, когда это случилось. Постараюсь припомнить как можно точнее. В четверть шестого я решил принять душ и побриться. Обычно эта процедура занимает у меня полчаса. Я уже надевал брюки, когда распахнулась дверь и на пороге появился Джарелл с воплем: «Скорей!» Он на ходу развернулся и устремился по коридору, выкрикивая: «Скорей!» Мне показалось, что он зовет меня на какую-то неофициальную встречу, где необязательно появляться при носках и в туфлях, потому я быстро запихнул рубашку в брюки и уже на ходу застегнул «молнию». Я вывернул из-за угла в тот самый момент, когда он коснулся ручки двери, ведущей в библиотеку.

– Заперто, – констатировал Джарелл.

– А почему бы и нет? Что произошло?

– Звонили от «Хорланда». Сказали, что у них был сигнал и экран показал, как открылась дверь и туда вошел кто-то, закутанный в одеяло или плед. Они послали сюда человека. Внутри кто-то есть.

– Тогда отоприте дверь.

– В агентстве сказали, что надо подождать их человека.

– Ерунда. Я открою. – Я тут же сообразил, что мои ключи вместе со всем остальным содержимым карманов остались на туалетном столике. – Давайте ваш ключ.

Джарелл достал свою связку. Я нашел нужный ключ и вставил его в скважину.

– На нас могут напасть, – предупредил я. – Отойдите в сторону.

Он повиновался. Я спрятался за дверной косяк, повернул ключ, нажал на ручку и толкнул дверь левой ногой. Ничего не произошло.

– Оставайтесь здесь, – приказал я Джареллу и вошел в библиотеку.

Никого и ничего. Я огляделся по сторонам, заглянул под стол, за шкафы, в чулан, ванную. Тут в коридоре раздались торопливые шаги, и я, подойдя к двери, увидел подкрепление в виде атлетического сложения мужчины средних лет в серой форме. Мы не были с ним знакомы. Он тяжело дышал и сжимал в руке револьвер.

– Вольно, – скомандовал я. – Ложная тревога. А что там насчет одеяла или пледа?

– Это не ложная тревога, – возразил Джарелл. – Уходя, я сам включил систему, а сейчас, когда вы открыли дверь, вспышка не сработала. Ее кто-то отключил. Так что вы там видели?

Человек от «Хорланда», к которому относился этот вопрос, молчал. Он не сводил глаз с пола возле наших ног.

– Ей-богу, он самый, – пробормотал верзила, тыча пальцем в пол. – Валяется прямо на виду.

– Что такое? – не понял Джарелл.

– Да коврик. Он самый. Когда вспыхнул сигнал, я глянул на экран. Там появился этот коврик, а за ним – какой-то человек. Вот и все. Он мелькнул в сторону, а через пару секунд погас экран. Понимаете? Кто-то вошел сюда, держа перед собой коврик, отключил систему, а выходя, положил коврик на то место, откуда его взял. Вот почему я и узнал, что там никого нет, – иначе бы коврик здесь не лежал.

У охранника был такой довольный голос, будто он решил сложнейшую задачу.

Мне показалось, что его следует слегка одернуть.

– Откуда вы знаете, что это тот же самый коврик?

– Я запомнил рисунок. Квадратики и пересекающиеся линии.

– Но ведь может быть второй точно такой же.

– О… – Он распрямил плечи. – Отойдите в сторону!

– Не трудитесь, я уже проверил. Там никого нет. Включите систему, – велел я Джареллу. – А мы войдем.

Он повиновался. Я закрыл за ним дверь, а когда он крикнул, что все готово, распахнул ее, и нас ослепила вспышка света. Я захлопнул дверь, свет погас, и мы направились к столу.

– Итак, вы увидели на экране этот коврик, входивший в библиотеку. Как скоро вы сюда позвонили?

– Сразу же. Сию минуту. Но не сам, а звонил другой сотрудник по моему приказу.

– Сколько времени ушло на то, чтобы его соединили?

– Соединили моментально. Я надел китель, взял револьвер, а когда уходил, он уже разговаривал с мистером Джареллом.

– Скажем, секунд тридцать, пускай даже минута. Или две. Мистер Джарелл, вы были в своей комнате?

– Да.

– И как долго вы говорили по телефону?

– Не больше минуты.

– И тут же кинулись на место происшествия, по пути задержавшись возле моей двери?

– Совершенно верно.

– Добавим еще минуту. Получается, что мы очутились здесь через четыре минуты после того, как появился этот коврик, может, меньше, а злоумышленника и след простыл. Думаю, у него хватило времени только на то, чтоб отключить систему.

– Мы должны выяснить, кто это был, – заявил человек из «Хорланда». – По горячим следам.

У этой пичужки неплохо работали мозги. Понятно, что это сделал кто-то из домашних, но выяснить, кто именно, как и когда, было делом сугубо семейным.

Джарелл даже не потрудился сказать ему об этом. Просто он разрешил представителю охранной фирмы проделать то, что от него требовалось, а именно: отпереть дверцу металлического ящика, вмонтированного в стену напротив входа, в которой было круглое отверстие для объектива. Внутри находился фотоаппарат. Человек из «Хорланда» достал его, сменил пленку, запер дверцу и удалился.

– Возможно, мы узнаем больше, когда получим снимки, – заявил Джарелл. – Но с этим ковриком, который она могла держать перед собой на вытянутых руках, да так, чтобы и рук видно не было, чтоб вообще закрыть обзор, мы вряд ли что-либо разглядим.

– Совершенно верно, – кивнул я. – И она могла, и кто-то другой мог с тем же успехом. Сюда подходит любое личное местоимение. Как я уже сказал, времени хватило лишь на то, чтобы отключить систему. Но тем не менее проверьте, не исчезло ли что-либо еще.

Джарелл огляделся по сторонам, встал, потрогал ручки сейфов, проверил, заперты ли шкафчики. Потом выдвинул верхний ящик стола Норы Кент, вернулся к своему столу и там тоже выдвинул ящик. Его физиономия вытянулась. Он вытащил ящик до конца, покопался в нем, рывком задвинул его и уставился на меня.

– Я держу здесь револьвер «боудоин» тридцать восьмого калибра. Его нет. Днем он был.

– Револьвер заряжен?

– Да.

– Тот, кто взял его, знал, где вы его держите. Он – прошу прощения, она – подошла прямо к столу, отключила систему, схватила револьвер и выскочила. На большее у нее не оставалось времени.

– Да.

– Человек от «Хорланда» прав в одном: если вы на самом деле хотите узнать, кто это был, надо действовать по горячим следам. Самый лучший способ – собрать их всех здесь сию минуту и потребовать ответа.

– Какой от этого толк? – Джарелл стиснул кулаки. – Я-то знаю, чьих это рук дело.

– Закон гласит, что, если украдено оружие, об этом следует немедленно сообщить властям. В противном случае вы совершаете уголовно наказуемое деяние. Итак, сообщим властям?

– Господи, нет, конечно же. – Он разжал кулаки. – Давайте поступим следующим образом: я заманиваю ее и Уимена сюда, держу их здесь какое-то время, а вы тем временем обыскиваете ее комнату. Надеюсь, вам известно, как делается обыск?

– Не пойдет. Если даже допустить, что револьвер взяла ваша невестка, в ее комнате вы его ни за что не найдете. Я мог бы, конечно, отыскать оружие дня за два, но что, если оно окажется в одной из кадок на балконе? Вы получите его назад, но разве вам это нужно?

– Черт побери, вы прекрасно знаете, что мне нужно.

– Да, но сейчас дело уже не только в этом. Тот, кто рискнул добыть этот револьвер, должен, прошу прощения, иметь намерение им воспользоваться. Уж наверное, злоумышленник взял оружие не для того, чтобы застрелить белку. Не исключено, что готовится покушение на вас. Пока я состою вашим секретарем, постараюсь этого не допустить. А вам советую собрать всех здесь и задать им несколько вопросов. Еще лучше – собрать их у мистера Вульфа, и пусть вопросы задает он.

– Нет.

– В таком случае что мы предпримем?

– Не знаю. Мне надо подумать. – Джарелл взглянул на свои часы. – Все теперь собрались в гостиной. Я подумаю. – Он встал.

– О’кей. – Я тоже встал. – Мне лучше не появляться там босиком. Поднимусь к себе и надену носки и ботинки.

Итак, отныне дело принимало иную окраску.

Глава пятая

Когда в четверг в шесть вечера Ниро Вульф спустился из оранжереи, я уже дожидался его в кабинете. Проворчав по дороге к столу какое-то приветствие, если это можно было назвать приветствием, Вульф опустил в кресло свою тушу, принял подобающую позу, положил локти на подлокотники и устремил взор на меня.

– Ну?

– Как я уже сообщил вам по телефону, я вовсе не прошу вас напрягать мозги, если вам этого не хочется. На худой конец, я мог бы проболтаться там все лето, тем более что вы и без меня прекрасно обходитесь, имея под рукой такого помощника, как Орри. Просто мне не хочется, чтобы у вас под носом застрелили клиента. Вот я и решил предупредить вас о такой возможности. Кстати, где Орри?

– Вышел. А кто собирается застрелить мистера Джарелла?

– Не знаю. Даже не уверен, что мишенью может оказаться именно он. Хотите, чтоб я отчитался?

– Валяй.

Я вкратце изложил ему, с кем встречался и что узнал до восемнадцати пятнадцати в среду, когда Джарелл влетел в мою комнату с криком: «Скорей!» С этого момента я повел более подробный рассказ. Дословно пересказал свой разговор с Джареллом после ухода представителя «Хорланда».

Вульф хмыкнул:

– Мистер Джарелл осел. Каждый из этих людей лишь выигрывает в случае его смерти. И злоумышленника необходимо разоблачить. Ему следовало согнать их всех в одно место и вызвать полицейских, чтобы произвели обыск.

– Мистер Джарелл уверен, что револьвер взяла его невестка. Или же просто притворяется, что уверен. Не исключено, что он мог сам разыграть эту комедию с ковриком: ответил на звонок из охранного агентства, находясь в библиотеке, а затем помчался наверх за мной и рысью вернулся назад. Предпочитаю, чтобы все оказалось именно так, поскольку тогда, как мне кажется, стрельбы не будет. Но, честно говоря, я не слишком полагаюсь на эту версию. Он не простачок.

– Что произошло потом?

– Фактически ничего. После обеда мы играли в бридж за двумя столиками: Трелла, Лоис, Нора, Джарелл, Уимен, Роджер Фут, Корей Брайэм и я. Между прочим, когда я перед самым обедом спустился в гостиную, там был Брайэм. Я узнал от Стека, что он пришел рано, вскоре после шести, поэтому допускаю, что оружие мог взять и он. Мы разошлись около полуночи и…

– Ты забыл о его невестке.

– Разве я не говорил вам, что она не играет в бридж? Так вот, говорю: она в эту игру не играет. Сегодня утром за завтраком я видел четверых из них: Джарелла, Уимена, Лоис и Нору, а потом за ланчем – Сьюзен и Треллу. Джарелл сообщил за ланчем, что его не будет целый день: какие-то деловые встречи. В половине третьего я занялся поисками честной компании, но все куда-то разошлись. Разумеется, Роджер отправился на скачки в «Ямайка-парк», прихватив с собой шестьдесят долларов, которыми я его снабдил. Кстати, я еще не занес их в графу расходов. В три я вышел пройтись и позвонил вам, а когда вернулся домой, еще никого не было, кроме Норы, а она… Да, совсем забыл про снимки.

– Про какие снимки?

– Про те, которые сделал этот аппарат в стене. Их принесли от «Хорланда», пока я отлучался позвонить. Они были у Норы. Она колебалась, показывать их мне или нет, но я проявил настойчивость. Не знаю, посвятил ли ее Джарелл в это дело с ковриком. Если нет, представляю ее недоумение. Фотографий получилось три: аппарат делает по снимку каждые две секунды, пока не закроется дверь. На всех изображен крупным планом коврик, который движется прямо на камеру. Коврик этот размером два на три фута, так что за ним могли быть и высокий мужчина, и женщина небольшого роста, поднявшая его высоко над головой. Одним словом, кто угодно. Коврик чуть-чуть касается пола. Верхний край загнут внутрь, чтобы не было видно рук. Я хотел взять снимки и показать их вам, но для этого мне пришлось бы пристрелить Нору. Джарелла же еще не было дома. Всё. Указания будут?

Вульф скривил физиономию.

– Черт возьми, какие я могу дать тебе указания?

– Ну, к примеру, пригласить сегодня вечером в ресторан Лоис. Или же завтра Треллу на ланч. А то и проболтаться там до воскресенья, чтобы сопровождать Сьюзен в церковь.

– Ха. Лучше ответь вот на какой вопрос: существует ли хоть малейший шанс, что ты болтаешься там не зря?

– Один из миллиона, если вы имеете в виду, что там в ближайшее время может что-то случиться. Дайте мне срок до Дня благодарения, и я вам что-нибудь принесу. Вот только мне не дает покоя одна головоломка по имени Ибер. Джим Ибер. Он был чем-то расстроен, когда я застал их со Сьюзен в студии. Она, кстати, тоже. Уимен повесил нос, когда я сообщил ему о том, что приходил Ибер. Об этом упомянули за ланчем, и я увидел, что расстроились также Роджер и еще пара человек. Джарелл тоже разнервничался, когда Нора доложила ему о визите Ибера. А примерно через час после того, как он об этом узнал, исчез револьвер. Может, кое-что попытаться вытянуть из Ибера? А что, если он разоткровенничается? Тем более с парнем, который занял его место?

Вульф хмыкнул:

– Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из этих людей мог разоткровенничаться.

Я сказал, что тоже в этом сомневаюсь, но все-таки хотел бы ковырнуть Ибера, чем и собираюсь заняться после обеда.

Трапезу с нами разделил Орри Кетер. Я поднялся на второй этаж поздороваться со своей комнатой, а когда спустился, внизу уже был Орри. Мы успели обменяться дружескими колкостями еще до того, как Фриц объявил, что обед подан. На второе была косуля под креольским соусом. Косуля оказалась прекрасной, а креольский соус был одним из коньков Фрица. К тому же он обычно подавал его с треугольными ломтиками хлеба, поджаренными в анчоусном масле. А так как четыре часа назад Фриц узнал, что я обедаю дома, он, будучи осведомлен о моем отношении к ломтикам хлеба, обжаренным в анчоусном масле, превзошел себя. И снова пришлось отказаться от салата, потому что для него не осталось места.

Когда мы сидели в кабинете за кофе, Орри, которому сообщили, что я ухожу на задание, спросил, не нуждаюсь ли я в помощи, на что я ответил:

– От души надеюсь, что нет.

Увидев, что я достаю из ящика связку ключей, Орри предположил, что мне может потребоваться охрана, и я повторил:

– От души надеюсь, что нет.

Когда же я достал из другого ящика кобуру с револьвером, Орри высказал предположение, что мне может потребоваться оруженосец, чтобы заряжать револьвер, на что я ответил, что если шести пуль окажется мало, то мне потребуется всего лишь корзина мясника, в которой меня доставят домой.

В холле старого пятиэтажного здания на Сорок девятой авеню я отыскал дощечку с табличкой «Ибер» и нажал кнопку. Никакого ответа. Я нажимал ее пять раз с перерывами, пока не сдался окончательно. Разумеется, я не собирался ждать в холле, к тому же старый мэнсоновский замок оказался довольно прост. Не прошло и минуты, как я уже стоял по другую сторону двери.

Если порядок расположения надписей соответствовал порядку расположения квартир, Ибер жил двумя пролетами выше. Его фамилия значилась на косяке двери напротив лестницы, рядом с ней была кнопка. Нажав ее, я услышал, как внутри заливается звонок.

Холл был темный и неуютный. К тому же в нем даже не на что было присесть. С другой стороны двери могло оказаться что-нибудь полезное, о чем куда легче узнать в отсутствие хозяина. Тут я пожалел, что не взял с собой Орри, так как при наличии охраны получить эту информацию было бы легче легкого. Но уже через три минуты я был рад, что Орри со мной не было. Ровно три минуты ушло у меня на то, чтобы решиться войти в квартиру, отпереть замок, очутиться по ту сторону двери, увидеть Ибера распростертым на полу и убедиться в том, что он мертв. Вот тут я и обрадовался, что не взял Кетера.

Ибер лежал лицом вниз, и я разглядел у него сзади в голове, чуть ниже темени, дырочку.

Когда я раздвинул волосы, мне показалось, что пуля была именно тридцать восьмого калибра. Я внимательно огляделся по сторонам. Оружия нигде не было.

В воздухе пахло порохом, но это еще ни о чем не говорило, ибо все окна оказались закрытыми и запах просто не мог выветриться.

Стоило ли мне рисковать и рыться в домашнем хламе Ибера в поисках чего-либо интересного? Может, и стоило, но при мне не было перчаток.

Жаль, конечно, что мне пришлось вытереть дверную ручку и пространство вокруг замочной скважины с наружной стороны, поскольку там могли оказаться интересные отпечатки, но иного выхода у меня не было. Мне и до этого не улыбалась перспектива болтаться в холле, теперь же она меня просто пугала. Секунды три я прислушивался к звукам в подъезде, то же самое проделал на лестничной площадке между этажами. Мне сопутствовала удача, и я вышел из подъезда, никем не замеченный.

Решив не связываться с такси в Ист-Сайде, я прошел пешком до самой Девятой авеню и только там сел в машину. К тому же мне требовалась небольшая прогулка, чтобы в голове все стало на место. Когда я поднялся с пола после осмотра дыры в затылке Джима Ибера, мои часы показывали двадцать часов двадцать семь минут. Они показывали двадцать один час двадцать восемь минут, когда такси подвезло меня к старому особняку из бурого песчаника на Западной Тридцать пятой улице.

Войдя в кабинет, я увидел Орри, который развалился с журналом в руках в желтом кресле перед огромным глобусом. Я с удовлетворением отметил, что он целиком и полностью признает непреложный факт, что мой стол – это мой стол.

Увидев меня, Вульф уткнулся носом в страницу лежавшей перед ним книги. Я вернулся слишком скоро, поэтому от меня не ждали ничего интересного.

Я швырнул шляпу на свой стол и плюхнулся в кресло.

– Хочу сделать некоторые наблюдения о погоде. Личные. Орри не переносит, когда говорят о погоде. Верно, Орри?

– Верно. – Он встал, закрыл журнал. – Не переношу. Если разговор зайдет о чем-то таком, что меня интересует, свистни.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Вульф бросил на меня недовольный взгляд:

– Что у тебя?

– Важная статистика. Позвонив несколько раз в дверь Джима и не получив никакого ответа, я вошел в его квартиру при помощи своего ключа. Мистер Ибер лежал на полу лицом вниз с дыркой в затылке от пули, которая могла вылететь из револьвера тридцать восьмого калибра. Труп уже остывал, но еще не совсем закоченел. Я бы сказал (не для цитирования, разумеется), что он пролежал бездыханным примерно от трех до семи часов. Как нам известно, в таком деле все зависит от обстоятельств. Расследования я не производил, поскольку мне не улыбалось там задерживаться. Похоже, никто не видел, как я входил и выходил. Вы же не отдавали распоряжений доставить его живым или мертвым?

Вульф поджал губы так, что их совсем не стало видно.

– Абсурд, – отчетливо произнес он.

– Что? То, что мистер Ибер лежит на полу в своей комнате с дыркой в черепе, вовсе не абсурд.

– Все это дело. Во-первых, тебе не следовало в него лезть.

– Может, и не следовало. Но вы сами толкнули меня на это.

– Я тебя никуда не толкал. Я чинил препятствия.

Я закинул ногу на ногу.

– Разумеется, мне следовало позвонить в участок и сообщить копам, где они могут найти кое-что интересное для себя, но я этого не сделал, решив, что вы можете иметь на это свою точку зрения.

– У меня нет никакой точки зрения, и я не собираюсь ее иметь.

– В таком случае я им позвоню. Из автомата. Хоть и говорят, что пока еще невозможно установить, с какого номера был сделан вызов, тем не менее на свете случаются чудеса. Далее, что я должен буду сделать после этого: вернуться к себе (я хочу сказать – к Джареллу), и если да, то как мне себя вести?

– Я же сказал тебе – у меня нет никакой точки зрения! Зачем тебе вообще туда возвращаться?

Я опустил ногу.

– Разумеется, вы можете спрятаться в кусты. В таком случае я появлюсь там только для того, чтобы вернуть Джареллу его десять тысяч и передать, что мы откланиваемся. Но вы сами понимаете, что теперь все обстоит не так просто. Когда полицейские установят, что Ибер служил секретарем у Джарелла и был уволен, они заявятся со своими вопросами к нашему клиенту. Если же они узнают, что Джарелл нанял вас, а вы послали меня на место Ибера, – не ворчите, знаю, вы думаете иначе, но они-то все равно решат, что именно вы меня туда послали, – нам, как вы понимаете, от них достанется. Но даже если копы об этом и не узнают, все равно перед ними стоит проблема, а именно: вчера в конце дня из стола Джарелла был похищен револьвер тридцать восьмого калибра, нам же известно, что вчера утром там был Ибер, появление которого произвело настоящий переполох в доме. Если же вдобавок ко всему прочему мы установим, что пуля, которой он был застрелен, тоже оказалась тридцать восьмого калибра, то как мы поступим: подошьем это к делу или оставим все как было?

Вульф хмыкнул.

– Это может оказаться простым совпадением. Если найдется револьвер мистера Джарелла и если установят, что Ибер был застрелен из него, тогда другое дело.

– Мы же тем временем не будем принимать это совпадение во внимание, не так ли?

– Просто не станем это разглашать.

– Значит, если я вас правильно понял, мы оставляем у себя эти десять тысяч и Джарелла в клиентах. Если выяснится, что он убийца, то, черт побери, у других юристов тоже имеются среди клиентов убийцы.

Зазвонил телефон. Я повернулся и взял трубку, заметив при этом, что Вульф тоже потянулся к аппарату на своем столе, а такое он без моего сигнала делает очень редко.

– Резиденция Ниро Вульфа. У телефона Арчи Гудвин.

– Где вас черти носят? Это Джарелл.

– Вам известно, мистер Джарелл, какой номер вы набрали? Я нахожусь с докладом у мистера Вульфа. Он, собственно, как раз дает мне инструкции относительно нашего дела.

– Я сам дам вам инструкции. Нора говорит, что вы ушли в пять тридцать. Вы отсутствуете уже четыре часа. Когда вы появитесь?

– Ну, скажем, через час.

– Я буду в библиотеке.

Он повесил трубку. Я положил свою на рычаг и выпрямился. Вульф не спускал с меня взгляда.

– Чувствую, ты разбираешься в ситуации, – проронил он.

– Да, сэр.

– Это убийство может быть, а может и не быть связано с тем делом, которое ты расследуешь по просьбе Джарелла. Не перебивай меня: хорошо, мы будем это расследовать. Иногда убийство поднимает лишь легкую рябь, но гораздо чаще – высокие волны. Разумеется, ты возвращаешься туда не затем, чтобы водить дам к «Рустерману» или таскаться с ними по танцулькам. Я ни в чем не раскаиваюсь. Допустим, мы попали в передрягу, потакая ослиному упрямству нашего клиента. Но если Ибер был убит из револьвера мистера Джарелла, что вполне вероятно, мы волей-неволей оказались в этом замешаны и должны выпутаться если не с выгодой для себя, то хотя бы без ущерба. Это наша совместная задача. В высшей степени невероятно, чтобы убийство Ибера не было связано с кем-нибудь из этого сборища хищников и паразитов. Я не могу научить тебя, как действовать, поскольку все зависит от развития событий. Ты будешь руководствоваться своим умом и опытом и по мере надобности докладывать мне обо всем. Мистер Джарелл сказал, что сам даст тебе инструкции. Ты хотя бы приблизительно догадываешься, что они собой представляют?

– Нет, не догадываюсь.

– Значит, мы не можем их предвосхитить. Будешь звонить в полицейский участок?

– Да, по пути.

– Это ускорит дело. Иначе трудно сказать, когда обнаружат тело.

Я встал.

– Если станете мне туда звонить, разговаривайте пристойно. У Джарелла на столе четыре телефона, два из них у меня под подозрением.

– Я не собираюсь туда звонить. Звони мне сам.

– Хорошо, – согласился я и вышел.

Глава шестая

Сопровождаемый холодным взглядом привратника, я миновал холл, поднялся на десятый этаж в специальном лифте и, отперев собственным ключом входную дверь, обнаружил, что электронную систему безопасности еще не включили. Разумеется, меня тут же встретил Стек и сообщил, что мистер Джарелл ожидает меня в библиотеке. Теперь я смотрел на него совсем другими глазами. Ведь этот трюк с ковриком мог проделать и он, чтобы завладеть револьвером. Правда, у Стека были свои обязанности, но он мог выкроить время и для этого.

Услышав голоса в гостиной, я заглянул туда и увидел за карточным столиком Треллу, Нору и Роджера Фута. Роджер поднял голову.

– Мы играем в пинокль. Присоединяйтесь.

– К сожалению, не могу. Я нужен мистеру Джареллу.

– Приходите, когда освободитесь. Персик прекрасно прошел забег. Прекрасно! На пять корпусов сзади на повороте и всего на голову отстал на финише. Прекрасно!

Вот уж воистину неунывающий неудачник, думал я, шагая по коридору. Нечасто встречается такой спортивный дух. «Прекрасно!»

Дверь в библиотеку была открыта. Зайдя, я прикрыл ее за собой. Джарелл, рывшийся в одном из шкафчиков, отрывисто бросил:

– Через минуту буду свободен.

Я уселся в кресло рядом с его столом. В пепельнице лежала сигара «портанагос» с наростом пепла длиной в дюйм, и я понял по запаху, что она еще не потухла. Следовательно, мистер Джарелл встал из-за стола не раньше чем полторы-две минуты назад. Вот что значит быть детективом с тренированными мозгами – сам того не желая, замечаешь все детали.

Джарелл подошел к столу, сел в кресло, стряхнул с сигары пепел и сделал две затяжки.

– Зачем вы ходите к Вульфу? – спросил он.

– Он платит мне жалованье. Он любит знать, за что он его платит. К тому же я доложил ему по телефону о пропаже вашего револьвера, и он захотел расспросить меня об этом подробнее.

– А вам обязательно было докладывать?

– Я решил, что так будет лучше. Вы его клиент, а Вульф страх как не любит, когда его клиенты погибают от пуль. Так что, если бы вас пристрелили из этого револьвера, о пропаже которого я ему не доложил, он бы на меня разозлился. Кроме того, мне показалось, что он может нам кое-что подсказать.

– И он это сделал?

– Не совсем так. Мистер Вульф сделал кое-какие комментарии. В частности, он сказал, что вы осел. И что вам следовало согнать их всех вместе и позвать полицейских, чтобы те провели обыск.

– Вы, надеюсь, сказали ему, что я убежден в том, что револьвер взяла моя невестка?

– Разумеется. Но если даже оружие на самом деле взяла она и если она рассчитывает использовать его против вас, все равно это самый надежный способ. Револьвер бы вернулся на прежнее место, а она убедилась бы в том, что ваша голова не продырявлена и что в будущем тоже, скорее всего, останется целой.

Джарелл никак не прореагировал на мое замечание о продырявленной голове.

– Но ведь вы сами сказали, что револьвер вполне может очутиться в кадке на балконе!

– Я не употребил слово «вполне», но если даже и употребил, это еще ни о чем не говорит. Теперь револьвер был бы у нас в руках. Вы сказали по телефону, что хотите дать мне инструкции. Они касаются того, где найти револьвер.

– Нет. – Джарелл затянулся, вынул сигару изо рта и выпустил облако дыма. – Не помню, рассказывал ли я вам о Корее Брайэме.

– Немного. В особые подробности вы не вдавались. Сказали только, что он ваш старый друг. Нет, слово «друг» вы не употребляли, вы сказали, что Брайэм перебежал вам дорожку и что вы думаете, что к этому приложила руку ваша невестка. Я был несколько удивлен, когда увидел его здесь.

– Мне необходимо, чтобы он здесь бывал. Пусть считает, будто я поверил его объяснениям и ничего не заподозрил. Дело касалось пароходной компании. Я обнаружил, что этой компании может быть предъявлен иск, приготовился выкупить векселя и оказать на компанию нажим, но, когда приступил к этому вплотную, обнаружил, что меня опередил Брайэм. Он сказал, что узнал об этом из других источников, что ему не было известно о том, что этим занимаюсь я, но он – страшный врун. Об этом, помимо меня, не знала ни одна живая душа. А я все держал в строжайшей тайне. Брайэм получил эти сведения из моего дома – от моей невестки.

– В связи с этим напрашивается ряд вопросов, – заметил я. – Нет, я не стану спрашивать у вас, почему Сьюзен ему об этом сообщила, поскольку заранее знаю, каков будет ваш ответ. Она дарит мужчинам всё, включая… м-м… свою благосклонность, потому что такая уж уродилась. Но как ей удалось завладеть этой информацией?

– Вчера она завладела револьвером, не так ли?

– Этого ни вы, ни я не знаем. Кстати, сколько раз уже фигурировал прежде на экране этот коврик?

– Ни разу. Это что-то новое. Моя невестка знает, как получить то, что ей хочется. Она могла узнать про это от Джима Ибера или зайти в библиотеку вместе с моим сыном, когда нас с Норой здесь не было, за чем-нибудь его отослать и найти то, что ей нужно. Одному Богу известно, что она могла здесь найти. Я часто руководствуюсь секретной информацией, очень многое фиксируется на бумаге. Теперь я просто опасаюсь оставлять здесь что-либо важное. Черт побери, она должна отсюда убраться!

Джарелл схватил сигару и, обнаружив, что та погасла, швырнул ее в пепельницу.

– И вот еще на что обратите внимание. Если бы эта сделка выгорела, я бы положил в карман миллион чистой прибыли, возможно, даже больше. Значит, вместо меня деньги достались Брайэму. Разумеется, Сьюзен получила свою долю, будьте спокойны. Вот в связи с этим я и хотел дать вам инструкции. Она где-то припрятала денежки, хорошо бы обнаружить где. Быть может, вас наведет на след Брайэм. Займитесь им. Он важный гусь, но перед моим секретарем нос задирать не станет, стоит лишь подойти к нему с нужной стороны. Есть еще один путь. Джим Ибер. Им тоже займитесь. И помните о нашей сделке – нашей с вами. Десять тысяч долларов в тот самый день, когда она отсюда вылетит, одна, без моего сына, и еще пятьдесят тысяч, когда будет оформлен развод…

Возможно, мистер Джарелл увлекся и обо всем забыл, а может, сообразил: я потом вспомню, что он советовал мне заняться Джимом Ибером уже тогда, когда Ибер был недосягаем, о чем он, выходит, в тот момент не знал.

Я напомнил ему, что любая сделка предполагает наличие двух сторон, я же его предложение не принял, но он отказался дискутировать со мной по этому поводу. Его предложение обработать Джима Ибера дало мне возможность задать несколько вопросов, касающихся его бывшего секретаря, что я и сделал. И хотя кое-какие ответы содержали полезные сведения о характере покойного, ни один из них не проливал света на самый важный факт его жизни – его смерть. Ибер прослужил у Джарелла пять лет, был холостяк, пресвитерианец (хотя в церковь ходил редко), играл по воскресеньям в гольф, ему везло за карточным столом и так далее. Попутно я узнал кое-что о Корее Брайэме.

Спал я, по обыкновению, хорошо, но проснулся ровно в семь. Я повернулся на другой бок и закрыл глаза, но это не помогло. Сон ко мне не шел. Вот досада. Меня подмывало встать, одеться, спуститься в студию и послушать восьмичасовые новости. В полицию я позвонил ровно в десять тридцать вечера и фальцетом сообщил, что им не мешало бы заглянуть в квартиру по такому-то адресу на Сорок девятой авеню, так что к настоящему моменту новость уже должна была стать достоянием журналистов. Мне так хотелось послушать их комментарии, однако во вторник я появился к завтраку в восемь двадцать пять, в среду – в девять пятнадцать, в четверг – в девять двадцать. И если я нарушу эту традицию и отправлюсь ни свет ни заря слушать радио, а потом растрезвоню всем о том, что услышал (не стану же я об этом молчать?), кому-нибудь непременно придет в голову, что это неспроста.

Пробыв положенное время под душем, я побрился, вдел запонки в рукава чистой рубашки, сделал еще кое-что, и история повторилась. Я надевал брюки, я уже почти натянул их, когда раздался стук в дверь, отнюдь не робкий.

– Кто там? – откликнулся я.

Вместо ответа дверь распахнулась, и на пороге появился Джарелл.

– Доброе утро, – приветствовал я его. – Опять вы не дождались, пока я надену туфли.

Он прикрыл за собой дверь.

– Срочное сообщение, Джим Ибер мертв. Тело найдено в его квартире. Убит. Из огнестрельного оружия.

Я уставился на него, стараясь не переигрывать.

– Когда?

– Услышал об этом по радио в восьмичасовой сводке. Они обнаружили труп вчера вечером. С пулей в затылке. Больше никаких сведений. Даже не упомянули, что Ибер служил у меня. – Джарелл направился к креслу, тому огромному, что стояло у окна, и плюхнулся в него. – Хочу обсудить это с вами.

Возле этого самого кресла я только что поставил свои туфли с чистыми носками внутри, намереваясь сесть в него и обуться. Я забрал их оттуда, сел в другое кресло, застегнул брюки и, надевая носок, сказал:

– Если копы еще не докопались до того, что он служил у вас, то сами понимаете – докопаются.

– Я это понимаю. Они могут нагрянуть в любую минуту. Как раз насчет этого я и хотел с вами поговорить.

Я взял второй носок.

– Валяйте.

– Вам, Гудвин, известно, что такое расследование убийства. Известно лучше, чем мне.

– Да уж. Дело нешуточное.

– Вот именно. Вполне возможно, что полицейские уже кого-то заподозрили, даже, возможно, арестовали, хотя по радио об этом не сообщалось. Но если они никого не арестовали и не арестуют в ближайшее время, представляете, что начнется? Копы будут везде совать свой нос, причем как можно глубже. Ибер проработал у меня пять лет, он даже жил у меня. Им захочется узнать о нем все подробности, и в первую очередь они будут рассчитывать на информацию отсюда.

Я кивнул, завязывая шнурки:

– Да, когда дело касается убийства, наружу извлекают все секреты.

– Это мне известно. Уж лучше сразу говорить полицейским все, что спрашивают, разумеется в пределах разумного. Ведь если им покажется, будто я чего-то недоговариваю, все обернется во вред мне. Ну а если они спросят, почему я уволил Ибера, что я должен на это ответить?

Я уже обулся и мог теперь разговаривать с ним на равных. А то мне все казалось, что Джарелл вот-вот отдавит мне пальцы.

– Так и скажите: подозревали секретаря в разглашении деловых секретов.

Он покачал головой:

– Тогда копы спросят, что это за секреты и кому он их разгласил. А я вовсе не собираюсь посвящать полицейских в свои дела. Лучше скажу им, что Ибер стал рассеян, что он, как мне казалось, потерял всякий интерес к работе, вот я и решил с ним расстаться. И это не сможет опровергнуть никто из моих домашних, даже Нора. Что касается вас… Если они спросят у вас, вы можете сказать, что вам об этом известно немного, что у вас создалось впечатление, будто я был недоволен Ибером, но почему – вам неизвестно.

Я нахмурился:

– По-моему, мистер Джарелл, вы здорово перетрусили. Постарайтесь преодолеть свой страх. Инспектор Кремер и сержант Стеббинс из бригады по расследованию убийств – самые старые и самые заклятые враги мистера Вульфа, а следовательно, и мои. Как только они увидят меня и узнают, что я проживаю здесь под вымышленной фамилией, даже занял место Ибера, во все стороны полетят искры. Какую бы причину увольнения вы ни назвали, они вам все равно не поверят. Мне тоже. Никому не поверят. Больше всего им придется по душе версия, согласно которой вы решили пристрелить Ибера. Я слегка преувеличиваю, но это, по крайней мере, дает вам представление о наших взаимоотношениях в свете полицейского протокола. Так что я не могу сказать, что мне об этом известно немного.

– Ну да, конечно же, вы правы. Я как-то не сообразил… Послушайте… Гудвин, – начал Джералл тоном заговорщика, – я хочу попросить вас не говорить ничего о том, что произошло в среду, то есть о пропаже моего револьвера. Не потому, что я опасаюсь, будто Ибера могли убить именно из него. Нет, не в том дело… Вы представляете, какой поднимется шум, если до полиции дойдет, что мой револьвер был похищен как раз накануне убийства? А если вдобавок пуля окажется того же самого калибра, все будет во сто крат хуже. Об этом не знает никто, кроме нас с вами. Даже человек от «Хорланда». Он ушел до того, как я обнаружил пропажу.

– Я сказал вам, что об этом знает мистер Вульф.

– Полицейским ни к чему вступать в контакт с Вульфом.

– Возможно, и так, однако стоит им увидеть здесь меня, и они непременно пожелают это сделать. Повторяю, мистер Джарелл, мне кажется, вы все еще не в состоянии трезво разобраться в обстановке. Вы в состоянии разобраться в одном: в собственных чувствах к своей невестке. Вы жаждете насладиться местью. Вы наняли для этого мистера Вульфа, заплатив ему в качестве аванса десять тысяч долларов, потом предложили еще шестьдесят мне. А что, если вам рассказать все как есть инспектору Кремеру, именно ему самому, а не Стеббинсу, не Роуклиффу и, уж конечно, не этому выскочке, помощнику окружного прокурора? Я имею в виду историю с револьвером. Кремер начнет копаться и получит неоспоримые доказательства того, что Ибера застрелила Сьюзен. Ведь вы только этого и жаждете… Вы утверждаете, что револьвер взяла она. Если так, она взяла его с намерением использовать против кого-то. Почему бы не против Ибера?

– Нет, – решительно заявил Джарелл.

– Почему? Скоро вам станет известно, что Ибер был убит из револьвера тридцать восьмого калибра. Я мог бы разузнать об этом в течение часа, сразу же после завтрака. Так почему бы не рассказать обо всем Кремеру?

– Полиция не придет ко мне. Я этого не сделаю. Нет, черт побери, вы сами знаете, что я этого не сделаю. Не стану я посвящать полицию в свои личные дела. И не хочу, чтобы это делали вы либо Вульф. Теперь я и сам вижу, что моя выдумка не пройдет. Если копы обнаружат, что вы поступили на место Ибера, начнется черт знает что. Но они об этом не узнают. Вам следует сию же минуту убраться отсюда, ибо они могут нагрянуть прямо с утра. Если полицейским захочется узнать, где мой новый секретарь, я им объясню, что он проработал всего четыре дня и ему ничего не известно об Ибере. А вы убирайтесь отсюда.

– Куда?

– Да туда, откуда пришли, черт побери. – Джералл указал рукой на дверь. – Извините меня, Гудвин. Я свихнулся, как пить дать свихнулся. Если вас здесь не будет, а я, в свою очередь, смогу оправдать ваше отсутствие, копам и в голову не придет обратиться к вам либо к Вульфу. Передайте мистеру Вульфу, что я все еще остаюсь его клиентом и что я с ним свяжусь. Он сказал, что умеет молчать. Передайте ему, что его молчание может обернуться для него целым состоянием.

Джарелл вскочил с кресла.

– Это касается и вас. Я прижимистый делец, но отдавать долги умею. Давайте же, повязывайте галстук. Вещи можете оставить здесь – это не имеет значения. Заберете их потом. Мы друг друга понимаем, не так ли?

– Если даже и нет, поймем в будущем.

– Вы нравитесь мне, Гудвин. Уходите.

Я стал собираться. Он стоял и смотрел, как я повязываю галстук, надеваю пиджак, собираю всякие мелочи и засовываю их в портфель. Заворачивая за угол в конце холла, я обернулся и увидел, что Джарелл стоит возле моей двери. Я расстроился, что не встретил ни в коридоре, ни в прихожей Стека; очевидно, у него были какие-то утренние дела.

Выйдя из парадного, я остановил такси и в четверть десятого уже поднимался по ступенькам старого особняка на Западной Тридцать пятой улице. Вульф, разумеется, был в оранжерее со своими орхидеями, как всегда по утрам, с девяти до одиннадцати.

Цепочка оказалась накинута, и мне пришлось позвонить. Дверь открыл Орри Кетер. Он протянул руку:

– Взять ваш портфель, сэр?

Я отдал ему портфель, прошел через холл и толкнул дверь на кухню. Фриц обернулся от мойки:

– Арчи! Вот радость-то! Вернулся?

– По крайней мере, к завтраку успел. Господи, как же я проголодался! Даже апельсинового сока не успел выпить. Пожалуйста, дюжину оладий.

Я осилил всего семь.

Глава седьмая

Я вошел в кабинет свежий и сытый, как раз поспев к десятичасовой сводке новостей. Сказали почти все то же самое, что слышал Джарелл два часа тому назад.

Валявшийся на кушетке Орри спросил:

– Ну и как? Я ведь круглый невежда, поэтому и приходится задавать вопросы. Тебя что интересует? Проект национального бюджета?

– Да, ведь мне его подписывать. К тому же я сейчас работаю над книгой по криминологии. Прошу прощения, я занят.

Я набрал номер «Газетт», который знал на память, попросил соединить меня с Лоном Коэном, и через минуту последний был на проводе.

– Лон? Арчи. Я соби…

– Я занят.

– Я тоже. Я собираю сведения для своей новой книги. Из чего ты застрелил Джеймса Л. Ибера? Из аркебузы?

– Нет, моя аркебуза в закладе. Я стрелял из кремневого ружья. Тебе-то что?

– Да просто полюбопытствовал. Если удовлетворишь мое любопытство, я в один прекрасный день удовлетворю твое. Пуля обнаружена?

Лон – замечательный парень, отменно играет в покер, но страдает профессиональной болезнью всех журналистов: прежде чем ответить на какой-либо вопрос, непременно должен задать свой. Так было и сейчас.

– Что, Вульф уже приложил руку к этому делу?

– Не руку, а ногу. Нет, это не для огласки. Если что, ты, как всегда, будешь первым. Пуля нашлась?

– Да. Об этом стало известно всего несколько минут назад. Тридцать восьмого калибра. Вот пока и все. Кто клиент Вульфа?

– Директор ФБР. Кого-нибудь арестовали?

– Нет. Господи, дай копам время посидеть спокойно и подумать! Прошло всего двенадцать часов. Услышав сейчас твой голос, я сразу же подумал вот о чем: в участок вчера вечером позвонил ты, и я на тебя в обиде. Должен был сперва позвонить мне.

– Да? В следующий раз так и сделаю. Вы с копами уже напали на какой-нибудь след?

– На след убийцы? Нет. Пока самый интересный факт из тех, что попали полиции в руки, – это то, что он всего пару недель назад работал у одного деляги, некоего Отиса Джарелла. Черт побери! Да ты ведь совсем недавно меня про него расспрашивал!

– Точно, было такое дело.

– Что, Джарелл – клиент Вульфа?

– Я же объяснил тебе, кто наш клиент. Именно поэтому я тебе и звоню. Решил, вдруг ты случайно вспомнишь, что намедни я расспрашивал тебя о мистере Джарелле, и хотел предупредить тебя, чтобы ты не слишком доверял своей памяти и на всякий случай помалкивал, пока не получишь дальнейших указаний. Валяй раскапывай свои новости и служи верой и правдой общественности. В один прекрасный день ты, вероятно, кое-что от меня услышишь.

– Заходи ко мне. Угощу ланчем.

– Извини, Лон, никак не могу. И не стреляй больше деревянными пулями.

Когда я повесил трубку, Орри спросил:

– А что такое аркебуза?

– Сам догадайся. Гибрид арки с бусами. Земноводное.

– Вот что, с меня хватит. – Он сел на кушетке. – Согласен, я не должен вмешиваться в твои так называемые дела, но имею я право знать, что такое аркебуза. Ты хочешь, чтобы я отсюда ушел?

Я сказал, что не хочу и что у меня в его присутствии согласно закону контрастов лучше работает голова. Однако Орри все равно прогнали из кабинета, когда там в одиннадцать появился Вульф. Я уже позвонил ему из кухни по внутреннему телефону и доложил, что нахожусь на месте, поэтому он мне не удивился. Вульф подошел к моему столу, просмотрел утреннюю почту, которая оказалась на редкость скудной, поправил пресс-папье и уставился на меня в упор.

– Ну?

– По-моему, подоспело время дать исчерпывающий ответ.

Его взгляд скользнул поверх моего плеча в сторону кушетки.

– Если ты, Орри, понадобишься нам по этому делу, мы снабдим тебя всей необходимой информацией. Но это не к спеху.

– Слушаюсь, сэр.

Орри встал с кушетки и вышел. Когда за ним закрылась дверь, я приступил к докладу:

– Я звонил Лону Коэну. Пуля, которой был убит Ибер, оказалась тридцать восьмого калибра. Джарелл не знал об этом сегодня утром, когда влетел в мою комнату, правда предварительно постучав, но не дождавшись разрешения войти. Он знал только то, что передавали в восьмичасовой сводке новостей. Надеюсь, вы тоже ее слыхали. Все равно он был страшно взволнован. Когда я перейду к подробному докладу, вам станет известно, что он говорил. Все кончилось тем, что он велел мне поскорее убраться, пока не появились полицейские. Он просил передать, что остается вашим клиентом, что сам свяжется с вами и что молчание может обернуться для вас целым состоянием. И для меня тоже. Мое молчание стоит не дешевле вашего. Теперь, когда я узнал, что это была пуля тридцать восьмого калибра, у меня лишь две альтернативы: либо пойти в полицию и раскрыть все карты, либо ознакомить вас с партитурой и текстом. Дабы вы всё выслушали и вникли в дело. Если меня упрячут за решетку за сокрытие улик, вы так или иначе окажетесь отрезанным от всего мира, так что вам придется последовать за мной.

– Ха! Я уже сказал вчера вечером, что нет надобности сообщать в полицию о том, что может оказаться обычным совпадением. – Вульф вздохнул. – Однако я допускаю, что мне придется тебя выслушать. Что касается того, вникать мне в дело или не вникать, то это мы еще посмотрим. Приступай.

На рассказ у меня ушло два часа. Не могу сказать, что я донес до босса каждое слово, которое было произнесено за истекший период времени, но я постарался передать все как можно точнее. Я опустил кое-что из беседы между мною и Лоис во вторник вечером в «Колонн» – из того, что обычно говорится в перерыве между танцами, когда оркестр прекрасен, а ваша партнерша и того лучше. Все остальное я до его сведения довел, а он это к сведению принял.

Уж если Вульф слушает, то слушает по-настоящему. Мне пришлось прерваться всего лишь раз, когда вошел Фриц с двумя бутылками пива, которые мой патрон заказал по телефону. Последние полчаса он слушал, откинувшись в кресле и закрыв глаза, но это не значило, что он отключился.

Я встал, потянулся и снова сел.

– Итак, из всего сказанного можно сделать вывод, что нам нужно выжидать: то есть сложить руки и только есть, спать и обдумывать, какую назвать сумму, – подытожил я.

– Не такой уж и тяжкий у нас удел, Арчи.

– Но вы прекрасно знаете, что нам остается одно из двух. Либо порвать с Джареллом, рассчитаться с ним и передать дело Кремеру. Он бы это оценил.

Вульф скривил физиономию и открыл глаза:

– Либо?

– Либо вам самому взяться за это.

– За что? За расследование убийства Ибера? Меня никто не нанимал для этого.

Я ухмыльнулся:

– Это вас не спасет. Вы называете это уклонением от ответственности, я – уклонением от удара. Убийство касается нас лишь в определенной степени, если его мог совершить кто-то из домочадцев Джарелла, воспользовавшись его револьвером. Спрашивается: сообщим ли мы о револьвере Кремеру? Нам этого делать не хочется. Клиенту тоже. Но в том случае, если мы решим доложить об этом Кремеру, нам необходимо выяснить, верно ли, что Ибера убил один из тех, кто живет в доме мистера Джералла. Разумеется, нужно сие не для того, чтобы сделать приятное судье и жюри присяжных, а для того, чтобы позаботиться о самих себе. Если окажется, что все они ни при чем, то пускай Кремер катится ко всем чертям. Если же убийца действительно кто-то из домочадцев, тогда будем действовать по обстановке. Но все это возможно выяснить лишь при том условии, что к делу подключаетесь вы, а если вы к нему подключаетесь, то мне придется позвонить Джареллу и сказать, что сегодня в шесть вечера я собираю всех у нас в кабинете. Что-нибудь не так? Не в порядке?

– Ты не в порядке, – проворчал Вульф.

– Да, сэр. Конечно, в связи с этим возникают кое-какие осложнения: ведь для них я – Ален Грин, а потому никак не могу находиться здесь в качестве Арчи Гудвина, но ведь это так просто уладить. В Арчи Гудвина может превратиться Орри и посидеть за моим столом, я же снова побуду Аленом Грином. Поскольку я был в доме, когда обнаружилось исчезновение револьвера, мое присутствие обязательно. – Я посмотрел на настенные часы. – Через восемь минут подадут ланч. Я должен немедленно позвонить Джареллу.

Я не спеша повернулся в кресле, потратив на это секунд десять, придвинул к себе телефон, снял трубку и стал набирать номер, давая Вульфу время меня остановить. Он этого не сделал. Да и с какой стати ему было меня останавливать, если я припер его к стене своей железной логикой? Он даже не пошевелился, чтобы взять трубку.

В ухе раздалось:

– Офис мистера Джарелла.

Это была не Нора, а какой-то мужчина. Мне показалось, будто я его узнал. Я сказал, что звонит Ален Грин и что мне нужен мистер Джарелл. Через секунду тот был у телефона.

– Я вас слушаю, Грин.

Я понизил голос:

– Нас кто-нибудь подслушивает?

– Нет.

– Вы в этом уверены?

– Да.

– Трубку брал Уимен?

– Да.

– Он с вами в библиотеке?

– Да.

– Тогда говорить буду я, а вы только отвечайте «да» или «нет». Я сейчас нахожусь у мистера Вульфа. Известно ли вам, что пуля, которой убит Ибер, оказалась тридцать восьмого калибра?

– Нет.

– В таком случае довожу это до вашего сведения. Были посетители?

– Да.

– Что-нибудь чрезвычайное?

– Нет.

– Перезвоните мне позже и, если желаете, расскажите подробнее. Я звоню по поручению мистера Вульфа. Теперь, когда нам стало известно, что пуля тридцать восьмого калибра, он считает, что я должен уведомить полицию относительно вашего револьвера. Иначе нам могут пришить дело за сокрытие улик. Он самым решительным образом настроен это сделать, однако может и отложить, но только при одном условии. Условие следующее: сегодня в шесть вечера вы соберете всех в его кабинете, и он будет задавать вам вопросы. Под всеми мистер Вульф подразумевает: вас, вашу жену, Уимена, Сьюзен, Лоис, Нору Кент, Роджера Фута и Корея Брайэма. Я буду присутствовать в качестве Алена Грина, вашего секретаря. За моим столом будет сидеть другой человек, которого представят как Арчи Гудвина.

– Я не понимаю, каким образом…

– Помолчите. Вижу, вам не терпится высказаться, но придется помолчать. Можете сказать им, что мистер Вульф все объяснит сам, что он, кстати, и сделает. Вы говорили кому-нибудь из домаших, что пропал револьвер?

– Нет.

– И не говорите. Вульф объяснит им, что, когда вы узнали о том, что Ибер был застрелен из револьвера тридцать восьмого калибра – теперь это наверняка уже сообщалось по радио и, разумеется, появится в вечерних выпусках газет, – то, естественно, обеспокоились и наняли Вульфа расследовать это дело. Он же настаивает на встрече со всем семейством. Знаю, у вас имеются возражения, но вам придется их проглотить. Если же вам непременно нужно высказаться, отделайтесь от Уимена и Норы и позвоните мне. Если от вас не будет звонка, ждем вас всех в шесть вечера.

– Я вам перезвоню.

– Договорились. Буду рад вас видеть. – Я повесил трубку и повернулся к Вульфу: – Вы слышали всё, кроме его «нет» и «да». Довольны?

– Нет, – буркнул он; по-моему, это у него уже просто-напросто превратилось в рефлекс.

Вульф, как вы знаете, терпеть не может, когда прерывают чью-то трапезу, реагируя на это почти так же болезненно, как если бы прервали его собственную. В этом доме заведено следующее правило: когда мы сидим за столом, на звонки отвечает Фриц из кухни (разумеется, в том случае, когда не происходит ничего из ряда вон выходящего); если же дело оказывается срочным, трубку беру я. Конечно, случись что-нибудь эдакое, Вульф тоже мог бы встать из-за стола. Но я, признаться, не припомню такого экстраординарного случая.

В тот день Фриц кормил нас блюдом, которое Вульф прозвал «ежиным омлетом» и которое на вкус куда приятнее, чем на слух. Зазвонил телефон. Я сказал Фрицу, чтобы он не беспокоился, и сам прошел в кабинет. Звонил Джарелл, у которого, как выяснилось, нашлись и другие аргументы, кроме «да» и «нет». Я позволил клиенту выпустить пар, но вскоре спохватился, что омлет либо остынет, либо высохнет, и твердо заявил, что, если он сегодня в шесть часов не соберет в кабинете Вульфа всех своих домашних, мы поступим так, как посчитаем нужным.

Вернувшись за стол, я обнаружил, что благодаря стараниям Вульфа и Орри омлет не успел ни высохнуть, ни остыть. Мне пришлось довольствоваться крохами.

Только мы принялись за авокадо, взбитое с сахаром, лимонным соком и ликером шартрез, как раздался звонок в дверь. Во время трапез дверь тоже открывает Фриц, но я подумал, что это мог примчаться Джарелл, чтобы продолжить начатый по телефону разговор, поэтому вышел из-за стола и отправился в холл взглянуть через одностороннюю стеклянную панель, кто пожаловал.

Вернувшись в столовую, я доложил Вульфу:

– Один из фигурантов уже здесь. Стенографистка Нора Кент.

Он проглотил авокадо.

– Что за ерунда. Ты ведь назначил им на шесть?

– Да, сэр. Но она могла прийти по собственной инициативе. – Снова раздался звонок. – И хочет войти. – Я ткнул большим пальцем в сторону Орри. – Арчи Гудвин может проводить ее в кабинет и закрыть дверь.

– К черту! – Бедняга Вульф, придется ему начать шевелить мозгами раньше, чем он того ожидал. – Ты – Арчи Гудвин, – бросил он Орри.

– Слушаюсь, сэр. Это понижение, но я приложу все усилия, чтобы снова выбиться в люди. Я ее знаю?

– Нет. Ты никогда не видел ее и не слышал о ней. – Снова раздался звонок. – Проведи даму в приемную, вернись и доешь ланч.

Орри вышел, прикрыв за собой дверь, но приемная находится напротив столовой. Нора же могла встревожиться, если бы, проходя мимо, услышала голос Алена Грина, так что свой рот я решил использовать исключительно для поглощения авокадо.

Орри вернулся на место и сказал:

– Вы не оговорили, чтобы я специально подчеркнул тот факт, что я – Арчи Гудвин. Она меня об этом не спросила, поэтому я никак ей не представился. Посетительница назвалась Норой Кент и пояснила, что пришла к мистеру Вульфу. Как долго мне быть Арчи Гудвином?

– Мистер Вульф никогда не говорит за столом о деле, и ты, Орри, это знаешь, – не выдержал я. – Тебе еще не сказали, но ближе к вечеру тебе придется побыть какое-то время мной, так что репетиция не повредит. Просто сиди за моим столом с хитрым видом, вот и все. Я буду следить за тобой через свой «глазок». Если, конечно, у мистера Вульфа нет иных планов.

– У меня нет никаких планов, – буркнул Вульф.

«Глазок» диаметром в десять дюймов находится в стене на уровне глаз в двенадцати футах справа от стола Вульфа. Со стороны кабинета он прикрыт, казалось бы, просто чудесной картиной, изображающей водопад, но с наружной стороны, то есть со стороны холла, ничем не прикрыт, так что через него можно не только видеть, но и слышать. Моей самой длинной вахтой возле этого «глазка» было одно ночное бдение, когда четыре человека ожидали в приемной появления Вульфа (он тем временем болтал на кухне с Фрицем), а мы рассчитывали, что один из них проберется в кабинет и вытащит кое-что из стола Вульфа. В нашу задачу входило узнать, кто именно это будет. Я проторчал возле «глазка» около трех часов, но дверь из приемной так и не открылась.

Орри подождал, пока я займу место на наблюдательном пункте, и лишь тогда распахнул перед Норой дверь из приемной, поэтому я видел представление с самого начала. Он, можно сказать, провалил роль Гудвина, представляя посетительницу Вульфу, а когда уселся за мой стол, стало еще хуже. Придется отрепетировать с ним в преддверии шестичасовой встречи. Его и Нору я видел хорошо, а Вульфа мог видеть, лишь засунув нос в самую дырку и прижавшись лбом к верхнему краю, да и то в профиль. Ниже приводится протокол беседы.

Вульф. Прошу прощения, мисс Кент, что заставил вас ждать. Мисс Кент, если не ошибаюсь?

Нора. Да. Я служу у мистера Отиса Джарелла стенографисткой. Надеюсь, вы его знаете.

Вульф. Что ж, никто не может запретить надеяться. Право надеяться должно охраняться как зеница ока. Я вас слушаю.

Нора. Вы знаете мистера Джарелла?

Вульф. Моя дорогая леди, у меня тоже имеются свои права. К примеру, право уклоняться от расспросов незнакомых людей. Вы пришли ко мне без предупреждения.

(Это было задумано как удар. Если Вульф и достиг своей цели, посетительница перенесла этот удар стойко.)

Нора. У меня не было времени вас предупредить. Я должна была повидать вас немедленно. Я хочу спросить у вас: почему вы направили своего доверенного помощника Арчи Гудвина на службу к мистеру Джареллу в качестве секретаря?

Вульф. Не припомню, чтобы я это делал. Арчи, я посылал тебя работать секретарем у мистера Джарелла?

Орри. Нет, сэр, что-то я такого не припомню.

Нора (не глядя на Орри). Это не Арчи Гудвин. Я узнала Арчи Гудвина с первого взгляда. Я веду специальный альбом, куда наклеиваю вырезки из газет и журналов, в том числе и фотографии людей, которыми восхищаюсь. Там есть три ваших фото, мистер Вульф (два из газет и одно из какого-то журнала), и снимок Арчи Гудвина. Он был опубликован в прошлом году в «Газетг», когда вы задержали этого убийцу… как его… Патрика Дигана. Я узнала Гудвина сразу же, как только увидела. А когда заглянула в свой альбом, у меня исчезли последние сомнения.

(Орри обратил свой взор на чудесную картину, изображающую водопад, и, хотя он не мог меня видеть, его глаза, как я заметил, налились кровью. Я ему посочувствовал. Ведь бедняге дали понять, что его роль провалена окончательно по причинам, от него не зависящим, а он сидит там как дурачок.)

Вульф (не подавая виду, что обескуражен). Я польщен, мисс Кент, что попал в ваш альбом. Мистер Гудвин, разумеется, тоже. Однако же…

Нора. С какой целью вы подослали его к мистеру Джареллу?

Вульф. Прошу прощения, однако нам потребуется гораздо меньше сил и времени, если в дальнейшем мы будем разговаривать с вами, исходя из определенных предположений. И без всяких предвзятостей. Вы, как я понял, убеждены в том, что мистер Гудвин нанялся секретарем к мистеру Джареллу и что это я его туда послал, в чем вас было бы бесполезно разубеждать. Предположим, вы правы. Я с этим не соглашаюсь, а просто допускаю во избежание дальнейших дискуссий. Итак, что дальше?

Нора. Так, значит, я права! И вы не можете это отрицать.

Вульф. Нет, я допускаю это в качестве предположения, а не факта. Какая вам разница? Что, мистер Гудвин поступил на это место под своей фамилией?

Нора. Нет, конечно. Вы сами об этом знаете. Мистер Джарелл представил мне его как Алена Грина.

Вульф. А вы сказали мистеру Джареллу, что это вымышленная фамилия? Что вы узнали в этом человеке Арчи Гудвина?

Нора. Нет.

Вульф. Почему?

Нора. Потому что тогда я еще не разобралась в ситуации. Я решила, что мистер Джарелл мог нанять вас по какой-либо причине и что он прекрасно знает, кто такой этот Грин, но не хочет, чтобы об этом узнал кто-то еще. Я рассудила, что в таком случае мне лучше всего молчать. Теперь все изменилось. Теперь я считаю, что вас мог нанять не мистер Джарелл, а кто-то другой, тот, кому нужно кое-что разузнать о делах мистера Джарелла. Думаю, вам удалось каким-то образом устроить Гудвина к нему секретарем, а сам мистер Джарелл его настоящей фамилии не знает.

Вульф. Для того чтобы выяснить это, вам незачем было приходить ко мне. Достаточно было спросить у самого мистера Джарелла. Вы у него не спрашивали?

Нора. Нет. И я уже сказала вам почему. К тому же… Существуют причины…

Вульф. Причины существуют почти всегда. Или же мы выдумываем их сами. Вы только что произнесли фразу: «Теперь всё изменилось». Что именно?

Нора. Сами знаете что. Произошло убийство. Убили Джима Ибера. Арчи Гудвин наверняка вам об этом доложил.

Вульф. Я бы желал, чтобы все оставалось лишь на уровне гипотезы. А теперь, мадам, вам следует сказать, с какой целью вы ко мне обратились, разумеется принимая во внимание высказанные вами предположения.

(В понедельник днем я отметил, что Нора не выглядит на свои сорок семь лет. Сейчас ей спокойно можно было дать ее возраст. Серые глаза по-прежнему светились живостью и умом, плечи она держала все так же прямо, но теперь оказалось, что у Норы есть морщинки и складки, которых я раньше не заметил. Конечно, все зависит от того, под каким углом падает свет, а может, всему виной были эти струи водопада.)

Нора. Если мы предположим, что я права, то этот человек (в сторону Орри) никак не может быть Арчи Гудвином. Я не знаю, кто он такой. Его фотографии в моем альбоме нет. Я скажу, зачем пришла. Но только вам лично.

Вульф. Резонно. Арчи! Боюсь, тебе придется оставить нас вдвоем.

(Бедный Орри! Его сегодня дважды изгоняли из кабинета как Орри Кетера, а теперь выгоняют как Арчи Гудвина. У него оставалась единственная надежда – получить роль Ниро Вульфа. Когда за Орри закрылась дверь, наша гостья заговорила.)

Нора. Хорошо, я вам признаюсь. Сразу же после ланча я отправилась по одному поручению, а когда вернулась домой, мистер Джарелл сказал мне, что пуля, сразившая Джима Ибера, оказалась тридцать восьмого калибра. И я знаю, почему он мне это сказал. У моего шефа есть револьвер, тоже тридцать восьмого калибра, который он обычно держит в ящике своего стола. В среду днем револьвер был на месте. В четверг утром, то есть вчера, его там уже не оказалось. И нет до сих пор. Мистер Джарелл не спрашивал у меня насчет этого револьвера, даже разговора о нем не заводил. Я не знаю…

Вульф. А вы сами не заводили разговора на эту тему?

(Орри был уже рядом со мной.)

Нора. Нет. Я подумала: а вдруг мистер Джарелл сам взял револьвер? В таком случае он бы решил, что я лезу не в свое дело. Я же не знаю, сам он его взял или нет. Только вчера днем человек из охранного агентства «Хорланда» принес фотографии: у нас установлен аппарат, делающий автоматические снимки, когда открывается дверь в библиотеку. В тот момент, когда были сделаны снимки, часы на стене показывали шестнадцать минут седьмого. На них запечатлелось, как открывается дверь и входит коврик, просто коврик, плоский, перпендикулярно полу. Разумеется, за ним кто-то прятался. Арчи Гудвин видел эти снимки и, конечно, обо всем вам доложил.

Вульф. Допустим, что так.

Нора. Итак, фотоаппарат сработал в среду вечером, в шестнадцать минут седьмого. В это время я обычно нахожусь в своей комнате, принимаю душ и переодеваюсь к коктейлю. Все остальные тоже расходятся по своим комнатам. А теперь сопоставим факты. В понедельник в доме под видом нового секретаря и под вымышленной фамилией появляется Арчи Гудвин. В среду вечером исчезает револьвер мистера Джарелла. В четверг днем приносят фотографии, сделанные в то время, когда я была в своей комнате, одна. В пятницу утром, то есть сегодня, становится известно, что Джима Ибера застрелили. В то же утро исчезает Арчи Гудвин, и мистер Джарелл говорит, что отправил его в деловую поездку. Сегодня днем мистер Джарелл сообщает мне, что Джим был убит из револьвера тридцать восьмого калибра. (Серые глаза Норы сохраняли спокойное выражение. Мне показалось, обрати она их в мою сторону, и они увидят меня сквозь струи водопада.) Я не боюсь, мистер Вульф. Меня вовсе не так просто испугать. К тому же мне известно, что вы не станете подтасовывать факты, чтоб обвинить меня в убийстве. Арчи Гудвина тоже. Однако, сопоставив между собой все факты, я решила не сидеть сложа руки, ожидая, что произойдет дальше. С мистером Джареллом на эту тему говорить бесполезно. Я полностью в курсе его бизнеса, здесь же затронуты дела сугубо личные, семейные, и мне в них лучше не соваться. Хорошо, если бы он не узнал, что я была у вас, хотя в общем-то мне все равно. Итак, Арчи Гудвин находился у нас в доме в связи с тем, что вас нанял мистер Джарелл. Да?

Вульф. Даже принимая во внимание наши с вами предположения, мадам, я не смогу ответить на ваш вопрос.

Нора. Я на это и не рассчитываю. Но так как Гудвин сегодня исчез, вы, по всей вероятности, расстались со своим клиентом. За те двадцать два года, что я проработала у мистера Джарелла, у меня было много возможностей, особенно в последние десять лет. Так что на сегодня мой капитал превышает миллион долларов. Знаю, вам платят высокие гонорары, но мне это по карману. Повторяю, я не боюсь (и это не просто слова), но с кем-то непременно должно что-то случиться – я в этом уверена. Так вот, я не хочу, чтобы это случилось со мной. Я хочу, чтобы вы предотвратили нависшую угрозу. Разумеется, я выплачу вам аванс, любой, назовите только сумму. М-м-м… Формулировка следующая: «Для защиты моих интересов».

Вульф. Мне очень жаль, мисс Кент, но мне придется отклонить ваше предложение.

Нора. Почему?

Вульф. Я выполняю работу по заданию мистера Джарелла. Он…

Нора. Так, значит, он вас все-таки нанял! Значит, ему известно, что это был Арчи Гудвин!

Вульф. Нет. Это остается все в той же стадии предположения. Он нанял меня затем, чтобы провести с вами сегодня встречу. Нанял по телефону. Мистер Джарелл понимает, что обстоятельства требуют вмешательства опытного сыщика, поэтому в шесть часов вечера, то есть ровно через три часа, он зайдет ко мне со всеми своими домочадцами, а также прихватит с собой человека по фамилии Брайэм. Корей Брайэм. Вы тоже приглашены.

Нора. Он вам звонил сегодня?

Вульф. Да.

Нора. Но вы работаете на него не с сегодняшнего дня. Я убеждена: это вы подослали Арчи Гудвина.

Вульф. У вас есть право иметь свои убеждения, мадам, но я попрошу вас не утомлять меня их изложением. Если вы присоединитесь к нам в шесть вечера, а я вам советую это сделать, то обнаружите, что здесь будет мистер Гудвин, который покинул мой кабинет по вашему приказанию. Он будет сидеть вот за этим столом (жест в сторону моего стола). А также Ален Грин, секретарь мистера Джарелла. Все остальные, я полагаю, в отличие от вас, удовольствуются моими объяснениями. Подумайте, выиграете ли вы хоть что-нибудь от того, что поднимете этот вопрос.

Нора. Нет. Я понимаю. Но я не… Выходит, мистер Джарелл тоже этого не знает?

Вульф. Как бы вам не запутаться в собственных предположениях. Если вы пожелаете вернуться к этому после встречи, ради бога. Теперь же прошу отплатить мне взаимностью. У меня тоже есть свои гипотезы. За основу нашей дискуссии мы взяли одно из ваших предположений, теперь давайте обратимся к моему. Оно состоит в следующем: никто из тех, кто будет присутствовать вечером на нашей встрече, не сделал того выстрела, которым был убит мистер Ибер. Ваше мнение на этот счет?

(Серые глаза сузились.)

Нора. Вы знаете о том, что я не стану обсуждать этот вопрос с вами. Я служу у мистера Джарелла.

Вульф. Тогда поступим иначе. Мы допустим обратное и возьмем в оборот их всех. Начнем с самого мистера Джарелла. Он спрятал свой револьвер, инсценировав его похищение, и застрелил из него мистера Ибера. Что скажете на это?

Нора. Ничего не скажу. (Она встала.) Я знаю, мистер Вульф, что вы человек умный. Вот почему в моем альбоме есть ваш снимок. Может, я и не обладаю таким умом, как вы, но тоже не дура. (Она направилась к двери, на полпути остановилась и обернулась к Вульфу.) Я буду здесь в шесть вечера, если мне прикажет мистер Джарелл.

Она вышла. Я шепнул Орри:

– Арчи, проводи даму.

Он ответил тоже шепотом:

– Сам проводи, Ален.

В результате даму так никто и не проводил. Услышав, как хлопнула входная дверь, я вышел из своего закутка и бросился к стеклянной панели. Увидев, что Нора благополучно спустилась с лестницы и ступила на тротуар, я вернулся в кабинет.

Вульф сидел, выпрямившись в кресле и положив ладони на стол. Орри развалился в моем кресле. Я остановился у стола Вульфа и спросил, глядя на босса сверху вниз:

– Прежде всего: кто есть кто?

Он хмыкнул.

– Черт бы побрал эту женщину! Когда тебя представили ей в понедельник днем, ты наверняка смотрел на нее и, провалиться мне на этом месте, даже не заподозрил, что она тебя узнала.

– Тут дело не во мне, сэр. Женщина, способная заработать собственными стараниями целый миллион, знает, как скрыть свои чувства. К тому же я считал, что газетные вырезки с моими фотографиями собирают одни лишь девчонки. Так, значит, программа на вечер остается прежней?

– Да. У тебя разве есть основания ее менять?

– Нет, сэр. За программу отвечаете вы. Пожалуйста, прошу меня извинить. – Я повернулся к Орри: – Ты опять будешь мной в шесть вечера, я ничего не могу поделать, но сейчас ты – не я.

И, сделав молниеносный бросок, я ухватил его за лодыжки. Рывок – и Орри вылетел из моего кресла и прокатился по ковру примерно шесть футов. Словом, он позорно удрал, а я вновь занял свое законное место. Возможно, я не знаю, как вести себя с убийцей, зато уж с самозванцем расправиться сумею.

Глава восьмая

Помнится, я рассказывал, как Сьюзен появилась в гостиной в понедельник вечером уже после того, как там собрались все остальные. Мое появление в кабинете Вульфа в пятницу вечером было именно так и задумано. На это имелось две причины: во-первых, мне не хотелось беседовать с теми, кто прибудет раньше других, и, во-вторых, я не желал видеть, как Орри, исполнявший роль Арчи Гудвина, впускает их в дом и проводит в кабинет. Поэтому, предоставив сервировку стола с освежающими напитками Фрицу и Орри, я в пять сорок вышел из дома и устроился в ателье напротив, откуда открывался хороший вид на наше крыльцо. Первыми объявились Лоис, Нора Кент и Роджер Фут. Они прибыли в такси. С водителем расплачивалась Нора, что было только справедливо, так как она могла себе это позволить. К тому же, скорее всего, Нора занесет эту сумму в графу служебных расходов. Следующий участник встречи тоже подъехал на такси: это был Корей Брайэм, один. Затем появились Уимен и Сьюзен в желтом «ягуаре», за рулем сидел Уимен. Машину удалось приткнуть лишь в районе Девятой авеню, так что им пришлось пройтись пешком. Потом наступил перерыв. В шесть десять вечера к крыльцу подкатил черный «роллс-ройс», и из него вылезли Джарелл с супругой. Я к тому времени еще не успел потерять терпение, так как, помню, прождал Треллу двадцать пять минут, когда мы встречались у «Рустермана». Как только последние гости вошли в дом, я перешел через дорогу и нажал кнопку звонка. Меня впустил «Арчи Гудвин» и провел в кабинет Вульфа. Он держался сносно.

«Арчи Гудвин» рассадил всех так, как ему велели. Очень жаль, что я мог видеть всего четверых фигурантов, да и то в профиль, но ведь нельзя же было усадить секретаря на почетное место перед всеми присутствующими? Джарелл, разумеется, восседал в красном кожаном кресле, в первом ряду желтых кресел сидели его родственники: Лоис, Трелла, Уимен и Сьюзен. Сзади расположились Ален Грин, Роджер Фут, Нора Кент и Корей Брайэм. По крайней мере, хоть Лоис была прямо передо мной. Правда, спереди она выглядела привлекательнее, но и сзади смотрелась неплохо.

Вошел Вульф, пожал протянутую Джареллом руку и оставался стоять возле стола, склонив голову на одну восьмую дюйма, пока тот называл наши имена, потом плюхнулся в кресло.

– Что касается Ибера, они в курсе, – пояснил Джарелл. – Знают, что я вас нанял, а больше ничего не знают. Я им сказал, что это семейное совещание, то есть не для протокола.

– Выходит, я должен внести некоторую ясность. – Вульф откашлялся. – Если под этим «не для протокола» вы подразумеваете, что я дал торжественное обещание не разглашать ничего из сказанного здесь, я должен буду вам возразить. Я не адвокат, поэтому у меня нет права привилегированного общения. Если же вы имели в виду, что все здесь происходящее конфиденциально и ничто из сказанного не получит огласки, кроме как под нажимом представителей закона, то в этом случае я с вами согласен.

– Не хитрите, Вульф, я ваш клиент.

– Вы им останетесь лишь в том случае, если между нами будет полная ясность. – Вульф обвел взглядом всех присутствующих. – Итак, мне кажется, пришла пора сообщить вам, что у мистера Джарелла пропал револьвер. Поскольку его секретарь мистер Грин присутствовал в тот момент, когда была обнаружена эта пропажа, попрошу его сделать сообщение. Мы вас слушаем, мистер Грин.

Я знал, что дело дойдет и до меня, просто не думал, что это случится так быстро. Все взоры обратились в мою сторону. Лоис повернулась в своем кресле на сто восемьдесят градусов, и теперь ее лицо было совсем рядом с моим. Я доложил обо всем, что знал. Не так, как докладывал Вульфу, – подробно и с пересказом диалогов, а просто изложил основные события.

Трелла укоризненно повернулась к мужу:

– Мог бы сказать нам, Отис!

– Револьвер нашли? – поинтересовался у меня Корей Брайэм, потом обратился с тем же вопросом к Джареллу: – Нашли?

В разговор вмешался Вульф:

– Нет, не нашли. И не искали. Я считаю, мистеру Джареллу, как только он обнаружил пропажу, следовало немедленно провести обыск, прибегнув по необходимости к помощи полиции, однако нужно признать, что он находится в сложной ситуации. Кстати, мистер Грин, у вас не создалось впечатления, что мистер Джарелл кого-то подозревает?

Я надеялся, что понял босса правильно.

– Создалось. Возможно, я ошибаюсь, но у меня сложилось впечатление, что он подозревает…

– Проклятье! – перебил меня Джарелл. – Хорошо, я скажу! Это ты его взяла! – громко заявил он, тыча пальцем в сторону Сьюзен.

Воцарилась гробовая тишина. Они смотрели не на Сьюзен, а на него, все, за исключением Роджера Фута, сидевшего рядом со мной. Тот не сводил глаз с Вульфа, словно бы раздумывая, стоит ли поставить на эту лошадь.

Тишину нарушил Уимен.

– Тебе, отец, это ничего не даст, пока ты не представишь доказательства, – негромко сказал он. – Они у тебя есть? – Он обернулся, почувствовав на своем плече руку Сьюзен. – Не волнуйся, Сью. – И добавил что-то еще, но я не расслышал, что именно, поскольку заговорил Вульф:

– У вас есть доказательства, мистер Джарелл?

– Нет. Таких, какие нужны вам, нет.

– В таком случае держите ваши обвинения в стенах своего дома. – Он снова обвел взглядом собравшихся. – Мы не станем принимать во внимание подозрения мистера Джарелла, поскольку у него нет доказательств. Итак, ситуация вырисовывается следующая: когда мистер Джарелл узнал сегодня днем, что мистер Ибер убит из револьвера того же калибра, что и его собственный, который у него похитили из ящика письменного стола, он обеспокоился, что неудивительно, ибо Ибер пять лет находился у него на службе, жил в его доме и лишь совсем недавно был уволен. В среду, в тот самый день, когда пропал револьвер, Ибер побывал у него в квартире, а на следующий день был убит. Мистер Джарелл решил проконсультироваться у меня. Я сказал, что его положение сомнительно, по всей вероятности, даже опасно, что самое правильное – сообщить об исчезновении оружия в полицию, обязательно упомянув, при каких обстоятельствах оно пропало. Ведь когда начнется расследование по делу об убийстве, пропажа рано или поздно обнаружится, если, конечно, в самое ближайшее время не разыщут убийцу на стороне.

Теперь, когда об этом уже известно и всем вам, мне в целях собственной безопасности следовало бы известить о случившемся полицию, поскольку возможность, что выстрелы были сделаны именно из этого револьвера, стала вероятностью. В данный момент, разумеется, наилучший выход – установить, что Ибер был убит не из этого револьвера, что сделать нетрудно.

– Каким образом? – поинтересовался Корей Брайэм.

– Ну, первым делом, мистер Брайэм, необходимо обнаружить револьвер. Его взял кто-то из вас. Верните его. Сообщите мне, где его найти. Я произведу из него выстрел и дам сравнить эту пулю с той, какой был убит Ибер. Если отметки на пулях не совпадут, значит, преступник этим оружием не пользовался. Следовательно, мне не придется ставить полицию в известность о его исчезновении. И наоборот, если отметки совпадут, мне придется немедленно известить представителей закона, отдать им револьвер, а уж полиция возьмет вас в оборот. – Вульф повернул руки ладонями вверх. – Вот видите, как все просто.

Джарелл набросился на невестку:

– Где револьвер, Сьюзен?

– Нет, так дело не пойдет, – сказал Вульф. – Вы сами признали, что не располагаете доказательствами. Я провожу эту встречу по вашей просьбе, но я не позволю вам чинить самоуправство. Над всеми вами, в том числе и над вами, мистер Джарелл, нависла общая угроза. Вам всем предстоит пережить неприятные минуты, а посему я настаиваю, чтобы на мой призыв откликнулись все без исключения. – Он обвел взглядом собравшихся. – Я взываю ко всем. К вам, миссис Уимен Джарелл. – Молчание. – Миссис Отис Джарелл. – Молчание. – Мисс Джарелл. – Молчание. – Мистер Грин. – Тоже молчание. – Мистер Фут. – Молчание. – Мисс Кент. – Молчание. – Мистер Брайэм.

– Он здорово запоминает фамилии, а? – с восхищением заметила Лоис, обернувшись ко мне. Потом беззвучно, одними губами, произнесла два слова, состоящие из четырех слогов. Я не очень хорошо читаю по губам, однако я все понял. Она сказала: «Арчи Гудвин».

Я собрался было придать своей физиономии невинный вид, но тут раздался голос Корея Брайэма:

– Я не совсем понимаю, почему в число подозреваемых включили меня. Разумеется, для меня большая честь считаться членом семейства Джареллов, но боюсь, что я не гожусь на роль кандидата похитителя револьвера.

– Вы в то время тоже были в доме, мистер Брайэм. Снимок, сделанный автоматически в момент, когда распахнулась дверь, запечатлел часы над ней, которые показывали шестнадцать минут седьмого. В тот вечер, в среду, вы были приглашены к обеду. Вы прибыли около шести и находились в гостиной.

– Понимаю. – Его физиономия расплылась в дежурной, хорошо отработанной улыбке. – Едва оказавшись в доме, я тут же сломя голову бросился в библиотеку и проделал этот хитроумный трюк с ковриком. Но как я туда вошел?

– Скорее всего, с помощью ключа. Дверь не пострадала.

– У меня нет ключа от библиотеки.

Вульф кивнул.

– И тем не менее мы не можем исключить вас из числа подозреваемых. Вы находитесь в том же положении, что и остальные, если не принимать во внимание голословное обвинение мистера Джарелла, а мы условились не обращать на него внимания.

Неожиданно голос подал Роджер Фут:

– У меня есть один вопросик. – Его широкая скуластая физиономия покрылась красными пятнами, по крайней мере с того бока, который был виден мне. – А как насчет нового секретаря, этого Алена Грина? Мы о нем ничегошеньки не знаем. Я, по крайней мере. А вы? Он был знаком с Ибером?

Мой дружок. Дорогой мой попрошайка. Я дал взаймы этому бездельнику шестьдесят долларов, причем, как он думал, из собственного кармана, и вот чем он платит за мою щедрость. Разумеется, Персик проиграл. Роджер даже внес уточнение:

– У мистера Грина был ключ от библиотеки, не так ли?

– Совершенно верно, мистер Фут, был, – кивнул Вульф. – О мистере Грине мне известно немного, однако, если не ошибаюсь, в то время, когда исчез револьвер, он находился один в своей комнате, как и мистер Джарелл. Мистер Грин рассказал, что за ним зашел мистер Джарелл и что́ было дальше. Мистер Брайэм в то время находился в гостиной. А где, между прочим, были вы, мистер Фут?

– Когда это?

– Мне кажется, я выразился ясно. В среду вечером, в четверть седьмого.

– Я находился в пути, между домом и «Ямайкой», и попал домой… Хотя нет, это было вчера, в четверг. Наверное, я был у себя в комнате, брился. В это время я, как правило, бреюсь.

– Вы сказали «наверное». А если точно?

– Я находился у себя.

– С вами был кто-нибудь?

– Нет. Я не Людовик Четырнадцатый, поэтому у меня нет зрителей, когда я бреюсь.

Вульф кивнул.

– Сейчас это не в моде. – Его взгляд переместился на Треллу. – Миссис Джарелл, давайте теперь выясним с вами. Вы помните, где вы были в четверть седьмого в среду?

– Я была в студии, как обычно. Смотрела телевизор. В половине седьмого пошла в гостиную.

– Вы уверены, что это было именно в среду?

– Абсолютно уверена.

– В котором часу вы пришли в студию?

– Чуть раньше шести. Примерно без пяти или без десяти шесть.

– И вы не отлучались оттуда до половины седьмого?

– Нет.

– Насколько я понял, войти в студию можно лишь из главного коридора. Вы не обратили внимания, никто не проходил мимо двери?

– Нет, она была закрыта. За кого вы меня принимаете? Неужели я сказала бы, если бы даже и видела?

– Не знаю, мадам, но, если револьвер не обнаружится, вам моя назойливость покажется образцом вежливости по сравнению с кое-чем другим. – Он скользнул взглядом мимо Уимена и остановил его на Сьюзен. – Миссис Джарелл? Прошу вас.

Она ответила сию секунду, как обычно тихо, но твердо и отчетливо:

– Я была у себя, с мужем. Мы находились там примерно с четверти шестого, где-то час или около того. Потом вместе спустились в гостиную.

– Вы это подтверждаете, мистер Джарелл?

– Подтверждаю, – решительно заявил Уимен.

– Вы уверены, что это было именно в среду?

– Уверен.

– Мисс Джарелл?

– Похоже, я попалась, – сказала Лоис. – Я не помню точно, где была в четверть седьмого. До этого, помню, где-то болталась, пришла домой около шести, хотела что-то попросить у отца и направилась в библиотеку, но дверь оказалась заперта. Тогда я пошла на кухню к миссис Лэтем, но ее там не было. Я обнаружила ее в столовой и попросила погладить мне платье. Знаете, я в тот день устала, поэтому решила сократить дорогу и пройти через гостиную, но там сидел мистер Брайэм, а мне ни с кем не хотелось встречаться. Я отправилась другим путем, поднялась к себе и переоделась. Если бы у меня был ключ от библиотеки и если бы мне пришел в голову этот трюк с ковриком, я могла бы спокойно зайти туда по пути и выкрасть револьвер. Но я не делала этого. К тому же я ненавижу всякое оружие. Этот фокус с ковриком кажется мне каким-то вычурным. А вам, Ар… Ар… Артур? – обратилась она ко мне.

Восхитительная девчонка. Такая озорница. Если мне случится с ней танцевать, непременно наступлю ей на ногу.

– Который был час, когда вы увидели в гостиной мистера Брайэма? Постарайтесь ответить как можно точней, – сказал Вульф.

Лоис тряхнула головой:

– Исключено. Будь это кто-нибудь другой, к кому я испытываю хоть какие-нибудь чувства, мистер Грин, к примеру, я бы сказала, что это было ровно в шесть шестнадцать, а он бы сказал, что видел, как я туда заглядывала, и посмотрел в это время на часы. И у нас обоих появилось бы алиби. Но к мистеру Брайэму я никаких чувств не испытываю. Поэтому даже не буду пытаться вспомнить.

– Это не игрушки, Лоис, – проворчал ее отец. – Дело может обернуться серьезными неприятностями.

– Они и так уже достаточно серьезны, папа. Заметь, я сообщила ему все, что могла. Не правда ли, мистер Вульф?

– Правда, мисс Джарелл. Благодарю вас. Теперь, если не возражаете, вы, мисс Кент?

Я гадал, расколется Нора или нет. Она не раскололась. Она держалась как компетентная и лояльно настроенная стенографистка.

– В среду в шесть часов мы вместе с мистером Джареллом вышли из библиотеки, по обыкновению заперев за собой дверь. Мы поднялись в одном лифте и расстались в верхнем холле. Я направилась в свою комнату принять душ и переодеться и пробыла там до половины седьмого, возможно, до двадцати восьми – двадцати девяти минут седьмого, после чего спустилась в гостиную.

Вульф откинулся на спинку, поставил локти на стол и переплел пальцы. Вобрав в себя целый бушель воздуха, он с шумом выдохнул его и проворчал:

– Я, кажется, просчитался. Разумеется, один из вас солгал.

– Черт побери, вы правы, – вмешался Джарелл. – И я знаю, кто именно.

– Если солгала Сьюзен, то и Уимен тоже, – заметил Роджер, – а как все-таки насчет этого Грина?

В один прекрасный день я бы тоже с удовольствием наступил ему на ногу.

Вульф в который раз обвел взглядом собравшихся.

– С этой минуты вы все находитесь под следствием, – заявил он. – Я предупредил вас о том, что мне придется информировать полицию о пропаже револьвера, если возможность того, что мистер Ибер был убит именно из него, станет вероятностью. По моему мнению, она теперь гораздо ближе к вероятности, чем час назад. Когда я обращаюсь к какому-либо человеку, я имею обыкновение смотреть ему в лицо. Теперь же я обращаюсь к тому, кто взял револьвер, но, поскольку не знаю, кто это, я вынужден закрыть глаза. – Именно так он и сделал. – Если вы знаете, где находится сейчас револьвер, а также уверены, что он не был использован в качестве орудия преступления, от вас требуется лишь одно: чтобы он поскорее нашелся. При этом вам вовсе не обязательно обнаруживать себя. Просто положите револьвер в такое место, где его можно будет легко найти. – Вульф открыл глаза. – Вот так, леди и джентльмены, обстоят дела. Как видите, время не терпит. В настоящий момент мне больше нечего вам сказать. Буду ждать сообщения, что оружие нашлось, и чем скорее это случится, тем лучше. Наша встреча окончена, и все, кроме одного из вас, свободны. Мистер Фут высказал желание выяснить прошлое человека, который занял место убитого Ибера, мистера Алена Грина, и я с ним согласен. Мистер Грин, прошу вас остаться. Что касается остальных, то, повторяю: все свободны. Прошу простить меня за недостаток гостеприимства. Стол с освежающими напитками накрыт, и мне давно следовало вас к нему пригласить. Это я и делаю в настоящий момент. Арчи!

Орри-Арчи Кетер-Гудвин встал и направился к столу. Роджер Фут оказался там одновременно с ним, так что «бурбон» не остался незамеченным. Поскольку предполагался экскурс в мое прошлое, остальные были вправе подумать, что мои нервы нуждаются в подкреплении. Поэтому я подошел к столу и попросил «мистера Гудвина» смешать для меня виски с содовой. Остальные тоже встали со своих мест, но вовсе не для того, чтобы воспользоваться приглашением Вульфа.

Джарелл с Треллой приблизились к его столу, о чем-то между собой разговаривая, позади них стоял Корей Брайэм, которого туда никто не приглашал. Нора Кент настороженно озиралась по сторонам. Заметив, что Уимен и Сьюзен собрались уходить, я сделал незаметный знак Орри, и он проводил парочку до двери. Пригубив виски, я приблизился к Роджеру Футу и сказал:

– Спасибо за подножку.

– Тут нет ничего личного. Просто меня внезапно осенило: что я знаю о вас? В сущности, ничего. Все остальные – тоже. – Он отвернулся к столу и потянулся за бутылкой «бурбона».

Пока я раздумывал, то ли мне подойти к Лоис, то ли томиться от одиночества, она сама окликнула меня, и я направился к огромному глобусу, возле которого она стояла.

– Притворимся, будто разглядываем глобус, – сказала девушка. – Это называется «для отвода глаз». Просто я хотела сообщить вам, что, как только увидела того типа, который открыл нам дверь, сразу вспомнила. Я хотела спросить у вас об одном: мой отец знает, кто вы на самом деле?

Она показала на глобусе Венесуэлу, и я следил за ее рукой, которую, насколько мне было известно, так приятно сжимать под музыку. Разумеется, у меня не было никаких шансов разуверить Лоис, о чем она прекрасно знала. Кроме того, ввиду отсутствия времени я не стал, подобно Вульфу, когда он беседовал с Норой, заводить всю эту бодягу насчет гипотез и допущений. Поэтому я немножко повернул глобус и указал на Мадагаскар.

– Да, – кивнул я. – Мистер Джарелл знает.

– Он, правда, отнюдь не образчик рыцарского благородства, но он все-таки мой отец, к тому же еще и оплачивает мои счета. Надеюсь, вы не подцепите меня на этот крючок?

– С удовольствием подцепил бы вас на крючок, но только не на этот. Ваш отец знал, что я Арчи Гудвин, когда прихватил меня с собой в понедельник днем. Когда он захочет, чтобы об этом стало известно всем остальным, в том числе и вам, я полагаю, он сам скажет об этом.

– Папа мне никогда ничего не говорит. – Теперь она указывала на Цейлон. – Плохо, что…

– Ты скоро, Лоис?

Это был Роджер Фут, рядом с ним стояла Нора Кент. Лоис сказала, что такого огромного глобуса она никогда в жизни не видела и что ей не хочется от него отходить. Роджер пообещал купить ей точно такой же, не знаю, на какие деньги, и они ушли. Я остался стоять у глобуса. Джарелл и Трелла все еще беседовали с Вульфом, но Корея Брайэма уже не было. Потом ушли и они, даже не удостоив меня взглядом. Их провожал Орри, я же сел в одно из желтых кресел, то самое, в котором сидела Сьюзен.

– Отлично, сэр, – раболепным голосом начал я. – Вам, значит, потребовалось выяснить мое прошлое. Так вот, я родился в роддоме государственной исправительной колонии штата Огайо в ночь перед Рождеством одна тысяча восемьсот шестьдесят пятого года. После того как на меня поставили клеймо…

– Заткнись.

– Слушаюсь, сэр.

Вошел Орри и прошел к своему (моему) креслу.

– Хотите знать мое мнение? – поинтересовался я.

– Нет.

– Вы чрезвычайно любезны. Двадцать против одного, что револьвер не будет обнаружен.

Вульф хмыкнул.

– Лоис вспомнила, кто я такой, и мне пришлось сказать ей, что ее папаша в курсе дела. Она будет молчать. Тридцать против одного, что револьвер не будет обнаружен.

Вульф хмыкнул.

– Что касается практической стороны дела, то напрашивается один весьма существенный вопрос: когда же мы все-таки поставим в известность Кремера, поскольку я замешан в этом в куда большей степени, чем вы? Пятьдесят против одного, что револьвер не будет обнаружен.

Вульф хмыкнул.

Глава девятая

В субботу утром, позавтракав в девять тридцать вместе с Лоис, Сьюзен и Уименом (вместе – понятие относительное, к столу мы собрались по одному), я обследовал весь нижний этаж, кроме библиотеки и кухни. Это нельзя было назвать обыском, ибо я не заглядывал ни под подушки, ни в ящики столов. Вульф предложил подбросить револьвер в такое место, где его можно было бы сразу же заметить, поэтому я просто осмотрел всю территорию. Разумеется, я и не рассчитывал, что найду оружие, поскольку сам сказал, что вероятность найти его составляет один к пятидесяти. Следовательно, я не был разочарован.

Мой второй обход в воскресенье утром был более обстоятелен. Когда, завершив его, я очутился в передней, меня там поджидал Стек.

– Может, я смогу быть вам чем-нибудь полезен, сэр? – поинтересовался он. – Вы что-то потеряли?

– Нет, – сказал я. – Просто я беспокойный человек. – И поблагодарил Стека за заботу. Увидев, что я собираюсь выйти на улицу, он распахнул передо мной дверь, изо всех сил стараясь подавить вздох облегчения.

Если есть возможность, я каждое утро между девятью и одиннадцатью, пока Вульф забавляется в своей оранжерее, отправляюсь размять ноги и освежить легкие выхлопными газами, но сейчас я вышел на улицу не в силу привычки. В одиннадцать к Джареллу должен был пожаловать помощник окружного прокурора, по-видимому, в сопровождении сыщика, вот я и решил не мешаться у них под ногами.

Пройдя пешком тридцать кварталов до редакции «Газетт», я зашел узнать у Лона Коэна, правда ли, что бейсбольная команда «Гиганты» теперь будет играть за Сан-Франциско. Кроме этого, я поинтересовался, нет ли каких-либо неофициальных сведений, касающихся убийства Ибера. А Лон, в свою очередь, попытался выведать у меня, кто же все-таки в настоящий момент является клиентом Вульфа. Мы оба расстались неудовлетворенными. Насколько ему было известно, полицейские из кожи вон лезли, чтобы найти убийцу и совершить правосудие, а насколько было известно мне, у Вульфа в настоящий момент клиентов не имелось, но я пообещал, что, если узнаю что-нибудь подходящее для первой полосы газеты, тут же сообщу.

Вульф уже спустился из оранжереи и теперь восседал за своим столом и что-то диктовал Орри, который устроился за моим. Оба оторвались от этого дела, чтобы поприветствовать меня (я это оценил), ибо эти два занятых человека корпели над важным посланием Льюису Хьюитту, в котором сообщали, что гибрид вот-вот зацветет, и приглашали его приехать и понаблюдать за цветением своими глазами. Не имея обычных сорока минут для детального ознакомления с утренней «Таймс», я быстро позавтракал прямо на кухне, устроился на кушетке и только успел ознакомиться с заголовками первой полосы и новостями спорта, как раздался звонок в дверь.

Одного взгляда на этого здоровенного детину в серой форме, широкоплечего и красномордого, было вполне достаточно. Я подошел к двери, накинул цепочку, приоткрыл дверь на два дюйма и сказал через щель:

– Доброе утро. Давненько мы не виделись. Вы прекрасно выглядите.

– Гудвин, открывай дверь.

– Я бы с удовольствием, но ведь вам известно, что сие не от меня зависит. Мистер Вульф занят – у него урок диктанта. Что ему передать?

– Передай ему, что я хочу знать, почему он переименовал тебя в Алена Грина и отправил в качестве секретаря к Отису Джареллу.

– Я и сам ломаю над этим голову. Устраивайтесь поудобнее, а я пока попробую у него это выяснять. Разумеется, если и сам мистер Вульф не в курсе, вам ни к чему заходить в дом.

Чтобы не показаться невежливым, я оставил дверь на цепочке.

– Прошу прощения, что прервал ваши занятия, – сказал я, приблизившись к столу Вульфа, – но инспектору Кремеру хочется знать, почему вы переименовали меня в Алена Грина и отправили в качестве секретаря к Отису Джареллу. Сказать ему?

– Откуда он это узнал? – рявкнул Вульф. – От этой девчонки, которая тебя вспомнила?

– Понятия не имею. Но если вам надо непременно свалить вину на женщину, пусть это лучше будет Нора Кент. Хотя, на мой взгляд, это тоже маловероятно.

– Черт возьми. Проведи инспектора ко мне.

Я вернулся в переднюю, откинул цепочку и распахнул дверь.

– Мистер Вульф восхищен, что вы к нам пожаловали. Я тоже.

Возможно, последних двух слов Кремер не расслышал, потому что швырнул шляпу на вешалку и рванул в сторону кабинета. Когда я, заперев входную дверь, вернулся туда, он уже восседал в красном кожаном кресле. Орри видно не было.

В холл он не выходил, значит, Вульф отослал его в приемную. Дверь туда была закрыта. Я занял место за своим столом и снова стал самим собой.

Кремер с ходу взял быка за рога:

– Хотите, чтобы я повторил свой вопрос?

– Это вовсе не обязательно. – Вульф был любезен, но не слишком. – Мне было бы небезынтересно узнать, откуда у вас эти сведения. Что, разве за мистером Гудвином установлена слежка?

– Нет, но с восьми утра сегодняшнего дня установлена слежка за одним домом на Пятой авеню. Было замечено, что в четверть десятого оттуда вышел Гудвин. От привратника в холле наши люди узнали, что человек, который только что вышел, называет себя Аленом Грином и работает у мистера Джарелла секретарем. О чем и было доложено мне, а я, в свою очередь, проявил к этому обстоятельству интерес. Причем не ограничился тем, чтобы приказать сержанту Стеббинсу связаться с вами по телефону. Я, как видите, приехал сам.

– Хвалю ваше рвение, мистер Кремер. К тому же мне приятно вас видеть. Однако, боюсь, сегодня утром мои мозги слегка притупились, и вам придется проявить снисходительность. Признаться, я не подозревал, что устройство на работу под вымышленным именем расценивается как уголовно наказуемое деяние, а следовательно, требует вмешательства полиции. Причем лично вашего, то есть главы отдела по расследованию убийств.

– Проявить снисходительность, говорите? Ну, положим, я с вами не в первый раз имею дело. И черт побери, не собираюсь…

Инспектор оборвал себя на полуслове, вытащил из кармана сигару, покатал ее между ладонями и засунул в рот. Я ни разу не видел, чтобы он курил сигары. Похоже, Кремер использовал их в качестве успокоительного, ведь общение с Вульфом всякий раз вызывало у бедняги стресс.

Он вынул сигару изо рта.

– С вами чрезвычайно трудно общаться, когда вы не склонны к сарказму. Когда же вы настроены саркастически, с вами и вовсе нет сладу, – сказал Кремер, очевидно несколько успокоившись. – Известно ли вам, что в четверг днем, то есть позавчера, некто Ибер был убит выстрелом из револьвера в собственной квартире на Сорок девятой авеню?

– Да, мне это известно.

– Известно ли вам, что он пять лет проработал секретарем у Отиса Джарелла и только недавно был уволен?

– Да, сей факт мне тоже известен. Это повторение пройденного характеризует вас не с самой лучшей стороны, инспектор. Я читаю газеты.

– О’кей, но это одна из деталей целого, которое вы хотите иметь перед глазами. В соответствии с имеющейся у меня информацией Гудвин впервые появился в доме Джарелла днем в понедельник, за три дня до убийства Ибера. Джарелл сказал привратнику в холле, что этого человека зовут Ален Грин и что он будет проживать у него. Гудвин на самом деле поселился у него в доме. Верно, Арчи? – повернулся ко мне Кремер.

– Верно, – сознался я.

– То есть ты с понедельника находишься там под вымышленной фамилией в качестве секретаря Джарелла?

– Да, если не считать отлучек по делам службы. Маленькая поправочка: я не нахожусь в доме Джарелла, а находился. В настоящий момент меня там нет.

– Тут ты, черт побери, прав. Ты смотался оттуда, как только пронюхал, что Джарелла собираются навестить ребята из конторы окружного прокурора, а тебе не улыбалось попадаться им на глаза. Угадал?

– Позвольте напомнить вам, инспектор, что, согласно, Пятой поправке к Конституции, никого нельзя принудить свидетельствовать против самого себя.

– Брось, Арчи. Эта отговорка хороша для коммуняк и гангстеров, а не для клоунов вроде тебя. – Кремер снова уставился на моего босса. Похоже, он решил, что ему опять требуется утихомирить кровь, а потому воткнул в рот сигару и зажал ее зубами. – Вот такие пироги, мистер Вульф. У нас нет ни единой стоящей улики, которая могла бы навести нас на след убийцы Ибера. Естественно, лучшим источником информации, касающейся потерпевшего и его положения в обществе, является Джарелл со своей компанией. Ведь Ибер у него не только работал, но и жил. Разумеется, мы про него много узнали, но из всего этого вряд ли какой-нибудь факт заслуживает внимания. Мы уже решили, что от Джарелла и его семейки ничего путного не добьешься, как вдруг на горизонте появляется Гудвин. Ну а, разумеется, где Гудвин, там и вы.

Глаза инспектора сузились, однако он тут же решил, что с позиции силы здесь вряд ли чего добьешься, и поспешил придать им обычное выражение.

– Так что теперь все выглядит иначе. Судите сами: Отис Джарелл нанимает вас для некоего дела, столь важного, что вы даже соглашаетесь некоторое время обходиться без Гудвина, который поселяется в доме клиента в качестве его секретаря. А человек, который занимал это место ранее, всего лишь через три дня отправляется на тот свет, – ничего себе совпадение! Я ни за что не поверю, что тут не существует связи.

– Не уверен, что понял вас, мистер Кремер. Связи между чем и чем?

– Черта с два я вам поверил! Между тем, что Джарелл вас нанял, и убийством!

Вульф кивнул:

– Я предполагал, что вы имеете в виду именно эту связь, но я устал от предположений. Вы, должно быть, тоже. Итак, инспектор, вы высказали предположение, что меня нанял мистер Джарелл. У вас есть для этого основания? Разве не может быть так, что меня нанял кто-то другой, а я подослал в дом мистера Джарелла Гудвина, чтобы он добыл там сведения для моего клиента?

Это окончательно доконало инспектора. Если раньше у меня и были какие-то опасения, что Вульф, сочтя дело слишком скользким, захочет передать его Кремеру, то теперь они отпали. Вульф испытывал воистину непреодолимое искушение проучить Кремера, идущего на поводу у предположений.

– Господи, и кто же тогда ваш клиент? – воскликнул Кремер. – Нет, этого я от вас ни за что не добьюсь. Но вы можете хотя бы ответить на мой следующий вопрос: Ибер был вашим клиентом?

– Нет, сэр, не был.

– Тогда кто? Джарелл или не Джарелл?

Вульф ликовал:

– Мистер Кремер, располагай я информацией, касающейся преступления, которое вы расследуете в данный момент, я был бы обязан довести ее до вашего сведения. Однако сие может быть установлено не посредством вашей догадки, а в ходе соответствующих рассуждений. Вы не знаете, какой информацией располагаю я, поэтому осуществить данный процесс не можете. Так что оставьте это занятие мне. В заключение замечу, что мне нечего вам сказать. Я ответил на один ваш вопрос, который явно относится к делу: был ли мистер Ибер моим клиентом? Разумеется, вы поинтересуетесь у мистера Джарелла, является ли он моим клиентом. Это ваше право. Мне очень жаль, что вы взяли на себя труд навестить меня, однако нельзя сказать, что вы потратили время совсем уж даром: вы выяснили, что я не работал на мистера Ибера.

Кремер сунул в рот сигару, дерзнул еще раз взглянуть на Вульфа (правда, бегло), после чего отвернулся и вышел вон, громко хлопнув входной дверью.

– Свяжи меня с Джареллом, – потребовал Вульф.

– Полагаю, он в настоящий момент пребывает в обществе помощника окружного прокурора.

– Не важно. Соедини нас.

Трубку сняла Нора Кент, и я сказал ей, что мистер Вульф желает побеседовать с мистером Джареллом. Она ответила, что последний занят и, освободившись, свяжется с нами сам. Не прошло и двух минут, как зазвонил телефон. На проводе был Джарелл, и Вульф снял трубку. Я сидел за своим столом и слушал их беседу по своему аппарату.

Джарелл пояснил, что звонит из другого помещения, так как в его кабинете сидят двое из конторы окружного прокурора.

– Они не упоминали в разговоре меня или мистера Гудвина? – спросил Вульф.

– Нет. А что это вдруг они должны вас поминать?

– С них станется. Только что нас посетил инспектор Кремер. За вашим домом следят. Мистера Гудвина узнали, когда он выходил от вас сегодня утром, и установили, что с понедельника он служит у вас секретарем под вымышленным именем. Я ничего не сообщил мистеру Кремеру, за исключением того, что мистер Ибер не был моим клиентом. Вы, я ду…

– Вы сказали ему, с какой целью я вас нанял?

– Вы меня не слушаете. Я сказал, что не сообщил мистеру Кремеру никакой информации. Я даже не сказал, что вы наняли меня, уж не говоря о том, с какой целью. Но раз копы пронюхали про мистера Гудвина, с вас скоро полетят перья. Предлагаю вам хорошенько всё обдумать. Что бы вы им ни сказали, немедленно ставьте в известность меня. Если вы сознаетесь, что наняли меня…

– Какого черта я должен им в этом сознаваться? Вы сами сказали, что копы пронюхали про Гудвина.

– Совершенно верно. Однако я указал мистеру Кремеру на то, что не исключена возможность того, что меня мог нанять кто-то другой, вот я и послал Гудвина за вами шпионить. Просто в качестве предположения. Прошу вас, примите к сведению: я ничего ему не сказал.

– Понимаю. – Молчание. – Будь все проклято. – Молчание. – Придется мне и впрямь хорошенько обдумать, что им говорить.

– Что верно, то верно. Вероятно, вам следует сказать, что вы наняли меня по сугубо личному, конфиденциальному делу. И этим ограничиться. Но в одном между нами не должно быть недомолвок, а именно: я оставляю за собой право сообщить полиции все, что знаю о вашем оружии и его исчезновении, в любой момент, который посчитаю необходимым либо желаемым. Вы должны принять это к сведению.

– Раньше вы говорили по-другому. Вы говорили, что вам придется заявить в полицию лишь в одном случае: если возможность того, что Ибер был убит из моего револьвера, превратится в вероятность.

– Да, однако решение относительно того, превратилась она в вероятность или нет, остается за мной. Я рискую оказаться в неловком положении, то же самое относится и к мистеру Гудвину. Мы не хотим потерять наши лицензии. Конечно, было бы благоразумно довести все до сведения Кремера, когда он был здесь, но он вывел меня из себя.

Вульф повесил трубку и взглянул на меня так, словно это я вывел его из себя. Я тоже повесил трубку и уставился на босса.

– К черту лицензии, – произнес я. – Мы рискуем попасть на казенные харчи штата Нью-Йорк на срок от одного до десяти лет. Правда, всегда остается возможность досрочного освобождения за примерное поведение.

– Ты бросаешь мне вызов, Арчи? – осведомился Вульф. – Ты ведь тоже присутствовал при нашей беседе. И язык у тебя есть, да еще какой длинный. Ты бы развязал его, не будь рядом меня?

– Нет. Кремер мне не нравится. У него дурные манеры. Не хватает лоска. Вы же составляете ему выгодный контраст: вы любезны, обходительны, тактичны, полны желания угодить. Итак, что будем делать дальше? Я покинул покои Джарелла, чтобы не мозолить глаза копам, но, раз они все равно меня выследили, я могу вернуться обратно, не так ли?

Вульф буркнул, что я не могу вернуться до тех пор, пока не будет сигнала от Джарелла, и я отправился в приемную сообщить Орри, что он может заняться своими повседневными обязанностями, после чего устроился на кушетке с «Таймс».

Глава десятая

Нельзя сказать, чтобы те тридцать часов, которые прошли с полудня субботы до шести вечера в воскресенье, не были отмечены какими-либо событиями – зевок ведь тоже событие, – однако, судя по всему, все топтались на месте, и я в первую очередь. Сразу после ланча в субботу нам позвонил Джарелл и сообщил о положении дел. Кремер прямо от нас двинул к нему и присоединился к компании, засевшей в библиотеке. Там он, я полагаю, тявкать не стал, поскольку даже инспектор полиции не позволит себе тявкать без особого на то основания на такую шишку, как Отис Джарелл. Однако у Кремера были вопросы, на которые он рассчитывал получить ответы. Фактически он получил ответ всего на один вопрос: нанимал ли Джарелл для какого-то дела Ниро Вульфа? Да, нанимал. Из этого, разумеется, вытекало, что Арчи Гудвин (он же Ален Грин) был отправлен Вульфом в дом Джарелла под видом его секретаря в связи с этим самым делом. Вот и все, что удалось выведать инспектору. Джарелл сообщил полиции, что дело это сугубо личное, конфиденциальное и к проводимому расследованию никакого отношения не имеет, так что они могут о нем забыть.

Ясно, что Кремер вовсе не собирался ни о чем забывать, но, судя по всему, инспектор решил, что ему требуется все это переварить, поскольку за последние тридцать часов от него не было ни слуху ни духу.

Я не видел оснований, на которых Ален Грин мог бы возвратиться на место разворачивающихся событий. Джарелл, вероятно, тоже, ибо заявил, что Алена Грина больше не существует. Он растолковал своим домочадцам, в присутствии Корея Брайэма, кто я такой и для чего потребовалась вся эта комедия. Правда, он не стал прояснять до конца свои мотивы. Просто сказал, что ему потребовались услуги Ниро Вульфа в связи с неким вопросом, связанным с его бизнесом, а Вульф направил меня сюда собирать сведения. Еще Джарелл сообщил всем, что я больше не появлюсь в их доме, на что Вульф ему возразил. Я там обязательно появлюсь и останусь до тех пор, пока не поступят дальнейшие указания. Когда Джарелл спросил, для какой цели я вернусь, Вульф ответил: «Чтобы собирать факты». На вопрос Джарелла, какие именно факты, Вульф ответил: «Те, которые мне нужны». Джарелл понимал, что если сейчас он не пустит в свой дом меня, то в самое ближайшее время ему придется впустить туда Кремера, который непременно заинтересуется пропажей револьвера, а потому смирился.

Когда Вульф повесил трубку и отодвинул телефон в сторону, я попросил его написать список требующихся ему фактов.

– Черт побери, да я сам не знаю, что это за факты! – рявкнул он. – Просто я хочу, чтобы ты присутствовал там на случай, если что-то произойдет, а в твоем присутствии это более вероятно. Теперь, когда всем известно, кто ты такой, ты для них представляешь угрозу, действуешь им на нервы, по крайней мере одному из них, что может побудить злоумышленника к действиям.

Итак, за обедом в субботу собрались все домочадцы Джарелла. Когда выяснилось, кто я такой на самом деле, каждый отреагировал на эту новость в меру своих возможностей. Роджер Фут считал, что его предложение Вульфу поинтересоваться моим прошлым было блестящей шуткой, – он то и дело возвращался к этой теме. Трелла не только не увидела в этом ничего смешного, но и не желала видеть меня самого: не станет же она спрашивать у детектива, как он относится к бараньей ноге? Уимен как будто никак не прореагировал на мою метаморфозу. Сьюзен из кожи вон лезла, чтобы показать, что она, несмотря ни на что, считает меня человеческим существом. Во время коктейля в гостиной она первая подошла ко мне, когда я смешивал для Лоис «Кровавую Мэри», и сказала, что, наверное, все равно будет называть меня Аленом Грином.

– Боюсь, в моем мозгу не так много извилин, а в одной из них запечатлелось имя Ален Грин, неразрывно слившись с вами, так что ничего не поделаешь, – пояснила она, слегка улыбнувшись.

Я заверил дамочку, что для меня не имеет никакого значения то, как она меня будет называть, ведь обе фамилии начинаются с одной и той же буквы. Я не забыл ни о том, что Сьюзен вполне могла быть змеей, ни о том, что она протащила меня за собой на какой-то невидимой ниточке через полкомнаты. Такое больше не повторялось, но и одного раза было вполне достаточно. Я был несколько удивлен тем, что они с Уименом продолжают оставаться в этом доме после того, как Джарелл в присутствии свидетелей обвинил невестку в краже револьвера.

Я думал, что после обеда все, по обыкновению, сядут за бридж, но на сей раз игра не состоялась. У Джарелла с Треллой были билеты на какое-то шоу, у Уимена и Сьюзен – на другое. Нора Кент ушла неизвестно куда, Роджер Фут предложил перекинуться в кункен, но не дольше часа, пояснив, что хочет пораньше лечь спать, так как завтра ему нужно вставать в шесть и ехать в «Бельмонт». Я спросил зачем, зная, что по воскресеньям забегов на ипподроме нет, и он ответил, что должен взглянуть на лошадей. Отказавшись от кункена, я подошел к Лоис. Я не видел никакого смысла в том, чтобы торчать здесь целый вечер, поскольку на нервы было действовать некому, разве что Роджеру, да и тот собирался завалиться спать. Поэтому я сказал Лоис, что теперь, когда я сменил фамилию на прежнюю, у меня появилась возможность (а также желание) двинуть вместе с ней во «Фламинго».

Возможно, у девушки не было на тот вечер иных планов, или же они у нее были, но либо она сжалилась надо мной, либо я ее очаровал. Так или иначе, вечер мы провели вместе и домой вернулись около двух часов ночи.

В воскресенье утром мне показалось, что я на самом деле способен производить на домочадцев Джералла угрожающее впечатление. За завтраком, кроме меня, присутствовали еще четверо: Уимен, Сьюзен, Лоис и Нора. Сам глава семьи уже позавтракал и куда-то удалился. Роджер отправился взглянуть на лошадей, Трелла, как я понял, еще не вставала. Однако будущее не показалось мне в тот день многообещающим. Нора собиралась на выставку картин Пикассо в Музей современного искусства, видимо, на целый день. Сьюзен шла в церковь. Уимен отправился на балкон с кипой воскресных газет. Поэтому, когда Лоис заявила, что хочет прогуляться, я сказал, что тоже хочу, только передо мной стоит дилемма: то ли мне идти с ней, то ли выбрать другую дорогу. Девушка ответила, что можно, пожалуй, попробовать погулять по одной и той же. В ближайший сквер ей идти не хотелось (думаю, из-за белки), поэтому мы прошлись по Мэдисон-авеню и очутились в Центральном парке. Через полчаса Лоис села в такси и уехала на ланч к друзьям. Что за друзья, она мне не сказала, правда меня тоже пригласила, но я подумал, что мне следует вернуться домой и по возможности кому-нибудь поугрожать. На обратном пути я позвонил Вульфу и доложил о том, что́ произошло: ничего.

В гостиной меня встретил Стек и сказал, что хозяин ждет меня в библиотеке.

Мистер Джарелл думал, что сразит меня наповал, но я нисколько не был впечатлен его рассказом. Оказывается, он целый час провел в «Пингвине» с одним старым другом, точнее, знакомым – комиссаром полиции Мэрфи, который заверил его в том, что, хотя окружная прокуратура и полиция из кожи вон лезут, чтобы посадить на скамью подсудимых убийцу бывшего секретаря Джарелла, никакого вмешательства в личные дела самого Джарелла не предполагается. Уважаемые граждане заслуживают обходительного обращения. Наш клиент уведомил меня, что собирается позвонить Вульфу и довести сие до его сведения. Я заверил его в том, что это превосходная мысль, но не добавил, что на Вульфа это произведет еще меньшее впечатление, нежели на меня. Когда копы узнают, что у уважаемого гражданина Джарелла пропал револьвер, вопрос будет стоять уже не просто о вмешательстве в личную жизнь.

Купив на обратном пути газету, я устроился с ней в гостиной, где теперь не было ни души, и ознакомился с происходящими на свете событиями, включая последние сведения по делу об убийстве Ибера. Нигде не упоминалось о том поразительном открытии, что новый секретарь Отиса Джарелла оказался не кем иным, как человеком Ниро Вульфа, его Пятницей (а также Субботой, Воскресеньем, Понедельником, Вторником, Средой и Четвергом), прославленным детективом Арчи Гудвином. Определенно, Кремер и окружная прокуратура не собирались устраивать нам рекламу до тех пор, пока не обнаружится наше соучастие в убийстве, – типичный подход мелких узколобых людишек. Поэтому заняться рекламой предстояло главе личного департамента Ниро Вульфа по связям с общественностью, то есть мне. К тому же я обещал подкинуть Лону Коэну кость. Я прошел к себе в комнату с намерением ему позвонить, о чем впоследствии пожалел, ибо вместе с костью он постарался отхватить у меня и кусок мяса.

Только я повесил трубку, как зазвонил зеленый телефон. Это был помощник окружного прокурора Мандельбаум, который пригласил меня сегодня в три зайти к нему в контору для неофициальной беседы. Я сказал Мандельбауму, что буду очень рад его видеть, и спустился с намерением где-нибудь перекусить перед отъездом, но Стек сказал мне, что в час тридцать подадут ланч.

Ланч прошел не слишком весело, так как за столом нас было всего четверо: Джарелл, Уимен, Сьюзен и я. Сьюзен произнесла за все время слов тридцать, например: «Положить вам сметаны, мистер Гудвин?» Когда я заявил, что в три меня ждет помощник окружного прокурора, надеясь, что это может пощекотать чьи-нибудь нервы, Уимен пощекотал большим и указательным пальцем свой тонкий прямой нос (возможно, желая этим меня оскорбить, в чем я, правда, не уверен), а Сьюзен заметила, что, по ее мнению, для детектива сущий пустяк беседовать с помощником окружного прокурора, а вот она бы на моем месте испугалась до полусмерти. Джарелл за столом промолчал, но, когда ланч был окончен, отвел меня в сторонку и поинтересовался подробностями. Я ответил ему, что, раз комиссар полиции пообещал, что власти не станут вмешиваться в его личные дела, в этом нет ничего страшного. Я скажу, что как раз занимаюсь его сугубо личным делом, а потому отказываюсь сообщать подробности.

Мандельбаум действительно ничего от меня не узнал. Задержавшись по пути, чтобы отзвониться Вульфу (босс любит знать, где я провожу время), я немного опоздал, явившись в приемную в пятнадцать ноль две, но там меня промариновали еще больше часа: если быть точным, один час семнадцать минут. Когда в четыре девятнадцать меня провели к Мандельбауму, я был не в настроении говорить ему что-либо, кроме правды, а именно: что он совсем облысел и здорово растолстел с тех пор, как мы с ним виделись в последний раз. Но он меня прямо-таки удивил. Я полагал, он станет угрозами либо лаской вытягивать из меня, что же я все-таки делал у Джарелла, но помощник окружного прокурора этой темы даже не коснулся. Очевидно, совещание Джарелла с комиссаром не прошло даром. Сразу же извинившись за то, что заставил меня ждать, Мандельбаум пожелал узнать, что я видел и слышал, когда вошел в среду днем в студию и застал там Джеймса Л. Ибера с миссис Уимен Джарелл.

Я дословно процитировал то, что было сказано в разговоре между Ибером, Сьюзен и мной. Мандельбаум еще какое-то время потел, стараясь вытянуть из меня, что было сказано домочадцами Джарелла в моем присутствии об Ибере и его появлении в доме, но тут я решил благоразумно промолчать.

Кое-что я действительно слышал, главным образом за ланчем, и подробно пересказал Вульфу, но из этих фраз никак нельзя было заключить, чтобы кто-то хотел либо намеревался его убить. Поэтому я не видел никакого смысла в том, что высказывания эти занесут в протокол.

Вернувшись в двадцать минут шестого на территорию, где мне велено было наводить ужас, я обнаружил, что в гостиной вовсю идет игра в бридж, но только за одним столиком: Джарелл, Трелла, Уимен и Нора Кент. Стек сообщил мне, что ни Лоис, ни Роджер еще не возвращались, а миссис Уимен Джарелл находится в студии. Проходя по коридору, я обнаружил, что дверь в студию открыта, и вошел туда.

Комната была освещена лишь светом, падающим из коридора и от телевизионного экрана. Сьюзен сидела в том же самом кресле, что и тогда, на том же самом месте. Обстановка была точно такой же, как и в прошлый раз, и мне стало даже интересно. Если меня снова околдуют, я смогу выскочить за дверь и спастись бегством. Чтобы не загораживать ей экран, я обошел кресло сзади и занял место рядом.

Вообще-то следовало смотреть на нее, на ее профиль, а не на экран, хотелось, чтобы она имела возможность сполна испытать на мне свои чары, однако Сьюзен могла истолковать это иначе, поэтому до самого конца какой-то викторины я не отводил глаз от телевизора. Когда началась реклама, Сьюзен повернулась в мою сторону:

– Хотите посмотреть новости?

– Да. Я не знаю, как сыграли в бейсбол.

Этого я в тот день так и не узнал. Передачу вел Билл Брэндейдж, тот самый, который вращает глазами, притворяясь, будто подыскивает нужное слово, хотя у него под носом лежит бумажка, о чем знают все. Я слушал одним ухом, пока он распространялся насчет бюджета, выступления в Сенате госсекретаря Даллеса и так далее, а потом навострил оба, услышав:

«Сегодня днем в машине, припаркованной на Тридцать девятой улице, в районе Седьмой авеню, было обнаружено тело Корея Брайэма, человека, хорошо известного в высшем обществе. По данным полиции, он скончался от огнестрельного ранения в грудь. Тело находилось на полу машины между передним и задним сиденьями, под ковриком. Его обнаружил мальчик, заметив торчащий наружу ботинок, и сообщил полицейскому. Окна в автомобиле были закрыты. Оружие не найдено. Мистер Брайэм жил в престижном районе, был холост, вращался в высших кругах и любил развлечения».

Сьюзен сжала мою руку с неожиданной для нее силой, но тут же спохватилась и сказала:

– Прошу прощения.

Я потянулся и нажал кнопку на пульте дистанционного управления, который лежал на кресле с другой стороны от нее.

– Корей Брайэм?! – воскликнула Сьюзен. – Он сказал «Корей Брайэм», я не ослышалась?

– Нет. – Я встал, включил свет и вернулся на свое место. – Пойду доложу мистеру Джареллу. Пошли со мной?

– Что? – Она запрокинула голову. В ее глазах был ужас. – О да, конечно же. Скажите им. Сами скажите.

В гостиной игра была в полном разгаре. Я подождал, пока они закончат кон.

– Черт побери, я потерял даму, – заявил Джарелл. – Какие-нибудь новости, Гудвин? – повернулся он в мою сторону.

– Это не связано с моим посещением окружной прокуратуры, – успокоил его я. – Там всё прошло благополучно. Обычная рутина: спрашивали, когда я в последний раз видел Джима Ибера, а я и видел-то его всего один раз. Но, боюсь, теперь у меня наверняка спросят, когда я в последний раз видел Корея Брайэма. И у вас тоже. У всех до единого.

Ко мне обратились три лица: Джарелл, Трелла и Уимен. Нора тасовала карты. Никто из них не проронил ни слова. Затягивать молчание смысла не имело, поэтому я изложил им все, что знал.

– Господи! Да не может быть! – воскликнул Джарелл.

Нора перестала тасовать карты и не отрываясь смотрела на меня. Трелла тоже не сводила с меня своих синих глаз. Уимен спросил:

– Надеюсь, вы не шутите?

– Какие там шутки! Там была ваша жена, я хочу сказать, в студии. Она все слышала.

Уимен отодвинул стул, встал и вышел. Джарелл спросил:

– Тело обнаружено в машине? В чьей машине?

– Не знаю. Пересказываю все дословно. У меня к этому способности. – Что я и сделал, разумеется, не пытаясь копировать манеру Билла Брэндейджа, только повторил его слова. После чего заключил: – Теперь вам известно ровно столько же, сколько и мне.

– Вы сказали, что Брайэм был убит, – заговорила Трелла. – По телевизору не говорили, что его убили. Он мог застрелиться сам.

Я покачал головой:

– Оружие не найдено.

– К тому же он не сумел бы забраться под коврик, – вмешалась Нора. – Решив застрелиться, Корей Брайэм проделал бы это в столовой «Пингвина».

Она произнесла это без всякой злобы – обычная констатация факта.

– У него не было семьи, – сказала Трелла. – Мне кажется, мы были его самыми близкими друзьями. Отис, может, нужно что-то сделать?

– Я вам больше не нужен, – заявил я. – Извините, что прервал вашу игру. В случае чего я буду у Вульфа, – известил я Джарелла, собираясь откланяться.

– Нет, – отрезал он. – Вы нужны мне здесь.

– Скоро вам будет не до меня. Сначала убит ваш бывший секретарь, теперь ваш приятель Брайэм. Боюсь, представители закона все-таки вмешаются, мне же лучше не путаться у них под ногами.

И я смотался, причем незамедлительно. Сюда мог в любую минуту пожаловать лейтенант Роуклифф (такие поручения обычно выполняет он), которого мне всегда невыносимо хочется дернуть за ухо, но сейчас для этого было не время. Прежде чем дергать кого-то за ухо, того же Роуклиффа к примеру, мне нужно было переговорить с Вульфом.

Я застал его в одиночестве (Орри на воскресенье отпускали). В руке он держал книгу, заложив пальцем нужную страницу, только книга его не интересовала. Босс повернулся в мою сторону, и я понял, что самое подходящее название для его состояния – «Надвигающийся шторм».

– Итак, вижу, вы уже все знаете, – сказал я на полпути к его столу.

– Да, – буркнул он. – Где тебя носило?

– Я смотрел телевизор в обществе Сьюзен. Мы вместе услышали эту новость. Потом я довел печальное известие до сведения Джарелла, его жены, Уимена и Норы Кент. Лоис и Роджер Фут отсутствовали. Ни один из присутствующих не завизжал и не упал в обморок. Далее я заявил, что иду получать от вас инструкции. Если бы я задержался там, я бы так и остался в неведении относительно того, пора или нет выпускать из мешка кота. Вы-то сами хоть в курсе?

– Нет.

Я обошел вокруг его стола и уселся в кресло.

– Невероятно. Желаете побеседовать с Кремером?

– Нет, я стану беседовать с мистером Кремером лишь тогда, когда это будет необходимо, когда у меня появится больше фактов. – Тучи надвигающегося шторма начали рассеиваться. – Арчи, я рад, что ты пришел. Ты был мне нужен для того, чтобы я мог сказать это «нет». Теперь я могу спокойно почитать. Не буду ни с кем говорить по телефону и не впущу никого к себе в дом. – Сделав это заявление, Вульф опустил глаза в книгу и углубился в чтение.

Я был тронут тем, что босс обрадовался моему появлению, но, признаться, счастливым себя не чувствовал. Уж лучше бы я остался там и дернул Роуклиффа за ухо.

Глава одиннадцатая

Впервые почти за целую неделю я наконец-то спал в собственной постели.

Это был очень интересный временной период – вечер воскресенья и часть понедельника. Думаю, вы обратили внимание на слова Вульфа, что он не собирается беседовать с инспектором Кремером до тех пор, пока у него не появится больше фактов. Признаться, я ломал голову, каким образом он собирался добыть эти факты (поскольку сам заявил, что ни с кем не желает общаться). Может, при помощи телепатии или же намеревался провести спиритический сеанс. Однако к двенадцати дня в понедельник стало ясно, что Вульф имел в виду совсем другое.

Он хотел сказать, что на самом деле вовсе не хочет общаться с инспектором, а потому и новые факты ему совершенно не нужны. Если бы такой факт внезапно предстал перед глазами Вульфа, он бы их закрыл, а если бы этот факт стал лезть ему в уши, он бы заткнул их пальцами.

Итак, в воскресенье и в понедельник мне довелось наблюдать любопытный феномен. Только представьте себе ситуацию. Практикующий частный детектив, располагающий единственным на сегодняшний день источником дохода (продажа, от случая к случаю, рассады орхидей), получил аванс в десять тысяч долларов наличными от клиента-мультимиллионера, одержимого навязчивой идеей. Он имеет все шансы заработать превосходный гонорар, для этого ему стоит лишь слегка пошевелить мозгами. Но Вульф между тем упорно избегал находиться в одной комнате со мной из опасения, что я могу ему что-либо сообщить. Он намеренно не связывался по телефону с Джареллом, не включал ни радио, ни телевизор. Я даже подозреваю, что в понедельник утром мой патрон не читал «Таймс», хотя и не могу в этом поклясться: он обычно читает эту газету за завтраком, который Фриц доставляет в комнату на подносе.

Все говорило о том, что Вульф паниковал. Он до смерти боялся, что в любую минуту может всплыть факт, который вынудит его послать меня с дарами к Кремеру, а это для него было хуже мороженого с мускусной дыней или редьки с устрицами.

Я понимал его состояние, я даже сочувствовал ему.

Разговаривая по телефону с Джареллом, я изо всех сил старался удержать нашего клиента на расстоянии, вдалбливая ему, что Вульф, дескать, погружен в глубокие раздумья. Дела были не так уж плохи. Как я и ожидал, лейтенант Роуклифф навестил семейство Джареллов, однако во время своего визита не слишком напирал на то обстоятельство, что два человека из ближайшего окружения Джарелла – его бывший секретарь и друг дома – в течение последней недели ушли в небытие.

Разумеется, он был не прочь это сделать – Роуклифф способен брызгать слюной даже перед самим святым Петром, – но у него не имелось вещественных доказательств.

Без десяти двенадцать в понедельник зазвонил телефон, и меня пригласили как можно скорее пожаловать к окружному прокурору. Вульф все еще торчал в своей оранжерее. Обычно он спускается в одиннадцать, но в то утро засиделся там из опасения, как бы я ему что-нибудь не сообщил. Я связался с ним по внутреннему телефону и доложил, где меня искать, после чего вышел на Девятую авеню и взял такси.

На этот раз мне пришлось прождать всего несколько минут. Мандельбаум был, по обыкновению, вежлив, даже встал, чтобы пожать мне руку. Кресло, на которое он мне указал, было, разумеется, обращено к окну.

От меня ему нужно было то же самое, что и в прошлый раз, а именно: узнать, что я видел и слышал в доме Джарелла, только теперь касательно не Джеймса Л. Ибера, а Корея Брайэма. Мне пришлось признать, что в настоящий момент это уже относится к делу, так что говорить мне пришлось больше, чем в предыдущий мой визит, поскольку Брайэм обедал у Джарелла в понедельник, даже остался играть в бридж. То же самое повторилось в среду, к тому же я мог в разное время слышать замечания в его адрес. Мандельбаум был терпелив и дотошен, но ни к каким уловкам не прибегал. Правда, он несколько раз просил меня повторить тот или иной эпизод, однако это настолько давно вошло в его практику, что перестало быть уловкой.

Я не упомянул лишь об одной-единственной из моих встреч с Брайэмом, на совещании в кабинете Вульфа в пятницу вечером. К моему удивлению, Мандельбаум об этом тоже не заикнулся. Мне казалось, что копам пора уже было докопаться и до этого тоже, однако, выходит, еще не успели.

Когда стенографистка, которой Мандельбаум велел отпечатать мои показания, вышла, я встал с кресла.

– Она провозится с этим долго, а мне нужно выполнить парочку поручений. Зайду чуть попозже и подпишу. Если вы, конечно, не возражаете.

– Разумеется, нет. При условии, что вы сделаете это сегодня. Скажем, в пять.

– Договорились.

Уже возле двери я обернулся:

– Кстати, вы, должно быть, обратили внимание на то, что сегодня я не подтвердил свою репутацию острослова.

– Совершенно верно. Очевидно, вы выдохлись.

– Надеюсь, что дело не в этом. А в том, что моя голова слишком уж занята одной новостью, которую я только что услышал. Про пули.

– Про какие пули?

– Ну как же, про те две пули. Разве вы еще ничего не знаете? Пуля, которой был убит Ибер, и та, что сразила Брайэма, были выпущены из одного револьвера.

– Я полагал, это держится… – Мандельбаум прикусил язык. – Откуда вы про это узнали?

Я улыбнулся.

– Знаю, что это держится в тайне. Не беспокойтесь, я не проговорюсь. Наверное, даже не скажу об этом мистеру Вульфу. Но долго такое при себе не удержишь – слишком уж горячо. Типу, который мне это сказал, новость прямо-таки жгла язык. Ну да он меня хорошо знает.

– Кто же это? Кто вам об этом сказал?

– Кажется, это был комиссар Мэрфи. Шутка, разумеется, что свидетельствует о том, что я обретаю прежнюю форму. Итак, загляну в пять подписать показания.

У меня в руках был факт, причем добыл я его, ничем не рискуя. Если бы оказалось, что моя гипотеза не подтвердилась, я бы узнал об этом по реакции Мандельбаума. Да уж, красиво я его подцепил. Знал бы Вульф, с чем я приду домой, он бы, скорее всего, заперся у себя в комнате и не подходил бы к телефону, и мне бы пришлось орать ему через дверь.

Он только что уселся за ланч – запеченное филе окуня с лимонным соком и миндалем, – который мне пришлось с ним разделить. Даже не существуй у нас этого табу не говорить за столом о делах, я бы все равно не осмелился испортить боссу трапезу. Но, как только мы очутились в кабинете и Фриц принес нам кофе, я начал:

– Мне страсть как не хочется заводить этот разговор сразу после ланча, но, по-моему, вы все-таки обязаны быть в курсе дела. Так вот: мы уже на раскаленной сковородке. В самом пекле. По крайней мере, таково мое мнение.

Обычно, прежде чем поставить чашку на стол, Вульф делает три глоточка обжигающего кофе, но на этот раз он сделал всего два.

– Твое мнение?

– Да, сэр. Мандельбаум больше часа вытягивал из меня все подробности: что я видел и что слышал про Корея Брайэма. Я заявил, что загляну чуть позже подписать показания, встал и уже на ходу, этак небрежно, кое-что ему сказал. Можете составить свое собственное мнение. Передаю дословно…

Что я и сделал. И если Вульф начал слушать меня с нахмуренным видом, то под конец он просто рассвирепел.

– Если угодно, можете злиться на меня за то, что я выудил из Мандельбаума этот факт, – произнес я. – Не проделай я этого номера, можно было бы потянуть время: еще день-два, не больше. Однако вы умеете злиться и в то же самое время шевелить мозгами, я подобное уже наблюдал. Похоже, сейчас самое время ими пошевелить.

Вульф фыркнул:

– Мандельбаум простофиля! Ему следовало догадаться, что ты берешь его на пушку.

– Совершенно верно, сэр, так что можете теперь злиться на него.

– Это делу не поможет. И мозги от этого не зашевелятся быстрей. Это настоящая катастрофа. Остается решить одно: стоит ли, прежде чем начинать действовать, проверить этот факт, и если стоит, то каким образом.

– Присутствуй вы при этой сцене, вы вряд ли бы сочли нужным его проверять. Да видели бы вы только физиономию Мандельбаума, когда он начал говорить: «Я полагал, это держится…» – и вдруг прикусил язык!

Вульф положил ладони на стол и уставился в пространство. Это не предвещало ничего хорошего, поскольку вовсе не значило, что он шевелит мозгами. Когда патрон ими шевелит, он откидывается на спинку кресла и закрывает глаза, а если слишком усердно шевелит, то вдобавок еще и втягивает и вытягивает губы.

Выходит, в настоящий момент он бездельничал. Сидел и ждал, когда ему поднесут пилюлю, после которой во рту надолго остается неприятный привкус. На это у него ушло целых три минуты.

Наконец он переложил ладони со стола на подлокотники кресла и сказал:

– Очень хорошо. Бери свой блокнот. Я продиктую тебе письмо мистеру Джареллу. Отправить немедленно с курьером. Или лучше отнеси его сам. – Он сделал глубокий вдох. – «Дорогой мистер Джарелл. Прилагаю к своему посланию чек на десять тысяч долларов, тем самым возвращая аванс, который Вы мне выдали. Сумма издержек была невелика, поэтому я не стал ее вычитать. – Абзац. – Выяснились некоторые обстоятельства, ввиду чего я должен довести до сведения властей информацию, которую получил, действуя в Ваших интересах, в частности касающуюся пропажи Вашего револьвера марки „боудоин“ тридцать восьмого калибра».

Вульф замолчал, я поднял глаза от блокнота. Его губы были плотно сжаты, сбоку на шее подергивалась жилка.

– Нет. Не надо. Порви.

Мне самому это не слишком нравилось. Я вырвал из блокнота листок, разорвал его на кусочки и швырнул в мусорную корзину.

– Соедини меня с мистером Кремером, – велел Вульф.

Это мне совсем уже не понравилось. Вероятно, Вульф решил, что промедление может нам дорого обойтись, и собрался расколоться еще до того, как об этом будет поставлен в известность клиент. Разумеется, неэтичным такой поступок не назовешь – ведь дело идет о двух убийствах, но малодушным – вполне. Я соединил босса с Кремером, который, судя по его тону, тоже был не в настроении. Он сказал Вульфу, что может уделить ему всего одну минуту.

– Этого может оказаться более чем достаточно, – ухмыльнулся Вульф. – Полагаю, вы помните наш разговор в субботу, то есть позавчера?

– Помню. Ну и что из того?

– Я сказал, что, если у меня появятся основания считать, что я располагаю информацией, касающейся преступления, которое вы расследуете, я буду обязан сообщить ее вам. Подозреваю, что в данный момент я такой информацией располагаю, но хотел бы убедиться в этом наверняка. Пока же я вынужден опираться на данные, полученные своеобразным способом; следовательно, я не уверен, можно ли на них положиться. Мистер Гудвин выяснил (а может, ему так только кажется), что эксперты установили, якобы Корей Брайэм и Джеймс Л. Ибер были убиты пулями, выпущенными из одного револьвера. Свое предположение я могу проверить лишь при условии, что это действительно так, а потому я решил предварительно проконсультироваться с вами. Как, по-вашему, стоит мне заняться этой проверкой?

– Делайте что хотите, – буркнул Кремер.

– Боюсь, мне необходим более определенный ответ.

– Отправляйтесь за ним к чертям, – посоветовал инспектор. – Мне известно, откуда у Гудвина такая информация. Только представьте, этот болван стал выпытывать у нас, кто мог проболтаться вашему помощнику про пули, а мы посоветовали ему посмотреть в зеркало. И после этого у вас еще хватает наглости просить меня это подтвердить! Ладно, я не вижу смысла играть в прятки. Но учтите, если у вас есть информация, касающаяся убийства, вы не имеете права ее скрывать.

– Вы совершенно правы. Как только такая информация у меня появится, вы ее получите без каких бы то ни было противозаконных проволочек. Так, значит, вы советуете мне исходить из сообщения мистера Гудвина?..

В трубке раздались гудки.

– Итак, установлено: револьвер один и тот же, – сказал я. – Кстати, приношу свои извинения: я, грешным делом, подумал, что вы собираетесь расколоться.

– Да, черт возьми, собираюсь! Ничего не поделаешь. Но только после того, как потешу свою душу благородным жестом. Соедини меня с мистером Джареллом.

Связаться с клиентом удалось не сразу. Трубку сняла Нора Кент, которая сказала, что Джарелл разговаривает по междугородному телефону и что он не один. Я велел передать, чтобы он позвонил Вульфу для конфиденциальной беседы, и как можно скорее. Пока мы ожидали его звонка, Вульф, чтобы отвлечься от мрачных дум, стал глазеть по сторонам, останавил свой взгляд на огромном глобусе, затем встал и подошел к нему. Определенно, он выбирал, куда ему направиться: на какой-нибудь необитаемый остров или на один из полюсов, чтобы избежать наказания. Когда зазвонил телефон, он быстро снял трубку:

– Мистер Джарелл? Я держу в руке письмо, которое мистер Гудвин только что отпечатал под мою диктовку и которое я хотел немедленно отправить вам с курьером, но потом решил сперва зачитать по телефону. Слушайте.

И Вульф его зачитал. Листки, как вы помните, валялись в мусорной корзине, но у него хорошая память. Он повторил всё слово в слово.

– Что еще за обстоятельства? – прорычал Джарелл.

– Но, сэр, я не имею права их раскрывать, тем более по телефону. Мне кажется…

– Не хитрите, Вульф! Если вы кому-нибудь дадите информацию, касающуюся моих личных дел, которую вы получили, работая сугубо конфиденциально, вам потом придется жалеть об этом всю жизнь!

– Я уже жалею. Что встретил вас, мистер Джарелл. Но позвольте мне закончить. Мне кажется, существует шанс, хоть и слабый, что может появиться основание эти обстоятельства проигнорировать. Когда я диктовал мистеру Гудвину это письмо, я намеревался попросить инспектора Кремера навестить меня в шесть вечера, то есть через три часа. Я могу отложить эту встречу лишь при одном условии, а именно: вы соберетесь у меня в это самое время, все, кто был здесь в пятницу, за исключением мистера Брайэма, которого больше нет в живых.

– Зачем? Что это даст?

– Я буду настаивать на том, чтобы вы отвечали на задаваемые мной вопросы. Я не могу принудить вас всех на них ответить, но могу на этом настаивать и из отказа отвечать сумею узнать больше, чем из самого ответа. Вот мое условие. Итак, что скажете?

Джарелл минут пять брызгал слюной, желая помимо всего прочего выяснить, что это за обстоятельства, которые вынудили Вульфа написать письмо, но делал это лишь в силу привычки находиться с противоположного конца дубинки – ему теперь было весьма не по себе.

Вульф повесил трубку, потряс головой, как бык, пытающийся согнать муху, снова снял трубку и распорядился, чтобы ему принесли пива.

Глава двенадцатая

Вульф налетел на них вихрем:

– Хитрить я не собираюсь. Когда вы были здесь в пятницу, моей главной задачей было выведать, кто из вас взял револьвер мистера Джарелла. Сегодня я должен установить, кто убил из него мистера Ибера и мистера Брайэма. Я твердо убежден, что это сделал один из вас. Сначала я… Не перебивайте!

Он смотрел на Джарелла, но на того, судя по всему, подействовал его тон, и миллионер закрыл рот, не проронив ни звука. Вульф орет нечасто, главным образом на Кремера и на меня, но уж если заорет, то держитесь. Заткнув глотку клиенту, восседавшему в красном кожаном кресле, Вульф обвел суровым взглядом всех остальных. Впереди, как и в предыдущий визит, сидели Сьюзен, Уимен, Трелла и Лоис. Так как Брайэма больше не существовало в природе, я занял свое законное место. В заднем ряду устроились двое: Нора Кент и Роджер Фут.

– Прошу меня не перебивать! – Это тоже было сказано решительным тоном, хотя и не так громко. – У меня уже лопнуло терпение. К вам, мистер Джарелл, это тоже относится. К вам в особенности. Прежде всего я попытаюсь растолковать всем, почему я убежден в том, что убийца находится здесь. Для этого мне придется довести до вашего сведения факт, который был обнаружен полицией и который она держит в тайне. Стоит копам узнать, что я сообщил его вам, и нам всем несдобровать. А факт следующий: пули, которыми были убиты Ибер и Брайэм, выпущены из одного и того же револьвера. Вот, мистер Джарелл, то самое обстоятельство, о котором я сказал вам по телефону.

– Откуда мне…

– Не перебивайте. Это обстоятельство, разумеется, было установлено экспертами, путем сравнения двух пуль в криминалистической лаборатории. Как об этом стало известно мне – к делу не относится. А теперь позвольте сообщить вам, к какому заключению я пришел, исходя из данного факта. Итак: обе пули тридцать восьмого калибра; револьвер, который украли из стола мистера Джарелла, тоже тридцать восьмого калибра. В пятницу я обратился ко всем вам с призывом помочь мне отыскать пропавший револьвер и подсказал, как лучше поступить в том случае, если оружие не участвовало в преступлении, а следовательно, его обнаружение никак бы не отразилось ни на ком из вас. Поскольку никто из вас не откликнулся на мой призыв, напрашивается догадка: Ибер все-таки был убит из этого револьвера. И не просто догадка. Теперь она превратилась в обоснованное предположение. Ведь и Брайэма застрелили из того же самого револьвера, что и Ибера; к тому же оба эти человека имели самое непосредственное отношение к семейству мистера Джарелла. Ибер пять лет прожил с вами под одной крышей, Брайэм был другом дома. Мало того, они оба фигурировали в деле, ради которого меня наняли ровно неделю назад. Именно поэтому мистер Гудвин поселился…

– Прекратите! – подал голос Джарелл. – Вам известно, что…

– Не перебивать! – И снова это прозвучало точно раскат грома. – Именно ради этого самого дела мистер Гудвин и поселился в вашем доме под вымышленной фамилией. Мне нет необходимости докладывать вам, в чем суть этого дела, достаточно сказать, что оно было серьезным и безотлагательным, а также что в нем были замешаны как Ибер, так и Брайэм. Давайте рассмотрим следующую гипотезу: оба они были убиты кем-то со стороны, человеком, который руководствовался личными мотивами; а то, что они оба были связаны с вашим семейством, что револьвер оказался того же калибра, что и пропавшее оружие мистера Джарелла, что один из вас украл у него револьвер как раз в день убийства Ибера, что, несмотря на мой призыв, револьвер так и не захотели вернуть, – все это цепочка совпадений. Как, по-вашему, является ли подобная гипотеза убедительной? По-моему, нет. Я ее решительно отвергаю и, соответственно, делаю вывод, что убийца – один из вас. Это и будет отправной точкой нашего расследования.

– Минуточку. – Это сказал Уимен. Его тонкий нос, казалось, стал еще тоньше, а глубокая складка на переносице – еще глубже. – Так дело не пойдет, давайте кое-что уточним. В доме находился ваш человек, мистер Гудвин. Зачем? С какой целью? По-моему, это несколько меняет картину. Возьмем весь этот шум вокруг похищенного револьвера… А если оружие забрал он? Что, если это был всего лишь ваш трюк, задуманный, разумеется, с ведома моего отца? Это моя отправная точка.

Вульф даже не стал расходовать на Уимена энергию. Он просто покачал головой.

– Нет, сэр, вы определенно не понимаете, зачем я вас здесь собрал. А собрал я вас здесь для того, чтобы дать возможность выбраться из затруднительного положения. Из отчаянного положения. Мне претит действовать по принуждению, к тому же еще придется предать гласности информацию, касающуюся личных дел клиента. И все же отправной точкой является мое заключение – кто-то из вас убийца. Это вовсе не значит, что основная наша задача состоит в том, чтобы выявить преступника и выдать его властям. Меня нанимали не для этого. Я остро нуждаюсь не в подтверждении своего заключения, а в правдоподобном доказательстве, на основании которого его можно было бы опровергнуть. Так что сами видите, что я хотел бы взять его под сомнение. Что касается вашего предположения, что револьвер мог взять мистер Гудвин, замыслив этот трюк вместе со мной и с ведома вашего отца, то это просто белиберда, не делающая чести вашему уму. Будь все так, как вы сказали, я бы в настоящий момент не находился в затруднительном положении. Я бы предъявил вам револьвер, доказал, что он не использовался в преступлении, и спал бы себе спокойно по ночам.

– Если бы смерть спала, – пробормотала Лоис.

Все головы повернулись к ней. Нет, присутствующие не ожидали, что она может сказать что-нибудь существенное, они были рады, что представилась возможность не смотреть на Вульфа и таким образом хоть чуть-чуть расслабиться. И друг на друга они тоже не смотрели. Похоже, никому не хотелось встречаться глазами с соседями.

– Вот так, – заключила Лоис. – Что вы все на меня уставились? У меня просто вырвалось.

Головы снова повернулись в сторону Вульфа. Трелла поинтересовалась:

– Я не ослышалась? Вы и в самом деле сказали, что хотите получить от нас доказательства того, что вы заблуждаетесь?

– Вопрос можно поставить и таким образом, миссис Джарелл.

– Где же мы их возьмем?

Вульф кивнул.

– В том-то и заключается вся сложность. Я не верю, что вы сможете это доказать. Разумеется, самый простой способ – предъявить револьвер, но на это надежда слабая. Из газет я узнал, что Ибер был убит между двумя часами дня и шестью часами вечера в четверг. Брайэм – между десятью часами утра и тремя часами дня в воскресенье. У кого-нибудь из вас есть алиби хотя бы на один из этих временных периодов?

– Вы их удлинили, – сказал Роджер Фут. – От трех до пяти в четверг и от одиннадцати до двух в воскресенье.

– Я назвал время с запасом, мистер Фут. Так надежней. Вы, оказывается, отлично проинформированы.

– Да, полицейские постарались на славу.

– Не сомневаюсь в их рвении. Боюсь, скоро вы будете видеть их гораздо чаще.

– Для начала можете исключить меня, – подал голос Отис Джарелл. – В четверг днем у меня состоялся ряд деловых встреч, целых три, и домой я вернулся около шести. В воскресенье…

– Все встречи происходили в одном месте?

– Нет. Одна – в деловой части города, две другие – в жилом районе. В воскресенье я провел целый час в обществе комиссара полиции, с половины одиннадцатого до половины двенадцатого, потом поехал домой, до половины второго пробыл в библиотеке, спустился к ланчу, снова вернулся в библиотеку и просидел там до пяти вечера безвылазно.

– Ха, – брезгливо поморщился Вульф. – Неужели вы настолько глупы, мистер Джарелл? Ваше алиби на четверг безнадежно, да и воскресное не лучше. Сперва вы болтались где-то между «Пингвином» и своим домом, потом, как утверждаете, сидели безвылазно в библиотеке. Вы там были один?

– Да, почти все время. Но, если бы я оттуда выходил, меня бы непременно кто-нибудь заметил.

– Чепуха. В квартире есть черный ход?

– Служебная лестница.

– Это алиби даже не заслуживает того, чтобы его обсуждали. Человек с вашими способностями и вашими средствами, решившись на убийство, наверняка сумеет изобрести способ пробраться незамеченным к выходу. – Вульф отвернулся от Джарелла. – Кто-нибудь из вас может предоставить неуязвимое алиби? Хотя бы на один из этих временных периодов?

– В воскресенье, – начал Роджер Фут, – я отправился в «Бельмонт» взглянуть на лошадей. Туда я попал в девять утра и проторчал там до пяти вечера.

– Вы провели всё это время в чьем-либо обществе?

– Нет. Но меня постоянно видели разные люди.

– Стало быть, и вы не в лучшем положении, чем мистер Джарелл. Еще кто-нибудь хочет попытаться, учитывая уровень предъявленных требований?

Никто не захотел. Уимен и Сьюзен, держась за руки, посмотрели друг на друга, но промолчали. Трелла оглянулась на брата и буркнула что-то неразборчивое. Лоис просто сидела и молчала. Джарелл тоже.

Тогда заговорила Нора Кент:

– Мистер Вульф, я бы хотела кое-что сказать.

– Валяйте, мисс Кент. Хуже уже не будет.

– Я хочу, чтобы было лучше… Для меня. Если вы исключили меня из круга подозреваемых, вы должны были поставить в известность остальных. Мне кажется, вам следует сказать им, что я была у вас днем в пятницу. И с какой целью.

– Вот вы и скажите. А я послушаю.

Она не спускала с Вульфа глаз.

– Я приехала сюда сразу после ланча. Я сказала вам, что с первого же взгляда узнала в новом секретаре Арчи Гудвина, и спросила, зачем вы его к нам подослали, а еще поинтересовалась, кто вас нанял: мистер Джарелл или кто-то другой? Я сказала вам, что убийство Джеймса Ибера заставило меня задуматься над происходящим. Я сказала вам, что мне известно об исчезновении из стола мистера Джарелла его оружия; а совсем недавно я узнала о том, что пуля, убившая Джима Ибера, была того же самого калибра, что и пропавшее оружие моего шефа. Я сказала вам, что не боюсь, но не желаю сидеть сложа руки и ждать, что случится дальше. Поэтому я хочу нанять вас с целью защиты моих интересов и выплатить аванс. Верно?

– Все верно, мадам. И отлично изложено. Дальше.

– Я хочу, чтобы об этом узнал мистер Джарелл. Чтобы они все об этом узнали. А еще я хочу убедиться в том, что вы ничего не забыли.

– Понимаю вас. Продолжайте.

– Я хочу, чтобы это было отражено в протоколе. Я не думаю, чтобы они стали оспаривать ваше заключение. Я полагаю, вы собираетесь сообщить в полицию о пропаже оружия, и знаю, что за этим последует. Я была бы признательна, если бы вы довели до сведения полиции, что я была у вас в пятницу, а также сообщили им, чт́о я вам сказала. Разумеется, я сама доведу это до их сведения, но мне бы хотелось, чтоб это сделали вы. Я не боюсь, но я…

Джарелл очень долго сдерживал себя, наконец его прорвало:

– Черт побери, Нора! Ты была у Вульфа в пятницу, три дня назад? И не сказала об этом мне?

Она посмотрела на него своими серыми глазами:

– Не кричите на меня, мистер Джарелл. Вы не должны на меня кричать. Даже сейчас. Так вы доведете это до сведения полицейских, мистер Вульф?

– Разумеется, если увижу их, мисс Кент. Вы правы, я собираюсь обратиться в полицию, хоть мне и не хочется. – Он снова обвел присутствующих взглядом. – Есть еще один отрезок времени, очень короткий, о котором я не упомянул сейчас, потому что мы занимались этим вопросом в пятницу. Это отрезок между шестью и шестью тридцатью в среду вечером, когда был похищен револьвер. На тот день никто из вас алиби не предоставил, даже мистер Брайэм, хотя теперь оно у него есть. – Вульф повернулся к Джареллу: – Я возвращаюсь к этому, сэр, по той причине, что тогда вы во всеуслышание заявили, будто оружие взяла ваша невестка, правда оговорились, что у вас нет доказательств. Теперь они у вас есть?

– Нет. Таких, как нужно вам, нет.

– А вообще какие-нибудь имеются?

– Разумеется, у него их нет, – произнес Уимен. Он смотрел не на Вульфа, а на своего отца. Но сказал при этом «у него», а не «у тебя». – Это уже переходит всякие границы. Теперь уже речь не о пропаже оружия, а об убийстве двух человек. Он ненавидит Сьюзен, вот и все. И хочет любыми путями ее опорочить. Он к ней приставал, целый год не давал ей прохода, а она его отвергла, вот он ее и возненавидел. Тут все ясно.

Вульф изменился в лице:

– Миссис Джарелл, вы слышали, что сказал ваш муж?

Сьюзен едва заметно кивнула:

– Да.

– Это правда?

– Но я не хотела бы… – Она замолчала. – Да, это правда.

Вульф повернул голову влево:

– Мистер Джарелл, вы делали недостойные посягательства на жену вашего сына?

– Нет!

– Ты лжец, – отчетливо произнес Уимен, в упор глядя на отца.

– О господи! – воскликнула Трелла. – Очень красиво. Просто замечательно.

Если я и знаю человека, который не нуждается в том, чтобы его жалели, так это Ниро Вульф. Однако в тот момент я был близок к тому, чтобы его пожалеть. Он приложил столько усилий, чтобы собрать у себя эту семейку в надежде, что они помогут ему выпутаться из сложной ситуации, они же превратили его кабинет в прачечную, где начали самозабвенно стирать свое грязное белье.

– Арчи, выпиши мистеру Джареллу чек на десять тысяч долларов, – распорядился Вульф.

Я встал и направился к сейфу за чековой книжкой.

– Безнадежно, – изрек Вульф, обращаясь ко всем сразу. – Признаться, я так и думал, но все-таки рискнул попытаться. Главным образом для того, чтобы мне было не в чем себя потом упрекнуть, но и вам я тоже хотел дать шанс. Теперь же всем вам предстоят тяжелые времена, а один из вас обречен. Мистер Джарелл, я вам больше не потребуюсь, вы мне и подавно. Кое-что из вещей мистера Гудвина осталось в той комнате, которую он у вас занимал. Он за ними пошлет либо подъедет сам. Чек, Арчи.

Я вручил боссу чек, он его подписал, и я стал пробираться к Джареллу, чтобы отдать ему этот чек. Чтобы не попасть под ноги направляющемуся к двери Вульфу, мне пришлось идти к красному креслу кружным путем. Джарелл начал было возражать, но Вульф даже не удостоил его вниманием.

Они встали и всей компанией двинулись к выходу. Невеселая это была компания. Я проводил гостей до самой входной двери, но никто из них, кроме Лоис, даже не посмотрел в мою сторону. Она протянула мне руку и вместо улыбки, которая у нее не получилась, нахмурилась. Я нахмурился в ответ, показывая тем самым, что лично к ней у меня никаких претензий нет.

Я видел сквозь одностороннюю стеклянную панель, как они спускаются по ступенькам. Когда вернулся в кабинет, Вульф, снова рассевшийся в своем кресле, буркнул:

– Соедини меня с мистером Кремером.

– Вы раздражены, – заметил я. – Не лучше ли сперва сосчитать до десяти?

– Нет. Соединяй.

Я набрал номер, спросил инспектора Кремера, и меня соединили с Пэрли Стеббинсом. Тот сказал, что Кремер на совещании и в настоящий момент связаться с ним нет никакой возможности. На мой вопрос, когда он появится, Пэрли ответил, что не знает, и, в свою очередь, поинтересовался, что мне нужно.

Вульф схватил трубку своего телефона.

– Мистер Стеббинс? – задыхаясь от нетерпения, сказал он. – Ниро Вульф. Пожалуйста, передайте мистеру Кремеру, что я буду крайне признателен, если он заглянет ко мне сегодня в половине десятого вечера… нет, как только закончится совещание. Передайте, что у меня есть для него важное сообщение, касающееся убийства Ибера и Брайэма… Нет, прошу прощения, но это должен быть именно Кремер… Знаю, так оно и есть, но, если вы придете без мистера Кремера, вас не впустят. С ним – добро пожаловать… Значит, как только он освободится.

Повесив трубку, Вульф откинулся в кресле, закрыл глаза и задвигал губами. Определенно, он был в отчаянии. До обеда оставалось всего пятнадцать минут.

Глава тринадцатая

Я бы сказал, что инспектор Кремер и сержант Стеббинс весят примерно одинаково, около ста девяноста фунтов каждый, но толстым ни одного, ни другого не назовешь. Не подумайте, будто у них одинаковые фигуры: Кремер подтянутый, а Стеббинса – наоборот; у инспектора пальцы костлявые, у сержанта не видно ни единой косточки. Наверное, этим их различия не исчерпываются, но я никогда не загорал с ними на одном пляже, так что ручаться не могу. Не знаю, с кем из этих двоих труднее совладать; возможно, в один прекрасный день я это узнаю, хоть они и представляют закон.

Разумеется, это произойдет не сегодня – ведь мы сами пригласили копов к себе, чтобы подать им милостыню. Поздоровавшись с Вульфом, вновь прибывшие заняли свои места: Кремер оккупировал красное кожаное кресло, Пэрли уселся рядом с ним в желтое. Инспектор даже постарался пошутить: он спросил у Вульфа, как обстоят дела с его мыслительным процессом.

– Никак, – сказал Вульф. Он повернул голову так, чтобы видеть их обоих, и не собирался прикидываться, будто рад гостям. – Мой разум перестал функционировать. Он утонул в потоке обстоятельств. Мой телефонный звонок вам был продиктован не разумом, а неудачей. Я скис и пошел на дно. Только что я вернул своему бывшему клиенту Отису Джареллу аванс в десять тысяч долларов. Теперь у меня нет клиента.

Если вы думаете, что Кремер обрадовался, – вы ошиблись. Он верит сказанному Вульфом лишь после того, как сказанное пройдет соответствующую обработку в его лаборатории.

– Очень плохо, – громко сказал инспектор. – Плохо для вас, хорошо для меня. Сведения мне пригодятся. Вы сказали, они касаются убийства Ибера и Брайэма.

Вульф кивнул.

– Я узнал их несколько часов назад и был вынужден признать, что обязан их вам сообщить. Они касаются одного события, имевшего место в доме мистера Джарелла в прошлую среду, свидетелем которого был Гудвин; Арчи мне о нем и доложил. Прежде чем я сообщу вам информацию, мне нужно, чтобы вы ответили на несколько моих вопросов. Полагаю, вы узнали от мистера Джарелла, что он нанял меня в связи с одним делом, вследствие чего мой помощник очутился у него в доме под вымышленной фамилией в качестве его секретаря. Я также догадываюсь, что мой бывший клиент отказался сообщить вам, что это за дело, на том основании, что оно сугубо личное, конфиденциальное и к вашему расследованию отношения не имеет. Кстати, окружной прокурор и комиссар полиции его объяснения приняли. Вам, очевидно, тоже пришлось их проглотить, потому вы и не надоедали ни мистеру Гудвину, ни мне.

– Верно, я вам не надоедал. Что касается ваших догадок, гадайте себе на здоровье.

– Однако вы их не опровергаете. Я всего лишь хочу, чтобы вы уяснили, почему я не собираюсь докладывать вам о том, с какой целью нанял меня мистер Джарелл, хотя он больше и не мой клиент. Полагаю, это не пришлось бы по вкусу комиссару полиции и окружному прокурору, а я не собираюсь настраивать их против себя. Второй вопрос… Да, мистер Стеббинс?

Пэрли не вымолвил ни слова. Он просто издал утробный рык и крепко стиснул зубы.

Вульф снова повернулся к Кремеру:

– Второй вопрос. Вы арестовали кого-нибудь в связи хоть с одним из этих убийств?

– Нет.

– Быть может, у вас есть достаточно оснований для того, чтобы заподозрить кого-то, не принадлежащего к семейному кругу мистера Джарелла?

– Нет.

– Теперь сложный вопрос, на который требуется односложный ответ. Мне необходимо знать, не обнаружено ли полицией что-нибудь такое, о чем еще не сообщалось и что лишает мое сообщение смысла? Быть может, было установлено, что в четверг днем кто-то входил в дом, в котором проживал Ибер, либо выходил из него? То же самое касается и Брайэма. Исходя из опубликованных сведений, можно предположить, что кто-то находился с ним на заднем сиденье машины, которую припарковали в таком месте, где ее никто не мог увидеть, что его кто-то застрелил, прикрыл тело ковриком, пригнал автомобиль на Тридцать девятую улицу в район Седьмой авеню, откуда можно быстро попасть в метро, поставил ее на стоянку и исчез. По-прежнему ли все это пребывает в статусе предположения? Может, нашелся свидетель, который видел эту машину по пути либо когда ее припарковывали и, следовательно, мог бы описать водителя? Из всего сказанного сформулируем один-единственный вопрос: располагаете ли вы какими-либо фактами, на которых можно было бы основывать расследование и которые еще не были обнародованы?

Кремер сдавленно хмыкнул.

– Вам требуется совсем немного, верно? Получи́те. Ответ на этот вопрос: нет. А теперь послушаем вас.

– Только тогда, когда я буду к этому готов. Пока же я принимаю все рекомендованные в подобных случаях меры предосторожности. Согласно сведениям, которыми располагаю я, оба убийства могли быть совершены: Отисом Джареллом, его женой, Уименом Джареллом, его женой, Лоис Джарелл, Норой Кент или Роджером Футом. Или же двумя или тремя из них, а может, и всеми сообща. Итак, следующий вопрос: известно ли вам что-либо такое, что снимало бы подозрение с кого-нибудь из вышеупомянутых лиц?

– Нет. – Кремер сузил глаза. – Вот, оказывается, в чем дело. Неудивительно, что вы с ним развязались. И вернули ему аванс. А ну-ка, выкладывайте.

– Только тогда, когда я буду к этому готов, – повторил Вульф. – Мне необходимо кое-что взамен. А именно: полный отчет о передвижениях семи названных мною лиц от двух часов дня в четверг до трех часов дня в воскресенье. Я хочу знать, где они в это время были. Только непременно с пометками, что вашими людьми установлено точно, а что – нет. Я не прошу…

– Хватит! – прохрипел Кремер. – Черт побери, вы не в таком положении, чтобы чего-то просить! Все это время вы утаивали вещественные доказательства, а теперь, когда вас припекло, решили дать им ход! Ну-ка, выкладывайте!

На Вульфа эта речь никак не подействовала. Он продолжал с того же самого места, где его прервали:

– Я не прошу о многом. Кое-что из необходимых мне сведений у вас уже имеется, сбором остальных вы рано или поздно займетесь. От вас всего-навсего требуется разрешить мистеру Гудвину скопировать отчеты о передвижениях названных лиц. Поймите, я не торгуюсь. Ведь если вы откажете в моей просьбе, вы все равно получите то, за чем пришли, – выбора у меня нет. Я обратился к вам с этой просьбой в самом начале, потому что, как только вы ознакомитесь с моим сообщением, вы тут же сорветесь с места. У вас сразу же появятся безотлагательные дела, и вы не удосужитесь меня выслушать. Сделаете мне одолжение?

– Посмотрим. Ну же, выкладывайте!

Вульф повернулся ко мне:

– Арчи, начинай!

Поскольку мне не дали никаких дополнительных указаний, я сказал им правду, одну только правду и ничего, кроме правды о револьвере. Я начал с того, как в среду в четверть седьмого ко мне в комнату влетел Джарелл, и закончил свой рассказ тем, что произошло двадцать четыре часа спустя в кабинете Вульфа. Когда я закончил, Пэрли готов был немедленно сорваться с места, но, не получив приказа, крепко стиснул челюсти и продолжил сверлить меня взглядом. Кремер в упор уставился на Вульфа.

– Черт бы вас побрал! – буркнул он. – Четыре дня! – Он перевел свой взгляд на меня. – Ладно. Продолжай.

– Это все.

– Черта с два я тебе поверил. Если ты…

– Мистер Кремер, – перебил его Вульф, – теперь, когда вы тоже располагаете этими сведениями, воспользуйтесь ими. От того, что вы начнете поносить нас, ничего не изменится. Если вы считаете, что нас можно привлечь за то, что мы чинили препятствия правосудию, предъявите ордер. Но я не рекомендую вам это делать. Как только возможность превратилась в вероятность, я сразу начал действовать. А пока это была всего лишь возможность, я ее изучал со всех сторон. В пятницу я собрал всех подозреваемых у себя, мистера Брайэма в том числе, и потребовал, чтобы они вернули револьвер. Вчера, когда я узнал об убийстве Брайэма, положение сделалось критическим. Сегодня, когда мистер Гудвин выяснил насчет пуль, все стало в высшей степени правдоподобно. Тем не менее я понимал, что должен обойтись со своим клиентом по-джентльменски, то есть хотя бы соблюсти внешние приличия, и потому снова собрал их всех у себя. Мои старания пропали даром. Я вернул аванс мистеру Джареллу, отпустил их и позвонил вам. И я никому не позволю на меня орать. Я и так достаточно терпел. Или предъявите ордер, или забудьте про меня и займитесь обработкой тех сведений, которые вы только что от меня получили.

– Четыре дня, – повторил Кремер. – Стоит мне только подумать, чем мы занимались все эти четыре дня… Кто из них преступник?

– Нет, сэр, так не пойдет. Если бы я это знал, я бы позвал вас просто затем, чтобы назвать имя убийцы, а для этого не стал бы вступать с вами в предварительные беседы. И в таком случае я был бы возбужден, а не подавлен. Относительно того, кто это сделал, у меня нет ни малейшего представления.

– Это сделал сам Джарелл. Это сделал он, вы его разоблачили, а поскольку он был вашим клиентом, из-за вашей проклятой гордости не хотите его выдать.

Вульф повернулся ко мне:

– Арчи, сколько у нас в сейфе наличными?

– Три тысячи семьсот долларов крупными купюрами и около двух сотен мелкими.

– Дай мне три тысячи.

Я отсчитал три тысячи крупными купюрами и вручил деньги Вульфу. Зажав их в кулаке, он обратился к Кремеру:

– Предлагаю пари: когда все будет окончено и станут известны факты, вы признаете, что в этот час, в понедельник вечером, я не имел ни малейшего представления о том, кто убийца, – за исключением того, что я сделал вывод, что им является один из семи названных мной людей, о чем вам и сказал. Ставлю три тысячи против трех долларов. Тысячу против одного. У вас найдется три доллара? Мистер Стеббинс может быть свидетелем.

Кремер посмотрел на Стеббинса. Тот неопределенно хмыкнул и перевел взгляд на меня. Я улыбнулся и сказал инспектору:

– Соглашайтесь. Тысяча к одному! Да если бы мне предложили такое, сроду бы не отказался.

– Все вовсе не так забавно, как тебе кажется, Гудвин. Ты-то, конечно, выиграл бы. – Кремер снова уставился на Вульфа. – Дело в том, что я вас слишком хорошо знаю. Согласитесь, еще ни разу не было такого, чтобы вы развязали мешок и вытряхнули из него все без остатка. В уголке вы непременно припрячете что-нибудь для себя. Если вы играете в открытую, если у вас нет клиента и вам никто не платит жалованье, зачем тогда вам нужны сведения о передвижениях этой семейки?

– Чтобы поупражнять мозги. – Вульф положил деньги на стол и придавил их сверху грузом – куском нефрита, которым одна почтенная дама проломила череп своему супругу. – Одному только Богу известно, как они в этом нуждаются. В конце концов, у меня тоже есть своя профессиональная гордость. Вы верите честному слову?

– Верю, если у человека есть честь.

– Разве меня можно назвать бесчестным?

Кремер хотел было что-то сказать, но передумал. Очевидно, ему требовалось все переварить.

– Честно говоря, на этот вопрос мне трудно дать положительный ответ, – наконец вымолвил он. – Вы хитры, коварны, вы самый ловкий лжец из тех, кого я знаю. Но если меня попросят назвать хотя бы один совершенный вами бесчестный поступок, мне придется призадуматься.

– Очень хорошо – призадумайтесь.

– Оставим это. Предположим, вы человек чести. Ну и что из того?

– А то, что эти отчеты я попросил у вас лишь для упражнения мозгов. Даю вам честное слово, что у меня нет никакой информации, которую я от вас скрываю и которая бы пригодилась вам в связи с этими отчетами. Когда же я их изучу, вам станет известно все относящееся к данному делу. Разумеется, из того, что буду знать я сам.

– Заманчиво звучит. – Кремер встал. – Уже собирался домой, а тут вдруг… Кто дежурит сегодня, Пэрли? Роуклифф?

– Да, сэр.

Стеббинс встал.

– О’кей, пора за дело. Пойдем, Гудвин. И прихвати с собой шляпу.

Мне не слишком хотелось идти, но я знал, что это неизбежно. Скорее всего, придется корпеть там всю ночь. И кроме того, мне придется помалкивать: ведь если копы разозлятся, у Вульфа не будет этих самых отчетов для упражнения мозгов.

Уходя, я по рассеянности забыл надеть шляпу.

Глава четырнадцатая

Это произошло в десять двадцать вечера в понедельник. А в среду в шесть вечера, когда Вульф спустился из своей оранжереи, я, отпечатав последний отчет, принялся раскладывать документы на столе.

На выполнение распоряжения босса у меня ушло много времени по трем причинам.

Во-первых, городские и районные власти взялись за Джареллов лишь во вторник утром и, прежде чем результаты докладывались Кремеру, каждого субъекта обрабатывали дважды. Во-вторых, Кремер раздумывал до самого полудня в среду, позволить или нет Вульфу воспользоваться этими материалами, хотя я был на сто процентов уверен в том, что он все-таки даст свое разрешение, поскольку там не было ничего секретного (да еще плюс ко всему инспектора мучило любопытство, что Вульф будет со всем этим делать). И в-третьих, когда мне все-таки позволили взглянуть на протоколы допросов, пришлось изрядно попотеть, прежде чем я откопал то, что требовалось Вульфу, не говоря уже об обработке и перепечатывании обнаруженного материала, чем я занялся дома.

Не могу сказать, чем был занят Вульф во вторник и среду, поскольку меня в это время в особняке не было, но, если вы решите, что он просто-напросто бездельничал, я не стану с вами спорить. Иными словами, мой патрон спал, читал, пил пиво и навещал свои орхидеи. Что касается меня, то я был в запарке. Всю ночь с понедельника на вторник меня продержали в полицейском управлении. Когда я наконец вернулся в свою комнату, за окнами уже начинал брезжить рассвет.

А в полдень во вторник, только я принялся за четвертую оладью и вторую чашку кофе, как мне позвонили из офиса окружного прокурора и сказали, что через двадцать минут я должен быть у них. Я выторговал сорок минут и проторчал там битых пять часов, причем ровно час препирался с самим прокурором.

По пути домой я собирался навестить Кремера и узнать, не решился ли он все-таки дать мне доступ к протоколам, однако мне помешали это сделать.

Когда Мандельбаум меня наконец отпустил и я шествовал через холл к выходу, открылась дверь справа, и я увидел одну из трех лучших танцовщиц, с которыми мне довелось кружиться в танце. Увидев меня, девушка остановилась.

– О, привет, – сказала она.

Райли, помощник окружного прокурора, который открыл перед ней дверь, увидев меня, хотел было что-то сказать, но передумал и ретировался в кабинет. Взгляд, которым одарила меня Лоис, не имел ничего общего с приглашением к танцу.

– Вижу, вы позаботились о том, чтобы нам было не скучно, – заявила она. – Вы и ваш жирный босс.

– В таком случае зачем вы со мной разговариваете? – парировал я. – Одарите меня ледяным взглядом и гордо проследуйте мимо. Что касается заботы о том, чтобы вы не скучали, вы обратились не по адресу. Мы с Вульфом молчали до последней секунды.

– Тогда следует крикнуть «ура» в вашу честь. – Мы продвигались в сторону выхода. – Куда держите путь?

– Домой с одной пересадкой.

– Я, кажется, хотела вас кое о чем попросить. Если мы зайдем в такое место, где можно выпить, я вспомню по дороге, о чем именно.

Я повел Лоис в ресторан «Моуэн» за углом, мы устроились в дальнем конце зала, и я заказал выпивку. Когда официант поставил перед нами бокалы, она сделала глоток «Кровавой Мэри», скривилась, сделала второй, побольше, и поставила бокал на столик.

– Все-таки я решилась вас попросить. Правда, было бы лучше подождать, пока мои нервишки получат подкрепление от двух бокалов… Знаете, когда я увидела вас в холле, у меня дрожали коленки.

– Это началось до того, как вы меня увидели, или после?

– До того. Я знала, что мне придется об этом сказать, знала еще вчера, но боялась, что мне не поверят. Поэтому я хочу попросить вас поддержать меня, тогда мне точно поверят. Понимаете, я знаю, что Джим Ибер и Корей Брайэм были убиты не из револьвера моего отца. Я хочу, чтобы вы сказали, что были рядом со мной, когда я швыряла револьвер в реку.

Мои брови от удивления поползли вверх.

– Ничего себе желаньице! Одному Богу известно, что вы надумаете пожелать после двух бокалов. Так, значит, вы швырнули револьвер вашего отца в реку?

– Да. – Лоис попыталась поймать мой взгляд. – Да, я его туда швырнула.

– Когда?

– В четверг утром. Вот откуда я знаю, что из него не могли стрелять: ведь Джим был убит в четверг днем. Я выкрала его накануне, в среду. Вы знаете, как я это проделала: вошла в библиотеку, держа перед собой коврик. Я спрятала его…

– Как вы открыли дверь в библиотеку?

– У меня есть ключ. Джим Ибер дал мне дубликат своего примерно год тому назад. Джим одно время за мной приударял. Я спрятала револьвер в своей комнате под матрацем, но, испугавшись обыска, решила от него избавиться. А вам не хочется узнать, зачем я его взяла?

– Разумеется. Это весьма поможет делу.

– Я взяла револьвер потому, что боялась, как бы чего не случилось. Я знала, как папа настроен по отношению к Сьюзен, знала и то, что их отношения с Уименом с каждым днем ухудшаются. Я ничего конкретного не думала, ну, там, что он может застрелить Сьюзен или Уимен – его, просто боялась, как бы чего не случилось. Поэтому в четверг утром я засунула револьвер в сумку, села в машину, выехала по Вестсайдскому шоссе на мост Джорджа Вашингтона, остановила машину и выбросила револьвер в реку.

Она допила коктейль и поставила свой бокал на столик.

– Естественно, я никому не собиралась об этом рассказывать. Когда в пятницу утром стало известно, что застрелили Джима Ибера, я и предположить не могла, что все это имеет какое-то отношение к револьверу моего отца. Да и как мне это могло прийти в голову, если я знала, что папин револьвер лежит на дне реки? Вечером в кабинете Вульфа я поняла, что ошиблась. И здорово ошиблась. Можно еще?

Я подождал, пока официант посмотрит в нашу сторону, и сделал ему знак повторить.

Между тем Лоис продолжала:

– В воскресенье стало известно насчет Корея Брайэма. Потом этот допрос у Ниро Вульфа. А сегодня с самого утра вокруг нас кружат детективы и прокуроры. Сначала они торчат у нас все утро, потом мы весь день торчим в конторе окружного прокурора, где нас расспрашивают поодиночке. Теперь мне придется сказать о револьвере, никуда не денешься, но, боюсь, они мне не поверят. Вот разве только если вы подтвердите, что были со мной, когда я швыряла револьвер в реку.

Появился официант с нашим заказом, и Лоис замолчала.

– Вы кое о чем забыли, – сказал я, когда он ушел. – О команде водолазов, например, которых придется нанять для обследования дна реки, и о премии в виде поездки в Голливуд плюс десять тысяч долларов тому, кто обнаружит револьвер.

– Вы шутите?

– Не совсем. Поскольку вы сегодня целый день отвечали на вопросы, то, полагаю, сообщили представителям закона о своих передвижениях в четверг утром. Что именно вы им сказали?

– Мне придется сознаться в том, что я им солгала. Я сказала, что после завтрака проторчала чуть ли не до половины двенадцатого на балконе, потом прошлась по магазинам, потом в «Боливаре» перекусила с…

– Какие магазины вы назвали?

– Три обувных. «Зуссман», «Йорио» и «Уиден».

– Купили какую-нибудь обувь?

– Да, я… – Лоис прикусила язык. – Нет, разумеется. Ведь я там не была. Как же я могла что-то купить?

Я покачал головой:

– Если вы попытаетесь скормить полицейским эту ерунду, они не только наведут справки в этих трех магазинах, но еще и выяснят, что ваша машина все утро простояла в гараже, не говоря уже о десятке других проколов. Так что пейте и забудьте про револьвер, если, конечно, вы не собираетесь сообщить мне, кто взял его на самом деле. Вам это известно?

– Разумеется, нет!

– Просто выгораживаете всю шайку, в том числе Нору?

– Я никого не выгораживаю. Я хочу положить конец этому ужасному делу. – Лоис коснулась моей руки кончиками пальцев. – Арчи, я наговорила бог весть что, но стоит вмешаться вам, и вы все можете поправить. Мы, например, могли бы им сказать, что выкинули револьвер в среду вечером и подъехали к реке не на моей машине, а в такси или прошлись пешком до Ист-Ривер и выбросили его там. Неужели вы мне не поможете?

Вот тебе и на. Когда я впервые увидел эту девушку, приближающуюся ко мне в ореоле солнечных лучей, я понял, что в ней хорошо все – от кончиков пальцев ног до макушки. Разговаривая с Лоис, я сделал вывод, что с ней не соскучишься. В четверг вечером, в «Колонне», я обнаружил, что к ней приятно прижаться. Не говоря уже о том, что к тому времени, когда я стану слишком стар, дабы обеспечивать всем необходимым семью, ее отец уже умрет, оставив дочери солидный капитал. А что, если бы я на самом деле потерял голову уже тогда, в «Колонне»? Сейчас я был бы связан с женщиной, которая в трудную минуту растерялась до такой степени, что решила, будто ей удастся увести в сторону расследование по делу об убийстве своим до трогательности наивным рассказом. Вот тебе и на. Но намерения у Лоис были хорошие, так что я не стал слишком строго ее судить. Заплатив за выпивку (я не занес это в графу «служебные расходы»), я посадил ее в такси, сам сел в другое и с легкой душой поехал в полицейское управление.

И опять впустую. Ни Кремера, ни Стеббинса на месте не оказалось, Роуклифф же молча сверлил меня своими мутными глазами.

Как я уже сказал, Кремер расщедрился только в среду около полудня. Отбирая то, что нам требовалось, я подкреплялся сандвичами, которые запивал молоком. В четыре пришел со всем этим добром домой и сел за пишущую машинку.

Только я разделался с перепечатыванием и стал раскладывать на столе Вульфа документы, как из оранжереи спустился он сам. Устроившись в кресле, взял первый экземпляр и начал упражнять мозги. Я привожу здесь оригинал из дела Джареллов вовсе не для того, чтобы вы тоже их упражняли, а просто точности ради.


29 мая сего года

АГ для НВ

РАСПИСАНИЯ ДЖАРЕЛЛОВ

Главным образом позаимствовано из полицейских досье, но кое-какие сведения собраны АГ лично. Комментарии АГ. Некоторые данные были проверены полицией, остальные проверены частично или же совсем не проверены. Условные обозначения: ОДЖ – Отис Джарелл, ТДЖ – его жена Трелла Джарелл, УДЖ – Уимен Джарелл, СДЖ – его жена Сьюзен Джарелл, ЛДЖ – Лоис Джарелл, НК – Нора Кент, РФ – Роджер Фуг, НВ – Ниро Вульф, АГ – Ален Грин/Арчи Гудвин (в зависимости от обстоятельств).

ОТИС ДЖАРЕЛЛ

Четверг

9.30 – завтрак с УДЖ, ЛДЖ, НК, АГ; затем в библиотеке до ланча в 13.30 с ТДЖ, СДЖ и АГ. Убыл в 14.30 на три деловые встречи: 1) «Континентэл траст компэни», Медисон-авеню, 287; 2) Лоурен X. Эггерс, Пятая авеню, 630; 3) Поль Абрамович, Парк-авеню, 250. Время было точно проверено. Домой вернулся в 18.00, поднялся к себе в покои. В 18.30 коктейль и обед, потом в библиотеке; АГ присоединился к нему в 20.35. Сон.


Пятница

В 8.15 появляется в комнате АГ с сообщением, что убит Ибер. В 8.45 завтрак. В 9.30 собирает всех в библиотеке на семейный совет, касающийся убийства Ибера. В 11.00 появляется Роуклифф, проводит с ним один час, присутствует НК. Остается в библиотеке с УДЖ и НК; в 13.22 телефонный звонок от АГ; в 13.40 сам звонит АГ, ему велено собрать всех у НВ в кабинете в 18.00. В 13.45 ланч с СДЖ, ЛДЖ и РФ, велит им быть у НВ в 18.00. После ланча связывается по телефону с УДЖ и Кореем Брайэмом, чтобы передать им то же самое. Звонит в заведение Кларинды Дэй и велит передать ТДЖ, чтобы та ему позвонила. Она это делает в 15.00, и он сообщает ей о вызове к НВ. Звонит окружному прокурору, с которым знаком лично, имеет с ним дружескую беседу, касающуюся Ибера; в 17.00 в библиотеке появляется РФ и просит 335 долларов, ОДЖ ему отказывает. В 17.00 готов ехать к НВ, ждет до 17.50, пока соберется ТДЖ. В 18.10 появляется у НВ, уезжает оттуда в 19.00 домой; обед, длинная семейная дискуссия, касающаяся происшедшего, сон.


Суббота

В 8.30 завтрак с НК. Велит никому не уходить из дома, так как на 11.00 назначен визит окружного прокурора. В 9.15 появляется Герман Дитц по делу, уходит в 9.45. В 10.00 велит АГ уносить ноги. В 10.10 приходит УДЖ. В 11.00 прибывает Мандельбаум с сыщиком-стенографистом; в 11.15 в библиотеке собираются все, кроме ТДЖ, которая появляется лишь в 11.45. В 12.05 к ним присоединяется Кремер, прямо от НВ. В 13.35 Мандельбаум с Кремером удаляются.

Все, за исключением НК, собираются за ланчем. В 14.45 звонит окружной прокурор, но не застает его. Звонит комиссару полиции Мэрфи и условливается с ним о встрече в «Пингвин клаб» в 10.30 в воскресенье. В 15.40 выезжает для встречи с УДЖ в «Метрополитен атлетик клаб». В 17.40 вместе с ним возвращается домой.

В 20.10 едет в театр с ТДЖ.


Воскресенье

В 9.00 завтрак. В 10.10 едет в «Пингвин» для свидания с Мэрфи, с ним до 11.30, едет домой и остается в библиотеке, потом бридж с ТДЖ, УДЖ и НК. В 18.30 появляется АГ с сообщением о смерти Корея Брайэма.

ТРЕЛЛА ДЖАРЕЛЛ

Четверг

Встает в полдень, кофе на балконе. В 13.30 ланч с ОДЖ, СДЖ и АГ. В 14.30 к Кларинде Дэй. В 15.45 отправляется в поход по магазинам, информация о том, что, где и в каком часу была, неполная, путаная и непроверенная. В 18.30 переодевается у себя к коктейлю. После обеда пинокль с РФ и НК.

Пятница

В 9.30 появляется неглиже на семейном совете в библиотеке, возвращается в кровать, встает в полдень, обильно завтракает. В 13.15 идет гулять в парк, в 14.30 появляется у Кларинды Дэй, ей передают, чтобы позвонила ОДЖ, делает это в 15.00. С 16.00 до 17.00 любуется кошками в двух зоомагазинах, дома появляется в 17.15, в 17.50 готова ехать к НВ. Остаток вечера со всем семейством, как указано у ОДЖ.


Суббота

В 11.05 ее просят спуститься в библиотеку, где находится помощник окружного прокурора, появляется там в 11.45. В 13.35 ланч со всеми остальными, в 14.30 к Кларинде Дэй. В 15.45 в кинотеатре «Дьюкс скрин бокс» на Парк-авеню. В 17.30 переодевается у себя к обеду. В 20.10 отправляется с ОДЖ в театр.


Воскресенье

Встала в полдень, обильный завтрак. На балконе читает газеты. В 14.00 отправляется на прогулку в парк, возвращается в 15.00, идет в студию смотреть телевизор, в 17.00 ее будит УДЖ и зовет играть в бридж. За карточным столом с УДЖ, ОДЖ и НК. В 18.10 появляется АГ с сообщением о смерти Корея Брайэма.

УИМЕН ДЖАРЕЛЛ

Четверг

В 9.30 завтрак в обществе ОДЖ, ЛДЖ, НК и АГ. С 10.30 до 12.15 на балконе за чтением рукописной пьесы. В 12.45 появляется у «Сарди» с тремя мужчинами, обсуждают финансирование пьесы (двое из них это подтвердили). С 14.45 до 16.30 присутствует на актерских пробах в «Дрю тиэтр». С 16.35 до 18.30 в «Метрополитен атлетик клаб» смотрит гандбол и пьет. В 18.45 встречается с СДЖ у «Сарди», обед, театр, домой.

Пятница

В 9.30 семейный совет в библиотеке, потом завтрак. Читает газеты; слоняется вместе с СДЖ по дому до и после прихода Роуклиффа. В библиотеке с ОДЖ и НК до 13.22, до звонка АГ уходит, получает в банке деньги по чеку, направляется в свой офис в «Парамаунт билд». Ланч у «Сарди» с теми же тремя, что и в четверг. В 15.00 снова в офисе, туда звонит СДЖ и велит в 18.00 быть у НВ. Ему звонит СДЖ, приезжает за ним в «ягуаре» в 15.45, и они едут выпить в «Брисколл» в Уэстчестере. Затем возвращаются в город. У НВ в 17.56. Остаток вечера со всем семейством, как указано у ОДЖ.


Суббота

В 9.30 завтрак в обществе СДЖ, ЛДЖ и АГ. В 10.10 в библиотеке с ОДЖ до 11.00, когда появляется помощник окружного прокурора. В 13.35 ланч со всеми остальными. В 15.00 встреча с Кореем Брайэмом в «Черчилль менз клаб», с ним до 15.50. С 16.00 до 17.40 с ОДЖ в «Метрополитен атлетик клаб», домой возвращаются вместе в 18.00. В 20.45 едет с СДЖ в театр.


Воскресенье

В 10.00 завтрак в обществе СДЖ, ЛДЖ, НК и АГ. Читает газеты и решает кроссворды до 13.30; ланч с ОДЖ, СДЖ и АГ. В 14.40 отправляется в «Дрю тиэтр» на актерские пробы. В 16.40 уезжает из театра, домой возвращается в 17.00, идет в студию и будит ТДЖ, бридж с ОДЖ, ТДЖ и НК. В 18.10 появляется АГ с сообщением об убийстве Корея Брайэма.

СЬЮЗЕН ДЖАРЕЛЛ

Четверг

В 10.30 завтракает в одиночестве. Едет к «Мэссону» (ювелир) на углу Пятьдесят второй улицы и Пятой авеню починить часы. Потом гуляет в парке, домой возвращается в 13.30 к ланчу с ЛДЖ, ТДЖ и АГ. В 14.45 снова едет к «Мэссону» за часами; покупает чулки в «Мэррихьюз», угол Пятьдесят второй и Мэдисон-авеню. В 16.00 появляется у Кларинды Дэй, где находится до 18.30; в 18.45 встречается с УДЖ у «Сарди». Обед, театр, домой.


Пятница

В 9.30 семейный совет в библиотеке, потом завтрак. Слоняется по дому вместе с УДЖ до и после прихода Роуклиффа. В 12.10 отправляется к «Абингдону» (цветочный магазин) на углу Шестьдесят пятой улицы и Мэдисон-авеню заказать растения для балкона. Возвращается домой. В 13.45 ланч в обществе ОДЖ, ЛДЖ и РФ, во время которого ей сообщают, что на 18.00 назначена встреча у НВ. Три раза звонит в офис УДЖ, застает его в 15.20, садится в «ягуар» и едет за ним. Остаток вечера со всем семейством, как указано у ОДЖ.


Суббота

В 9.10 завтрак в обществе УДЖ, ЛДЖ и АГ. На балконе до 11.15, затем присоединяется к обществу в библиотеке, собранному помощником окружного прокурора. В 13.35 ланч со всеми остальными. В 14.45 едет к «Абингдону». Дома в 15.45, в своей комнате до 16.40, в 17.05 появляется у Кларинды Дэй, оттуда в 18.15, опаздывает к раннему обеду. В 20.45 отправляется с УДЖ в театр.


Воскресенье

В 10.10 завтрак в обществе УДЖ, ЛДЖ, НК и АГ. В 10.30 отправляется в церковь Святого Томаса, угол Пятьдесят третьей улицы и Пятой авеню. Из церкви идет пешком домой, приходит в 13.15. В 13.30 ланч с ОДЖ, УДЖ и АГ.

Читает газеты, смотрит телевизор, уходит к себе вздремнуть. В 17.30 снова у телевизора, здесь же вместе с АГ в 18.00, когда сообщают об убийстве Корея Брайэма.

ЛОИС ДЖАРЕЛЛ

Четверг

В 9.30 завтрак в обществе ОДЖ, УДЖ, НК и АГ. С 10.10 до 11.30 читает на балконе. С 11.45 до 13.00 занимается покупкой обуви: побывала в трех магазинах («Зуссман», «Йорио» и «Уиден»), купила семь пар (вероятно, не любит ходить босиком). В 13.15 ланч в компании на пароходе «Боливар» в доке на реке Гудзон. В 15.00 едет в своей машине в «Нет клаб» в Ривердейл, играет в теннис до 18.00. Дома в 18.35. Переодевается и в 19.30 едет с компанией обедать и танцевать во «Фламинго» (сожалею, что меня там не было).


Пятница

Встает в 7.00, завтракает и катается верхом на лошади в парке. Домой возвращается в 9.30, как раз к семейному совету в библиотеке. Едет в «Нет клаб» поиграть в теннис, дома в 13.15. В 13.45 ланч в обществе ОДЖ, СДЖ и РФ, во время которого до ее сведения доводят, что в 18.00 назначена встреча у НВ. В 15.00 отправляется на примерку к «Ивангилайн», Сорок девятая улица, недалеко от Мэдисон-авеню. Дома в 17.20, в 17.30 вместе с РФ и НК едет на такси к НВ. Остаток вечера со всем семейством, как указано у ОДЖ.


Суббота

Встает в 7.00 и катается верхом на лошади в парке, домой возвращается в 9.10, завтракает вместе с УДЖ, СДЖ и АГ. Отменяет теннис из-за визита окружного прокурора. В 13.35 ланч со всеми остальными. С 14.30 отдыхает у себя в комнате. В 16.15 на прогулку, заходит к «Абингдону» и аннулирует заказ СДЖ (растения для балкона). Дома в 17.45, переодевается к раннему обеду. В 20.20 отправляется с АГ во «Фламинго клаб», дома в 2.00 ночи.


Воскресенье

В 10.10 завтрак в обществе УДЖ, СДЖ, НК и АГ. Идет на прогулку с АГ. В 11.30 садится в такси и едет в гости к друзьям по фамилии Бачанан, Ист-Ривер-драйв, 185; вместе с ними отправляется в «Нет клаб», играет там в теннис, пьет. Дома в 18.40 узнает об убийстве Корея Брайэма.

НОРА КЕНТ

Четверг

В 9.30 завтрак в обществе ОДЖ, УДЖ, ЛДЖ и АГ. В библиотеке все утро, там же в одиночестве подкрепляется ланчем, находится там до появления ОДЖ в 18.00. После коктейля и обеда пинокль с ТДЖ и РФ.


Пятница

В 8.45 завтрак. В 9.30 семейный совет в библиотеке. В 11.00 с ОДЖ, их развлекает Роуклифф. Ланч в библиотеке, узнает о калибре пули, которой был убит Ибер, уходит из дома в 13.45, чтобы навестить НВ. Дома в 15.00, в библиотеке до 17.30, из дома выходит вместе с ЛДЖ и РФ, чтобы ехать к НВ.

Остаток времени со всем семейством, как указано у ОДЖ.


Суббота

В 8.30 завтрак с ОДЖ, затем с ним в библиотеке. В 10.10 УДЖ приходит побеседовать с ОДЖ, и ее просят оставить их одних. В своей комнате до 11.15, потом присоединяется к обществу в библиотеке, собранному помощником окружного прокурора. В 13.35 ланч со всеми остальными. В 14.30 вместе с ОДЖ возвращается в библиотеку, он удаляется в 15.40. В 15.45 звонок из «Абингдона», едет туда и отменяет заказы, сделанные СДЖ и ЛДЖ. Заходит по пути в магазины, покупает разные мелочи. В 17.45 возвращается домой к раннему обеду. В 19.50 отправляется на заседание Профессиональной женской лиги в «Вассар клаб», Пятьдесят восьмая улица. Дома в 11.00.


Воскресенье

В 10.10 завтрак в обществе с УДЖ, СДЖ, ЛДЖ и АГ. В 11.00 отправляется на выставку Пикассо в Музей современного искусства на Пятьдесят третьей улице. В 13.30 ланч у «Боргнера» на Шестой авеню, потом снова в музее. Дома в 17.00, бридж с ТДЖ, ОДЖ и УДЖ. В 18.30 появляется АГ с сообщением об убийстве Корея Брайэма.

РОДЖЕР ФУТ

Четверг

В 7.00 завтракает в одиночестве. Едет на скачки на «Ямайку», просаживает там 60 долларов, которые одолжил у меня, дома в 18.00. После коктейля и обеда пинокль с ТДЖ и НК.


Пятница

В 9.30 семейный совет в библиотеке, затем завтрак. На балконе и в своей комнате до 13.45, потом ланч в обществе ОДЖ, СДЖ и ЛДЖ, во время которого ему велят быть в 18.00 у НВ. В 14.50 едет на Сорок девятую улицу и пытается выяснить, нельзя ли проникнуть в квартиру Ибера, чтобы узнать, не осталось ли какого свидетельства о том, что он должен покойному 335 долларов. Безуспешно, ибо квартира опечатана. Звонит знакомому адвокату (фамилия не указана) выяснить, чем ему это может грозить. Домой возвращается в 17.00, идет в библиотеку и клянчит у ОДЖ 335 долларов, но ему дают от ворот поворот. В 17.30 вместе с ЛДЖ и НК отправляется к НВ.


Суббота

В 10.15 завтракает в собственном обществе. В 11.15 присоединяется к обществу в библиотеке, собранному помощником окружного прокурора. В 13.35 ланч со всеми остальными. В 14.45 отправляется в Академию верховой езды Митчелла на Западной Сто восьмой улице «взглянуть на одну лошадку». В 15.45 возвращается домой и раскладывает пасьянс в своей комнате до обеда. После обеда приглашает АГ перекинуться в кункен, АГ отклоняет приглашение. Отправляется спать в 21.00.


Воскресенье

В 7.00 завтракает в собственном обществе. Едет на ипподром «Бельмонт» «взглянуть на лошадок». Дома в 19.00. Узнает об убийстве Корея Брайэма. Сообщил полиции подробности о дне, проведенном в «Бельмонте», но они слишком путаны, чтобы их приводить.

Глава пятнадцатая

В тот четверг, в День поминовения, я приехал в одиннадцать утра на ипподром «Ямайка», тем самым начав период расследования продолжительностью в четыре дня, самый ужасный из тех, которые мне когда-либо доводилось переживать.

Вульф получил «Расписания» в среду в шесть вечера, прочитал их за двадцать минут и потом до самого обеда, то есть больше часа, усваивал прочитанное. Когда мы вернулись после обеда в кабинет, он задал мне десятки самых разных вопросов. Что я знаю о мистере Германе Дитце и его супруге? Практически ничего. Точно ли установлен тот факт, что Трелла Джарелл была в парке от двух до трех в воскресенье? Нет, и, скорее всего, проверить это невозможно. Если бы я захотел спрятать револьвер в Центральном парке в таком месте, где бы его не смогли найти за три дня, но откуда я мог бы достать его в любую минуту, где бы я его спрятал? Я предложил на выбор три варианта, ни один из которых не подошел Вульфу, и он сказал, что должен подумать. Кто такая Кларинда Дэй? Это женщина, которая содержит заведение на Сорок восьмой улице в районе Пятой авеню, где клиентки могут сделать практически все, что им заблагорассудится, со своими волосами, лицами, шеями, бюстами, талиями, бедрами и ногами. Где они также могут потеть, мерзнуть, отдыхать или упражнять тело сорока двумя различными способами. Среди клиенток Кларинды Дэй есть женщины самых разных профессий и занятий – от стенографисток до мультимиллионерш. Имеются ли у Норы Кент ключи от всех шкафов Джарелла и знает ли она шифры его сейфов? Я такими сведениями не располагал. Был ли произведен в апартаментах Джарелла обыск? Да, во вторник там с разрешения хозяина целый день орудовал полк экспертов. И в библиотеке? Да, в присутствии самого Джарелла. Кто мне об этом сказал? Пэрли Стеббинс. Где расположен «Метрополитен атлетик клаб»? С южной стороны Центрального парка, Пятьдесят девятая улица. За сколько минут можно добраться от того места в доках, где стоит пароход «Боливар», до квартиры Ибера на Сорок девятой улице? Можно за десять, а можно и за тридцать, – смотря на чем едешь. В среднем – за восемнадцать минут. Могла ли Нора Кент незаметно выйти из библиотеки, а потом незаметно туда вернуться? Да, при определенной доле везения это вполне возможно было сделать без особого труда, через служебный вход.

И так далее.

В десять тридцать Вульф откинулся на спинку кресла и сказал:

– Теперь я дам тебе инструкции.

– Да, сэр.

– Прежде чем лечь спать, свяжись с Солом, Фредом и Орри и попроси, чтобы они были у нас завтра в одиннадцать утра.

– Слушаюсь, сэр.

– Завтра выходной. Полагаю, мисс Боннер не захочет проводить его в офисе. Постарайся связаться с ней сегодня вечером и пригласи ее позавтракать со мной завтра в восемь утра.

Я в недоумении уставился на Вульфа. Он что-то задумал, но что именно, я пока не знал. Добавьте его мнение о женщинах к мнению обо всех остальных сыщиках, и вы получите его мнение о женщинах-сыщиках. С год назад обстоятельства вынудили моего босса воспользоваться услугами Дол Боннер, сейчас же он сам этого добивался. Фриц, я полагаю, будет как на иголках.

– Теперь что касается тебя. Завтра с утра пораньше ты поедешь на ипподром «Ямайка» и…

– Сейчас на «Ямайке» не проводятся забеги. Закрыто.

– А на «Бельмонте»?

– Там открыто. Там завтра большой заезд.

– Ага. Проверишь следующую гипотезу. Роджер Фут взял револьвер Джарелла и спрятал его у себя в комнате или где-то в квартире. В четверг днем застрелил из него Ибера. С тех пор он внушал всем и каждому, будто в четверг с утра до вечера проторчал на «Ямайке», на самом же деле появился на ипподроме только для того, чтоб его там увидели, там же и спрятал револьвер. Или же он только показался там, а потом поехал на «Бельмонт», где и спрятал револьвер. Так или иначе, в воскресенье Фут за ним заехал, встретился в условленном месте с Брайэмом и убил его. Твое задание состоит в том, чтобы выяснить, где он мог хранить револьвер с четверга по воскресенье. Можешь начать либо с «Ямайки», либо с «Бельмонта». Едва ли ты его найдешь.

– Разумеется. Ведь в распоряжении Фута был целый Нью-Йорк.

– Знаю. Но сперва выясним, какие у него были возможности на «Ямайке» и «Бельмонте».

Я выяснял это целых четыре дня, снаряженный пятью сотнями долларов в мелких купюрах из нашего запаса наличными и восемью фотографиями Роджера Фута, добытыми рано утром в четверг из подшивок «Газетт». Я решил начать с «Ямайки», потому что в выходные дни на «Бельмонте» такие толпы, что туда нечего и соваться.

Вульф тем временем подключил к работе целую шайку сыщиков – в их числе и Дол Боннер, – которые проверяли другие гипотезы. Мне он не докладывал, кто чем занимается. Я только понял, что Сол Пензер занимается самим Отисом Джареллом, что делало честь нашему бывшему клиенту, поскольку такса Сола составляет шестьдесят долларов в день плюс расходы, стоил же он по крайней мере в пять раз дороже. Фред Даркин, разумеется, тоже ничего, но не чета Солу. Орри Кетер, которого вы имели честь видеть за моим столом, и вовсе так себе. У него, безусловно, есть свои достоинства, но в целом это середнячок. Что касается Дол Боннер, то в городе ходит молва, что если вам требуется женщина-сыщик, берите только Дол и никого, кроме нее. У этой леди собственный офис и свой штат, а с одной из ее служащих, Салли Кольт, я лично знаком.

В воскресенье вечером я знал о «Ямайке» и «Бельмонте», особенно о «Бельмонте», столько, что мог бы написать целую книгу и не один десяток журнальных статей. Я познакомился с четырьмя владельцами конюшен, десятью тренерами, семнадцатью конюхами, пятью жокеями, тринадцатью «жучками», двадцатью восемью типами различного рода занятий, одной овечкой, тремя собаками и шестью кошками. Я намозолил глаза двум местным сыщикам, с одним из которых завязал тесную дружбу. Я видел двести сорок семь девочек, с которыми можно было бы очень мило провести время, если бы я им располагал. Я приметил примерно такое же количество укромных местечек, куда можно было бы спрятать револьвер, но ни в одном из них его не обнаружил, а также не обнаружил никаких следов машинного масла или других доказательств того, что там лежало оружие. Одно из укромных местечек, дупло в дереве на противоположной от трибун стороне круга, так мне приглянулось, что я почувствовал искушение спрятать в нем свой револьвер.

В одиннадцатом часу в понедельник мне позвонили из конторы окружного прокурора, пригласив нанести им визит. Связавшись по внутреннему телефону с оранжереей, я сообщил Вульфу, где меня можно найти, и отправился туда. После тридцатиминутной беседы с Мандельбаумом и каким-то сыщиком я выяснил, что несколько сотен городских и районных детективов вынюхали на «Ямайке» и «Бельмонте» ровно столько же, сколько и я. В следующие полчаса я узнал, что комиссар полиции совместно с окружным прокурором решили, будто настала необходимость выяснить, что все-таки я делал в доме у Джарелла под вымышленной фамилией. Их больше не тревожило, как к этому отнесется сам Джарелл. Я ответил на это, что должен сперва позвонить Вульфу, мне же сказали, что все телефоны заняты. В полдень меня привели к самому окружному прокурору, и у нас с ним состоялась сорокаминутная беседа, от которой ни ему, ни мне легче не стало. В час дня мне дали возможность подкрепиться сандвичем с ветчиной или индюшатиной на выбор. И ничего соленого. Я потребовал молока и добился своего. В два тридцать я сделал вывод, что все зашло слишком далеко, и стал откланиваться, но меня задержали как свидетеля. Разумеется, теперь мне позволили позвонить, так что через десять минут с Мандельбаумом связался Натаниэль Паркер, адвокат Ниро Вульфа.

Нет, меня не держали под стражей. Окружной прокурор попытался сделать еще один заход, после чего отправил меня в другую комнату к сыщику по фамилии О’Лири, у которого я за два часа выиграл в кункен три доллара двенадцать центов. Я от всей души желал дать ему отыграться, но тут вошел кто-то из служащих и проводил меня в кабинет Мандельбаума, где сидел Натаниэль Паркер.

Уже на улице я поинтересовался у него:

– Во сколько меня оценили на этот раз?

– Никакого залога, Арчи. Никаких гарантий. Я сумел внушить Мандельбауму, что для этого не существует оснований, и пообещал, что ты явишься по первому их требованию.

Я был слегка разочарован, поскольку, когда тебя отпускают под залог, начинаешь чувствовать собственную значимость. Однако я не стал упрекать Паркера – ведь он хотел как лучше.

Мы сели с ним в такси, но он, сославшись на деловое свидание, не вылез на Западной Тридцать пятой улице. Я поблагодарил его и за то, что он меня выручил, и за то, что подвез. Когда я шел к нашему крыльцу, часы на моей руке показывали восемнадцать двадцать три.

Вульф, сидевший за своим столом над книгой, поднял глаза от страницы, буркнул приветствие и снова уткнулся в текст. Я сел в свое кресло и спросил:

– Что-нибудь произошло?

Он буркнул «нет», даже не отрываясь от страницы.

– Паркер просил передать вам привет. Меня выпустили без залога. Это он уговорил Мандельбаума.

Вульф хмыкнул.

– Далее: они пришли к выводу, что личные дела Джарелла больше не являются его личными делами. Так что с минуты на минуту ждите гостей. Подробный отчет требуется?

Он буркнул «нет», так и не отрываясь от книги.

– Будут инструкции?

Вульф поднял наконец глаза, сказал:

– Я читаю, Арчи. – И снова уткнулся в книгу.

Меня так и подмывало швырнуть в него пишущей машинкой, но она, к сожалению, не была моей личной собственностью. Я поднялся к себе, принял душ, надел чистую рубашку и костюм полегче и начал пришивать к пижаме пуговицы, когда Фриц объявил, что обед подан.

За столом я уловил, что дело проясняется. Вульф выглядел самодовольно, что было признаком того, что он либо почуял кровь, либо надеялся вот-вот напасть на след. Мой босс всегда получает удовольствие от еды, вне зависимости от обстоятельств, но я, разделивший с ним по меньшей мере десять тысяч трапез, в состоянии уловить малейшие оттенки его настроения. То, как он намазывает паштетом крекер, как берет нож, чтобы разрезать заливное мясо, как орудует вилкой, уплетая салат, или как выбирает кусочек сыра, – все это явно говорило о том, что он уже схватил кого-то за хвост или же что этот хвост уже виднеется.

Когда мы прошли в кабинет и Фриц принес кофе, мне показалось, что Вульф поделится своей радостью со мной, но ничего подобного не произошло. Сделав три глотка кофе, он взял свою книгу. Это было уже слишком. Я стал раздумывать, с какого бы бока к нему подобраться, но тут раздался звонок в дверь, и я направился в прихожую. На крыльце стоял незнакомец средних лет в светло-коричневом костюме и без шляпы.

– Это дом Ниро Вульфа? – спросил он.

– Вы угадали.

– А вы Арчи Гудвин?

– Опять угадали.

– О’кей. – Он вручил мне маленькую коробочку. – Это для Ниро Вульфа.

Она была размером не больше обычного спичечного коробка, завернута в оберточную бумагу и заклеена скотчем. И если на ней и было что-то написано, то только невидимыми чернилами.

Я запер дверь, вернулся в кабинет и доложил Вульфу:

– Мужчина, вручивший мне вот это, велел передать сие вам, хотя мне и неизвестно, откуда он эту посылку взял. Фамилии на ней не указано. Внутри не тикает. Открыть под водой?

– Как хочешь. Мне кажется, она слишком мала для того, чтобы быть опасной.

Оптимистично звучит, особенно если вспомнить размер капсулы, которая однажды взорвалась в этом самом кабинете внутри металлической кофеварки, крышка от которой просвистела в дюйме от головы Вульфа и ударилась в стенку.

Однако если ему все нипочем, мне тем более. Я перерезал скотч ножиком, развернул бумагу, и у меня в руке оказалась коробочка из картона. Положив ее на стол между нами (что было только справедливо), я осторожно приоткрыл крышку. Вата. Я поднял вату, под ней оказалась еще вата, внутри которой что-то было. Я наклонился, чтобы рассмотреть повнимательней, выпрямился и заявил:

– Пуля тридцать восьмого калибра. Скажите, как интересно!

– Чрезвычайно. – Он потянулся к коробке и осмотрел содержимое. – Очень интересно. Ты уверен, что она тридцать восьмого калибра?

– Да, сэр. Ничего себе совпаденьице!

– Вот именно. Тут можно предположить все что угодно. Ну, скажем, это мог прислать какой-то шутник.

– Вполне. Значит, выкинем ее в мусорную корзину?

– Пока не стоит. А что, если… Арчи, я знаю, у тебя был трудный день, и не хотелось бы тебя обременять поручениями, но что, если ты отнесешь ее мистеру Кремеру, рассказав ему, как она у нас очутилась, и предложишь сравнить с теми пулями, которыми были убиты мистер Ибер и мистер Брайэм?

– Угу. Со временем, скажем через неделю или около того, я бы и сам до этого додумался. Мои мозги работают медленней, чем ваши. – Я положил на место верхний слой ваты и закрыл крышку. – Надо бы еще и завернуть ее в ту самую бумагу. Если пули окажутся одинаковыми, а это не исключено, Кремеру потребуется и обертка. И я в придачу. Если я принесу инспектору пулю тридцать восьмого калибра, снабдив подарок рассказом о том, как она у нас очутилась, мне придется от него отстреливаться, чтобы попасть сегодня вечером домой.

– Дьявольщина. – Вульф нахмурился. – Ты абсолютно прав. Так не пойдет. – Он на секунду задумался. – Бери блокнот, я продиктую письмо мистеру Кремеру.

Я сел за свой стол, приготовил блокнот и ручку.

– «Дорогой мистер Кремер, – начал диктовать Вульф. – Прилагаю к сему посылку, которую оставили возле моей двери несколько минут назад. На ней не было указано ни адреса, ни фамилии, однако человек, доставивший ее, сказал мистеру Гудвину, что это для меня, и удалился. Внутри находится пуля, которая, если верить мистеру Гудвину, тоже тридцать восьмого калибра. Сомневаюсь, что это шутка, однако судите сами. Вероятно, Вы решите, что пулю стоит сравнить с теми, которыми были убиты мистер Ибер и мистер Брайэм. Не трудитесь посылать ее мне обратно. Искренне Ваш…»

– Отправить по почте? – поинтересовался я.

– Нет. Доставь, пожалуйста, сам. Немедленно. И тут же назад.

– С радостью.

Я вытащил пишущую машинку и заправил в нее чистый лист.

Глава шестнадцатая

Ночь с понедельника на вторник была не худшей в жизни Фрица (ему случалось проводить и более беспокойные ночи), но и в ту ночь ему пришлось несладко. Когда я вернулся домой, доставив посылку в полицейское управление, Вульф вызвал нашего повара и дворецкого в кабинет.

– Кое-какие инструкции, Фриц.

– Слушаюсь, сэр.

– Мы с Арчи скоро ляжем спать, но нас здесь нет и не будет. На телефонные звонки станешь отвечать ты. Тебе неизвестно ни где мы находимся, ни когда вернемся домой. Ты не знаешь, когда мы уехали из дома. Тебя начнут запугивать, но ты не сдавайся. Записывай, если тебе велят нам что-либо передать. На звонки в дверь не реагируй. Никому и ни при каких обстоятельствах не открывай. Если ты откроешь, тебе, чего доброго, предъявят ордер на обыск, и весь дом будет перевернут вверх тормашками. Завтрак принесешь мне на час раньше, в семь утра. Арчи тоже позавтракает в семь. Мне очень жаль, если тебе перебьют сон, но ничего не поделаешь. У тебя будет возможность отоспаться завтра.

– Слушаюсь, сэр, – буркнул Фриц. – Если есть опасность, может, лучше… Знаю, вы с неохотой покидаете дом, и это вполне понятно. Но бывает, что лучше уехать, по крайней мере на какое-то время. – Он посмотрел в мою сторону. – Ты ведь согласен со мной, правда, Арчи?

– Нет, Фриц, опасности нет никакой, – успокоил его Вульф. – Наоборот, это прелюдия к полному триумфу. Так ты понял инструкции?

Бедняга уныло кивнул головой. Вот уже несколько лет он ждал того дня, когда Вульфа выведут из дома в наручниках, не говоря уже обо мне. Ждал с ужасом. Фриц бросил на меня укоризненный взгляд, чего я явно не заслуживал, и вышел. Мы же с Вульфом, так как нас не было дома, завалились спать.

Семь часов – время слишком раннее для завтрака, если ты, конечно, не пташка и не орнитолог, но тем не менее в семь ноль восемь я был на кухне. Там меня ожидали стакан апельсинового сока и вовсю трезвонивший телефон. Фрица видно не было. У меня появилось искушение взять трубку и проверить, насколько хорошо мне удается имитировать голос повара, но я это искушение поборол, и телефон продолжал названивать. К тому времени, когда появился Фриц, он уже выдохся.

Пока я расправлялся с тостами, беконом, омлетом со свежей земляникой и кофе, Фриц выступал передо мной с докладом, время от времени справляясь со своими записями. Первый звонок от лейтенанта Роуклиффа раздался в одиннадцать тридцать две, причем полицейский проявил такую настойчивость, что Фрицу ничего не оставалось, как бросить трубку. Второй звонок последовал в одиннадцать пятьдесят четыре. В двенадцать двадцать одну позвонил Кремер и стал расписывать, какие наказания грозят человеку, Фрицу к примеру, за соучастие в утаивании улик и чинении препятствий правосудию, когда расследуется дело об убийстве. В двенадцать пятьдесят шесть начались звонки в дверь, в час ноль три по ней стали колотить ногами. С часа четырнадцати до шести с небольшим царили тишина и спокойствие, однако в шесть ноль девять снова раздался звонок от Кремера. В шесть двадцать семь опять стали названивать в дверь, и сквозь одностороннюю стеклянную панель Фриц узнал сержанта Стеббинса. Тот упорствовал минут пять, потом залез в полицейскую машину, которая и поныне стоит возле нашего дома.

Я встал из-за стола и вышел в переднюю. Вернувшись в кухню, попросил еще тост и подлил себе кофе.

– Сержант все еще здесь, так что мы в опасности. Насколько тебе известно, мистер Вульф ненавидит, когда к нему в дом заходит голодный человек, а Стеббинс, как ты понимаешь, жаждет проникнуть внутрь, несмотря на то что вид у него голодный. Если мистер Вульф увидит его и поймет, что он еще не завтракал, то устроит нам сам знаешь что. Можно мне еще капельку тимьянового меда?

Я дожевывал последний кусочек тоста с медом и допивал остатки кофе, когда услышал, как Вульф спускается в лифте из своих покоев. Войдя в кабинет, я застал его на обычном месте. Мы обменялись утренними приветствиями.

– Похоже, то была не шутка, – заметил я.

– Не шутка. – Краешком промокательной бумаги Вульф смахивал со своего стола несуществующую пыль. – Соедини меня с инспектором Кремером.

Я набрал номер и с ходу нарвался на Кремера. Вульф снял трубку своего аппарата. Я отстранил свою на дюйм от уха, ожидая взрыва, но инспектор превзошел все мои ожидания.

– Где вас носит? – рявкнул он хриплым от ярости голосом.

– Это к делу не относится, – отрезал Вульф. – Звоню относительно пули, которую вам послал. Она соответствует тем двум?

– Черт побери, вы сами знаете, что соответствует! Вы знали об этом давно! Это самая грубая…

– Нет, я об этом подозревал, и только. Вот почему отправитель до поры до времени оставался анонимным. Я хотел бы, чтобы между нами не было никаких двусмысленностей. Пуля, которую я вам послал, вылетела из того же самого револьвера, из которого были убиты Ибер и Брайэм, не так ли?

– Проклятье! Вы все это подстроили. Ну, я вам отплачу той же монетой. Подстрою так, что вы оба…

– Мистер Кремер, это смехотворно. Я распутывал за вас чрезвычайно неприятное дело, а вы за это осыпаете меня проклятьями. Если вам приспичило выругаться, найдите, по крайней мере, подходящий повод. Так вы ответите на мой вопрос?

– Ответ «да»!

– В таком случае я готов предъявить вам и убийцу, и само орудие преступления, вопрос лишь в формальной процедуре. Я могу пригласить к себе окружного прокурора, вручить ему револьвер плюс пару превосходных свидетелей, и пускай он берет преступника. Или же смогу оставить это вам. Однако ни то ни другое мне не по душе, поскольку я вошел в значительные расходы и заслужил гонорар, который, признаться, рассчитываю получить. Тем более что в этом семействе денег куры не клюют. Итак, я хочу, чтобы все узнали, что я сделал и как, причем не просто узнали, а чтобы это произвело соответствующее впечатление. Следовательно, я должен предъявить револьвер в присутствии всей компании и тут же назвать имя убийцы. Если их приглашу я, они наверняка не придут. Но вы можете привести их ко мне. Так вот, если вы… Прошу вас, дайте мне закончить. Так вот, если вы соберете их всех у меня в кабинете в одиннадцать часов утра, всех до единого, я подготовлюсь к встрече как следует, и вы получите все необходимое, даже сверх того. Итак, через три часа в моем кабинете. Надеюсь, вы окажете мне эту услугу, тем более что я предпочитаю иметь дело с вами, а не с окружным прокурором.

– Мне следовало догадаться раньше, – прохрипел Кремер. – Вы звоните из дома. Вы провели дома всю ночь. Вы, черт побери, знали, что пули окажутся идентичными. Вы знали, что, как только мы это установим, мы немедленно возьмемся за вас, но вам не хотелось, чтобы вас тревожили среди ночи. Через полчаса у меня будет ордер на обыск вашего дома и другой – на привлечение вас с Гудвином к ответственности за сокрытие улик!

– Да что вы говорите? Тогда прошу прощения за то, что мне придется положить трубку. Я должен буду кое-кому позвонить.

– Да уж. Вы позвоните. Черт побери, конечно же, вы позвоните. Я разрешил вам заглянуть в протоколы, а вы вон чем мне за это отплатили! Кого вы хотите у себя видеть?

– Пятерых по фамилии Джарелл, а также мисс Кент и мистера Фута. В одиннадцать часов.

– Ну конечно же. А до одиннадцати вы будете торчать в оранжерее со своими проклятыми орхидеями! И мы не должны вам мешать.

Кремер повесил трубку. Мы сделали то же самое.

– Судя по всему, инспектор ненавидит орхидеи, – предположил я. – Я еще раньше обратил на это внимание. Наверное, вам придется от них избавиться. Теперь можно отвечать на телефонные звонки?

– Да. Между девятью и девятью тридцатью мне должны позвонить мисс Боннер, Сол, Фред и Орри. Если мы хотим, чтобы Джареллы получили незабываемое впечатление, мы должны представить им всю нашу компанию.

– О’кей. Однако не повредит, если мне заранее будет известно, за кем именно следует приглядывать. Знаю только, что не за Роджером Футом.

Вульф бросил взгляд на часы на стене:

– Еще рано. Очень хорошо.

Глава семнадцатая

Обязанности лакея и швейцара я передал Солу с Орри, поскольку у меня нашлись другие дела. Кремер со Стеббинсом явились за двадцать минут до установленного времени и, что называется, рвались к Вульфу, поэтому мне пришлось провести их в столовую и позаботиться о том, чтобы они не скучали.

Разумеется, им нужен был не я, а Вульф, но я объяснил им, что если они поднимутся на три лестничных пролета, то обнаружат, что дверь в оранжерею заперта. Я постарался отвлечь внимание гостей анекдотом об одной девочке из кордебалета и муравьеде, но им, судя по всему, было не до анекдотов.

Наконец на пороге столовой появился Вульф, сказал:

– Доброе утро, джентльмены. Прошу пройти в кабинет. – И вышел.

Кремер со Стеббинсом последовали за ним, я прикрывал тылы.

Во время предыдущих визитов Отис Джарелл восседал на почетном месте в красном кожаном кресле, однако на этот раз Сол, следуя инструкциям Вульфа, усадил туда инспектора Кремера, а наш бывший клиент занял место в первом ряду вместе со своей женой, сыном и невесткой. Во втором ряду уселись Лоис, Нора Кент, Роджер Фут и Сол Пензер. На кушетке позади меня устроились Салли Кольт, сотрудница из штата Дол Боннер, Фред Даркин и Орри Кетер. Пэрли Стеббинс сел там же, где и всегда, – у самой стены на расстоянии вытянутой руки от Кремера.

В данный момент красное кожаное кресло являлось отнюдь не почетным местом. Почетным местом было одно из желтых кресел, которое поставили рядом со столом Вульфа и в котором теперь восседала Дол Боннер, девица с огромными глазами цвета жженого сахара, обрамленными длиннющими черными ресницами. Разумеется, слишком красивая для того, чтобы быть сыщицей. Я заранее предупредил Фрица о ее приходе. Помню, как-то она обедала у нас, и с тех пор он взирает с опаской на каждую женщину, переступающую порог нашего дома: а вдруг она вытеснит его из кухни, не говоря уже об остальном хозяйстве?

Инспектор Кремер встал и обвел глазами собравшихся:

– Ниро Вульф собирается нам что-то сказать, так что давайте его послушаем. Вы здесь по требованию полиции, поэтому я желал бы кое-что прояснить. Вопросы, которые задаст вам Вульф, это его вопросы, а не мои. Можете на них отвечать или не отвечать, ваше дело. Полиция не уполномочивала Вульфа действовать в ее интересах.

– Мистер Кремер, у меня нет никаких вопросов, – сказал Вульф. – Одни ответы.

– Хорошо. Тогда валяйте, – разрешил Кремер и плюхнулся в кресло.

– Я хотел бы отчитаться перед вами, каким образом я обнаружил револьвер, из которого были убиты Ибер и Брайэм, и как это повлияло на идентификацию преступника, – начал Вульф. – После того как вы все вышли отсюда восемь дней тому назад, в понедельник, я сообщил мистеру Кремеру те сведения, которые обязан был ему сообщить, о чем вас заранее предупредил. С тех пор у меня нет клиента, а следовательно, нет и предписания действовать в чьих-либо интересах. Однако дело возбудило во мне любопытство. Поэтому я решил искупить свой позор и продолжить расследование. – Он откашлялся. – Вы от моих услуг отказались, так что помощи от вас ждать не приходилось. В моем распоряжении не было ни людей, ни средств, необходимых для ведения расследования, плюс к тому мне чинила всяческие препятствия полиция. Однако же я располагал одним фактом, на который возлагал большие надежды, а именно: пули, сразившие Ибера и Брайэма, были выпущены из одного и того же револьвера. Допустив, что из него стрелял один и тот же человек, я сделал вывод, что револьвер находился в его распоряжении с четверга, когда был убит Ибер, до воскресенья, когда погиб Брайэм, или же он был спрятан в таком месте, откуда его всегда можно взять. Где же он был спрятан?

Вульф метнул взгляд в сторону Кремера:

– Мистер Кремер оказал мне огромную услугу, разрешив мистеру Гудвину воспользоваться отчетами о ваших передвижениях в данный отрезок времени. Я всегда высоко ценил и ценю его сотрудничество, так что с моей стороны было бы в высшей степени непорядочно предположить, будто инспектор позволил мне ознакомиться с содержанием этих отчетов лишь потому, что его терзало любопытство, как я распоряжусь всем этим материалом. Отчеты передо мной. – Он постучал указательным пальцем по листкам бумаги на своем столе. – Мистер Гудвин их перепечатал. Я ознакомился с ними и тщательно всё проанализировал. Разумеется, я не исключал возможности, что револьвер мог быть спрятан где-то в вашей квартире, но считал это маловероятным. Ведь полиция могла в любой момент произвести обыск, что она и сделала неделю назад. Вероятнее всего, револьвер припрятали где-то еще – на этой версии я и основывал свое расследование…

– Той же самой версии придерживался и я, – проскрипел со своего места Кремер.

Вульф кивнул:

– Несомненно. Однако для вас она была лишь одной из многих, для меня – единственной. Вдобавок к тому, можно сказать, несомненному факту, согласно которому с четверга по воскресенье револьвер хранился в каком-то легкодоступном месте, вполне вероятно, что его могли положить туда же и после того, как был убит Брайэм. Выбравшись из машины на Тридцать девятой авеню, убийца прихватил с собой револьвер, от которого ему нужно было избавиться. Положи он оружие в такое место, где его можно обнаружить, и он подверг бы себя риску, ведь наряду с фактом, что этот револьвер принадлежал мистеру Джареллу, установят еще и то, что из него были сделаны два выстрела. С другой стороны, положи он револьвер в такое место, где его нельзя обнаружить, например швырни в реку, преступника могли застать за этим занятием. Да и времени было в обрез. Так что, вероятнее всего, наш злоумышленник при первой же возможности положил его на прежнее место, туда, где револьвер пролежал три дня. Следовательно, мои поиски производились не просто в том месте, где револьвер мог лежать те три дня, но там, где он, по всей вероятности, еще лежал. – Вульф сделал могучий вдох.

– Итак, я проанализировал все ваши передвижения. Это открыло передо мной самые разнообразные перспективы, и многообещающие, и просто притянутые за уши. Для того чтобы проследить все возможности, мне требовалась помощь, и я обратился к мистеру Солу Пензеру (который сидит сейчас рядом с мистером Футом), к мистеру Фреду Даркину (на кушетке), к мистеру Орвилу Кетеру (на кушетке рядом с мистером Даркином), к мисс Теодолине Боннер (справа от меня,) а также к мисс Салли Кольт, ассистенту мисс Боннер (на кушетке рядом с мистером Даркином).

– Ближе к делу, – проворчал Кремер.

Вульф даже не удостоил его взглядом.

– Не стану останавливаться подробно на всех их изысканиях, однако некоторые заслуживают того, чтобы о них вкратце упомянули. Расследование здорово затянулось из-за выходных. Мистер Гудвин провел четыре дня на ипподромах: «Ямайке» и «Бельмонте». Мистер Пензер с необычайным мастерством и дотошностью проследил все передвижения мистера Джарелла. Мистер Даркин ловко провел расследование в «Метрополитен атлетик клаб». Мистер Кетер нашел троих свидетелей, которые видели в воскресенье миссис Отис Джарелл в Центральном парке, в то воскресенье, когда был убит Брайэм. Однако удачей увенчались лишь старания мисс Боннер и мисс Кольт. Мисс Боннер, прошу вас, предъявите револьвер.

Дол Боннер раскрыла свою сумочку, достала из нее револьвер, предупредила, что он заряжен, и положила его на стол Вульфа. Кремер сорвался с места и рысью бросился к столу, едва не отдавив по пути ноги Уимену. Стеббинс тоже вскочил с кресла. Дол Боннер между тем обратилась к Кремеру:

– Я обследовала его на предмет отпечатков, инспектор. Четких не оказалось. Осторожно, он заряжен.

– Это вы его зарядили?

– Нет. Когда я его обнаружила, там не хватало двух патронов. Я выстрелила всего один раз, так что там осталось…

– Вы из него стреляли?

– Мистер Кремер, – вмешался Вульф, – а как иначе мы могли определить, тот ли это револьвер? Дайте мне закончить, и у вас впереди будет целый день.

Я достал из ящика своего стола большой конверт из плотной бумаги и вручил его Кремеру. Он взял револьвер за предохранитель, передал его Пэрли, буркнул: «Заканчивайте» – и сел на место.

– Что вы сделали после того, как обнаружили револьвер, мисс Боннер? – поинтересовался Вульф.

– Со мной была мисс Кольт. Мы позвонили вам, получили от вас точные инструкции и действовали согласно им. Мы отправились в мой офис, включили на полную громкость радио, выстрелили из револьвера в подушку, извлекли пулю, положили ее в коробочку с ватой, завернули коробочку в бумагу и отправили ее с курьером к вам.

– Когда вы обнаружили револьвер?

– Вчера вечером, в восемнадцать десять.

– И с тех пор он все время находился у вас?

– Да. Я ни на секунду не спускала с него глаз. Ночью он был у меня под подушкой.

– Где вы его обнаружили?

– В шкафчике на четвертом этаже заведения Кларинды Дэй на Сорок восьмой улице.

Трелла Джарелл раскрыла от изумления рот. Все взоры обратились к ней, и она поспешила прикрыть его ладонью.

– Шкафчик был заперт? – спросил Вульф.

– Да.

– Вы его взломали?

– Нет. Я открыла его ключом.

– Я не стану спрашивать у вас, где вы достали этот ключ. Об этом у вас могут спросить на суде, здесь же у нас не судебное расследование. Это был обычный шкафчик?

– Да. На этом этаже личные шкафчики клиентов расположены в четыре ряда, по двадцать в каждом. Клиентки Кларинды Дэй хранят в них одежду и личные принадлежности, пока занимаются гимнастикой или принимают сеанс массажа. Кое-кто держит там смену белья и прочие предметы туалета.

– Вы сказали «личные шкафчики». Выходит, каждый шкафчик принадлежит кому-то одному?

– Да. Ключ от него находится у клиентки. Правда, не исключено, что у управляющего имеются запасные связки. Ключ же, которым воспользовалась я… Но ведь я не должна говорить об этом здесь, правда?

– Сейчас в этом нет необходимости. Вы сможете сказать об этом, когда вас вызовут в суд в качестве свидетеля. Как вы знаете, за ваш проступок предусмотрена ответственность, но, поскольку вы обнаружили оружие, из которого были убиты два человека, сомневаюсь, чтобы вас наказали. А вам известно, кому из клиентов Кларинды Дэй принадлежит этот шкафчик?

– Да. Миссис Уимен Джарелл. На нем написана ее фамилия. В шкафчике я обнаружила кое-что еще, например письма в конвертах, адресованные этой леди.

Гробовая тишина. Ни звука. Ее нарушил Отис Джарелл, пробормотавший едва слышно:

– Змея, змея.

Вульф в упор смотрел на Сьюзен:

– Миссис Джарелл, может, вы хотите объяснить, каким образом револьвер попал в ваш шкафчик?

Я следил краем глаза за ее маленьким продолговатым лицом, находившимся на расстоянии всего каких-нибудь четырех футов от моего, и, могу поклясться, дамочка и глазом не моргнула. Встретившись со взглядом Вульфа, она слегка шевельнула губами, как будто пыталась изобразить улыбку. (Я уже однажды наблюдал то же самое.)

– Я ничего не могу вам объяснить, – сказала она, – поскольку сама ничего не знаю. Но вы не можете настаивать на том, что я взяла револьвер в тот день, в среду, потому что я уже говорила вам, что делала в то время. Я была наверху, у себя в комнате. Со мной был мой муж. Верно, Уи?

Возможно, Сьюзен смогла бы ускользнуть от нас, если бы до того, как задать свой вопрос, заглянула ему в глаза. Однако ее муж был совершенно парализован: его нижняя челюсть отвисла, и он не сводил глаз с Вульфа. Казалось, бедняга был не в состоянии выдавить из себя что-либо членораздельное, кроме идиотского блеяния:

– Я принимал душ, я долго принимал душ, я всегда долго принимаю душ…

Можно представить, как мужчина, потрясенный до глубины души открытием, что его жена – убийца, в сердцах произносит роковую для нее фразу, произносит выразительно и отчетливо. Можно представить себе все что угодно, но только не это жалкое блеяние!

Глава восемнадцатая

Вышло так, что часть личных дел Отиса Джарелла была предана огласке, о них поведал он сам со свидетельского места в суде. Говорят, что установление мотивов преступления не имеет первостепенного значения в деле об убийстве, однако здорово помогает в ходе расследования, так что окружному прокурору пришлось вызвать мистера Джарелла. Версия была следующей: Сьюзен состояла в любовной связи с Джимом Ибером и получала через него деловую информацию (в частности, насчет той пароходной компании), которую она сообщала Корею Брайэму, и последний ею пользовался. Ибер, пронюхав о барыше, который извлек от сделки Брайэм, заподозрил, что его уволили по подозрению в том, что он якобы сообщил не подлежащие разглашению сведения другу семьи, и вспомнил, что рассказывал об этом Сьюзен. Он понял, что Брайэма просветила именно она, о чем, вероятно, и сказал своей любовнице перед тем, как я вошел в студию, сопроводив это угрозой рассказать правду своему бывшему боссу. Для того чтобы проверить эту версию, потребовалось вмешательство Джарелла, хотя к тому времени у полиции уже имелись и другие доказательства, например такие, как двести тысяч долларов в банковском сейфе, арендованном на имя Сьюзен. Она так и не вспомнила, откуда у нее такие деньги.

Что касается Брайэма, то тут фигурировала следующая версия. Он заподозрил Сьюзен в убийстве Ибера, о чем ей и сказал, а о дальнейшем развитии событий догадывайтесь сами. То ли он в такой степени осуждал это убийство, что собирался сообщить о нем в полицию, то ли стал ее шантажировать – может, велел вернуть ему двести тысяч долларов, – а возможно, имел претензии личного характера.

Кроме Джарелла, никто из его семейства на суде не выступал. Каким образом у Сьюзен оказался ключ от библиотеки, установить было несложно. Ключ имелся у ее мужа, а спальня у супругов была общая. Какое она понесет наказание – сказать не берусь. Читайте газеты. Жюри присяжных вынесло убийце суровый приговор, но так просто женщину на электрический стул не посадишь, тем более если она молода и хороша собой.

Вульф получил от Джарелла гонорар, на этот раз чек, гонорар солидный, но он его заработал. Больше ничего от этого представителя рода человеческого моему боссу нужно не было, а уж мне и подавно. Вульф заявил это от имени нас обоих в тот самый день, когда Сьюзен отдали под суд. Мистер Джарелл позвонил уведомить, что посылает нам чек на такую-то сумму, и спросил, достаточная ли она. Когда Вульф ответил удовлетворительно, Отис изрек:

– И все-таки, Вульф, я оказался прав. Сьюзен на самом деле змея. Вы не поверили мне в тот день, когда я пришел нанимать вас на работу. Гудвин тоже не поверил, но теперь-то вы знаете, что я оказался прав, и это принесло мне огромное удовлетворение. Моя невестка – змея.

– Нет, сэр, – возразил Вульф. – Я вовсе не уверен в том, что вы правы. Она убийца, ведьма, мерзавка, но вы так и не представили мне доказательств того, что она змея. Я все еще вам не верю. Буду рад получить от вас чек.

С этими словами он повесил трубку, и я сделал то же самое.

УБИЙСТВО НЕ ШУТКА

Глава первая

Когда во вторник в одиннадцать утра Флора Галлан пришла на встречу, что назначил ей Ниро Вульф, я испытал глубокое разочарование. Внешний вид этой женщины просто удручал.

Одна из моих обязанностей как доверенного помощника Ниро Вульфа заключается в сборе сведений о личностях, которые добиваются у Вульфа аудиенции. Вот почему, узнав, что Флора Галлан состоит в штате знаменитого заведения на Восточной Пятьдесят четвертой улице, где заправляет ее брат, я припомнил восторги по поводу Алека Галлана, на которые не скупилась моя подруга Лили Роуэн, и перезвонил ей, чтобы выяснить кое-какие подробности.

И вот что рассказала мне Лили. Галлан входил в тройку мировых законодателей моды. На парижских кутюрье он поплевывал, а на миланских и вовсе чихал, причем это сходило ему с рук. Он наотрез отказался закончить работу над тремя костюмами для герцогини Гарвиндской лишь потому, что она вовремя не прилетела из Лондона на примерку. И вовсе не захотел иметь дело со знаменитой кинодивой из-за того, что ему не нравилось, как та покачивает бедрами во время ходьбы. Было известно также, что однажды он запросил всего восемьсот долларов за летнее платьице. Правда, платье это изготовили по заказу его любимой клиентки, так что он отдал его практически даром. И так далее и тому подобное.

Вот почему, открыв во вторник утром дверь, чтобы впустить сестру модельера Флору, я был столь удручен. Передо мной предстала совершенно заурядная, даже унылая особа средних лет в темно-сером костюме, не только не примечательном, но и знававшем лучшие дни. Костюм давно не гладили, он явно жал в плечах и мешковато топорщился на талии.

Я сопроводил даму через прихожую в кабинет и представил Вульфу, утешая себя мыслью, что если сапожник может ходить без сапог, то почему бы сестре знаменитого модельера не позволить себе некоторую небрежность в нарядах. И тем не менее в глубине души я был уязвлен.

Ее манера вести беседу впечатляла ничуть не больше костюма, по крайней мере поначалу. Примостившись на краешке красного кожаного кресла возле стола Вульфа, она обеими руками вцепилась в серую кожаную сумочку, которую держала на коленях, и извиняющимся голосом, с едва уловимым иностранным акцентом залопотала, что ей крайне неловко беспокоить столь важную персону, как Ниро Вульф, и докучать просьбами уделить капельку драгоценного времени ее неприятностям.

Малообещающее начало, подумал я. Похоже, она пытается выторговать для себя более сходную цену.

По мере того как она говорила, Вульф все больше хмурился. Наконец он не выдержал и прервал ее, сказав, что потратит меньше своего драгоценного времени, если она сразу перейдет к сути дела и расскажет о неприятностях.

Флора Галлан кивнула:

– Знаю. Мне просто хочется, чтобы вы поняли: я вовсе не считаю, что вы обязаны мне помочь. Я человек маленький, но вот мой брат… Вы знаете, кто он? Мой брат Алек?

– Да. Мистер Гудвин рассказывал мне. Прославленный модельер.

– Он не просто модельер. Он художник, причем гениальный художник. – Флора Галлан не убеждала, она излагала очевидные факты. – Неприятности возникли у него, почему я и пыталась быть осторожной. Именно поэтому я и обратилась к вам, а также… – Она быстро посмотрела на меня, потом снова перевела взгляд на Вульфа. – А также к мистеру Арчи Гудвину. Ведь вы не просто частные сыщики, но настоящие джентльмены. Я знаю, что вам можно довериться.

Она примолкла, словно ожидая подтверждения. Вульф пришел ей на выручку.

– Угу, – буркнул он.

– Значит, я могу на вас положиться?

– Да. Можете.

Она посмотрела на меня:

– А на вас, мистер Гудвин?

– Разумеется. Поскольку так сказал мистер Вульф. Я ведь служу у него.

Она чуть замялась, раздумывая над тем, устраивает ли ее такой ответ, потом, видимо решив, что устраивает, обратилась к Вульфу:

– Хорошо. Тогда я расскажу. Прежде всего, я должна признаться, что во Франции, где мы с братом родились и выросли, наша фамилия была не Галлан. Как она звучала на самом деле, не имеет значения. Я приехала в Соединенные Штаты в тридцать седьмом году, когда мне было двадцать пять. Алек эмигрировал после войны, в сорок пятом. Он еще во Франции сменил фамилию, так что сюда приехал как Галлан. Уже через семь лет он стал ведущим американским модельером, а затем… Может быть, вы помните, какой успех имела его осенняя коллекция в пятьдесят третьем году?

Вульф проворчал, что не помнит. Флора Галлан, оторвав правую руку от сумочки, сделала пренебрежительный жест:

– Конечно, о чем я говорю? Ведь вы не женаты. Да и возлюбленной у вас, разумеется, нет – при вашем-то отношении к женщинам. Так вот, благодаря этой коллекции все поняли, что мой брат – замечательный модельер, настоящий творец. Его тут же засыпали выгодными предложениями, деньги потекли рекой. Он открыл собственный модный дом на Пятьдесят четвертой улице. Четыре года назад, оставив работу гувернантки, я перешла к нему, чтобы помогать. Я также сменила фамилию – взяла ту, что теперь носил брат. Начиная с пятьдесят третьего года дела брата резко пошли в гору, один триумф следовал за другим. Не скажу, что в этом есть и моя заслуга, но кое в чем я ему, конечно, помогла. Громкий успех он заслужил только благодаря своему таланту, но славу его делят с ним все те, кто ему помогает, я в том числе. Теперь, к сожалению, случилась беда.

Ее руки опять вцепились в сумочку.

– Беда нагрянула в лице женщины, – продолжала Флора Галлан. – Некой Бьянки Фосс.

Вульф поморщился. Флора Галлан заметила его гримасу и отрицательно покачала головой:

– Нет, дело не в affaire d’amour96, можете мне поверить. Пусть мой брат никогда не был женат, он отнюдь не чурается женщин, хотя и сердцеедом его не назовешь. Он понимает толк в женщинах и умеет находить правильный тон в общении с ними. Поскольку вам можно доверять, я вам скажу: у него есть amie intime97. Молодая женщина, которая занимает ответственный пост в его фирме. Поэтому невозможно, чтобы Бьянка Фосс привлекала его как женщина. Она впервые появилась у нас чуть больше года назад. Брат предупредил, чтобы мы ждали ее прихода, так что он познакомился с ней раньше. Он сам создал эскизы костюма и платья для Бьянки, которые сшили у нас, но счет ей не посылал. Брат выделил ей кабинет из служебных помещений на третьем этаже, и она стала приходить каждый день. А потом начались неприятности. Брат никогда не говорил никому из нас, что у нее есть право распоряжаться, но она почти сразу стала распоряжаться и командовать – с его молчаливого согласия. Иногда она приказывает сама, а иногда действует через моего брата. Сует нос во все наши дела. Заставила Алека уволить одну закройщицу, хорошую работницу, которая верой и правдой служила ему долгие годы. Бьянке установили персональный телефон – никто из нас не пользуется такой привилегией. Месяца два назад наши портнихи уговорили меня попытаться выяснить у брата, что это за особа. Я пристала к нему с расспросами, но он отказался отвечать. Он оставался глух ко всем моим доводам и мольбам.

– Похоже, – произнес Вульф, – она владеет его делом. Может быть, она выкупила модный дом?

Флора Галлан помотала головой:

– Нет, ничего подобного. Это совершенно исключено. Она не входит в число лиц, которые финансировали нашу фирму в пятьдесят третьем году. А с тех пор дело постоянно приносило крупные прибыли. К тому же контрольный пакет принадлежит Алеку. Но теперь она собирается пустить его по миру, а Алек по непонятным причинам позволяет ей это. Она хочет, чтобы брат открыл фабричную линию и сбывал продукцию через сеть универмагов под своим фирменным знаком. Требует, чтобы мы вложили деньги в производство фирменной косметики «Алек Галлан» с постепенным возвратом вложенных средств в виде отчислений от прибыли. И много еще чего. Мы все против этих безумных проектов. В том числе – мой брат. Но мы убеждены, что он уступит, и тогда всем нам конец.

Флора Галлан еще крепче вцепилась в сумочку, так что костяшки ее пальцев побелели.

– Мистер Вульф, – порывисто проговорила она, – я хочу, чтобы вы с ней разделались.

– Погрозив ей пальцем? – ворчливо спросил Вульф.

– Нет, но вы найдете способ. Я уверена, что придумаете. Я также уверена, что у нее есть какая-то власть над моим братом, но только не знаю – какая. Я даже не знаю ее подлинного имени. Говорит она с акцентом, но не французским. Не могу распознать, с каким именно. Я не знаю также, когда она приехала в Америку. Не исключено, что она проживает здесь нелегально. Возможно, она познакомилась с моим братом еще во Франции, во время войны. Это вы сами выясните. Если у нее есть власть над Алеком, я хочу, чтобы вы установили причину. Ведь если она его шантажирует, это противозаконно, не правда ли? Может быть, тогда с ней удастся покончить?

– Может быть. Но есть риск, что это обернется и против вашего брата.

– Только в том случае, если вы его предадите! – Она тут же поперхнулась и поспешно добавила: – Я не то хотела сказать. Я имею в виду, что полностью вам доверяю, как уже сказала, а вы способны пресечь ее деятельность. Это все, чего я от вас хочу. Не могли бы вы это сделать?

– Не исключено, – произнес Вульф без особого рвения. – Боюсь, мадам, что кусок может оказаться вам не по зубам. Операция, которую вы предлагаете, продолжительная, трудоемкая и чрезвычайно дорогостоящая. Возможно, для ее выполнения потребуется провести изыскания за границей. Помимо моего гонорара, который составит круглую сумму, издержки будут огромны, а за исход я не поручусь. Вы в состоянии позволить себе такую роскошь?

– Сама я не богата, мистер Вульф. У меня имеются лишь скромные сбережения. А вот мой брат – в том случае, если вы избавите нас от этой особы, поможете от нее отделаться, – он по-настоящему généreux, – прошу прощения, он по-настоящему щедрый человек. Он не станет скупердяйничать.

– Но ведь не он нанимает меня. Ваше предположение о том, что эта женщина на него давит, может оказаться безосновательным. – Вульф потряс головой. – Нет. В данном случае риск не оправдан. Если ваш брат сам обратится ко мне с просьбой, тогда другое дело. Вы можете привести его ко мне? Или направить?

– Нет, не могу! – Она всплеснула руками. – Вы должны понять, что это совершенно невозможно! Я же говорила вам, что, когда спросила его про Бьянку Фосс, он ничего мне не ответил. Он даже разозлился. Алек всегда был со мной вежлив, но в тот раз просто пришел в ярость. Уверяю вас, мистер Вульф, она настоящая злодейка. Вы же такой sagace… извините меня, вы же такой проницательный, что сразу ее раскусите, с первого взгляда, с полуслова.

– Возможно. – В голосе Вульфа прозвучало нетерпение. – Но даже в таком случае пользы от того, что я распознаю в ней злодейку, не будет ни на грош. Нет, мадам.

– Но вы же сами поймете, что я права.

Она открыла сумочку, порылась в ней, что-то извлекла, потом встала, шагнула к столу Вульфа и положила это что-то прямо перед ним.

– Здесь, – сказала она, – сто долларов. Для вас это ничто, но вы можете рассматривать их как свидетельство серьезности моих намерений. Я не могу попросить, чтобы она пришла сюда к вам – она расхохочется мне в лицо, – а вот вы могли бы. Вы могли бы сказать ей, что вас попросили тайно обсудить с ней очень важное дело, и пригласить ее к себе. Только не говорите, в чем суть дела. Она придет – побоится не прийти, – и это само по себе докажет, что она что-то скрывает. Ей есть что скрывать. Потом, когда она явится, вы сможете расспрашивать ее о чем угодно. Тут уж мои советы ни к чему. Вы очень проницательный человек.

Вульф проворчал:

– Всем есть что скрывать.

– Да, – согласилась Флора Галлан, – но не такое, из-за чего можно испугаться встречи с Ниро Вульфом. Вы только пригласите ее и побеседуйте с ней, а там будет видно. Может быть, этого окажется вполне достаточно. Посмотрим.

Не могу сказать, что сотня долларов мятыми двадцатками ни капельки не повлияла на решение Ниро Вульфа. Пусть после уплаты налога эта сумма похудеет на шестнадцать долларов, все равно остатка хватит на четырехдневный запас пива.

Кроме того, его наверняка обуяло любопытство: придет ли Бьянка Фосс или нет?

Нельзя было сбросить со счетов и то, что в случае успеха он мог получить приличный гонорар. Но лично я уверен, что исход дела решила тонкая лесть: Флора Галлан дважды назвала его проницательным, а он, хотя вида и не показывал, наверняка пыжился от гордости.

Словом, он сдался и ворчливо спросил:

– Где она?

– В модном доме моего брата. Она всегда там.

– Дайте мистеру Гудвину номер телефона.

– Я сейчас узнаю. Возможно, она внизу.

Флора Галлан протянула руку к аппарату на столе Вульфа, но я предложил ей воспользоваться моим и встал с кресла, освобождая место. Она подошла, села, сняла трубку и набрала номер. Несколько секунд спустя заговорила:

– Дорис? Это Флора. Мисс Фосс у вас?.. Нет. Я думала, вдруг она спустилась… Ничего, я позвоню ей туда.

Флора Галлан нажала на рычажок, сказала: «Она у себя наверху в кабинете» – и набрала другой номер. Когда на противоположном конце провода ответили, она заговорила совершенно иным голосом, едва шевеля губами и гнусавя:

– Мисс Бьянка Фосс? Не кладите трубку, пожалуйста. С вами хочет поговорить мистер Ниро Вульф… Мистер Ниро Вульф, частный сыщик.

Она бросила взгляд на Вульфа, и он снял трубку. Я решил тоже проявить любопытство и протянул руку к своей телефонной трубке. Флора Галлан передала ее мне и встала с моего кресла. Когда я занял свое место и поднес трубку к уху, мой босс заговорил:

– Ниро Вульф у телефона. Это мисс Бьянка Фосс?

– Да. – Больше похоже на «н-да». – Что вам нужно? – Слово «вам» она произносила как «уам».

– Если вы не знаете, кто я такой, я объясню…

– Я знаю, кто вы такой. Что вам нужно?

– Я хочу пригласить вас к себе. Ко мне обратились с просьбой обсудить с вами одно дело и…

– Кто вас просил?

– Я не вправе вам ответить. Я бы хотел…

– Что за дело?

– Позвольте мне закончить. Дело строго конфиденциальное, довольно щекотливое и касается лично нас. Это все, что я могу сказать вам по телефону. Я уверен, что вы…

Его прервало злобное фырканье, вслед за которым в мое ухо вломился срывающийся голос:

– Я прекрасно знаю, кто вы такой! Дерьмо вы собачье из вонючей клоаки, ясно? Чванливое ничтожество и разбухший ком сала, вот вы кто! И вы еще смеете… Ао-о-оуы! – Так примерно можно передать то, что я услышал. То ли вскрик, то ли стон, то ли просто какое-то непонятное восклицание.

И тут же послышались другие звуки: что-то упало, разбилось, потом донесся слабый шелест, и наступила тишина. Я посмотрел на Вульфа, а он уставился на меня.

– Алло, алло, алло! – завопил я в свою трубку. – Алло! Алло!

Я положил трубку. Вульф последовал моему примеру.

– Что случилось? – спросила Флора Галлан. – Она бросила трубку?

Мы ее не замечали. Вульф смотрел на меня:

– Арчи? Ты слышал?

– Да, сэр. Я бы предположил, что ее ударили и, падая, она зацепила телефонный аппарат, который стукнулся об пол. Об остальных звуках судить не стану. Разве что рискну заключить, что в конце либо она сама, либо кто-то другой вернул трубку на рычажки и связь прервалась. Я не могу… Оставьте, мисс Галлан! Успокойтесь.

Она обеими руками вцепилась мне в локоть и возбужденно лепетала:

– Что там? Что случилось?

Я взял ее за плечо и довольно крепко сжал.

– Сделайте глубокий вдох и отпустите меня, – повелительно произнес я. – Вы слышали, что́ я сказал мистеру Вульфу. Судя по всему, на нее что-то навалилось, а потом это что-то повесило трубку.

– Но этого не может быть! Это же невозможно!

– Тем не менее именно так я воспринял происшедшее на слух. Какой там номер телефона? Я имею в виду тот, что внизу.

Флора Галлан таращилась на меня, хлопая ресницами. Я посмотрел на Вульфа. Он кивнул. Высвободив руку из цепких пальцев, я сел за стол, раскрыл телефонный справочник Манхэттена, нашел букву «Г», отыскал нужный номер, ПЛ-2-0330, и набрал его.

Вежливый женский голос ответил:

– Корпорация «Алек Галлан».

– Говорит один из друзей мисс Фосс, – представился я. – Мы с ней только что разговаривали по телефону. Тому, что стоит наверху, в ее кабинете. И мне показалось, что с ней случилось что-то неладное. Не могли бы вы послать кого-нибудь наверх, чтобы проверить? Прямо сейчас. Я подожду у телефона.

– Кто говорит?

– Неважно. Поторопитесь, пожалуйста. Возможно, ей нужна помощь.

Я услышал, как секретарша кого-то окликнула. Потом, судя по всему, трубку чем-то прикрыли. Я сидел и ждал. Вульф хмуро смотрел на меня. Флора Галлан, устав нависать надо мной, вернулась к красному кожаному креслу и присела на самый краешек.

Я бросил взгляд на наручные часы: 11.40. Разговор с Бьянкой Фосс оборвался, когда стрелки показывали 11.31. Ожидание затягивалось, но наконец в мое ухо ворвался мужской голос:

– Алло!

– Слушаю вас.

– Говорит Карл Дрю. Будьте любезны, представьтесь.

– Моя фамилия Уотсон. Джон X. Уотсон. С мисс Фосс все в порядке?

– Назовите, пожалуйста, свой адрес, мистер Уотсон.

– Зачем? Мисс Фосс знает, где я живу. Так с ней все в порядке?

– Я должен записать ваш адрес, мистер Уотсон. Я настаиваю. И вы сами должны это понять, потому что мисс Фосс мертва. Она подверглась нападению прямо у себя в кабинете. Судя по вашим словам, ее убили, когда она говорила с вами по телефону. Поэтому я не прошу, а настаиваю: продиктуйте мне свой адрес.

Я положил трубку – плавно, чтобы не показаться хамом, – развернулся и спросил у Флоры Галлан:

– Кто такой Карл Дрю?

– Коммерческий директор. А что случилось?

Я обратился к Вульфу:

– Мои предположения почти подтвердились. Мисс Фосс убили. Прямо в кабинете. Карл Дрю сказал, что на нее напали, но не упомянул – как и кто.

Вульф свирепо воззрился на меня, потом, чуть повернув голову, с тем же свирепым выражением уставился на Флору Галлан. Она одеревенело привстала с кресла и, приняв вертикальное положение, запричитала:

– Нет! Нет! Нет, это невозможно!

– Я всего-навсего процитировал Карла Дрю, – напомнил я.

– Не может быть. Он сам так сказал?

– Четко и ясно.

– Но как… – Она осеклась, потом пролепетала: – Но как же… – И снова замолчала. И вдруг резко развернулась и решительно зашагала к двери.

Вульф окликнул:

– Мисс Галлан, заберите свои деньги!

Флора Галлан, словно не услышав его окрика, вышла из кабинета. Вульф передвинул деньги мне. Я взял их и поспешил в прихожую.

Посетительницу я настиг уже у дверей. Когда я протянул ей деньги, она, словно не замечая меня, шагнула к двери. Однако я решительно преградил ей дорогу, раскрыл сумочку и всунул туда купюры, только затем услужливо распахнул дверь перед Флорой.

Женщина, так и не издав ни звука, с каменным лицом вышла. Я проводил ее взглядом, опасаясь, как бы она не оступилась на одной из семи ступенек крыльца. Однако Флора благополучно спустилась на тротуар и пошла направо, в сторону Девятой авеню.

Когда я вернулся в кабинет, Вульф сидел за столом с закрытыми глазами и пыхтел как паровоз. Я направился к своему столу и убрал на место телефонный справочник.

– Она настолько огорошена нежданно привалившим счастьем, что запросто может попасть под машину, – заявил я. – Нужно было усадить ее в такси.

Вульф только хрюкнул.

– Кстати, – добавил я, – последние слова мисс Фосс я бы не назвал généreux. Скорее, их можно отнести к разряду обидных.

Вульф прихрюкнул.

– И вот еще что, – не унимался я. – Хотя по телефону я и назвался Джоном X. Уотсоном, к нам наверняка нагрянет сержант Стеббинс или инспектор Кремер, а то и оба. Когда они начнут проверять алиби, Флоре придется расколоться и сказать, где она была во время убийства. Тем более что мы слышали, как мисс Фосс убили. Более того, нас удостоят чести выступить на суде. Мы будем главными свидетелями.

Вульф открыл глаза.

– Сам знаю, – прорычал он. – Проклятье! Принеси мне все записи про лелию Гульда.

Оно и понятно: еще ни одна орхидея в мире не обзывала гения чванливым ничтожеством и разбухшим комом сала. Я взял это себе на заметку, но вслух обсуждать не стал.

Глава вторая

– Конечно, я вам признателен, – провозгласил Кремер. – Почему же нет? Вы поступили вполне благоразумно. Сэкономили мне время и избавили от лишних хлопот. Значит, когда вы услышали удар, было полдвенадцатого?

Инспектор Кремер, крупнотелый, мясистый, с широким и круглым, как блин, лицом, до сих пор не утративший изрядно тронутую сединой шевелюру, мог бы и не язвить, когда уселся в красное кожаное кресло ровно в половине седьмого вечера. Он и сам прекрасно это знал, но пересилить себя не сумел.

Ехидные реплики вырвались у него сами собой, по привычке, которая выработалась в ответ на бесчисленные насмешки и унижения, выпадавшие на его долю в кабинете Вульфа за долгие годы общения с нами.

Тем не менее Кремеру пришлось признать, что мы сэкономили ему время и избавили от лишних хлопот, после того как он ознакомился с отчетом, который я, предвидя визит полиции, предусмотрительно напечатал в двух экземплярах, подписал сам и дал подписать Вульфу. В отчет я включил стенограмму беседы с Флорой Галлан и подробное описание дальнейших событий.

Сначала Кремер пробежал отчет глазами, а потом прочитал медленно и внимательно.

– Строго говоря, самого звука удара мы не слышали, – возразил Вульф, чья необъятная туша уютно покоилась в просторнейшем кресле, изготовленном для него по специальному заказу. – Отчет напечатал мистер Гудвин. Но я его прочитал. И в нем не сказано, что мы слышали звук удара.

Кремер отыскал на четвертой странице отчета нужное место и перечитал его.

– Хорошо. Вы слышали, как она застонала, потом что-то рухнуло, и до вас донесся шелест. Но ведь удар-то был. Ее ударили по затылку большим куском мрамора, пресс-папье, а потом затянули шарф на шее, чтобы ее удушить. Вы тут пишете, что это случилось в одиннадцать часов тридцать одну минуту.

– Да, но стон послышался раньше, – поправил я. – После него раздавались другие звуки, потом связь оборвалась. Я несколько раз прокричал «алло», что было вполне естественно, хотя и глупо. И, лишь повесив трубку, я взглянул на часы – тогда-то и засек время. А стон раздался примерно минутой раньше, в одиннадцать тридцать. Если эта минута для вас настолько важна, конечно.

– Не настолько. Но самого удара ты не слышал?

– Нет.

Кремер, насупившись, вернулся к отчету, перечитал первую страницу и просмотрел остальные. Потом задрал голову и посмотрел на Вульфа.

– Я в курсе, какое значение вы придаете правильному употреблению слов, – произнес он. – И какой вы мастер увиливать от прямого ответа. Отчет подразумевает, что прежде вы не были знакомы с Флорой Галлан и не имели никаких дел ни с ней, ни с ее братом, ни с кем бы то ни было еще из их фирмы. Однако прямо этого не говорится. Я хотел бы знать, так ли это на самом деле.

– Все верно, – подтвердил Вульф. – Как и указано в отчете, я никогда не имел никаких дел ни с мисс Галлан, ни с ее братом, ни, насколько мне известно, с кем-либо из их коллег. То же самое справедливо и в отношении мистера Гудвина. Так, Арчи?

– Да, – подтвердил я.

– Ладно.

Кремер сложил листки бумаги вчетверо и упрятал в карман.

– Значит, вы никогда прежде не слышали голос Бьянки Фосс и не сумели бы опознать его по телефону?

– Нет, конечно.

– Теперь, когда она мертва, вы тем более его не опознаете. Стало быть, вы не готовы присягнуть, что разговаривали именно с ней.

– Безусловно.

– Тогда возникает вопрос. Если с вами и в самом деле разговаривала Бьянка Фосс, то ее убили ровно в половине двенадцатого. В фирме Алека Галлана кроме его сестры Флоры есть еще трое людей, которые занимают ответственные посты и у которых имелись основания недолюбливать Бьянку Фосс. Они сами это признали. Первая – Анита Принс, закройщица и модельер, работающая с Галланом вот уже восемь лет. Эмми Торн, ответственная за связи и сбыт, работает в фирме четыре года. Карл Дрю, коммерческий директор, трудится там пять лет. Никто из них в половине двенадцатого Бьянку Фосс не убивал. С четверти двенадцатого и вплоть до той минуты, когда позвонил мужчина, назвавшийся Джоном X. Уотсоном, Карл Дрю находился внизу, в главном зале, на глазах у четырех очевидцев, в том числе двоих клиентов. Анита Принс с одиннадцати часов не выходила из мастерской, расположенной на верхнем этаже. Кроме нее там был сам Алек Галлан, две манекенщицы и около дюжины служащих. Эмми Торн в одиннадцать двадцать приехала на заранее назначенную деловую встречу в конторе на Сорок шестой улице, где оставалась в присутствии трех свидетелей до без четверти двенадцать. А Флора Галлан сидела здесь у вас. Все железно, комар носа не подточит.

– Очень ловко, – согласился Вульф.

– Угу, слишком даже ловко. Конечно, зуб на Бьянку Фосс имели и другие, но, судя по нашим сведениям, эта четверка стояла особняком. Вне конкуренции. И у них всех…

– А почему четверка? Самого Алека Галлана вы разве не считаете?

– Хорошо, пусть тогда пятеро. Так вот, у них у всех алиби, в том числе у Алека Галлана. Если Бьянку Фосс действительно убили в половине двенадцатого. Поэтому давайте исходить из того, что это не так. Предположим, ее убили раньше. В одиннадцать, например. Допустим, Флора Галлан вас надула и вы говорили вовсе не с мисс Фосс, а с другой женщиной, которая только имитировала ее голос, а потом разыграла всю эту сцену со стоном и прочими шумами, чтобы сбить вас с толку и убедить, что вы и в самом деле слышали, как произошло убийство.

Вульф приподнял бровь:

– А труп тем временем уже лежал на полу?

– Разумеется.

– Тогда вы не много выгадываете. А кто сыграл роль мисс Фосс? Ведь у остальных подозреваемых тоже есть алиби на одиннадцать тридцать.

– Да, понимаю. Но в фирме работают девятнадцать женщин. Любая из них, пусть и не способная совершить убийство, вполне могла согласиться помочь замести следы, после того как Бьянку Фосс убили. Так мне кажется.

Вульф скорчил гримасу:

– Слишком уж хитроумно, мистер Кремер. Если предположить, что убийство совершила Флора Галлан, то преступление было спланировано с поразительной тщательностью. Вчера утром мисс Галлан позвонила нам, и мистер Гудвин назначил ей встречу на сегодня, на одиннадцать утра. Неужели она совершила убийство, оставила кого-то караулить труп, а сама помчалась сюда и надоумила меня позвонить по телефону мисс Фосс? Мне кажется, что это притянуто за уши.

– А я и не говорил, что убийца – Флора Галлан, – возразил Кремер, не желая отступать. – Это мог быть кто угодно из них. Он или она вовсе не обязаны были знать, что вы позвоните по ее номеру. Возможно, убийца сам хотел позвонить, чтобы зафиксировать время, когда случилось убийство, в присутствии свидетелей. Ваш звонок просто сыграл им на руку. Тот, кто сторожил тело, разыграл эту комедию. Я готов придумать дюжину версий того, как это могло случиться. Черт побери, я и сам прекрасно понимаю, что это кажется малоправдоподобным. Но я вовсе не прошу, чтобы вы лезли вон из кожи и ломали над этим голову. Вы, должно быть, уже догадались, почему я завел этот разговор.

Вульф кивнул:

– Думаю, да. Вы хотите, чтобы я… и мистер Гудвин еще раз подумали и обсудили то, что слышали собственными ушами. Вы хотите узнать, уверены ли мы в подлинности тех звуков. И если нет, то согласны ли мы допустить, что нас пытались одурачить.

– Да. Совершенно точно.

Вульф потер костяшкой пальца нос и зажмурился. Потом открыл глаза и посмотрел на инспектора:

– Боюсь, что бессилен вам помочь, мистер Кремер. Если нас хотели обвести вокруг пальца, то проделано все было мастерски. Слушая звуки, доносящиеся из телефонной трубки, я даже не заподозрил, что меня разыгрывают. Разумеется, как только я узнал, что эти самые звуки позволили точно определить время убийства, то сразу подумал, что дело может быть нечисто. Но по существу мне добавить нечего. Арчи?

Я помотал головой:

– Мне тоже. – И произнес, обращаясь к Кремеру: – Вы читали мои показания, а там все ясно изложено. Я предположил, что ее ударили, она упала и зацепила телефонный аппарат, который свалился на пол. Менять собственные показания я не стану. Перечитайте отчет повнимательнее. Там сказано, что она пыталась закричать, но крик выродился в стон. Словно она что-то увидела и хотела вскрикнуть, но в этот миг ее ударили, и из груди невольно вырвался стон. Звука удара мы в этом случае и не могли слышать. Удар куском мрамора по голове не производит особого шума. Теперь о вашем предположении, что убить ее могли на полчаса раньше. Я, или Джон Уотсон, перезвонил сразу же, а Карл Дрю беседовал со мной шесть-семь минут спустя. Следовательно, он или кто-то другой видели тело не позднее чем через пять минут после того, как мы услышали стон. Оно еще конвульсивно дергалось? Или хотя бы шевелилось?

– Нет. С удавкой на шее особенно не подергаешься.

– А что сказал медэксперт?

– Он приехал в начале первого. Если бы вокруг раны запеклась кровь, он определил бы время убийства точнее, но крови совсем не было. Так что он нам не помог.

– А как все было обставлено? Кто-то должен был стремительно выскочить из ее кабинета сразу после того, как мы услышали эти звуки. Если это был убийца, то ему или ей оставалось только положить трубку и затянуть вокруг шеи шарф, а на это много времени не требуется. Если же, как вы предположили, убийство свершилось раньше, то убийце требовалось лишь положить трубку. В любом случае неужели никто из окружающих ничего не заметил?

– Никто! Или они это скрывают. Как вам известно, Бьянка Фосс не пользовалась особой популярностью. К тому же у них там три отдельных входа и три лифта: в салоне, служебный и в главном вестибюле. Чтобы подняться в контору, необязательно заходить в вестибюль или проходить через салон.

– Да, замечательно. Значит, пока ровным счетом ничего не ясно.

– Ясно как в тумане. – Кремер грузно поднялся и произнес, глядя на Вульфа: – Стало быть, вы даже не заподозрили, что вас разыгрывают?

– Нет. И по существу мне добавить нечего.

– Прекрасно. Премного благодарен.

Кремер повернулся и двинулся к двери, но, не дойдя до нее, оглянулся:

– Мне не нравятся хохмы об убийствах, убийство не шутка, но Бьянка Фосс оценила вас не вполне верно. Собачье дерьмо? Вонючая клоака? Нет, я не согласен, орхидеи не воняют.

И вышел вон.

Значит, в глубине души он все-таки не поверил, что она уже была мертва, когда мы услышали эти звуки по телефону.

Глава третья

На следующий день, в среду, завтракая и одновременно изучая свежий выпуск «Таймс», что давно вошло у меня в привычку, я прочитал материалы об убийстве Бьянки Фосс. Кое-каких мелочей я не знал, но в целом ничего важного или полезного не обнаружил.

В статье отмечалось, что звонил некий Джон Х. Уотсон, но никто не намекал, что под этой фамилией скрывается Арчи Гудвин. Не упоминался и Ниро Вульф. Я, конечно, согласен, что и полицейские, и окружной прокурор имеют право приберегать кое-какие сведения для себя, но ведь и мне не вредно лишний раз увидеть свою фамилию в газетных столбцах.

Словом, я не на шутку обиделся и собрался позвонить Лону Коэну в «Газетт» и сделать ему царский подарок – выложить всю подноготную. Потом, сообразив, что сначала мне придется поставить в известность Вульфа, я решил дождаться одиннадцати часов, когда он спустится из оранжереи.

Кстати говоря, другая заметка в «Таймс» имела ко мне чуть большее отношение. Оказывается, покончила жизнь самоубийством Сара Йер. Ее тело было найдено во вторник вечером в скромной квартирке в доме без лифта на Восточной Тринадцатой улице.

Я никогда не писал восторженных писем ни одной актрисе, но пару лет назад, увидев игру Сары Йер в спектакле «Я хочу прокатиться», был к этому близок как никогда. В первый раз я смотрел этот спектакль со спутницей, а потом еще три раза ходил один. А зачастил я на Бродвей из-за того, что мне показалось, будто я безумно влюблен в Сару Йер, и я надеялся таким образом избавиться от напасти.

Однако, когда и после трех посещений ничего не изменилось, я бросил это занятие. Решил, что проверю силу своего чувства год-два спустя, если представится случай, но случая больше не представлялось. Сара Йер внезапно прекратила играть в «Я хочу прокатиться» и вообще ушла из театра. Поговаривали, что она алкоголичка и что с ней все кончено.

Вот почему я перечитал заметку дважды. В ней прямо не говорилось о самоубийстве, поскольку предсмертной записки Сара Йер не оставила. Однако на столе стояла почти пустая бутылка виски, а на полу возле дивана, на котором нашли мертвое тело актрисы, обнаружили стакан с остатками цианистого калия.

С фотографии на меня смотрела женщина, в которую я был влюблен. Я спросил Фрица, видел ли он хоть раз Сару Йер, а Фриц в ответ спросил, в каких фильмах она снималась. Я ответил, что в фильмах она вообще не снималась, поскольку была слишком хороша для кино.

Мне не пришлось ставить Вульфа в известность о предполагаемом звонке Лону Коэну, поскольку, спустившись на лифте из оранжереи в одиннадцать часов, Вульф меня уже не застал. Я как раз приканчивал вторую чашку кофе, когда позвонили из конторы окружного прокурора и настоятельно попросили, чтобы я приехал.

Я повиновался и провел два часа в обществе помощника окружного прокурора по фамилии Брилл. К концу допроса я знал немного больше, чем в начале, а вот Брилл остался при своих. Копия нашего отчета лежала перед ним на столе, и Брилл интересовался, не могу ли я что-нибудь добавить. Следует отдать ему должное, он здорово позабавился. Выпаливал вопрос, а потом минут девять копался в наших показаниях, проверяя, не наврал ли я.

Возвращаясь около полудня домой, я рассчитывал застать Вульфа недовольным и брюзжащим. Он предпочитает, чтобы я был на месте, когда он спускается из оранжереи. Босс не имел бы ничего против, если бы меня вызвали к прокурору по делу, которое расследуем мы. Но в данном случае меня дернули вовсе не по нашим делам. У нас не было ни клиента, ни дела, да и гонорар впереди не маячил.

И тем не менее меня подстерегала неожиданность. Вульф даже не пытался брюзжать. Он был занят! Перед ним на столе лежал раскрытый телефонный справочник. Вульф лично прогулялся к моему столу, дал себе труд нагнуться, взял справочник и отнес на свой стол. Неслыханно!

– Доброе утро, – поприветствовал я и помотал головой в надежде, что мираж рассеется. – Что стряслось?

– Ничего. Мне понадобилось найти один номер.

– Могу я помочь?

– Да. Сейчас скажу.

Я уселся за свой стол. Вульф любит, чтобы его глаза находились на одном уровне с глазами собеседника, поскольку в противном случае ему пришлось бы запрокидывать голову назад, а это тяжело и утомительно.

– У окружного прокурора ничего нового для нас нет, – оповестил я. – Отчет нужен?

– Нет. Отправляйся в модный дом Алека Галлана на Пятьдесят четвертой улице и переговори с самим мистером Галланом, его сестрой, мисс Принс, мисс Торн и мистером Дрю. Если получится – с каждым по отдельности. Скажешь каждому из них… Ты по-прежнему читаешь по утрам «Таймс»?

– Разумеется.

– Скажешь каждому из них, что я навожу справки о Саре Йер для клиента и буду признателен за любые сведения, которыми они располагают и готовы поделиться с нами. Я хотел бы также ознакомиться с любыми письмами, записками или другими бумагами, которые они от нее получили в течение, скажем, последнего месяца. Не приподнимай так бровь. Ты же знаешь, что меня это смущает.

– Никогда еще не видел вас смущенным, – хмыкнул я, но бровь чуть опустил. – А если меня спросят, кто ваш клиент, что я скажу?

– Что не знаешь. Что просто выполняешь распоряжения.

– А если я вас спрошу, кто наш клиент, что вы скажете?

– Скажу правду: у нас нет клиента. Точнее, я сам себя нанял. Подозреваю, что меня провели как мальчишку, и хочу в этом убедиться. Тебе придется поудить рыбу в мутной воде. Возможно, они все станут отрицать какую бы то ни было связь с Сарой Йер, и это будет правдой – или нет. Тебе придется решать и делать выводы самому. Если кто-либо из них призна́ется в знакомстве с Сарой Йер, ты должен попытаться выяснить, что́ их связывало, но не переусердствуй. Сначала нужно подготовить хорошую наживку. Твоя же задача – разведать, есть ли там рыба.

– Сейчас?

– Да. Чем скорее, тем лучше.

Я встал.

– Если их сейчас допрашивают полицейские и сыщики из команды окружного прокурора – а это почти наверняка так, – то результата я добьюсь нескоро. Насколько это срочно? И хотите ли вы, чтобы я докладывал о своих успехах по телефону?

– Только в том случае, если другого выхода не окажется. Ты должен прощупать всех пятерых.

– Хорошо. К ужину меня не ждите, – сказал я и двинулся к двери.

Сидя в такси, я усиленно ломал голову. Никак не мог взять в толк, с какой стати Вульфу вздумалось выяснять, не был ли кто-то из подозреваемых знаком с Сарой Йер. Вы-то, конечно, догадались, но вы умнее – с вами мне не тягаться.

Впрочем, эти мысли ютились в самой глубине моего мозга, а напрягал извилины я из-за телефонного справочника. Несомненно было одно: справочник имеет отношение к тому, что Вульфа провели как мальчишку (и именно это, как вы опять же догадались, не давало Вульфу покоя), а также к тому, что мы звонили Бьянке Фосс из кабинета. Но для меня оставалось загадкой, чего все-таки Вульф рассчитывал добиться, заглянув в справочник.

Когда пришло время расплачиваться с таксистом на углу Пятой авеню и Пятьдесят четвертой улицы, я не только не нашел ответа на этот вопрос, но даже не набрел на мало-мальски приличную догадку.

Ни снаружи, ни изнутри здание близ Мэдисон-авеню, в котором размещалась фирма «Алек Галлан», не походило на дворец. Фронтон протянулся в ширину едва ли футов на тридцать, пять из которых занимала дверь отдельного входа в располагавшийся сбоку холл. В витрине, задрапированной темно-зеленым полотном, не было выставлено ничего, кроме пары ярдов черной ткани – шелка, вискозы, нейлона, орлона или дакрона, – небрежно наброшенной на деревянную подставку.

И на первом этаже ничего достойного внимания я не увидел. Во всяком случае, взгляд ни на чем не задержался. Весь пол скрывал под собой огромный ковер того же темно-зеленого цвета, что и витрина. Зеркала, ширмы, столы, пепельницы, около дюжины стульев сугубо утилитарного вида – вот и вся обстановка.

Не успел я сделать и трех шагов по ковру, как стоявшая возле стола и беседовавшая с каким-то мужчиной дама оторвалась от своего собеседника и подошла ко мне. Я представился и сказал, что хотел бы поговорить с мистером Галланом. Женщина не успела ответить, поскольку вместо нее заговорил брошенный собеседник.

– Мистер Галлан занят, – сказал он. – Что вам нужно?

Мне показалось, что тон он выбрал неверный. Ведь я вполне мог оказаться богатым клиентом, который пришел потратить восемьсот долларов на какое-нибудь летнее платьице. С другой стороны, великодушно решил я, невежу можно простить. Наверняка за последние сутки ему пришлось многое претерпеть.

– Я не репортер, – вежливо пояснил я. – А также не полицейский и не адвокат. Я частный сыщик по имени Арчи Гудвин, а прислал меня другой частный сыщик по имени Ниро Вульф. Он хочет, чтобы я задал мистеру Галлану парочку вполне невинных вопросов, не имеющих ни малейшего отношения к гибели Бьянки Фосс.

– Мистер Галлан занят.

Мне не приходилось слышать его голос живьем, но я его опознал – именно с этим человеком я говорил по телефону. К тому же он даже внешне походил на коммерческого директора: правильное холеное лицо, строгий, хорошо пошитый черный костюм и полосатый галстук с двумя длинными концами. Глаза, правда, чуть припухли, но это естественно: стражи порядка наверняка не дали ему вдоволь насладиться грезами в объятиях Морфея.

– Могу ли я узнать, – вежливо вопросил я, – не вы ли мистер Карл Дрю?

– Да, я.

– Тогда мне повезло. Я получил указание встретиться с пятью лицами: мистером Галланом, мисс Галлан, мисс Принс, мисс Торн и мистером Карлом Дрю. Давайте присядем?

Он сделал вид, что не услышал.

– Встретиться – зачем?

Женщина отошла, оставшись, правда, в пределах слышимости. Моя миссия секретов в себе не таила, поскольку мне предстояло переговорить с пятью разными людьми, и я сразу взял быка за рога.

– Для того, – пояснил я, – чтобы раздобыть кое-какие сведения о женщине, которая умерла вчера. Только я имею в виду не Бьянку Фосс, а Сару Йер.

– А, – заморгал он. – Да. Ужасная трагедия. А что за сведения? Какие сведения?

– Точно не знаю, – извиняющимся тоном произнес я. – Знаю только, что кто-то нанял Ниро Вульфа для того, чтобы навести о ней справки. А он отрядил меня сюда с заданием выяснить у вас, не получали ли вы от нее в последний месяц какие-нибудь письма или другие послания, и если да, то может ли он с ними ознакомиться.

– Письма или послания?

– Совершенно верно.

– Это, кажется, немного… А кто его нанял?

– Не знаю. – Я отчаянно старался ни мимикой, ни голосом не выдать, что приметил клев. – Если вы получали письма или другие послания и хотите узнать, кто ими интересуется, до того как предъявите их, то мне кажется, Ниро Вульф вам скажет. У него не будет выбора.

– У меня нет ни писем, ни каких-либо посланий.

Я не стал скрывать разочарования:

– Совсем нет? Я сказал, что его особенно интересует последний месяц, но в крайнем случае сойдет и присланное раньше. За любой срок.

Дрю покрутил головой:

– Я никогда не получал от нее никаких писем. И вообще, я сомневаюсь, чтобы она присылала нам письма – я имею в виду нашу фирму – или оставляла какие-то послания. За исключением разве что телефонных. Она всегда общалась с нами только по телефону. А в последний месяц, даже в последний год вообще сюда… э-э-э… не звонила.

– Понимаю, – произнес я с сочувствием, которое, правда, предназначалось вовсе не ему. – Тем более что мистера Вульфа, безусловно, не интересуют пожелания по части одежды. Думаю, ему нужны письма личного характера. Он надеялся, что вы знали ее достаточно близко, чтобы…

– Нет у меня ее писем. Я не отрицаю, мы были знакомы. В течение двух лет она являлась нашей клиенткой, ценимой и уважаемой. Да, это была обворожительная женщина. Но писем личного характера она мне никогда не писала.

Я боролся с искушением. Дрю явно разговорился, а удастся ли развязать языки остальным, большой вопрос. Однако Вульф особо подчеркнул, чтобы я не переусердствовал, а я осмеливаюсь ослушаться его распоряжений лишь в тех случаях, когда убежден, что осведомлен лучше самого Вульфа. Сейчас же я не знал даже, с какой целью он лазил в телефонный справочник. Так что я не стал усердствовать.

Я поблагодарил мистера Дрю и сказал, что был бы очень признателен, если бы он сумел узнать, когда освободится мистер Галлан. Он пообещал это выяснить, отошел к задней стене и скрылся за большой ширмой.

Вскоре я услышал его голос, слишком приглушенный, однако, чтобы различать отдельные слова. Других голосов слышно не было, и я, как бывалый сыщик, сделал вывод, что Дрю говорит по телефону.

Поздравив себя с этой догадкой, я принялся вычислять, кем может быть женщина, которая сидела за столом и раскладывала бумаги. Анита Принс это или Эмми Торн? В итоге я отмел оба предположения, причем ход моих умозаключений был настолько изощрен, тонок и сложен, что я избавлю вас от необходимости напрягаться, следя за ним.

Дрю вынырнул из-за ширмы и сообщил, что мистер Галлан беседует в своем кабинете с мисс Принс, но готов уделить мне пять минут. Что ж, похоже, клюнула еще одна рыбка. Ведь коммерческий директор наверняка раскрыл Галлану цель моего визита, и тем не менее я удостоился целых пяти минут!

Дрю проводил меня к лифту. Когда мы вошли в кабину и он нажал на кнопку второго этажа, я спохватился, что должен казаться озабоченным и преисполненным надежд, а не сиять от восторга и самодовольства.

Холл на втором этаже выглядел еще скромнее, чем на первом: узкий, стены голые, никакого ковра. Определенно не дворец, как я уже отмечал.

Пройдя следом за Дрю шесть шагов и переступив порог, я очутился в настоящем раю для любителя лепить повсюду картинки с красотками. Все четыре стены были сплошь увешаны их изображениями: зарисовками, фотографиями, журнальными вырезками, цветными и черно-белыми. И все это были ню.

Прежде мне как-то не приходило в голову, что модельер должен быть тонким знатоком женской анатомии, но теперь я поневоле признал, что в этом есть смысл. Увиденное настолько ошеломляло, что лишь секунд через пять я осознал присутствие сидевших за столом мужчины и женщины. Дрю уже успел назвать им мое имя и отчалил.

Мужчина и женщина, хотя и одетые, тоже смотрелись неплохо. Мужчина мне кого-то напомнил. Кого именно, я сообразил лишь позже. Лорда Байрона с рисунка в книге, которая хранилась в библиотеке моего отца и произвела на меня в детстве глубокое впечатление. Те же вьющиеся темные волосы, зачесанные назад с широкого лба, те же нос и подбородок. Только галстук подкачал: вместо байроновского вольно повязанного шейного платка Галлан носил завязанную бантиком ленточку со свисающими длинными концами.

Женщина не слишком с ним гармонировала. Невысокая, ладненькая, в прекрасно сидящем, мастерски подогнанном по фигуре костюме, с глазами в пол-лица. Она не стреляла ими, но цепко держала все под контролем. Поэтому, несмотря на сиятельное присутствие Алека Галлана, я обнаружил, приблизившись к столу, что пойман в прицел Анитой Принс.

– Что там у вас? – спросил Галлан. – Насчет Сары Йер?

– Всего пара вопросов, – жизнерадостно заявил я.

Оказывается, у Галлана тоже имелись глаза, если присмотреться.

– Мне не понадобится даже пяти минут. Должно быть, мистер Дрю объяснил вам, в чем дело?

– Он сказал, что Ниро Вульф проводит расследование и прислал вас сюда. Что вас интересует? Как она умерла?

– Нет, не думаю, хотя не уверен. Понимаете, мистер Галлан, я всего лишь мальчик на побегушках. Мне поручено спросить у вас, не получали ли вы каких-либо писем или посланий от Сары Йер в течение последнего месяца, а если получали, то не можете ли вы показать их мистеру Вульфу.

– О боже.

Галлан зажмурился, запрокинул назад голову и потряс ею – точь-в-точь лев, пытающийся отогнать назойливую муху. Открыв глаза, он посмотрел на Аниту Принс.

– Это уже чересчур. Какая наглость! – Он перевел взгляд на меня и пояснил: – Вам, должно быть, известно, что только вчера здесь убили одну женщину. Безусловно, известно! – Он указал на дверь. – Вон там!

Его рука бессильно рухнула на стол, словно мертвая птичка.

– И после той трагедии я пережил еще смерть дорогого и старого друга. Мисс Йер была для меня даже больше чем друг. По внешности и внутренней сути она была совершенством, в ее движениях звучала музыка, и она могла бы стать непревзойденной манекенщицей. Божественной! Я восторгался ею неприкрыто, от всей души и от чистого сердца. Она никогда не присылала мне писем. – Галлан кивнул Аните Принс. – Пусть он уйдет, – устало пробормотал модельер.

Она прикоснулась пальцами к его руке.

– Вы выделили ему пять минут, Алек, – напомнила она, – а он пробыл здесь только две. – Ее голос звучал уверенно и непринужденно. Глазищи уставились на меня: – Значит, вам неизвестна цель расследования, которое проводит Ниро Вульф?

– Нет, мисс Принс, – вздохнул я. – Он говорит мне лишь то, что я, по его мнению, должен знать.

– И вам неизвестно, кто его нанял?

Значит, Дрю все-таки сказал им немного больше, подумал я, а вслух произнес:

– Да, и это тоже. Он сам вам скажет – при условии, что у вас есть то, что его интересует. Письма от Сары Йер.

– У меня нет никаких писем от нее. И никогда не было. Нас с мисс Йер связывали сугубо деловые отношения. – Она улыбнулась, но глаза оставались серьезными. – Хотя я много раз ее видела, мы не сблизились. Мистер Галлан лично снимал с нее мерки и сам присутствовал на примерках. Я только помогала. Кажется… – Она чуть замялась, потом нашлась: – Довольно странно, что Ниро Вульф затеял расследование так скоро после ее смерти. Или он начал его раньше?

– Не могу сказать. Мне он впервые сообщил об этом сегодня утром. Около двенадцати.

– Вы вообще, похоже, слабо осведомлены, да?

– Да, я только выполняю распоряжения.

– Но вам, по крайней мере, известно, что мисс Йер покончила жизнь самоубийством?

Ответить я не успел. Галлан внезапно шлепнул ладонью по столу и прикрикнул на нее:

– Господи, ну зачем? Отошлите его прочь!

– Извините, мистер Галлан, – вмешался я. – Думаю, мое время уже истекло. Если вы скажете, где найти вашу сестру и мисс Торн, это позво…

Я осекся на полуслове, поскольку его рука метнулась к пепельнице – крупной, явно металлической и с виду очень тяжелой. Я успел даже сообразить, что, поскольку Галлан не курит, его жест сулит мне серьезные неприятности.

Однако Анита Принс успела опередить модельера. Левой рукой она ловко перехватила его запястье, а правой проворно схватила пепельницу и отставила ее подальше. Проделано все было быстро и профессионально, с мастерством фокусника. В следующую секунду она заговорила, глядя на меня:

– Мисс Галлан уехала. Мисс Торн сейчас занята, но вы можете спросить у мистера Дрю внизу, когда она освободится. А сейчас вам лучше уйти.

Что я и сделал. При более благоприятных обстоятельствах я бы задержался еще минут на пять, чтобы полюбоваться на нагих красоток, но не теперь, когда в меня могли запустить пепельницей.

Когда я вышел и закрыл за собой дверь, самым лучшим выходом из положения, диктуемым обстоятельствами и мисс Принс, было бы спуститься на лифте и разыскать мистера Дрю, но частный сыщик должен уметь перехватывать инициативу. Поэтому, услышав женский голос, который доносился из открытой двери, я прошел мимо лифта прямо к ней и заглянул внутрь. Кое-что мне удалось разглядеть, но зато и меня разглядели, и уже другой голос, отнюдь не женский, прогромыхал:

– Ты?! Вот это да!

Я готов был лягнуть себя. Верно, особо секретной моя миссия не являлась, но все-таки Вульф наверняка предпочел бы не разглашать свои намерения, а тут извольте видеть – сержант Пэрли Стеббинс из отдела по расследованию убийств собственной персоной! Вылупился на меня, словно черта увидел.

– Осматриваешь достопримечательности? – хмыкнул он. У Пэрли довольно примитивные представления о юморе. – На место преступления потянуло?

Я решил упасть до его уровня.

– Замучило болезненное любопытство, – пояснил я. – Форма психического расстройства. Невроз. А это и есть то самое место, да?

С этими словами я переступил порог. Судя по всему, я угадал. Комната по размерам не отличались от кабинета Галлана, но если там преобладали женщины без одежды, то здесь доминировала одежда без женщин. Пальто, костюмы, платья – все, что душе угодно. На манекенах, вешалках, крючках, а также в огромной куче, наваленной на столе. Справа от меня стоял голый по пояс женский манекен, облаченный в одну лишь юбку. Кукла могла бы стыдливо зардеться, если бы у нее было лицо.

Впрочем, приглядевшись, я понял, что малость ошибся: одно хорошо пошитое шерстяное платье бронзового цвета облегало женщину, причем прехорошенькую. По внешности и внутренней сути она была близка к совершенству, а в ее движениях словно звучала музыка. Рядом с этим чудом природы маячил Карл Дрю. За столом сидел сержант Стеббинс с листом бумаги в руке, другие бумаги лежали на столе. У его левого локтя стоял телефонный аппарат – возможно, тот самый, что свалился на пол во время нашей памятной беседы с Бьянкой Фосс.

Что ж, суть происходящего, которое я столь бесцеремонно прервал, представлялась совершенно очевидной. Стеббинс изучал все, что осталось от Бьянки Фосс, включая бумаги, под присмотром представителей фирмы «Алек Галлан».

– На самом деле, – произнес я, минуя нескромный манекен, – меня это убийство абсолютно не интересует. Я пришел сюда на разведку. Мистер Дрю, вы не подскажете, где я могу найти мисс Торн?

– Прямо здесь, – заявило шерстяное платье. – Мисс Торн – это я.

– А я Арчи Гудвин из конторы Ниро Вульфа, – отрекомендовался я. – Могу я побеседовать с вами?

Она обменялась взглядами с Карлом Дрю. Ее взгляд поведал мне, что Карл Дрю уже разболтал ей про меня. Его взгляд, если я хотя бы вполовину настолько умен и проницателен, насколько считаю, сказал, что если он не состоит с ней в более близких отношениях, чем с Сарой Йер, то вовсе не по своей вине. И еще: если не состоит, то очень хочет.

– Пожалуйста, – разрешил Дрю. – Я пока побуду здесь.

Мисс Торн направилась к двери, а я последовал за ней, когда меня окликнул Стеббинс. По фамилии. Ему случалось называть меня Арчи, но, конечно, не во время расследования им предумышленного убийства, когда я сваливался как снег на голову. Я обернулся.

– Чего ты тут вынюхиваешь? – требовательно спросил он.

– Хотелось бы мне знать, – вздохнул я. – Впрочем, тебе я бы все равно не сказал.

Я решил, что не стоит с ним особенно любезничать. Все равно мы уже влипли, раз меня угораздило попасться ему на глаза. Я весело попрощался:

– Увидимся в суде.

Эмми Торн прошагала к следующей по коридору двери и распахнула ее. Подождав, пока я войду, она прикрыла за мной дверь, прошла к столу и села на стул. Каморка, в которой мы оказались, по размерам уступала остальным примерно вдвое, и в ней не было ни девушек, ни одежды.

– Присядьте, – предложила мисс Торн. – Что вы там наплели про письма Сары Йер?

Я уселся на стул, который стоял напротив угла письменного стола.

– Со мной, должно быть, что-то не так, – ответил я. – То ли галстук перекошен, то ли пиджак испачкан, не знаю. Но сначала со мной резко говорил мистер Дрю, потом мистер Галлан едва не запустил в меня пепельницей. А теперь вот вы. Почему простой вопрос, который, заметьте, я задаю в вежливой и уважительной форме, вызывает здесь подобную реакцию?

– Я, пожалуй, неверно выразилась. Вместо «наплели» мне следовало сказать «вешали лапшу на уши». Какое право вы вообще имеете приходить сюда и задавать вопросы? Вежливо или нет?

– Никакого. Это вовсе не право, а свобода. Свобода поступать как вздумается. Например, я не вправе пригласить вас отужинать со мной сегодня вечером, хотя это было бы неплохо, но я волен высказать свои мысли. А вы вольны ответить, что скорее согласились бы отужинать в кафе-автомате с бабуином, хотя это и не слишком вежливо. Более того, если я спрошу вас, не получали ли вы каких-либо писем или иных посланий от Сары Йер, вы вольны сказать, чтобы я катился ко всем чертям, если находите вопрос предосудительным. Так вы получали какие-либо письма или иные послания от Сары Йер?

Она расхохоталась. Зубки у нее оказались ровные и беленькие. Она перестала смеяться и утерла слезы.

– Господи, – она покачала головой, – никогда так не смеялась. А ведь думала, что по крайней мере год вообще не смогу дать волю смеху. Сначала этот вчерашний кошмар, а потом Сара… Нет, я не получала от нее писем. Вам не придется катиться ко всем чертям. – Она посерьезнела, а серые глаза, внимательно смотревшие на меня, засветились живым умом. – Что вас еще интересует?

И вновь мне пришлось бороться с искушением. Если в случае с Дрю искушение было чисто профессиональным, то с Эмми – не вполне профессиональным и лишь отчасти чистым. Кремер сказал, что Эмми Торн отвечает в фирме за внешние связи. По-моему, еще одна связь ей бы совсем не помешала.

Но я устоял и поэтому покрутил головой:

– Больше ничего, если вы сами не хотите сообщить мне что-нибудь заслуживающее внимания. Например, не получал ли кто другой от нее писем?

– Нет. – Она изучающе смотрела на меня. – Но, конечно, мне крайне любопытно. Если я подобрала правильное слово. Я очень любила Сару, и мне интересно знать, что привело вас к нам. Вы сказали, что Ниро Вульф проводит расследование?

– Да, и он прислал меня сюда. Я не знаю, кто его клиент, но думаю, что это кто-то из друзей Сары Йер. – Я встал. – Возможно, кому-то еще станет любопытно. Спасибо, мисс Торн. Я рад, что вы не отправили меня ко всем чертям.

Она тоже встала и протянула мне руку:

– Может быть, вы потом скажете мне, если что-то узнаете.

– Может быть.

Ее ладонь была сухой и упругой. Я чуть задержал ее в своей.

– Извините, что помешал вашему общению с сержантом. Мне, право, очень жаль. – Тут я нисколько не покривил душой. – Кстати, позволю себе еще одну вольность: мисс Галлан сейчас не здесь?

– Нет, – покачала головой мисс Торн, провожая меня за дверь.

Я двинулся к лифту, а она вернулась на место преступления.

Выйдя из здания, столь непохожего на дворец, я повернул налево, зашел в телефонную будку на Мэдисон-авеню, набрал самый знакомый и до боли привычный номер, наткнулся на Фрица и попросил, чтобы соединил меня с Вульфом.

В ухо ворвался родимый рык:

– Да, Арчи?

– Рыбы тут полно. Ходит целыми косяками. Сара Йер два года заказывала у них платья, и они все ее обожали. Я звоню, чтобы спросить про Флору Галлан. Остальных я лицезрел, а вот ее на месте не оказалось. Думаю, она общается с парнями окружного прокурора. Подождать, пока она освободится?

– Нет. И так сойдет.

– Есть еще распоряжения?

– Нет. Возвращайся домой.

Глава четвертая

Вернувшись в контору и расправившись с запоздалым обедом – хэш98 из солонины с грибами, цыплячья печенка, белое вино и тертый сыр (Фриц принес извинения за то, что сыр перегрелся, поскольку я припоздал), я подробно отчитался Вульфу о результатах разведки и дословно пересказал все диалоги. Когда я закончил, Вульф с глубокомысленным видом кивнул, шумно втянул носом в легкие добрый галлон воздуха и выпустил его на свободу через рот.

– Очень хорошо, – изрек он, – теперь все ясно. Отправляйся…

– Минуточку, – прервал я. – Лично для меня еще не все ясно. Я и так чувствовал себя там полным идиотом, поскольку понятия не имел о ваших замыслах, и теперь хочу, чтобы вы меня немного просветили. Почему вы заинтересовались Сарой Йер? И какую роль в этом сыграл телефонный справочник?

– У меня есть для тебя поручение.

– Я понял. Оно потерпит десять минут?

– Пожалуй, да.

– Тогда повторю свой вопрос. Почему?

Вульф откинулся на спинку своего необъятного кресла.

– Как уже говорил утром, я считаю, что меня провели словно мальчишку. И мне надо было в этом убедиться. Вполне возможно, что, подозвав нас вчера к телефону в ту самую минуту, когда случилось убийство, перед нами разыграли представление, исполнили ловкий трюк. Даже более чем возможно. Объяснить – почему?

– Нет. Это даже Кремер заподозрил.

– Совершенно верно. Но его гипотеза о том, что Бьянку Фосс убили раньше, а рядом с телом дежурила некая женщина, не убийца, дожидаясь звонка, не выдерживает никакой критики. Пояснений не требуется?

– Нет, если Кремер не имел в виду какого-нибудь лунатика. Только ненормальный стал бы рисковать, оставаясь возле трупа, когда в любую минуту кто-нибудь мог зайти.

– Естественно. Но если Бьянку Фосс убили не во время нашего разговора по телефону, то сделать это могли только раньше. Ведь ты сразу перезвонил, и кого-то отправили наверх выяснить, что́ случилось. Следовательно, звуки, которые мы слышали, доносились не оттуда. Мисс Галлан набрала совсем другой номер. Она позвонила кому-то, с кем заранее уговорилась. – Он приподнял руку ладонью кверху, дабы придать веса своим словам. – Я пришел к данному выводу, или, если хочешь, предположению, вчера вечером, прежде чем отойти ко сну, и эта догадка не давала мне покоя. Одна мысль, что меня могли посчитать таким ослом, сводила с ума. А сегодня утром, читая за завтраком «Таймс», я обратил внимание на заметку о смерти Сары Йер. И мое внимание привлек тот факт, что она была актрисой. Актрисы могут исполнить любую роль. В последнее время эта женщина испытывала нужду. К тому же она умерла. Заметь, что если бы ее уговорили сыграть роль жертвы, то ее смерть оказалась бы на руку тому, кто ее к этому склонил. Сара Йер погибла до того, как узнала об убийстве и поняла, что поневоле оказалась сообщницей убийцы. Я отдаю себе отчет в том, что это всего лишь догадки, но они вполне обоснованны. Именно поэтому я спустился в кабинет, посмотрел, фигурирует ли Сара Йер в телефонном справочнике, нашел там имя актрисы и набрал ее номер. Алгонкин девять-один-восемь-четыре-семь.

– Зачем? Ведь она мертва.

– Трубку я не снимал. Просто набрал номер, чтобы послушать, как крутится диск. А прежде чем это сделать, я поднапряг память. Мне пришлось вспомнить звуки, которые покоились в глубине моего мозга, куда их отправил мой слуховой анализатор. Насколько тебе известно, я прошел специальную тренировку на внимание, наблюдательность и память. Как и ты. Та же самая информация запечатлена и в твоем мозгу. Закрой глаза и постарайся извлечь ее. Вернись во вчерашний день, к той минуте, когда ты стоял вот здесь, уступив свое кресло мисс Галлан, а она набирала телефонный номер. Не в первый раз – туда ты потом и сам перезвонил, – а во второй, когда, по ее словам, она звонила прямо в кабинет Бьянки Фосс. Закрой глаза и перенесись в ту обстановку. Напрягись.

Я попробовал. Встал, занял то место, где стоял вчера, закрыл глаза и погрузился во вчерашнюю обстановку. Десять секунд спустя я сказал:

– Готово.

– Не открывай глаза. Я собираюсь набрать номер. Сравни.

Послышался звук крутящегося диска. Я слушал, затаив дыхание, а потом заключил:

– Нет. Не то. Первая, третья и четвертая цифры не совпадают. Вторая, возможно…

– Закрой глаза и попытайся еще раз. Сейчас я наберу другой номер. Скажи, когда можно начинать.

Я зажмурился, постоял секунд пять, потом сказал:

– Начинайте.

Диск прокрутился семь раз. Я открыл глаза.

– Это уже более похоже. Первые четыре цифры совпадают. Насчет остальных я не совсем уверен. Но в таком случае…

– Приемлемо. Первых четырех вполне достаточно. В первый раз я набрал номер Плаза два-девять-ноль-два-два. Если верить справочнику, это служебный номер Бьянки Фосс, по которому якобы звонила мисс Галлан и который ты столь категорически отверг. Во второй раз я позвонил по домашнему номеру Сары Йер – Алгонкин девять-один-восемь-четыре-семь.

– Ну и ну! – Я плюхнулся на стул. – Черт побери!

– И тем не менее мое заключение оставалось чисто умозрительным, хотя и подкрепленным довольно вескими доводами. И без доказательства существования связи между этими людьми, в особенности между мисс Галлан и Сарой Йер, моему заключению была грош цена. Вот я и отправил тебя на разведку. То, что тебе удалось нащупать, укрепило мое заключение, превратив его в почти твердую уверенность. Который час?

Ну конечно. Ему пришлось бы повернуть голову на четверть оборота, чтобы свериться с настенными часами. Мне же достаточно было опустить голову, чтобы взглянуть на циферблат наручных часов. Я уступил.

– Без пяти четыре.

– Тогда буду краток. Отправляйся в квартиру Сары Йер на Тринадцатой улице и осмотри ее. Установленный там телефон могли отключить после сообщения о самоубийстве. Я же, прежде чем начать действовать, должен убедиться, что ее телефон на месте и исправен. Если я собираюсь наказать того, кто хотел обвести меня вокруг пальца, то прежде должен принять все меры, чтобы не сесть в калошу. Я тебя достаточно просветил?

Я сказал, что пока узрел всего лишь слабый проблеск во мраке, и отбыл восвояси. Если вы считаете, что мне следовало прийти в бурный восторг от его гениальной догадки насчет телефонных номеров, то позволю себе с вами не согласиться.

Бессмысленно распинаться перед гением и напоминать ему, что он гений, если он сам это прекрасно знает. К тому же я был слишком занят, злясь на собственную персону и кроя себя по первое число. И почему я сам не догадался? Еще тогда, увидев его с телефонным справочником, я должен был смекнуть, в чем дело.

Увы, мне сегодня определенно не везло. Прибыв по адресу Сары Йер на Восточной Тринадцатой улице, я снова получил болезненный щелчок по самолюбию.

Я всегда считал, что хорошо разбираюсь в людях, но в оценке консьержа этой старой развалюхи я жестоко ошибся. Выглядел он таким простаком, что, казалось, клюнет на любую байку, однако, когда я вальяжной походкой приблизился к нему и сказал, что я из телефонной компании, прислан проверить телефон Сары Йер, старый сыч нахохлился и потребовал у меня документы.

И тут я вторично дал маху. Я предложил недоверчивому консьержу десять долларов и сказал, что мне нужно лишь взглянуть в его присутствии на телефонный аппарат, хотя бы издалека. Когда этот сморщенный гороховый стручок снова мне отказал, я сунул ему под нос двадцатку. Но он только глумливо гоготнул. К тому времени мы уже стали с ним кровными врагами, так что покажи я ему даже сотню, он бы только плюнул на нее.

В итоге мне пришлось вернуться домой, прихватить набор отмычек и снова поехать на Тринадцатую улицу. Там я разместился напротив дома Сары Йер, целый час дожидался, пока враг отлучится, а затем, выражаясь юридическим языком, незаконно проник в чужое жилище.

Описывать то, что я там увидел, не стану. Слишком это болезненно. Язык не поворачивается назвать ту дыру жильем. Но телефон оказался на месте и работал. На всякий случай я набрал номер, услышал голос Фрица, сказал, что просто хотел лишний раз поздороваться, и добавил, что буду дома через пятнадцать минут. Фриц сообщил, что мистер Вульф будет этому рад, поскольку у него сидит инспектор Кремер.

– Нет! – воскликнул я.

– Да, – сказал Фриц.

– А когда он нагрянул?

– Десять минут назад. В шесть часов. Мистер Вульф приказал, чтобы я его впустил, и сейчас разговаривает с ним в кабинете. Поспеши домой, Арчи.

Так я и сделал.

Мне попался таксист, готовый рискнуть за несколько лишних долларов, так что домой я поспел минут через двенадцать. Я взлетел на крыльцо, тихонько отпер дверь, на цыпочках прокрался к кабинету и остановился перед ним, чтобы попривыкнуть к обстановке прежде, чем войти. Послышался голос Вульфа:

– Я вовсе не говорил, что вы никогда не ошибались, мистер Кремер. Я сказал, что вы никогда не ошибались до такой степени. И это еще мягко сказано. Вы же обвинили меня в двуличии. Пф!

– Ерунда! – Судя по всему, Кремер уже настолько раскипятился, что голос его скрежетал, как терка. – Ни в чем я вас не обвинял! Если вам верить, вы с Гудвином сами установили время убийства по телефонному разговору. Это ведь факт, не так ли? У каждого из пятерых подозреваемых на это время имеется алиби. Одна из них вообще была здесь вместе с вами. Это тоже факт, да? Когда я вчера предположил, что в истории с телефоном что-то нечисто, а Бьянку Фосс могли убить раньше, вы всячески увиливали и заговаривали мне зубы. Плели всякую ерунду, уверяя, что по существу вам добавить нечего. Это ведь тоже факт? Так что доведись вам с Гудвином давать свидетельские показания в зале суда, вы бы оба клялись в том, что ее умертвили ровно в половине двенадцатого. Тоже факт, не так ли? И вы все время втирали мне очки, уверяя, что вам до Бьянки Фосс нет никакого дела, что вы никак не заинтересованы, совершенно не…

– Нет, – возразил Вульф. – Таких слов мы не употребляли.

– Чушь собачья! Вы сами отлично знаете, что именно это имели в виду. Вы сказали, что никогда прежде не имели никаких дел ни с мисс Галлан, ни с ее братом, ни с кем-либо из их коллег. Тогда почему вы вмешались в это дело после смерти Бьянки Фосс? Скажите, обращался ли кто-нибудь из них к вам, непосредственно или как-то иначе, в период между семью часами вчерашнего вечера до сегодняшнего полудня?

– Нет.

– Но ведь вы послали туда Гудвина! Он сказал Стеббинсу, что послан на разведку. Он говорил с Дрю, с Галланом и с мисс Принс, увел мисс Торн из-под носа Стеббинса и о чем-то толковал с ней. Это ведь факт, верно? И все они как один отказались сообщить Стеббинсу, о чем беседовали с Гудвином. Это уж точно факт! Они отвечали, что речь шла о личном деле, которое не имеет отношения к убийству Бьянки Фосс. Теперь же, когда я пришел сюда спросить вас, зачем вы посылали туда Гудвина, – спросить прямо и вежливо, – вы ответили, что… Над чем вы смеетесь?

Вульф вовсе не смеялся. Скорее, звук, который я едва расслышал, походил на сдавленное кудахтанье, но все равно мог показаться обидным. Уж я-то знаю.

– Я просто не понял, мистер Кремер. Ваш выбор наречий и глаголов… У вас довольно необычные представления о вежливости. Продолжайте, прошу вас.

– Ладно, пусть я вас просто спросил. Вы же ответили, что, по всей вероятности, будете готовы ответить мне двадцать четыре часа спустя. Поэтому то, что я сказал, было абсолютно оправданно. И я не обвинял вас в двуличии. Вы прекрасно помните, что именно я сказал.

– Да, мистер Кремер, помню.

Вульфа мне видно не было, но я был уверен, что он приподнял руку ладонью вверх.

– Это ребячество. Ваши потуги тщетны. Если и удалось установить взаимосвязь между убийством, которое вы расследуете, и предметом сегодняшней встречи мистера Гудвина с этими людьми, то исключительно благодаря тому, что я пришел к определенному умозаключению и решил его проверить. Думаю, что в течение ближайших двадцати четырех часов я сумею раскрыть это дело, но пока не вижу особого вреда в том, чтобы дать вам подсказку. Есть у вас какие-либо сведения о смерти некой Сары Йер?

– Да, кое-что есть. Причиной смерти пока считается самоубийство, но в настоящее время ее обстоятельства расследуются. Два моих человека работают над этим делом. А что?

– Предлагаю вам выделить еще несколько человек, желательно лучших, и расследовать ее гибель самым тщательным образом. Думаю, что мы с вами оба от этого выиграем. Возможно, в ближайшее время я сумею добавить что-то более определенное, но пока вынужден ограничиться сказанным. Вы сами знаете…

В дверь позвонили. Я развернулся и посмотрел в одностороннее стекло, установленное в нашей входной двери. На крыльце я увидел не одного посетителя, а целую гурьбу. Пожаловали все пятеро: Галлан, его сестрица, Анита Принс, Эмми Торн и Карл Дрю.

Из кухни подоспел Фриц, увидел меня и остановился в замешательстве. Я вытащил из кармана блокнот, достал ручку и написал:

Телефон работает. Все пятеро ждут на крыльце, чтобы их впустили.

Я велел Фрицу оставаться на месте, выдрал листок, вошел в кабинет, прошагал к столу Вульфа и положил листок перед боссом.

Вульф прочитал записку, нахмурился, потом приподнял голову и зычно позвал:

– Фриц!

Тот появился сию же секунду, словно чертик из шкатулки.

– Да, сэр?

Вульф посмотрел на Кремера:

– Мистер Галлан, его сестра, мисс Принс, мисс Торн и мистер Дрю только что пожаловали к нам – без приглашения и совершенно неожиданно. Вам придется уйти, причем так, чтобы вас не заметили. Подождите в гостиной, пока они войдут. Я свяжусь с вами позже.

– Черта с два! – Кремер вскочил на ноги. – Так я и поверил, что вы их не ждали. Ха!

И он устремился в прихожую, не скрывая намерения самому впустить незваных гостей.

– Мистер Кремер! – Резкий, как удар хлыста, окрик нагнал Кремера, заставив его развернуться. – Стану ли я врать столь неуклюже? И впустил бы я вас в дом, если бы ожидал их прихода? И потратил бы столько времени на препирательства с вами? Или вы уйдете, или уйду я. Если вы их впустите, то разбирайтесь с ними сами как хотите. Желаю удачи!

Кремер свирепо воззрился на Вульфа:

– Не думаете же вы, что я украдкой выберусь наружу и стану дожидаться на вашем дурацком крыльце, пока вы свистнете?

– Это и впрямь было бы неблагоразумно, – признал Вульф. – Даже неподобающе. Хорошо. – Он указал на висевшую на стене слева от себя картину с изображением живописного водопада. – Вы знаете, что это такое. Можете занять этот пост, но только с условием, что не станете вмешиваться или открывать своего присутствия до тех пор, пока вас не пригласят.

Водопад искусно маскировал проделанное в стене отверстие. С другой стороны глазок не был прикрыт ничем, позволяя наблюдать из небольшого алькова возле кухни за происходящим в кабинете. И не только наблюдать, но и слушать, о чем там говорят. Кремер уже однажды воспользовался глазком – пару лет назад.

– Итак? – обратился к нему Вульф. – Они ждут. Вас или меня?

Кремер махнул рукой.

– Ладно, ваша взяла, – пробурчал он, повернулся, вышел в прихожую и свернул налево.

– Все в порядке, Арчи, – произнес Вульф. – Впусти их.

Глава пятая

Лорд Байрон, сиречь Алек Галлан, смотрелся в красном кожаном кресле так, словно всю жизнь просидел в нем. В отличие от большинства других людей, которых мне доводилось наблюдать, он сразу глубоко погрузился в кресло и уютно привалился к спинке. Обычно люди, садящиеся в это кресло, настолько разозлены или расстроены, что присаживаются на край или ерзают.

Так, должно быть, вели бы себя остальные четверо, судя по их виду. Они расселись по желтым креслам, которые я расставил полукругом перед столом Вульфа. Ближе ко мне сидела Эмми Торн, за ней Анита Принс, далее Карл Дрю и, наконец, Флора Галлан, которая очутилась, таким образом, по соседству с братом, что показалось мне вполне разумным.

Вульф говорил Галлану:

– Вы спрашиваете, сэр, почему я послал мистера Гудвина к вам с заданием спросить про Сару Йер. Я, естественно, не обязан отвечать вам и даже не уверен, что готов ответить. Вместо этого я хотел бы, в свою очередь, спросить, почему его вопросы, вполне невинные и, уж безусловно, не провокационные, настолько вас обеспокоили. Судя по всему, они даже побудили вас прийти ко мне всех вместе. Итак, почему?

– Пустые разговоры, – сказал Галлан. – Vent99.

Возле него на маленьком столике стояла пепельница, но не тяжелая.

Вмешалась Анита Принс:

– Полицейские настаивали на том, чтобы узнать, что́ делал у нас мистер Гудвин и зачем вы его прислали.

Вульф кивнул:

– А вы им отказали. Почему?

– Потому, – ответила Эмми Торн, – что это не их дело. И мы имеем право знать, почему вы его прислали, и судить о том, провокационны были его вопросы или нет.

Да, эта девушка умела биться за свои права.

Вульф обвел взглядом присутствующих.

– Нет смысла затягивать это дело, – изрек он. – Сейчас я отвечу на ваш вопрос, и мы двинемся дальше. Я послал к вам мистера Гудвина для того, чтобы убедиться, верно ли мое подозрение насчет того, что меня пытались провести. Кроме того, я догадался, что между смертью Сары Йер и убийством Бьянки Фосс существует определенная взаимосвязь. Придя сюда en masse100, вы тем самым подтвердили мою догадку, рассеяв последние сомнения.

– Так я и знала, – пробормотала Флора Галлан.

– Tais-toi!101 – выпалил ее брат и обратился к Вульфу: – Я отвечу вам, почему мы пришли сюда. Мы пришли, чтобы получить объяснения. Мы пришли…

– Чтобы заключить соглашение, – перебил его Карл Дрю. – Мы все оказались в беде, как вы знаете, и готовы заплатить вам за помощь. Но сначала мы хотим знать, что́ вы имели в виду, когда сказали, что смерть Сары Йер и убийство Бьянки Фосс как-то связаны.

Вульф покачал головой:

– Вы неверно выразились. Вы хотели сказать, что вас интересует, доказал ли я, что они связаны, и если да, то как. Я готов рассказать, но сначала должен кое-что выяснить. Во избежание недоразумения. Например, как я понял, вы считали, что присутствие в фирме мисс Фосс таит для вас серьезную угрозу. Вы, мисс Принс, вы, мисс Торн, и вы, мистер Дрю, – под угрозой оказалась ваша карьера. Ваше будущее зависело от успеха и процветания фирмы, а вы были убеждены, что мисс Фосс собиралась причинить ей урон, а то и вовсе разорить. Вы это не оспариваете?

– Нет, конечно, – в голосе Эмми Торн прозвучало пренебрежение. – Все об этом знали.

– Что ж, с этим покончено. То же относится и к вам, мисс Галлан, но по другим причинам. Вы беспокоились еще и за своего брата. Так вы мне сказали. Что касается вас, мистер Галлан, то вы не из тех мужчин, которых можно поставить на колени. Тем не менее вы позволяли этой женщине вить из вас веревки. Вероятно, вы попали в безвыходное положение. Так?

Галлан открыл было рот, но почти сразу закрыл его. Он посмотрел на сестру, потом перевел взгляд на Вульфа и снова открыл и закрыл рот, словно рыба, выброшенная на берег. Уж сейчас-то он, без всякого сомнения, попал в затруднительное положение.

Наконец он сумел выдавить из себя:

– Она держала меня в кулаке. – Он судорожно стиснул зубы, потом продолжил: – В полиции об этом знают. Кое-что они выяснили сами, остальное рассказал я. Она была скверной женщиной. Мы познакомились во Франции во время войны. Мы оба были в Сопротивлении, и именно тогда я и женился на ней. Лишь позднее я узнал, что она perfide102. Да, она предала Францию. Доказать этого я не мог, хотя знал наверняка. Я бросил ее, сменил фамилию и уехал в Америку… А в прошлом году она меня разыскала и начала ставить условия. Я оказался полностью в ее руках.

– Так не годится, мистер Галлан, – возразил Вульф. – Сомневаюсь, чтобы ваши объяснения убедили полицейских, а меня они и подавно не убеждают. Будь все так, как вы описываете, вы могли бы убить ее, но, безусловно, не позволили бы ей завладеть вашим бизнесом и навязывать вам свою волю. Чем еще она вам угрожала?

– Ничем. Ничем!

– Пф! Вы же, безусловно, боялись еще чего-то. И, если расследование затянется, полиция наверняка обнаружит это обстоятельство. Я бы посоветовал вам признаться и позволить мне покончить с этим делом раз и навсегда. Разве после ее смерти с вашими страхами не покончено?

– Да. Слава богу, покончено. – Галлан звонко шлепнул обеими ладонями по ручкам кресла. – После ее смерти бояться мне и вправду нечего. У нее было двое братьев, которые тоже предали Францию, как и она, и я убил их обоих. Я убил бы и ее, но ей удалось скрыться. Во время войны этого никто бы и не заметил, но, увы, я узнал им цену позднее, значительно позднее, а к тому времени расправа с ними уже считалась преступлением. По ее свидетельству меня неминуемо сочли бы assassin103, и я был бы обречен. Теперь она умерла, слава богу, но я ее не убивал. Вы сами это знаете. Вчера в половине двенадцатого я находился в ателье вместе с мисс Принс и многими другими, а вы готовы подтвердить под присягой, что Бьянку убили именно в это время. Вот почему мы и пришли к вам, чтобы договориться об оплате…

– Подождите, Алек, – сдержала его пыл Анита Принс. – Мистер Вульф хочет что-то уточнить. Позвольте ему…

– Будем считать, что кота уже выпустили из мешка, – произнес Ниро Вульф. – Теперь продолжим. Я вовсе не готов подтвердить под присягой, что Бьянку Фосс убили именно в то время. Напротив, я убежден, что это не соответствует истине, по ряду причин. Здесь есть и мелочи, вроде площадной брани, которую она обрушила на меня по телефону, причем совершенно безосновательно. Она обозвала меня разбухшим комом сала и чванливым ничтожеством. Женщина, которая до того момента говорила по-английски с выраженным иностранным акцентом, не смогла бы быстро подобрать подобные слова, если вообще знала их.

Впрочем, развивать эту тему он не стал.

– Другие соображения куда более неоспоримы, – заявил он. – Во-первых, уж слишком удивительно все совпало. Природа, конечно, капризна и допускает мириады совпадений, так что огульно отмахиваться от них мы не вправе, но анализировать их нам не возбраняется. Так вот, данное совпадение – то, что убийство случилось, когда мисс Галлан соединила нас с мисс Фосс по телефону, – чрезвычайно подозрительно. Не говоря уж о том, что было крайне неосторожно убивать ее именно тогда. Почему не подождать хотя бы, пока она повесит трубку? Ведь тот, кто с ней разговаривал, должен был неминуемо услышать странные звуки и поднять тревогу. Как я сказал мистеру Кремеру, сомнения в этом деле могут касаться только мелочей, но не сути. И еще одно обстоятельство, самое важное: мисс Галлан набрала вовсе не номер Плаза два-девять-ноль-два-два – телефон мисс Фосс. Она набрала номер Алгонкин девять-один-восемь-четыре-семь – номер Сары Йер.

Звук, похожий на сдавленное рычание, донесся со стороны водопада. Я сидел от картины дальше всех, но услышал его. Стало быть, звук достиг также и ушей всех присутствующих. Но последние слова Вульфа произвели столь ошеломляющее впечатление, что на странный шум внимания никто не обратил.

А вот Вульф не преминул его заметить и поспешно добавил:

– Вчера я еще этого не знал. А узнал лишь сегодня, уже после того, как вы позвонили мне в дверь, – когда мистер Гудвин положил передо мной вот эту записку. – Он ткнул пальцем в лежавший перед ним на столе лист бумаги. – В ней сказано: «Телефон работает». Я посылал мистера Гудвина выяснить, работает ли телефон в квартире Сары Йер. Очевидно, что мисс Галлан уговорила Сару Йер сыграть Бьянку Фосс, и вполне логично…

– Одну минуту, – вмешался Галлан, который резко подался вперед. – Вы не сможете этого доказать.

– Фактически – нет, но логически – да.

– И откуда вы можете знать, что она набрала номер Сары Йер? Ни вы, ни Гудвин не могли видеть телефонного диска с того места, где находились в то время.

Вульф кивнул:

– Я вижу, что вы уже обсудили это с мисс Галлан. Вы совершенно правы, мы не видели, какой номер набирала ваша сестра. И тем не менее мы можем предъявить необходимые улики, которые представляются нам весьма весомыми. Я не…

– Что за улики?

– Бесполезно, Алек. – Это заговорила Эмми Торн, девушка, ведающая внешними связями. – Нельзя давить на Ниро Вульфа. Сами видите, он уже запустил зубы в этот пирог. Помните, что́ мы решили?

– Я не уверена, – возразила Анита Принс, – что мы выработали верное решение.

– Я уверена. А вы, Карл?

– Да. – Дрю нервно покусывал губы. – Думаю, да.

– Флора? Вам решать.

– Должно быть, да. – Голос Флоры прозвучал надтреснуто. – Да, – повторила она, уже более уверенно.

Эмми кивнула:

– Давайте, Алек. Только не пытайтесь на него давить.

– О господи. – Алек посмотрел на сестру, потом перевел взгляд на Вульфа: – Ладно. Мы хорошо заплатим, если вы нам поможете. Моя сестра ни в чем не виновата, и нельзя допустить, чтобы она пострадала. Это было бы чертовски несправедливо. Бог бы этого никогда не допустил. Она во всем мне призналась. Да, она поступила наиглупейшим образом, но она не виновата. Она и вправду уговорилась с Сарой Йер, как вы и сказали, но только для того, чтобы расшевелить вас. Заставить действовать. Она столько про вас читала и была высочайшего мнения о ваших способностях. А Бьянка Фосс совсем ее довела. Приперла к стенке. Сестра знала, что вы дорого цените свои услуги, куда дороже, чем она могла себе позволить, потому и выбрала этот план. Она собиралась уговорить вас побеседовать с Бьянкой Фосс по телефону. Но только вместо Бьянки объясняться с вами должна была Сара Йер, которой вменялось в обязанность как можно сильнее оскорбить вас, чтобы вы разозлились и согласились взяться за это дело. Глупо, конечно, чертовски глупо, но преступного умысла у нее не было.

Вульф разглядывал его прищурившись:

– И вы собираетесь заплатить мне, чтобы я ей помог?

– Да. Когда я сказал ей, что вы прислали своего человека, который наводит справки о Саре Йер, я заметил, что она перепугалась, и спросил, в чем дело. Она во всем призналась. Я побеседовал с остальными и пришел к выводу, что вам что-то известно. Это уже было для нас опасно. Поэтому мы решили прийти к вам и просить вас о помощи. Моя сестра не должна пострадать.

Взгляд Вульфа чуть переместился:

– Мисс Галлан, вы слышали, что́ сказал ваш брат. Он вас правильно процитировал?

– Да. – На этот раз ее голос прозвучал громко и уверенно.

– Вы поступили именно так, как он рассказал?

– Да.

Вульф снова обратился к Галлану:

– Согласен с вами, сэр, что ваша сестра совершила большую глупость, но только не вам об этом судить. Вы сказали, что Сара Йер, согласно их уговору, должна была как можно сильнее оскорбить меня. Но ведь мисс Йер на этом не остановилась. Она закончила разговор тем, что издала странный звук, словно ее ударили, и сбросила на пол телефон, после чего связь прервалась. Она действовала по собственной инициативе? Сама все придумала? Если вы считали, что эти подробности ускользнут от моего внимания, то вы еще глупее своей сестры. Или вы сами упустили их из виду?

– Я вовсе не глуп, мистер Вульф.

– Тогда вы чересчур изворотливы. Выше моего понимания.

– Изворотливы?

– Ruse. Subtil104.

– Понятно. Нет, вовсе нет. – Галлан сжал зубы. Потом сглотнул и продолжил: – Bien105. Предположим, только предположим, что она организовала эту… комедию. Предположим даже, что она убила Бьянку Фосс. Преступление ли это? Нет, это только торжество справедливости, возмездие Божие. Бьянка Фосс была дьявольским созданием. Она была vilaine106. Неужто вы сами настолько добродетельны, что готовы распять мою сестру на кресте? Или вы считаете себя идеалом, человеком без изъянов? Ведь она в ваших руках и вынуждена положиться на вашу милость. Да, вам известно про Сару Йер, но ведь в полиции-то о ней пока не знают. И не узнают, если вы не расскажете. Вы сами показали, что в то время, когда Бьянку Фосс убивали, моя сестра была здесь, у вас. Я обещаю, что хорошо заплачу вам. Я прошу у вас огромного одолжения, и оно стоит дорого. Я целиком полагаюсь на нас. А заплатить готов прямо сейчас. Немедленно.

– Да, вот это речь, – оценил Вульф.

– Это вовсе не речь. Терпеть не могу речей. Это мольба о милосердии. Мольба от всего сердца.

– Мне показалось, что вы взывали к моему корыстолюбию, – хмыкнул Вульф и покачал головой. – Нет. Я, конечно, не идеал и не лишен недостатков. Я также не служитель закона. Но вы упустили из внимания два весьма важных фактора. Во-первых, мое самоуважение. Даже если Бьянка Фосс и заслуживала смерти, я бы никогда не позволил убийце провести меня как последнего простака. Во-вторых, не забывайте, что погибла и другая женщина. Или Сара Йер тоже была злодейка? Она была vilaine?

– Но она… Она ведь покончила жизнь самоубийством!

– Нет. Я в это не верю. Это еще одно совпадение, которое я категорически отвергаю. Пусть даже она и терпела крайнюю нужду, но почему выбрала именно такое время? Снова получается слишком удачно и своевременно для убийцы. Судя по официальным сообщениям, смерть наступила вчера между десятью часами утра и двумя часами дня, но теперь я могу немного сократить этот интервал. Поскольку она говорила со мной по телефону в половине двенадцатого, то умерла между половиной двенадцатого и двумя часами. Думаю, человек, который ранее умертвил Бьянку Фосс и уговорил Сару Йер разыграть эту, как вы говорите, комедию, позже поехал к Саре Йер и убил ее. Безусловно, это диктовалось требованиями осторожности. Так что вы зря взываете к моему милосердию. Если бы погибла только Бьянка Фосс…

– Нет! – взорвался Галлан. – Это невозможно! Абсолютно невозможно! Моя сестра любила Сару! Чтобы она ее убила? Нет, просто безумие!

– Но ведь вы верите, что она убила Бьянку Фосс. Вы приехали сюда, будучи в этом убеждены. Это тоже глупо. Ведь она никого не убивала.

Галлан уставился на Вульфа с раскрытым ртом. Лорд Байрон не мог бы сидеть и таращиться на собеседника с разинутым ртом, но этот сидел и таращился. И все остальные тоже таращились. И при этом издавали разные звуки.

Карл Дрю спросил:

– Не убивала? Вы сказали, она не убивала?

Эмми Торн холодно проронила:

– Что такое, мистер Вульф? Вы решили пошутить?

– Нет, мадам, это не шутка. И не комедия – я цитирую мистера Галлана. Как сказал вчера один мой знакомый, убийство не шутка. – Он перевел взгляд на Флору Галлан: – Многое свидетельствует против вас, мисс Галлан. В особенности тот факт, что, перед тем как набрать номер Сары Йер, вы позвонили по другому номеру и спросили некую Дорис, не у нее ли находится мисс Фосс. Или вы сейчас настолько ошеломлены, что не помните этого?

– Нет. – Флора Галлан судорожно сжимала обеими руками сумочку. – Я помню.

– Конечно, причина такого звонка ясна, если вы и впрямь убили Бьянку Фосс, перед тем как приехать ко мне. Вы должны были убедиться, что тело еще не обнаружено и вы можете действовать по заранее разработанному плану. Но поскольку вы не убивали Бьянку Фосс, то зачем звонили Дорис?

– Я хотела узнать, не ушла ли Бьянка. Убедиться, что она все еще у себя в кабинете. Ведь вы могли перезвонить ей после моего ухода и обнаружить, что ее не было на месте. Я не боялась, что вы позвоните, а она станет отрицать, что говорила с вами по телефону. Вы бы подумали, что она лжет. Должно быть, это в самом деле было глупо. – Ее подбородок мелко затрясся. – А откуда вы знаете, что я ее не убивала?

– Вы сами мне сказали. И показали. Если бы именно вы замыслили эту сложную мистификацию, то наверняка заранее бы продумали, как вести себя в критическую минуту. Постарались бы выглядеть встревоженной, потрясенной или даже ошеломленной. Но на самом деле ничего подобного не случилось. Вы растерялись и выглядели совершенно сбитой с толку. Когда мистер Гудвин передал нам слова мистера Дрю, что вы сказали? Вы сказали: «Но как?..» А потом повторили: «Но как же…» Если бы Бьянку Фосс убили вы, то должны были соединять в себе гениального драматурга, чтобы написать такую фразу, и вдобавок – гениальную актрису, чтобы так произнести ее. Вы же не гениальный драматург и не гениальная актриса. – Вульф небрежно махнул рукой. – Вот что убедило меня. Для других – для судей и присяжных – я должен привести иные доказательства. И мне кажется, что это вполне в моих силах. Если вы невиновны, то убийца – кто-то другой. Кто-то узнал о вашей договоренности с Сарой Йер – либо от вас, либо от нее – и убедил ее закончить телефонный разговор со мной на столь драматической ноте. Этот кто-то и убил Бьянку Фосс, а затем пытался с помощью Сары Йер подготовить себе неуязвимое алиби. Цианистый калий был припасен заранее – его и требовалось-то совсем немного. Убедившись, что алиби обеспечено, убийца отправился к Саре Йер и подбросил яд в стакан с виски. Сделано это было до двух часов дня, что существенно упростило мою задачу. Незадолго до вашего прихода инспектор Кремер из уголовной полиции сказал мне, что вы вернулись в модный дом своего брата в самом начале первого. Поскольку от нас вы уехали без четверти двенадцать, то никак не могли вовремя добраться до Тринадцатой улицы и отравить Сару Йер, а остаток дня вы находились под неусыпным наблюдением полицейских. Это правильно?

– Да. – Глаза Флоры увлажнились, но она даже не попыталась достать платок. – Я хотела поехать к Саре и узнать, что́ с ней случилось, но я боялась… Я не знала…

– И очень хорошо, что не поехали, мадам. Еще я узнал от инспектора Кремера, что вы, мистер Галлан, вы, мистер Дрю, и вы, мисс Принс, также все время оставались под присмотром полицейских с тех самых пор, как те приехали по вызову. Остаетесь только вы, мисс Торн. – Он прищурился и посмотрел на нее. – С одиннадцати двадцати до без четверти двенадцать вы пребывали в обществе троих мужчин в офисе на Сорок шестой улице. В модный дом вы приехали почти к трем, когда там уже давно была полиция. Может быть, у вас есть удовлетворительное объяснение тому, как вы провели этот промежуток времени? Хотите попытаться?

– Нет, не хочу.

Серые глаза Эмми Торн уже не светились, как в ту минуту, когда она говорила, что мне не придется катиться ко всем чертям. Не выдержав пристального взгляда Ниро Вульфа, она моргнула.

– Значит, вы все-таки решили затеять игру.

– Боюсь, что эта игра придется вам не по вкусу, мисс Торн. Как, впрочем, и мне. Я уже вышел из игры. Выяснять, где и как вы приобрели цианистый калий, при помощи которого отравили Сару Йер, уже не моя задача. Как и устанавливать, что вчера утром вы заходили в кабинет Бьянки Фосс или имели возможность туда зайти до отъезда на деловую встречу. А также искать доказательства того, что после деловой встречи вы отправились на Тринадцатую улицу, и решать, за какое из двух убийств вас будут судить. Вы, должно быть, уже и сами поняли, что совершили ошибку… Арчи!

Я вскочил и сорвался с места, но в последний миг остановился. Галлан, который встал из красного кресла, вовсе не собирался наброситься на Эмми. Да, кулаки он сжал, но замахнуться даже не пытался. Напротив, он прижал оба кулака к груди. Остановившись прямо перед мисс Торн, он приказал:

– Посмотри на меня, Эмми!

Чтобы посмотреть на него, ей пришлось бы поднять голову и запрокинуть ее, но Эмми Торн не шелохнулась.

– Я же любил тебя, – проговорил он. – Неужели ты убила Сару?

Губы Эмми Торн шевельнулись, но она так ничего и не сказала.

Галлан разжал кулаки.

– Значит, ты подслушала наш разговор и узнала, что я не могу на тебе жениться из-за того, что женат на Бьянке. И ты убила ее. Но ты также убила Сару! И это ведь еще не самое страшное! Сегодня, когда я рассказал тебе и остальным о том, что узнал от Флоры, ты промолчала. Ты позволила всем считать, что Бьянку убила Флора. И ты хотела, чтобы Флора понесла за это наказание. Посмотри на меня! Из-за тебя могли осудить мою сестру…

Флора вцепилась в его рукав, уговаривая:

– Ты же любишь ее, Алек, не добивай ее, не…

Галлан рывком высвободил руку, отступил на шаг и скрестил руки на груди. И тут Эмми Торн наконец шевельнулась. Она встала перед Галланом, посмотрела ему в глаза, тряхнула головой, ни слова не говоря, круто повернулась и двинулась к двери, оттеснив Флору. Ей пришлось пройти мимо Аниты Принс, которая пожирала ее взглядом, и мимо Карла Дрю, который едва успел поджать ноги, чтобы Эмми Торн о них не споткнулась.

Я не стал вмешиваться, решив, что мои услуги не понадобятся, и оказался прав. Может быть, в движениях Эмми некогда и звучала музыка, но теперь музыка умерла.

Когда она вышла в прихожую и повернула к двери, в ее локоть впились беспощадные пальцы, давно усвоившие железную хватку.

– Подождите, мисс Торн, – произнес инспектор Кремер. – Нам придется поговорить.

– Grand Dieu!107 – простонал Галлан и прикрыл лицо ладонями.